close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

2502.Российское общество в поисках социального идеала (опыт историко-философской рефлексии)

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Р.С. ИСТАМГАЛИН
РОССИЙСКОЕ ОБЩЕСТВО
В ПОИСКАХ СОЦИАЛЬНОГО ИДЕАЛА
(опыт историко-философской рефлексии)
Научное издание
Москва
«Социально-гуманитарные знания»
2011
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 101.1:316
ББК 60.02
И 89
Рецензенты:
Дорожкин Ю.Н., д-р филос. наук, профессор
Кудряшев А.Ф., д-р филос. наук, профессор
Истамгалин Р.С.
Российское общество в поисках социального идеала (опыт историкофилософской рефлексии: Научное издание. – М.: Социально-гуманитарные
знания, 2011. – 376 с.
ISBN 978-5-901715-89-5
В монографии рассматриваются генезис и историческая (во времени и
пространстве русской истории) эволюция социального идеала, отражающего
цивилизационные социокультурные особенности российского общества.
Рассчитана на философов, историков, социологов, политологов и
широкий круг читателей, интересующихся проблемами социального идеала,
формирования и становления российской государственности.
ISBN 978-5-901715-89-5
© Истамгалин Р.С., 2011
© Социально-гуманитарные знания, 2011
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ
4
ГЛАВА 1. Социальный идеал: опыт методологической рефлексии
1.1. Социальный идеал в исследовательском поле социальной
психологии и социологии
1.2. Социальный идеал в исследовательском поле истории
1.3. Социально-философский анализ социального идеала
ГЛАВА 2. Социальный идеал российского аграрного общества
(IX-XVII вв.)
2.1. Социальный идеал в условиях самостоятельного развития
древнерусского общества: формирование и конкуренция
протоцентров (IX – середина XIII вв.)
2.2. Социальный идеал в условиях зависимости Руси от Монгольской
империи: утверждение княжеского (княжеско-боярского) центра
(середина XIII – конец XV вв.)
2.3. Формирование самодержавно-служебного социального идеала
российского общества в Московском государстве (конец XV-XVII вв.)
2.3.1. Попытка утверждения самодержавно-деспотического
социального идеала
2.3.2. Социальные идеалы в эпоху системного кризиса русского
средневекового общества
2.3.3. Утверждение самодержавно-служебного социального идеала
в российском обществе XVII века
ГЛАВА 3. Социальный идеал российского общества в XVIII – первой
половине XIX вв.: эпоха империи
3.1. Трансформация социального идеала при Петре I и его преемниках:
от самодержавно-служебного – к имперско-служебному согласию
3.2. Социальный идеал дворянской империи
16
24
37
67
77
84
119
144
147
160
172
190
198
249
ГЛАВА 4. Имперский центр и социальная периферия в условиях
системного кризиса российского аграрного общества: альтернативность
социальных идеалов
303
ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
347
350
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВВЕДЕНИЕ
Ещё совсем недавно, по историческим меркам – буквально мгновение
назад – мир не без облегчения расставался с ХХ веком, столетием больших
надежд и больших разочарований, «эпохой крайностей», по меткому
определению Эрика Хобсбаума1.
Между тем уже завершилось первое десятилетие XXI века, успевшее
подарить жителям планеты и новые надежды, и новые разочарования. Вряд ли
кто-нибудь может сейчас предугадать, каким этот век войдёт в историю
цивилизации, как его определят учёные, которым суждено стать его
свидетелями и исследователями.
Достаточно перелистать пожелтевшие страницы книг, журналов и газет
первых десятилетий двух предыдущих веков, чтобы убедиться в том, что
узоры, плетущиеся Клио, своей прихотливостью каждый раз ставят в тупик
даже самых проницательных современников. Как не без горечи констатировал
в преддверии нового века Зигмунт Бауман, «все картины счастливого
общества, написанные различными красками и кистями в ходе прошлых двух
столетий, оказались или несбыточными мечтами, или (в тех случаях, когда
было объявлено, что мечты сбылись) непригодными для жизни. Выяснилось,
что каждая форма общественного устройства порождает столько же страдания,
если не больше, сколько и счастья»2.
Однако социальная наука потому и имеет основания называть себя
наукой, что не довольствуется ролью комментатора post factum, чья
проницательность объясняется не столько проникновением в замыслы
субъектов истории, сколько знанием практических результатов их
деятельности.
Любой социальный проект, по крайней мере, из числа тех проектов,
творцы которых обещали счастье (либо всему человечеству, либо его
«избранным» представителям), в той или иной мере опирался на некое, как
тогда казалось, универсальное знание, содержавшее «единственно истинное»
объяснение прошлого, настоящего и будущего. Но если в абсолютном
большинстве случаев, вплоть, пожалуй, до Века Просвещения, истинность
подобного знания подтверждалась его «внечеловеческим», иначе говоря,
божественным происхождением, то затем вопрос истинности перешёл в разряд
гипотез, требующих научных доказательств.
С этого времени одной из важнейшей функций той области научного
знания, объектом изучения которой является общество, стала, образно говоря,
«социальная экспертиза проектов устройства счастья», воплощённых в
различных теориях и практиках их реализации.
Непрерывное усложнение структуры и динамики развития социума,
происходившее с момента вступления сначала отдельных стран Западной
Европы, а впоследствии и других регионов мира, на рельсы индустриального
1
2
Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914-1991). М.: Независимая газета, 2004.
Бауман З. Текучая современность. СПб.: Питер, 2008. – С. 145.
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
развития (или, по широко распространённой в настоящее время терминологии,
– на путь модернизации), сопровождалось столь же непрерывным
усложнением, дифференциацией внутри комплекса социальных наук.
Особенно интенсивный характер такая дифференциация приобрела в
ХХ веке, в значительной мере благодаря технологическому переоснащению
социальной науки, появлению и внедрению новых, более тонких и точных
методов исследования деятельности индивидов, малых и больших социальных
групп, народов и наций.
Вместе с тем к концу этого века у многих учёных, пытавшихся постичь
хитросплетения общественного развития посредством максимально глубокого
погружения в «социальный микромир», возникло стойкое ощущение, что у
подобной дифференциации есть свои внутренние гносеологические барьеры, а
в известной степени – и пределы.
Ограниченность понимания социума, основанного лишь на
доскональном знании его отдельных фрагментов, точно охарактеризовал
И. Валлерстайн: « … мы изучали эти явления, разложив их по отдельным
ящичкам и присвоив им особые названия: политика, экономика, социальная
структура, культура, не осознавая, что эти ящички существуют по большей
части в нашем воображении, а не в реальной жизни. Явления, которые мы в
них находим, настолько переплетены, что одно обязательно предполагает
другое, одно влияет на другое, и любое явление невозможно понять, не
принимая во внимание содержимое других ящиков»1.
Последние десятилетия прошлого века и первое десятилетие нового,
выявившие тесную взаимосвязь стран и континентов в условиях т.н.
«глобализации», сделали ещё более актуальной задачей для социальной науки
новое возрождение макросоциальных подходов, позволяющих увидеть и
проанализировать системные процессы, развивающиеся как в отдельных
странах и регионах, так и имеющие общемировой характер.
Поскольку Россия, претерпевшая существенные социальные сдвиги за
последние два десятилетия своей истории, также оказалась вовлечена, пусть и
с известными оговорками, в глобальные процессы системной модернизации,
то и в отечественной социальной науке наметился явный интерес к изучению и
обсуждению проблем макросоциального характера2. С некоторой условностью
можно говорить о своего рода «реабилитации теории», о возвращении
российского
научного
сообщества
к
постановке
и
решению
общетеоретических вопросов общественного развития, конечно, в первую
очередь, применительно к современной России и перспективам её развития в
XXI веке.
Данное направление эволюции социального знания приобретает в
1
Валлерстайн И. Миросистемный анализ: Введение. М.: Территория будущего, 2006. – С. 44.
См., напр.: Грани глобализации. Трудные вопросы современного развития. – М.: Альпина паблишер, 2003;
Иноземцев В.Л. Расколотая цивилизация. – М.: Academia; Наука, 1999; Мегатренды мирового развития. – М.:
Экономика, 2001; Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002; Пантин В.И. Волны и
циклы социального развития. Цивилизационная динамика и процессы модернизации. – М.: Наука, 2004; и др.
2
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
последнее время особенную значимость и актуальность.
Это объясняется рядом как собственно научных факторов, так и, что ещё
более важно, факторов общесоциального характера.
В научном плане на первое место мы бы поставили результаты
качественного обновления, которое претерпели за эти два десятилетия
практически все отрасли гуманитарного знания в России.
С одной стороны, радикально обновился методологический арсенал
философов, социологов, историков, экономистов, психологов, лингвистов и т.д.
Конечно, методологический плюрализм, с начала 1990-х гг. получивший
«права гражданства» в российской науке, имел свои издержки, особенно тогда,
когда приобретал формы некритического или механического заимствования и
копирования тех или иных методологий, разработанных зарубежными
учёными. А. Богатуров образно определил возникшую в тот момент ситуацию,
как переход нового поколения российских авторов «от добычи научного
сырья» к его «первичной обработке в полуфабрикаты на местах, по-прежнему
оставляя промышленное производство готовых изделий за пределами нашей
страны»1.
Но к настоящему времени это подобие «детской болезни копирования» в
основном можно считать преодолённой, и в методологическом плане
отечественными авторами предложен и разработан целый ряд оригинальных
подходов, прежде всего применительно к изучению российского прошлого и
настоящего как составной части общемирового цивилизационного развития2.
С другой стороны, не менее радикально обновилась исследовательская
эмпирическая база, в научный оборот введён и продолжает вводиться
огромный массив данных различного генеза, позволяющий переосмыслить
многие важнейшие аспекты прошлого и настоящего социального бытия
российского общества, выйти на новый уровень теоретического обобщения.
Более того, именно расширение «вширь и вглубь» эмпирической базы
выполняет для социальной науки роль катализатора последующих творческих
поисков в области теории.
Что касается факторов общесоциального характера, то здесь на первый
план выходят неоднозначность, противоречивость и неясность процессов,
происходящих как в нашей стране, так и в окружающем её мире. Во многом
сохраняет свою актуальность образное определение переживаемого периоду,
данное в конце 1980-х гг. И. Валлерстайном: «Мы плывём в морях, ещё не
нанесённых на карту. Мы гораздо больше знаем об ошибках прошлого, чем об
опасностях ближайшего будущего … Всё остаётся в пределах возможного, но
всё остаётся неопределённым»3.
Успела уже стать банальностью констатация иллюзорности имевшего
недолгую, но громкую славу представления о «конце истории» и наступлении
времени «однополярного мира». Прочно вошедшие не только в современный
1
Богатуров А. Десять лет парадигмы освоения // Pro et Contra. Т. 5. – 2000. - № 1. – С. 198.
См. подробнее гл. 1 настоящей монографии.
3
Валлерстайн И. После либерализма. – М.: Едиториал УРСС, 2003. – С. 232.
2
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
политический, но и научный лексикон термины «многополярность» и
«полицентричность», независимо от вкладываемого в них идеологического
содержания, отражают вполне очевидные к настоящему времени тенденции
продолжающегося
переструктурирования
мировой
экономической,
политической, социальной и культурной архитектуры.
Поэтому не случайно, что исследование вопросов, касающихся ближних
и дальних перспектив развития российского общества в контексте глобальных
сдвигов, заняло одно из центральных мест в работе отечественных социологов,
экономистов, политологов, вылилось в появление ряда фундаментальных
публикаций подобной проблематики1.
При всём разнообразии содержащихся в этих работах концептуальных
подходов и интерпретаций можно выделить одну, объединяющую их черту:
поиск ответа на вопрос о месте и роли России в формирующемся мировом
пространстве XXI века оказывается неотделим от решения другого
сущностного вопроса – самоидентификации современного российского
социума по отношению к его прошлому.
Движение во времени и пространстве любой цивилизации нельзя
представить в виде прямой линии, но это не означает, что оно состоит из
беспорядочных метаний из стороны в сторону. Прошлое всегда прорастает
множеством своих продолжений в настоящем, которое, в свою очередь, став
прошлым, образует новые продолжения в новом настоящем.
С этой точки зрения современность, сколь бы радикально отличной не
был её внешний облик, неразрывно связана с традицией. Сложность осознания
и понимания этой связи кроется в неоднородности самой традиции,
1
Забегая несколько вперёд (методолого-историографические аспекты исследуемой в монографии проблемы
отдельно освещаются в 1-й главе), отметим здесь ряд наиболее значительных публикаций такого рода,
имеющих комплексный характер: серия изданий в рамках проекта «Куда идёт Россия?» (Кто и куда стремится
вести Россию?.. Акторы макро-, мезо- и микроуровней современного трансформационного процесса / Под
общ. ред. Т.И. Заславской. – М.: МВШСЭН, 2001; Куда идёт Россия?.. Альтернативы общественного развития
/ Общ. ред. Т.И. Заславской, Л.А. Арутюнян. – М.: Интерпракс, 1994; Куда идёт Россия?.. Альтернативы
общественного развития / Общ. ред. Т. И. Заславской. М.: Аспект Пресс, 1995; Куда идёт Россия?.. Власть,
общество, личность / Под общ. ред. Т.И. Заславской. – М.: МВШСЭН, 2000; Куда идёт Россия?.. Кризис
институциональных систем: Век, десятилетие, год / Под общ. ред. Т.И. Заславской. – М.: Логос, 1999; Куда
идёт Россия?.. Общее и особенное в современном развитии / Под общ. ред. Т.И. Заславской. М., 1997; Куда
идёт Россия?.. Социальная трансформация постсоветского пространства / Под общ. ред. Т.И. Заславской. – М.:
Аспект Пресс, 1996; Куда идёт Россия?.. Трансформация социальной сферы и социальная политика / Под общ.
ред. Т.И. Заславской. – М.: Дело, 1998; Куда идёт Россия?.. Формальные институты и реальные практики / Под
общ. ред. Т.И. Заславской. – М.: МВШСЭН, 2002; Куда пришла Россия?.. Итоги социетальной трансформации
/ Под общ. ред. Т.И. Заславской. – М.: МВШСЭН, 2003); серия изданий в рамках программы РАН «Россия в
глобализирующемся мире» (Россия в глобализирующемся мире: мировоззренческие и социокультурные
аспекты / Отв. ред. В.С. Степин. – М.: Наука, 2007; Россия в глобализирующемся мире: Политикоэкономические очерки / Отв. ред. Д.С. Львов. М.: Наука, 2004; Россия в глобализирующемся мире:
Социальные аспекты. – М.: ИСЭПН РАН, 2006; Россия в глобализирующемся мире: стратегия
конкурентоспособности / Под ред. Д.С. Львова, Д.Е. Сорокина. – М.: Наука, 2005); серия изданий
«Теоретическая политология: Мир России и Россия в мире» (Ильин В.В. Новый миллениум для России: Путь
в будущее. – М.: Изд-во МГУ, 2001; Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская государственность: истоки,
традиции, перспективы. – М.: Изд-во МГУ, 1997; Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация:
содержание, границы, возможности. – М.: Изд-во МГУ, 2000; Ильин В.В., Панарин А.С., Ахиезер А.С.
Реформы и контрреформы в России. – М.: Изд-во МГУ, 1996; Ильин В.В., Панарин А.С., Рябов А.В. Россия:
опыт национально-государственной идеологии. – М.: Изд-во МГУ, 1994).
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
причудливом сочетании в ней элементов статики и динамики. Традиция,
утверждает один из ведущих современных макросоциологов П. Штомпка, это
«совокупность тех объектов и идей, истоки которых коренятся в прошлом, но
которые можно обнаружить в настоящем»1. По мнению известного
исследователя взаимоотношений традиции и модернизации Э. Шилза,
традиции «содержат потенциальные возможности изменения …это
эндогенные изменения, которые зарождаются внутри самой традиции»2.
Актуальность нынешней самоидентификации российского общества как
необходимого условия выбора и реализации пути развития, адекватного не
только внешним, мировым, но и внутренним, собственно российским вызовам
нового века, диктует необходимость осмысления отношения сегодняшнего
социума к традиции, понимаемой не как присутствие в настоящем тех или иных
артефактов прошлого, а как динамический процесс эндогенных изменений
множества материально-вещественных и духовных феноменов, заполняющих его
социальное пространство.
Естественно, иерархия этих феноменов, их сравнительная значимость
для современного общества и его прошлых эманаций может быть по-разному
интерпретирована в зависимости не только от взглядов конкретного
исследователя, но и той отрасли социального знания, к которой он
принадлежит.
Выше отмеченная тенденция к переходу на основе накопления и
обобщения нового эмпирического материала к общетеоретическим
изысканиям, характерная для социологов, политологов, экономистов, всё
более активно проявляет себя также в области социальной философии,
предметной областью которой, собственно говоря, общество и является.
Формирование
новых
парадигм
анализа
социальных
процессов
современности, основанных на творческом освоении различных философских
концепций прошлого и настоящего, стало характерной чертой отечественной
социальной философии последнего десятилетия3.
Вполне закономерно, что внимание философов, как и представителей
других гуманитарных наук, обращается, прежде всего, на осмысление
современных проблем российского общества, но одно из преимуществ
философского дискурса заключается в возможности увидеть в каждой такой
проблеме не только её конкретное содержание, но и весь контекст её «бытия-впространстве-и-времени».
Это, в частности, открывает путь для того, чтобы (возвращаясь к
обозначенной выше теме самоидентификации российского общества) увидеть
в тех или иных явлениях современности не просто их преемственность с
1
Штомпка П. Социология социальных изменений. – М.: Аспект-Пресс, 1996. – С. 90.
Shils E. Tradition. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1983. P. 213.
3
См., напр.: На перепутье. Новые вехи. – М.: Логос, 1999; Новикова Л.И., Сиземская И.Н. Русская
историософия. – М.: РОССПЭН, 2006; Социальные знания и социальные изменения. – М.: ИФ РАН, 2001;
Модернизация и глобализация: образы России в XXI веке. – М.: ИФ РАН, 2002; «Хорошее общество».
Социальное конструирование приемлемого для жизни общества. – М.: ИФ РАН, 2003; Новые идеи в
социальной философии. – М.: ИФ РАН, 2006; и др.
2
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
иными явлениями, известными из прошлого, а суметь обнаружить за такой
преемственностью глубинные факторы, позволяющие традиции, изменяясь,
обеспечивать сохранение и воспроизводство на новом витке социальной
эволюции тех «несущих конструкций» общества, которые придают ему
«цивилизационную целостность».
Самоидентификация социума есть важнейший инструмент для
адекватной оценки того состояния, в котором он находится в данный момент
исторического времени, но эта оценка, в свою очередь, тоже выполняет
функции инструмента, позволяющего обществу (или – точнее – его
интеллектуально-политической элите) определять границы достижимости
стратегических и тактических целей развития.
Исторический процесс многовариантен в каждый свой момент, но
значимость верного выбора ещё более возрастает, когда речь идёт, как это
имеет место в России сейчас, о выборе системного характера, касающемся
общества в целом.
Любой выбор, будь это в жизни отдельного человека, группы людей,
общества в целом, явно или неявно предполагает цель, для достижения
которой наиболее возможным и эффективным путём и совершается данный
выбор.
С тех пор как идея тотальной предопределённости жизненной
траектории всего сущего божественным замыслом отошла на второй план,
создание теорий, объясняющих механизмы общественного развития, и
практическая деятельность политических элит по формулированию и
реализации целей собственной деятельности (как правило, отождествляемых
не столько с интересами общества, сколько с интересами государства),
сформировали два, частично и временами пересекающихся или, наоборот,
расходящихся пространства.
Заинтересованность политиков в науке, во взаимодействии с научным
сообществом – чувство, не отличающееся постоянством.
Политики-идеалисты, особенно в современном мире, встречаются
настолько редко, что их впору относить к «вымирающему виду». Прагматизм,
издавна бывший, какими бы красивыми словами и жестами он не
прикрывался, истинной «альфой и омегой» политического поведения, в
рациональный ХХ век претерпел, однако, некоторую метаморфозу.
Различные вариации Realpolitik отчасти сознательно, отчасти в силу
интуитивной реакции на запрос времени (общественные настроения) стали всё
чаще обосновываться ссылкой на науку, вернее, на решающую роль, которую
в экономике, политике, культуре, психологии и поведении людей играют
объективные факторы, установленные наукой.
Здесь, безусловно, нельзя не признать, что из всех философских течений
XIX века именно позитивизм, утверждающий всесилие научного знания,
оказался
мировоззренческой
платформой,
наиболее
адекватной
индустриальной эпохе. Пиетет перед наукой, хотя и сопровождался
периодическими массовыми всплесками страхов перед тем, как она
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«порабощает индивида», всё же оказался сильнодействующим средством, в
некоторой степени компенсирующим утрату веры «во всесилие Творца».
Это общее настроение не могло не учитываться и не оказывать влияние
на умы политиков, заставляло их видеть в научных изысканиях нечто
полезное. Но прагматизм в политике нуждался и в прагматическом научном
знании. Поэтому весь ХХ век, тем более в настоящее время, властный запрос
на науку наиболее сильно проявлялся в тех областях знания, где она
оказывалась способна предложить конкретные рецепты решения
экономических, социальных, политических проблем.
Экономисты, социологи, политологи, социальные психологи – вот те
отряды научного сообщества, с результатами деятельности которых не только
на Западе, но и в других частях света склонны сейчас считаться политические
элиты, особенно тогда, когда выступают де-факто и заказчиками самой этой
деятельности.
Философы в отличие от их коллег из других областей гуманитарного
знания оказались, наверное, в самом трудном положении.
Философия, всегда претендовавшая, хотя иногда и не афишировавшая
эти свои претензии, на роль «метанауки», способной расшифровать все «коды
природы и общества», дать ответы на конечные, метафизические вопросы
бытия, и в силу этого редко опускавшаяся до решения конкретных вопросов,
столь интересующих «приземлённых политиков», на протяжении ХХ века
стала постепенно превращаться в своеобразного «певца за сценой», чей голос
постепенно затухает по мере приближения к слушателю.
Едва ли не самой яркой иллюстрацией того, насколько новейшие
философские изыски не превращаются, если не в «руководство к действию»,
то хотя бы в «мудрые советы», может служить, на наш взгляд, судьба столь
модной постмодернистской волны, превратившейся в последние десятилетия
ХХ века в mainstream западной философской мысли. Достаточно представить
себе М. Фуко, Ж. Деррида или Ж. Бодрийяра в интеллектуально-социальных
ролях, когда-то не без блеска исполненных Г.В.Ф. Гегелем или К. Марксом,
чтобы понять насколько «вершина философской мысли» конца ХХ века
оказалась в стороне от прагматических интересов политиков, желающих, если
и не изменить мир, то хотя бы не дать ему стать хуже.
Однако, как уже было сказано выше, реальные противоречия и
сложности мирового развития, столь наглядно проявленные на рубеже веков,
показали, что безусловные достижения конкретных социальных наук не
исчерпывают нарастающей потребности в теоретическом осмыслении тех
процессов, которые принято обозначать термином «мегатренды развития».
Прежде политиков потребность в возвращении философии на сцену
почувствовали политологи, экономисты, социологи, культурологи.
Дело в том, что всё чаще ведущиеся ими исследования стали выходить
за строго очерченные рамки одной науки, приобретали черты даже не
междисциплинарных исследований, а работ, синтезирующих методы, подходы
и технологии нескольких научных дисциплин. Но ни в коей мере не
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
недооценивая способность конкретных социальных наук к теоретическим
обобщениям, в то же время нельзя забывать, что философия – это, прежде
всего и главным образом, метафизика, способ мышления о мире, при котором
мир, сохраняя свою «единосущность» (системность – в принятой сейчас
терминологии), одновременно предстаёт как «сущность сущностей».
Иначе говоря, в известной мере философия есть одновременно «общая
метафизика» и «конкретная метафизика», то есть способ мышления,
позволяющий увидеть и проанализировать как целостность не только весь
Мир, но и отдельные составляющие его миры, определить и понять
механизмы функционирования «несущих конструкций» этих отдельных
миров.
Поэтому чем в большей мере конкретные исследования современного
мира, в том числе создаваемые по прямому или косвенному заказу
политических элит, выходили на уровень теоретического обобщения, тем
сильнее и сами учёные, и политики (хотя, конечно, не все и не всегда
достаточно ясно) начинали испытывать потребность в «философском
осмыслении» мировых и региональных проблем.
Философское сообщество, включая российское, эту потребность времени
ощутило, но, чтобы выполнить свою роль в решении общих задач в новую
эпоху глобальных системных изменений, философия, сохраняя «научную
идентичность», должна в очередной раз «разделить небо и землю».
Поясним, что здесь имеется в виду, обратившись к отечественной
реальности.
Не секрет, что происходящий последние два десятилетия процесс
естественного дробления внутри российской философской науки, в советский
период чётко разделённой на три философских «этажа» (диамат – истмат –
научный коммунизм), имеет как свои плюсы, так и минусы. К последним мы
бы, в первую очередь, отнесли опасную тенденцию к утрате предметной
автономности. Всё чаще, особенно на уровне неакадемической философии,
возникают причудливые амальгамы идей, методов, технологий и
терминологий, заимствованных из самых разных отраслей знания, в том числе
и не гуманитарных, а иногда, мягко говоря, вообще находящихся вне
пространства научного знания.
Нам представляется, что одной из причин возникновения такого
положения является как раз «приземление философии», понимаемое рядом
учёных в форме соучастия в решении реальных проблем общества (чем
доказывается их «практическая полезность» обществу, а ещё в большей мере –
власти как ресурсному источнику) посредством придания «философской
формы» или «оболочки» вполне конкретной аналитике, поставляемой другими
социальными науками.
Философия со времени своего возникновения была в значительной мере,
образно говоря, «наукой о небесах»: в том смысле, что необходимый для неё
эмпирический, «земной» материал использовался в качестве средства для
познания метафизики устройства тех «сущностей» (систем), саморазвитие
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
которых порождает этот материал.
Поэтому её «сверхзадачей» и прежде, и нынче является не придание
иной – «философской» – формы обобщениям, сделанным в других отраслях
социального знания, а установление собственными средствами анализа тех
«незримых миру» взаимосвязей, которые позволяют провести «обобщение
обобщений», мысленно «подняться над землёй» и увидеть то, что не дано
увидеть, оставаясь на земле.
Интуитивное «чувство самосохранения», стимулирующее многих
философов к сохранению собственной предметной адекватности, однако, не
означает, что философия лишена «здоровой прагматичности». Но последняя
должна заключаться не в «присвоение» результатов других наук посредством
простого использования, как это, к сожалению, часто встречается,
преимуществ собственной категориальной терминологии.
«Прагматическая философия», реальный спрос на которую всегда
возрастает в эпоху перемен, это та часть общефилософского поля
деятельности, в которой на конкретные вопросы развития общества даются,
хотя, действительно, в собственных терминах, вполне конкретные ответы,
проистекающие из понимания глубинной сущности, места и роли той частной
проблемы, которая вызвала данный вопрос, в общей цепи происходящих в
социуме системных трансформаций.
Именно в таком её – прагматическом – качестве современная
философия будет способна обеспечить свою востребованность обществом и,
не в последнюю очередь, политической элитой в качестве реального
инструмента понимания не частных трендов (эти функции вполне успешно
выполняют другие отрасли социального знания), а именно мегатрендов
развития.
Выбор стратегии будущего развития, стоящий перед современной
цивилизацией в целом и перед российским обществом в частности, есть,
прежде всего, вопрос о целях развития, что неотделимо от вопроса о базовых
ценностях развития, поскольку «ценности санкционируют тот или иной тип
деятельности и присущие ему цели». Но как раз здесь философия обладает
преимуществом перед другими областями знания, поскольку «она всегда
апеллирует к базисным ценностям социальной жизни. Она их обосновывает.
Она способна выработать ядро новых мировоззренческих ориентаций и
предложить их культуре. И культура сама потом отбирает, что и в какую эпоху
ей может понадобиться»1.
Мегатренды современного мирового развития, проявляющиеся через
множество феноменов всей совокупности человеческой деятельности,
философия способна осознать и проанализировать как отражение динамики
изменения социальных сущностей современного мира, отражённых в сознании
общества. Нельзя не согласиться с тем, что с этой точки зрения сейчас самая
актуальная цель философии – это «выяснение новых смыслов
1
Степин В. С. Философия в эпоху перемен // Вестник Московского университета. Серия 7. Философия. –
2006. - № 4. – С. 18.
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мировоззренческих универсалий»1.
Проблема самоидентификации российского общества в значительной
своей степени есть как раз проблема мировоззренческих универсалий нашего
общества, но, чтобы понять их новые смыслы, необходимо выяснить прежние
смыслы, обнаружить и понять метафизику этих смыслов и их способность
«прорасти в настоящем».
Понимание традиции как сложного пространства статики, стабильности,
постоянства и динамики, изменения, трансформации является, на наш взгляд,
одним из самых эффективных ресурсов философского анализа проблемы
социальной самоидентификации.
Безусловно, решение всего комплекса проблем, связанного с такой
постановкой вопроса, может быть осуществлено только совместными
усилиями ряда философов во взаимодействии с представителями других
социальных наук.
Цель, которую ставит перед собой автор настоящей монографии, гораздо
скромнее и конкретнее («прагматичнее»): она ориентирована на историкофилософский анализ лишь одного из многих аспектов социальной
самоидентификации российского общества, правда, относящегося, по нашему
мнению, к числу центральных – социального идеала общества.
Значение этой стороны общественного сознания заключается в том, что
в социальном идеале в снятом виде находят своё выражение лежащие в основе
жизнедеятельности данной социальной общности ценности. При всём
различии существующих в современной науке интерпретаций категории
«ценность» нельзя не учитывать, что в любом случае они связаны с
признанием определённой «идеальности» того содержания, которым обладают
ценности в жизни отдельных людей и их сообществ.
В этом плане отдельная ценность или система ценностей имеют нечто
вроде внутреннего «ядра», обладающего абсолютностью, то есть
невозможностью быть изменённым иначе как посредством разрушения,
уничтожения, аннигиляции и самой ценности (системы ценностей), и их
носителей.
Во времена относительной стабильности и привычной упорядоченности
бытия эта «абсолютная сторона» общественных ценностей (как, впрочем, и
индивидуальных) чаще всего не вербализируется и внешне не проявляется на
поверхности социальной жизни. По сути, и вся система ценностей
функционирует скорее как система норм, институциализирующих эти
ценности. Конечно, на уровне господствующей идеологии ценности, в том
числе и их абсолютный характер, могут провозглашаться, но практическая
проверка их абсолютности остаётся уделом вольных или невольных носителей
социальных девиаций.
«Моментом истины» для системы ценностей и её абсолютного
содержания становятся периоды социальных потрясений и катастроф,
1
Там же. – С. 34.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вызванных как внутренними, так и внешними факторами. По тому, насколько
поведение индивидов, групп и общества в целом отклонялось от
существовавшей системы ценностей и от отдельных её элементов, какие
изменения претерпела эта система после выхода из данного периода (или
вообще сохранилась ли она вместе с её носителями), у исследователя
появляются веские основания судить, среди прочего, и о справедливости той
самоидентификации, которой это общество (в лице, как правило, его элитной
части) обладало в прежнюю эпоху.
Поэтому, если рассматривать общество как саморегулирующуюся
систему (а этот взгляд можно считать доминирующим в современной
социальной науке), то исследование флуктуаций содержания его ценностной
системы, связанных с периодами социальных потрясений и вызванных ими
изменений в общественных структурах, последующее выявление на этой
основе возможного содержания «ценностного ядра» социума может позволить
на новом этапе вставшего перед обществом системного выбора между
«саморазрушением»
и
«саморазвитием»
определить
соотношение
«абсолютности» и «относительности» в его идентификационных «маркерах».
Одним из подобных ключевых маркеров и является феномен
«социального идеала». Предваряя его категориальную детализацию, здесь
можно ограничиться указанием на то обстоятельство, что в ряду
целеполаганий, явно или неявно присутствующих в деятельности
составляющих социум индивидов и групп, достижение такого устроения
общества, которое максимально соответствовало бы интересам и желаниям
этих индивидов и групп, не только всегда присутствовало, но и служило
источником всего комплекса социальных видов деятельности.
Сохранение системной целостности при наличии сложнейших
комбинаций разнородных и разнонаправленных интересов и желаний
относительно устроения общества обеспечивалось, видимо, тем, что на базе
ценностного ядра происходило формирование общего социального идеала.
Общего в том смысле, что данным большинством этого социума в данный
исторический период его существования частично вербализированный,
частично воспринимаемый на подсознательном, эмоционально-интуитивном
уровне образ устроения «мира», к которому движется данная страна, народ,
признавался в качестве конечной, и с этой точки зрения – идеальной – целью.
Поскольку социальный идеал – это источник целеполагания, то,
следовательно, конкретно-историческая деятельность данного общества, те
институциональные формы, которое это общество принимает по мере своего
саморазвития, в отражённом виде проецируют представления общества,
составляющих его социальных сил о том совершенном устройстве, к которому
они стремятся.
Таким образом, если социальный идеал – это своего рода социальная
проекция ценностного ядра, то институциональные формы, в которых
воплощается деятельность общества по реализации социального идеала, это
есть то несовершенство устроения общества, которое позволяет восстановить
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
совершенство социального идеала. Поэтому анализ генезиса и эволюции
институциональных форм организации российского общества позволит
реконструировать аналогичный генезис и эволюцию социального идеала.
Это, в свою очередь, может явиться одним из принципиально значимых
инструментов самоидентификации нынешнего состояния российского
социума, то есть в определённой степени содействовать выработке стратегии
его развития в наступившем столетии.
Учитывая сказанное выше относительно полезности «здорового
прагматизма» философии, мы полагаем, что именно для философии, в той её
части, которая традиционно определяется как социальная философия,
социальный идеал является естественным предметом исследования.
Следовательно, в этом месте можно предварительно сформулировать
целевую установку нашей работы: выявление социального идеала
российского общества как источника социальной эволюции российской
цивилизации.
Инструментом достижения этой цели служит философский анализ
процессов формирования и эволюции социального идеала на протяжении
всего периода существования российской цивилизации1.
Достижение поставленной цели предполагает решение ряда
взаимосвязанных задач:
– методолого-историографический анализ проблемы социального идеала
и обоснование в этой связи авторской методологии её исследования;
– анализ процесса формирования социального идеала (древне)русского
(российского) общества на аграрном этапе его генезиса и эволюции (IX-XVII вв.);
– анализ процесса эволюции социального идеала на начальном этапе
кризиса российского аграрного общества в условиях раннеиндустриальной
модернизации (XVIII – первая половина XIX вв.);
– анализ процесса эволюции социального идеала на этапе системного
кризиса российского аграрного общества в условиях индустриальной
модернизации (вторая половина XIX – начало ХХ вв.).
Автор считает своим приятным долгом выразить искреннюю
благодарность родным, друзьям и коллегам, чьё внимание и ценные советы
неизменно сопровождали его работу над этой книгой на протяжении
нескольких лет.
1
Стремление сохранить приемлемый объём монографии, побудило вынести за её пределы материал,
касающийся исследования эволюции социального идеала российского общества на советском этапе развития
последнего (такой материал будет представлен в другой нашей работе). Поэтому хронологические рамки
настоящей монографии ограничены IX – началом ХХ вв.
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ГЛАВА 1. СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ:
ОПЫТ МЕТОДОЛОГИЧЕСКОЙ РЕФЛЕКСИИ
Позитивность, иначе говоря, доказательность результатов научного
исследования в решающей степени определяется адекватностью используемых
автором средств природе исследуемых явлений или, – используя
традиционную терминологию, – методологической адекватностью
исследования.
Поэтому неизбежное в любой научной работе предварительное
«рассуждение о методе» требует, прежде всего, уяснения того, что
представляет собой объект исследования, каковы те его характеристики,
которые позволяют рассматривать объект как нечто «сущее», обладающее
присущей только ему «самостью».
При этом приходится сталкиваться с давней проблемой, лапидарно
выраженной в латинской сентенции: «nullum est jam dictum, quod non sit dictum
prius». Большинство феноменов природного и социального миров, известных
человеку, уже названо, о них произнесено бесконечное множество слов, в том
числе и слов, формирующих пространство научного понимания этих
феноменов. В силу этого непреложного факта каждый новый исследователь не
может игнорировать традицию познания содержания и форм интересующего
его объекта, что неизбежно придаёт «рассуждению о методе»
историографическую окраску.
Традиция одним из важнейших своих компонентов имеет
категориальную составляющую, а именно сложившиеся и устоявшиеся
способы содержательного наполнения и правил употребления различных
категорий (понятий), служащих для систематизации, упорядочения феноменов
действительности, составляющие предметное поле данной науки.
Общее и/или совпадающее во многих своих частях предметное поле
разных наук с неизбежностью порождает проблему категориального
размежевания, поскольку использование одинаковых категорий не означает
их смысловой тождественности.
В результате, приступая к определению объекта исследования и
последующему обоснованию адекватности тех методов его изучения, которые
будут избраны, необходимо произвести предварительное самоопределение в
границах данной научной области по отношению сначала к категориальной
«этикетке», принадлежащей данному объекту, а затем к его смысловому
содержанию.
Объект нашего исследования в отечественной философской традиции
обладает двумя категориальными «этикетками»: «общественный идеал» и
«социальный идеал». Возникновение подобного двойного употребления, по
всей видимости, имело не столько содержательное, сколько лингвистическое
происхождение: сложившуюся в XIX веке традицию перевода на русский язык
уже широко употребляемых в европейской научной литературе понятий
society (англ.) и société (франц.) как «общество».
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Во всяком случае, в русской философии конца XIX – начала ХХ вв., в
которой проблематика общественного идеала обсуждалась достаточно часто,
даже в рамках одного текста можно встретить параллельное употребление
терминов «общественный идеал» и «социальный идеал» без проведения их
содержательного размежевания, но при очевидном предпочтении, отдаваемом
первому из них1.
В философской литературе советского периода эта традиция
сохранилась, причём с ещё большим перевесом в пользу «общественного
идеала», трактуемого в основном с позиций классового детерминизма. В
постсоветский период не только в философской, а и в целом в гуманитарной
литературе наметилось, при сохранении терминологического параллелизма,
более частое, чем прежде, применение термина «социальный идеал». Во
многом, как нам кажется, здесь вновь проявилось языковое предпочтение,
стимулированное активным введением в последние годы в научный лексикон
заимствованной из зарубежной научной литературы категории «социум».
Однако нельзя не заметить, что «социум» и «общество» в современной
социальной науке не являются тождественными категориями.
Достаточно типичным можно считать, например, то их разделение,
которое проводится в авторитетном «Социологическом энциклопедическом
словаре»: «Социум (от лат. socium – общее). Большая устойчивая социальная
общность, характеризуемая единством условий жизнедеятельности людей в
каких-то существенных отношениях и вследствие этого общностью культуры;
высшая форма социума – общество как целостная социальная система»2.
Имеется, правда, и другой подход в трактовке этих категорий. Так, В. С.
Барулин, предлагая дифференцировать данные категории (в рамках
развиваемой им концепции социально-философской антропологии), наоборот,
рассматривает социум как абстракцию более высокого порядка, чем общество,
представляющее собой конкретно-историческое системное единство3.
При этом по-прежнему нередки ситуации, когда – и не только в
философских текстах – современные авторы обе категории чётко не разделяют
и используют их практически как синонимы.
Таким образом, отсутствие общепринятых смысловых разграничений
делает использование того или иного термина в значительной мере вопросом
лингвистического предпочтения.
В нашей работе предпочтение, отдаваемое термину «социальный идеал»,
продиктовано аналогичным соображением, а именно стремлением сохранить
на
протяжении
всего
текста
категориально-лингвистическую
однопорядковость, поскольку основной понятийный ряд работы связан с
терминологией, характеризующей разные аспекты «социальности» и
восходящей к корню «социо» («социокультурный», «социоестественный»,
«социальный порядок», «социальные институты» и т.п.).
1
См., напр.: Новгородцев П.И. Об общественном идеале. – М.: Пресса, 1991.
Социологический энциклопедический словарь. – М.: НОРМА, 2000. – С. 336-337.
3
См.: Барулин В.С. Основы социально-философской антропологии. – М.: Академкнига, 2002.
2
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Социальность есть онтологическое качество человеческого бытия, в то
время как общество является конкретно-исторической формой реализации
этого бытия (например, «древнерусское» или «советское» общество являются
конкретно-историческими формами или стадиями социального бытия
российской цивилизации – природно-социального феномена, возникшего и
развившегося в определённых пространственно-временных пределах1).
В этом смысле термин «социальный идеал» обладает большей
содержательной гибкостью, так как позволяет в конкретно-исторических
формах общества, которые принимала российская цивилизация в своей
исторической эволюции, обнаружить преемственность онтологических
оснований её социального бытия, имеющих ценностное содержание.
Определив
исследовательскую
позицию
относительно
терминологического обозначения исходной категории, далее можно
охарактеризовать содержание и формы того объекта, к которому данная
категория применима.
Не углубляясь в детальное сопоставление разных определений
содержания социального (общественного) идеала2, можно только отметить
наличие в отечественной философии некоей устоявшейся традиции.
В её рамках под социальным идеалом (или общественным идеалом, в
том случае, когда эти две категории употреблялись тождественно) понимается
феномен социальной действительности, заключающийся в существовании в
данной социальной общности (обществе в целом) представления о
совершенном состоянии этой общности, то есть таком состоянии, при котором
материальные и духовные потребности всех членов общности (по крайней
мере, в той их части, которая соответствует интересам общности как
целостности) находят своё полное удовлетворение.
В этой связи можно, например, вспомнить формулировку, данную в своё
время виднейшим представителем отечественной школы философии права
Б.Н. Чичериным, где подобное понимание было выражено с необходимой
ясностью: «Идеал для человека есть совершенство жизни … понятие о
совершенстве жизни заключает в себе удовлетворение всех существенных
потребностей человека, духовных и материальных»3.
Совершенное состояние отождествляется не с настоящим бытием
данной социальной группы, а с будущим, которое должно мыслиться как
«реально-будущее», то есть принципиально достижимое («общественный
идеал для своего оправдания требует не только того, чтобы он был верным
1
Учитывая хорошо известную многозначность категории «цивилизация», наличие множества частично
совпадающих, частично противоречащих определений её содержания и не претендуя на собственную
интерпретацию данной категории, мы в основном ориентируемся на тот подход к пониманию России как
цивилизации, который предложен В.В. Ильиным (см.: Ильин В.В. Ахиезер А.С. Российская цивилизация:
содержание, границы, возможности. Ч. 1).
2
Элементарное сравнение определений, содержащихся в выходившей в последние десятилетия в нашей
стране философской энциклопедической и учебной литературе, доказывает отсутствие сколько-нибудь
общепризнанного определения содержания данной категории при частичном совпадении структурных
элементов предлагаемых определений.
3
Чичерин Б.Н. Философия права. – СПб.: Наука, 1998. – С. 169.
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
идеалом, но и того, чтобы он был осуществимым»1).
Оставаясь в рамках этой, на наш взгляд, сохраняющей свою
философскую актуальность традиции, можно дать такое предварительное
определение содержания данной категории: «Социальный идеал – это
доминирующее в данной социальной общности в данный момент времени и в
данных пространственных пределах представление о её будущем
совершенном состоянии, достижение которого осознаётся как реализация
подлинного, глубинного, метафизического смысла существования этой
общности».
Общность, отметим, понимается здесь как любая форма социальной
интеграции: от цивилизации, социума, общества как общих понятий до малых
социальных групп, вплоть до семьи, как понятий частных.
Очевидно, что, являясь в этом плане абстракцией, – как всякое
представление о том, чего нет в реальности, вместе с тем социальный идеал
обладает несомненной конкретностью в силу своего происхождения из этой
самой реальности и тесной связи с ней. По тонкому замечанию С.Л. Франка,
«подлинно обоснованный общественный идеал не может ни противоречить
существу общественного бытия, ни быть независимым от него, а должен
вытекать из познания этого существа»2.
Отсюда следует, что социальный идеал:
– во-первых, не статичен, а динамичен, эволюционируя по мере развития
той социальной общности, «существо общественного бытия» которой он
призван выражать;
– во-вторых, что содержание социального идеала, как минимум,
двухслойно – состоит из структур, соответствующих и сущности бытия
данной социальной общности (своего рода – трансцендентного ядра её
исторического бытия), и пространственно-временным особенностям
понимания этой сущности в тот конкретно-исторический отрезок бытия, в
котором данная общность пребывает на разных этапах своей эволюции.
Любая социальная общность реализует себя через деятельность в
материальной и духовной сферах.
Следовательно, феномен, описываемый данной категорией, должен
обладать как материальным (предметно-деятельностным), так и духовным
(рефлексивным и чувственно-эмоциональным) содержанием, проявлять себя
через историческую (то есть происходящую во времени и пространстве)
материальную и духовную деятельность составляющих данную социальную
общность людей.
Будучи продуктом социальной рефлексии той или иной человеческой
общности по поводу собственного существования во времени и пространстве,
одновременно социальный идеал является одним из источников целеполагания
этого существования. В этом последнем своём качестве социальный идеал в
известной мере определяет текущую жизнедеятельность (доминирующую
1
2
Франк С.Л. Духовные основы общества. – М.: Республика, 1992. – С. 25.
Там же. – С. 24-25.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
направленность жизнедеятельности) данной общности, разворачивающуюся
во времени и пространстве: мысленное конструирование «совершенного
состояния» данной общности является важнейшим источником предметной
деятельности по достижению в реальной социальной действительности
искомого состояния.
Такая двойственность социального идеала позволяет исследовать его под
разными углами зрения, с позиций разных социальных наук, поэтому
необходимо уточнить тот угол зрения, под которым он должен быть
исследован в рамках социальной философии.
Учитывая необходимость соотнесения с традицией, сложившейся в
рамках определения предметного статуса социальной философии внутри
философского знания, нельзя не принять во внимание первоначальную
разработку предметного поля социальной философии, осуществлённую
русскими философами конца XIX – первой половины ХХ вв., прежде всего –
С.Л. Франком.
Согласно этому мыслителю, «проблема социальной философии –
вопрос, что такое, собственно, есть общество, какое значение оно имеет в
жизни человека, в чем его истинное существо и к чему оно нас обязывает»1, а
« … основная и конечная задача социальной философии заключается в
установлении таких законов общественной жизни, которые, будучи укоренены
в онтологической природе общества и представляя собою условия подлинной,
онтологически-утвержденной, т.е. здоровой и нормальной, общественной
жизни, тем самым для свободной человеческой воли, могущей и следовать им,
и нарушать их, суть начала нормативные, определяющие подлинно
объективный идеал, подлинно правомерное задание общественной жизни»2.
Таким образом, конечной целевой установкой исследования того или
иного феномена общественного бытия (в нашем случае – феномена
социального идеала) в пределах социальной философии должно стать
обнаружение его онтологической природы.
Будучи по своему мировоззрению, как и другие видные фигуры русской
философии этого периода, религиозным мыслителем, С.Л. Франк исходил из
того, что онтологическая природа общества имеет вневременное,
божественное происхождение, в силу чего «законы общественной жизни» суть
законы вечные и, значит, познание сущности феноменов общественной жизни
неизбежно будет заключаться в обнаружении в их содержании и формах
действия этих вечных законов3.
Однако принципиальной важной в данном случае является, на наш
взгляд, не сама религиозная позиция философа, а чёткое установление им
содержательной специфики социальной философии – познание сущности
общества и отдельных общественных феноменов как проявления действия
1
Франк С.Л. Указ. соч. – С.17.
Там же. – С. 104.
3
«Понимание постоянных закономерностей общества, тех вечных, не от воли человеческой, а от высшей воли
зависящих его условий, которых не может безнаказанно преступать человек». – Франк С.Л. Указ. соч. – С. 37.
2
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
объективных закономерностей, присущих бытию данного общественного
организма.
Отказ от провиденциалистского характера возникновения таких
закономерностей в пользу их происхождения из присущих человеку, как
биосоциальному существу, способов взаимодействия с окружающим
природным и социальным миром (совершаемый в разных вариантах
нерелигиозных философских подходов) не меняет саму постановку вопроса об
объективности закономерностей, проявляющих себя через разнообразие
общественных феноменов.
Социальный идеал является одним из таких частных феноменов,
поэтому, с одной стороны, в закономерностях его возникновения и эволюции
должны находить своё отражение общие закономерности общественного
бытия, с другой стороны, эти закономерности должны определять его
специфичность, его особые место и роль в той сложной динамичной системе,
которой является всякая социальная общность.
Социальный идеал, как уже отмечено выше, – двойственный феномен:
будучи продуктом социального мышления, индивидуальной и групповой
социальной рефлексии, одновременно он является одним из источников
последующего социального действия, направленного на преобразование –
доведение до совершенного состояния – окружающего социального
пространства.
Конечно, не всякий социальный идеал и не обязательно находит своё
продолжение в социальном действии. Наверное, именно здесь можно провести
одну из возможных смысловых границ между понятиями «социальный идеал»
и «социальная утопия». Утопия – это социальный идеал, который, используя
образ С.Л. Франка, является «не-реально-будущим», то есть не предполагает
возможности его реализации, остаётся исключительно в области социальной
рефлексии, превращаясь в более или менее изощрённый вариант «игр разума».
В том понимании, которое далее используется в нашей работе,
социальный идеал – это своего рода «мысле-действие», то есть социальная
рефлексия и социальное действие, не обязательно тесно сопряжённые во
времени, но обязательно рано или поздно реализующие своё системное
единство посредством деятельности, направленной на осуществление
будущего-в-настоящем.
Само определение «идеальности» данного феномена, естественно,
означает, что преобразование, вносимое в социальный мир попытками
реализации социальных идеалов, остаётся не-совершенным и не-досовершённым. Панорама человеческой истории, в том числе и российской,
полна эмпирическими свидетельствами такого рода. Но в то же время она
показывает, сколь важную активную роль социальные идеалы играли в
саморазвитии общества.
Эта роль заключалась прежде всего и главным образом в непрерывном
поиске наиболее совершенных форм устроения общества, форм,
приближающих к мысленному абсолютному идеалу «совершенства жизни»,
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
который, однако, «в своём чистом и безусловном выражении по отношению к
миру относительных явлений … представляет задачу сверхисторическую»1.
Именно поэтому «общественная философия не может утратить мысли о
безусловном идеале как о необходимой перспективе для своих построений»,
но «она не может ни заполнить этот идеал конкретным содержанием, ни
изобразить переход к нему из мира конечных и условных явлений …
Общественная философия должна указать путь к высшему совершенству, но
определить этот путь она может лишь общими и отвлечёнными чертами»2.
Обнаружение этих черт, то есть исследование эволюции социального
идеала через исторически преходящие общественные формы бесконечного
приближения человека к абсолюту «совершенства жизни» возможно через
познание смысла и конкретно-исторических форм общественного устроения, в
которых на разных этапах развития общества воплощалось стремление к этому
абсолюту.
Как точно заметил в этой связи Б.Н. Чичерин, «если осуществление
Царства Божия на земле не дано человеку … то человеку дано приближаться к
иного рода идеалу, совместному с условиями земного существования, …
установлению системы учреждений, согласных с нравственным законом и
способствующих его утверждению»3.
По трансформациям общественных институтов, независимо от того,
позитивный или негативный характер они имеют (то есть происходит
принятие или отторжение отдельных элементов социального идеала), можно
определить степень «реально-будущности» социального идеала, его
соответствие/несоответствие не только данному состоянию общества, но и тем
базовым ценностным основаниям, которые в той или иной степени
предопределили подобное состояние.
Таким образом, в исходной социокультурной двойственности
социального идеала для социальной философии на первое место выходит
познание онтологических его оснований, проявляющихся через изменчивость
форм организации общества, в которых обнаруживается его системные, в этом
смысле – цивилизационные – качества. Но это особая изменчивость, так как
ей, в свою очередь, в большей или меньшей степени предшествует социальная
рефлексия составляющих общество групп относительно своего совершенного
состояния.
Методологические подходы, позволяющие изучить эти проявления
социального идеала, находятся в разных областях современного социального
знания: социальной психологии, социологии, политологии, истории и т.д. С их
помощью становится возможным познать те или иные качества и проявления
социального идеала, задача же социальной философии – это, абстрагируясь от
частно-предметных сторон полученного знания, выявить «первоэлементы»
социального идеала, их системную взаимосвязь и механизмы развития,
1
Новгородцев П.И. Указ. соч. – С. 59.
Там же. – С. 60-61.
3
Чичерин Б. Н. Указ. соч. – С. 178.
2
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
воссоздав тем самым онтологическую целостность этого феномена
социокультурного бытия человека.
Естественно, что каждая отрасль социального знания, исследуя
собственными, присущими ей методами социокультурное пространство, видит
все его феномены сквозь собственную гносеологическую «призму», поэтому и
совокупность получаемых в результате образов далека от упорядоченности,
часто конфликтна и противоречива.
Один из наиболее влиятельных в ХХ веке исследователей специфики
научного мышления П. Фейерабенд сформулировал несколько эпатирующий,
но, по сути, достаточно тривиальный для человека, хорошо знающего историю
науки, тезис anything goes1.
Доказывая, правда, в основном на примере естественнонаучного знания,
необходимость
использования
плюралистической
методологии,
он
постулировал, что «методологическая единица, на которую мы должны
ссылаться при обсуждении вопросов проверки эмпирического содержания,
образуется всем множеством частично пересекающихся, фактуально
адекватных, но взаимно несовместимых теорий»2.
Соглашаясь с первой частью этого утверждения и выражая осторожные
сомнения (во всяком случае, применительно к более близкой нашим интересам
гуманитарной сфере) относительно абсолютности второй его части, а также
памятуя о специфике философии как науки, мы возьмём на себя смелость
высказать предположение о возможности методологического синтеза – в
рамках поиска сущности ((онтологической природы) социального идеала –
теоретических
подходов,
позволяющих
обнаружить
объективные
закономерности его возникновения и эволюции в познавательных логиках,
реализованных в рамках других гуманитарных наук.
В самом общем плане можно сказать, что рассмотрение одного и того же
феномена с использованием методов исследования, адекватных его
пониманию в рамках разных наук, позволит обнаружить пересечение
создаваемых этими методами гносеологических полей, обнаруживаемых в них
смыслов онтологического бытия данного феномена, и в результате приведёт к
возникновению своего рода «перекрёстка смыслов», в пределах которого
исходный феномен приобретает искомую объёмность как необходимое
условие выявления общего – заново синтезированного – философского смысла
его существования в данных пространственно-временных (в нашем случае –
российских) координатах.
Исходя из такой позиции, следует указать, как минимум, на три области
гуманитарного знания, исследующих своими специфическими методами
социальную рефлексию и социальное действие, – пространство бытия
социального идеала.
Это – социальная психология, социология и история.
При этом, конечно, нельзя не учитывать современное состояние
1
2
Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. – М.: Прогресс, 1986. – С. 142.
Там же. – С. 170.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гуманитарных наук, для которого, как уже отмечалось выше, характерно
возникновение значительного количества того, что прежде именовалось бы
«вторжениями на чужую территорию», а нынче – во времена «научной
политкорректности» – определяется как меж- или полидисциплинарность.
Поэтому многие концептуальные построения, формально возникавшие в
рамках одной науки, оказывались востребованными (как правило, не
полностью, а частично или в существенно трансформированном виде)
учёными, работавшими в иных научных пределах, причём это касалось не
только разных отраслей гуманитарных наук, но также гуманитарных и
естественных наук1.
В силу этого затруднения, возникающие при определении «видовой
принадлежности» автора той или иной концепции и методологии
исследования, теперь, на наш взгляд, часто, хотя и не всегда, есть достаточный
признак привлечения к его взглядам особого внимания с точки зрения их
использования для воссоздания подлинного «объёма» исследуемого
природного или социального феномена.
Именно этими соображениями мы руководствовались в дальнейшем
поиске тех методологических подходов, которые были бы полезны при
социально-философском исследовании феномена социального идеала
российского общества.
1.1. Социальный идеал в исследовательском поле
социальной психологии и социологии
Как выше отмечалось, социальный идеал, будучи продуктом социальной
рефлексии, по общепринятой терминологии относится к области «социальных
представлений».
Поскольку социальные представления являются частным случаем
представлений как одного из важнейших психических процессов
человеческого организма, следует первоначально уточнить понимание
психологической наукой представлений как таковых.
Данная область имеет давнюю традицию изучения и к настоящему
времени можно говорить о существовании общепринятой теории, хорошо
представленной и в отечественной литературе.
Так, например, А.Г. Маклаковым даётся следующее определение:
«Представление – это психический процесс отражения предметов или явлений,
которые в данный момент не воспринимаются, но воссоздаются на основе
нашего предыдущего опыта … В основе представления лежит восприятие
объектов, имевшее место в прошлом»2.
1
Хорошей иллюстрацией этой быстро развивавшейся во второй половине ХХ века тенденции
«взаимопроникновения наук» является тот факт, что теоретические изыскания, принадлежащие таким
методологам науки, как К. Поппер, Т. Кун, И. Лакатос, П. Фейерабенд и т.д., быстро становились предметами
для напряжённых дискуссий учёных, независимо от исходной «научно-видовой» принадлежности последних.
2
Маклаков А. Г. Общая психология. – СПб.: Питер, 2003. – С. 234.
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Характеризуя различные аспекты представлений, обычно выделяют
следующие: представления возникают в результате практической
деятельности человека, являются чувственно-наглядными, обобщёнными и в
то же время в известной мере фрагментарными образами действительности,
они означают переход психики человека от сенсорных и перцептивных
образов к понятиям, выполняют функции переходного звена между
восприятием и памятью, соединения восприятия с мышлением1.
Таким образом, уже в самом характере этой стороны психической
деятельности человека заложена возможность идеализации представляемых
объектов (явлений), когда на основании имевшегося эмпирического опыта
восприятия объекта или априорного знания о нём, появляется возможность
создания обобщённого образа данного объекта или понятия о нём.
Это касается познания и природного, и социального мира.
Каждый индивид в процессе своей социализации формирует
собственные социальные представления об окружающем его мире, но
поскольку личный эмпирический опыт ограничивает границы познания
социального мира, то для того, чтобы в нём ориентироваться, индивид должен
использовать априорное знание, в первую очередь, присущее той групповой
структуре, по отношению к которой в ходе социализации происходит
личностная самоидентификация.
Иначе говоря, социальные представления индивида (и социальный идеал
как их частный вариант) есть в каждом конкретном случае сложный комплекс
собственно индивидуальных и групповых, коллективных представлений.
Хотя понятие о коллективных представлениях как особой форме
представлений было введено ещё Э. Дюркгеймом, но в рамках социальной
психологии активное изучение таковых началось в основном с 1960-х гг., в
частности, в связи с исследованиями массовой психологии, где ведущие
позиции заняло направление, инициированное работами французского
психолога С. Московичи2.
Социальные
представления,
согласно
разработанному
этим
направлением подходу, являются сложными структурами, лежащими на
границе между социальным и психологическим. В самом общем плане
социальные представления определяются как «специфическая форма знания
… разновидность практического мышления, направленная на общение, на
понимание и освоение социального окружения, материального и идеального»3.
Принципиально важно содержащееся здесь указание на то, что
социальные представления – это форма социального знания, способ
интерпретировать и осмысливать окружающий человека социальный мир, это
«знание складывается на основе нашего опыта, а также на основе информации,
знаний, способов мышления, которые мы получаем и передаем по традиции,
1
Там же. – С. 234-237.
См., напр.: Московичи С. Век толп. Исторический трактат по психологии масс. – М.: Центр психологии и
психотерапии, 1998; Он же. Машина, творящая богов. – М.: Центр психологии и психотерапии, 1998.
3
Социальная психология. 7-е изд. / Под ред. С. Московичи. – СПб.: Питер, 2007. – С. 376-377.
2
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
через воспитание и социальное общение … во многих отношениях это
социально выработанное и разделяемое (с другими людьми) знание»1.
В социальных представлениях можно выделить пять фундаментальных
свойств:
«● оно всегда является представлением об объекте;
● оно имеет образный характер и свойство делать взаимозаменимыми
чувственное и мыслительное, перцепт и концепт;
● оно имеет символический и обозначающий характер;
● оно имеет конструктивный характер;
● оно имеет свойства автономности и креативности»2.
Среди этих свойств в контексте нашего исследования особый интерес
представляет
указание
на
символический
характер
социального
представления: « … мы имеет дело с конкретным, совершающимся в уме
актом мышления, символически воспроизводящим что-то отсутствующее,
приближающее что-то далекое … Оно не только символически передает чтото другое, отсутствующее, но может заменить и что-то присутствующее»3
(курсив мой – Р. И.).
Именно здесь – в способности мышления с помощью социального
представления произвести облачённую в символические формы замену тех
или иных явлений социальной действительности, обладающих с точки зрения
данного субъекта (индивида или социальной группы) недостатками, на их
идеальную форму, освобождённую от этих недостатков, кроется, как нам
представляется, психологическая основа формирования социальных идеалов.
Следовательно, с точки зрения социальной психологии возникновение и
бытование социальных идеалов как одной из конкретных форм социальных
представлений являются частными проявлениями имманентно присущей
психике человека способности к освоению социального пространства с
помощью формирования обобщённых образов объектов и явлений,
составляющих это пространство.
В социальной психологии сложилось несколько основных подходов к
пониманию процессов создания психологической и социальной конструкции,
которой является социальное представление4.
Если рассматривать социальный идеал в интересующем нас контексте
(представление о совершенном состоянии данной общности, обладающее
предметно-деятельностным целеполаганием), то наиболее перспективным для
его изучения является подход, исходящий из двух детерминант:
– во-первых, социальное представление формируется и реализуется в
процессе социального взаимодействия;
– во-вторых, социальное представление отражает коллективные
(групповые) ценности и модели поведения или идеологию, доминирующую в
1
Там же. – С. 375.
Там же. – С. 380.
3
Социальная психология. 7-е изд. – С. 378.
4
Там же. – С. 382-383.
2
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
данной общности.
Первая из этих детерминант, помимо того, что создаёт поле проблемного
пересечения с социологией, для которой проблема социального действия
(взаимодействия) является одной из центральных проблем, формирующих её
гносеологическое поле, акцентирует внимание на деятельностной компоненте
социального идеала как частного случая социального представления. Из этого
вытекает, что содержание и характер социальных взаимодействий,
происходящих в обществе, позволяет опосредованно судить о коллективных
социальных идеалах и в конечном итоге о социальном идеале всего общества.
Вторая детерминанта отсылает к проблеме ценностей, являющейся
ключевой для различных социальных наук.
В социальной психологии распространено определение ценностей как
разделяемых индивидами и группами принципов, в соответствие с которыми
осуществляется их жизнедеятельность1.
Так, например, одним из наиболее крупных современных
исследователей этой проблемы Ш. Шварцем ценности определяются как
концепции и убеждения, которые имеют отношение к желаемым состояниям и
формам поведения, выходят за рамки конкретных ситуаций, ответственны за
выбор или оценку поведения и событий, выстраиваются в иерархию по своей
относительной значимости2.
Всю совокупность разнообразных ценностей принято разделять на
ценности-цели (идеализированные цели жизнедеятельности человека) и
ценности-средства (идеализированные средства, используемые человеком для
достижения своих целей). Широко также распространено введённое
американским психологом М. Рокичем определение первой группы ценностей
как «терминальных», а второй – как «инструментальных».
В зарубежной и отечественной психологии проблема ценностей и
ценностных ориентаций личности имеет давнюю традицию изучения, в ходе
которой было предложено немало вариантов выделения отдельных ценностей
и их систем, классификаций, методик определения индивидуальных
ценностных ориентаций (например, широко известен и часто применяется на
практике тест ценностных ориентаций М. Рокича)3.
Однако с точки зрения основной проблематики нашей работы
наибольший интерес могут представить исследования, лежащие на грани
собственно социальной психологии, кросс-культурной психологии и
социологии, в которых предпринимались попытки на основе сопоставления
различных культур выявить те ценности и их соотношения между собой,
которые носят социальный характер, то есть разделяются большими
общностями и могут служить показателями различия культур, но не
обязательно присущи всем представителям данной культуры. Наиболее
1
См., напр.: Триандис Г. Культура и социальное поведение. – М.: ФОРУМ, 2007. – С. 147.
Там же. – С. 149.
3
См. подробнее: Яницкий М.С. Ценностные ориентации личности как динамическая система. – Кемерово:
Кузбассвузиздат, 2000. Гл. 1.
2
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
известными среди таких исследований считаются работы Ф. Клукхона и
Ф. Штродтбека, Ш. Шварца, Р. Инглхарта1.
Все эти исследования основывались на обширной и репрезентативной
эмпирической базе, создаваемой в результате социологических опросов.
Особенно это относится к последним двум: исследование Ш. Шварца охватило
выборку представителей 75 стран2, а Р. Инглхарта (в рамках проекта World
Values Survey) – 81 страны, в которых проживает примерно 85 % населения
всей Земли3.
Эти исследования проводились в последние два десятилетия ХХ в., то
есть их результаты отражают современное понимание ценностей в
исследованных странах. Однако одной из главных целей этих проектов было
выявление различий культур между странами ещё во многом остающимися
аграрными или аграрно-индустриальными, собственно индустриальными и
теми, которые сейчас часто определяются как постиндустриальные.
Это позволяет использовать полученные результаты не только
применительно к сегодняшнему дню, но до известной степени и
ретроспективно для обнаружения преемственности в исторической эволюции
ценностей.
Ш. Шварцем было выделено 7 основных ценностных уровней
(«ценностных культурных ориентаций»), присущих всем исследованным
культурам: «включённость (социальный порядок, послушание, уважение
традиции), иерархичность (власть, смирение), господство (честолюбие,
смелость), эмоциональная автономия (удовольствие, жизненное разнообразие),
интеллектуальная автономия (открытость новым вещам и идеям,
любознательность), эгалитарность (социальная справедливость, равенство),
гармония (единство с природой и окружающим миром)»4.
Анализируя взаимоотношения этих ценностных уровней, Ш. Шварц
сделал вывод о существовании «трёх биполярных измерений культуры,
которые представляют альтернативные разрешения каждой из трёх проблем, с
которыми сталкиваются все общества: включённость против автономии,
иерархичность против эгалитарности, и господство против гармонии»5.
Таким образом, по его мнению, эти три противопоставления на уровне
ценностей присутствовали и присутствуют в любом обществе, а конкретные
формы, в которых эти ценности выражались в общественном сознании в
прошлом и в настоящем, преемственны, но не идентичны.
Исследование Р. Инглхарта было тесно связано с его изучением проблем
модернизации, одним из виднейших теоретиков которой он является (об этой
стороне его научной деятельности будет подробнее сказано несколько ниже).
1
Кросс-культурная психология. Исследования и применение. – Харьков: Гуманитарный центр, 2007. – С. 73-78.
2
Schwartz S. H. Cultural Value Orientations: Nature and Implications of National Differences. Moscow: Publ. house
of SU HSE, 2008. P. 4.
3
Инглхарт Р., Вельцель К. Модернизация, культурные изменения и демократия: Последовательность
человеческого развития. – М.: Новое изд-во, 2011. – С. 79.
4
Schwartz S. H. Op. cit. P. 8-10.
5
Ibid. P. 9.
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Анализ культурных различий позволил Р. Инглхарту сделать вывод о
существовании двух ключевых измерений таких различий: в рамках бинарной
оппозиции «традиционные ценности – секулярно-рациональные ценности» и
«ценности выживания – ценности самовыражения». Первое из этих измерений
отражает переход общества из аграрного в индустриальное состояние, а второе
– от индустриального к постиндустриальному1.
Традиционные ценности концентрировались вокруг веры в Бога и
выражались посредством системы ценностей, освящённой соответствующей
религией. В процессе модернизации, когда происходила рационализация
сознания человека, а религия отходила на второй план, влияние прежних
ценностных установок оставалось: «Ценности могут меняться и меняются, но
при этом они продолжают отражать историческое наследие общества …
изменение ценностей – это эволюционный процесс, в ходе которого
«естественный отбор» проходят те ценности, что в наибольшей степени
пригодны для жизни в конкретных жизненных условиях … когда условия
жизни меняются, ценностные ориентации, как правило, меняются вслед за
ними – но только спустя довольно длительное время, необходимое для
осознания изменившихся условий существования и для экспериментирования
с новыми жизненными принципами, выявляющего среди них те, что лучше
отвечают новой ситуации»2.
В связи со сказанным следует обратить особое внимание на одно важное
явление, присущее психике человека, обнаруженное и диагностированное в
социальной психологии: « … некоторые элементы культурного фонда,
присутствующие в ментальном мире индивидов и групп, могут быть
мобилизованы в процессе структурирования и обрести рельефность в качестве
идеологических референтов или культурных моделей, … социальные
представления реальных групп … в значительной мере структурируются
вокруг «социокультурных организаторов». Эти организаторы заимствуются из
моделей, которые представляются универсалиями «групповости» …
предлагающими
идеализированные
архетипические
формы
3
функционирования» .
Таким образом, в рамках такого понимания можно предположить, что в
изменениях и собственно ценностей, и соответствующих им социальных
идеалов значительную роль играют как раз подобные социокультурные
организаторы, актуализирующие применительно к изменившимся условиям
существования данной социальной общности архетипические формы её
функционирования.
Иначе говоря, возможная методология исследования формирования и
эволюции социального идеала (как частного случая социальных
представлений) в рамках социально-психологического подхода заключается в
обнаружении в сознательных и бессознательных сферах психики индивидов,
1
Инглхарт Р., Вельцель К. Указ. соч. – С. 80, 92.
Там же. – С. 38, 43.
3
Социальная психология. 7-е изд. – С. 385-386.
2
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
принадлежащих к данной социальной общности, или, – что будет более точно,
– в коллективном сознании и подсознании, «социокультурных организаторов»,
структурирующих их вербальные и невербальные «образы будущего» и
восходящих к архетипическим моделям бытия данной группы (общности).
Проблема, однако, заключается в том, что обнаружение таковых
«социокультурных организаторов», когда объектом исследования является,
как в нашем случае, процесс, во-первых, имеющий групповую (коллективную)
природу (тем более, когда речь идёт об обществе в целом); во-вторых,
развёрнутый в значительном историческом пространстве и времени,
наталкивается на значительные препятствия, связанные с отсутствием
эмпирических данных.
Социальная психология, как и психологическая наука в целом, свои
теоретические положения формирует и трансформирует на основе
эмпирических
данных,
в
значительной
степени
получаемых
экспериментальным путём. В силу невозможности постановки каких-либо
экспериментов применительно к прошлому, особенно отстоящему на
расстоянии не десятилетий, а столетий, такой путь исследования
представляется нереальным.
Возможное, хотя и не абсолютное решение проблемы появляется, если
учесть, что в функционировании социального представления взаимосвязаны
два процесса: объективизация (т.е. формирование представления о том или
ином социальном объекте) и внедрение (т.е. реализация этого представления в
реальной социальной действительности, а именно – в мыслительной и
предметной деятельности)1.
Следовательно, изучение продуктов мыслительной и предметной
деятельности, принадлежащих прошлым эпохам (соответствующий
эмпирический материал способна предоставить история), потенциально
создаёт возможность для реконструкции, если и не всех, то, во всяком случае,
доминирующих социальных представлений.
В этом отношении особенную ценность имеет обращение к материалам
кризисных периодов в развитии общества, в особенности кризисов, имевших
системный характер, поскольку в ходе последних на первый план неизбежно
выходят альтернативные варианты дальнейшего движения всего социума.
Именно в периоды, когда под вопросом оказывается само существование
общества, неизбежно актуализируется потребность выявления в рефлексивной
и предметной деятельности различных групп, формирующих данное
общество, идеалов, отражающих глубинные ценности не только той или иной
группы или слоя, но и системы в целом. Можно предположить, что
социальный идеал в условиях системного кризиса становится важнейшим
социокультурным организатором социального мышления и – особенно –
поведения.
Таким образом, концепция социальных представлений, разработанная
1
Социальная психология. 7-е изд. – С. 382-393.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С. Московичи и его последователями, с одной стороны, задаёт вектор
социально-психологического изучения социального идеала посредством
выявления «социокультурных организаторов», структурирующих «образы
будущего», присущие той или иной социальной общности, с другой стороны,
позволяет установить поле пересечения с социологией (социальное действие и
его связь с ценностями) и с историей (эмпирический материал,
характеризующий групповую рефлексивную и предметную деятельность в
периоды системных кризисов).
В современной теоретической социологии существуют различные
подходы к изучению общества, отчасти дополняющие, отчасти
противоречащие друг другу. Аналогично частично совпадают, частично
различаются применяемые в рамках таких подходов методологические
инструменты.
Среди попыток как-либо систематизировать исследовательское поле
современной социологии можно, например, отметить классификацию,
осуществлённую П. Штомпкой. Им выделено семь основных подходов1.
Будучи одним из проявлений общественного бытия, социальный идеал в
принципе может быть исследован в логике любого из этих подходов, но
получение наиболее адекватного цели исследования результата требует
первостепенного внимания к тем подходам, в рамках которых может быть
раскрыта двойственность социального идеала. В качестве продукта
социальной рефлексии он тяготеет к сфере культуры, но в качестве одного из
источников социальной деятельности – скорее относится к сфере действия
(взаимодействия), ориентированного на достижение «идеальных» целей.
В этом плане, по нашему мнению, наибольшей гносеологической
ценностью обладают два из отмеченных П. Штомпкой подходов, которые
определяются им как «культурный» и «событийный».
Характеризуя особенности культурного подхода к пониманию общества,
П. Штомпка пишет, что при таком подходе «общество выступает как матрица
распределенных между группами и коллективами значений, символов и
правил, оказывающих влияние на действия людей, предопределяющих эти
действия»2.
Что касается событийного подхода, то в его рамках общество можно
представить «как непрерывно изменяющееся, колеблющееся, пульсирующее
поле, заполненное общественными событиями. В этом поле группы
предпринимают по отношению к себе и друг к другу культурно
мотивированные и обозначенные, структурно упорядоченные действия и в
ходе этого процесса сами меняются, создают новые социальные группы,
системы, структуры, наконец, культуру, образующую, в свою очередь,
контекст и предпосылки для будущих действий»3.
Следовательно, социальный идеал может быть рассмотрен в первом
1
Штомпка П. Социология. Анализ современного общества. – М.: Логос, 2005. – С. 28.
Там же.
3
Штомпка П. Социология. – С. 28.
2
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
случае как составная часть культурной матрицы данной общности (общества в
целом), во втором – как источник и одновременно продукт социальных
взаимодействий. Однако разделение этих двух взглядов на социальный идеал,
конечно, будет носить условный характер, ибо культурная матрица
формируется и затем трансформируется в процессе социальных
взаимодействий, но и характер последних во многом определяется её
содержанием.
В этой связи методологический интерес могут представлять для нас те
варианты концептуальных подходов, разработанных в проблемном поле
социологии, которые тяготеют к рассмотрению общества, во-первых, как
социокультурной системы, во-вторых, как пространства динамичных
социальных взаимодействий, обладающих культурным контекстом.
В социологической традиции наиболее последовательная попытка
реализовать социокультурный подход и представить общество как целостную
социокультурную систему принадлежит Питириму Сорокину1.
Этим русско-американским учёным была разработана теория, в основу
которой лёг тезис о двойственной природе социального мира, в котором
социальные взаимодействия (интеракции) не просто всегда обладают
культурным контекстом, а в значительной мере их характер, содержание и
формы определяются особенностями существующей в данный исторический
момент времени и обладающей внутренним единством культурной системы.
П. Штомпка подчёркивает, что теория П. Сорокина «не только имеет
аналитический характер, но и является непосредственной основой теории
социальных изменений»2. Эволюция общества в рамках данной теории
предстаёт как эволюция
интегративных социокультурных систем,
обладающих собственной структурой, содержанием и закономерностями
развития.
Однако следует учесть, что сорокинская концепция социокультурной
динамики осталась отдельной, хотя и весьма заметной, страницей в истории
социологии и не стала основой для какой-либо школы или направления. Во
многом это было связано с тем, что она не укладывалась в «невидимые», но
субъективно существующие в сознании большей части социологического
сообщества предметные границы данной науки.
Даже благожелательно настроенные коллеги видели в этом труде
П. Сорокина (в отличие от других его многочисленных работ, посвящённых
разным аспектам социологического знания) «слишком много философии».
Например, Ф. Знанецкий, отчасти суммируя эти претензии, заметил, что
П. Сорокиным создана «своеобразная разновидность философии истории»3.
Впрочем, этого не отрицал и сам автор теории, признававший, что его работа
1
См.: Сорокин П. Социальная и культурная динамика: Исследование изменений в больших системах
искусства, истины, этики, права и общественных отношений. – СПб.: РХГИ, 2000.
2
Штомпка П. Социология. – С. 535.
3
Цит. по: Чеснокова В.Ф. Язык социологии: Курс лекций. – М.: ОГИ, 2010. – С. 298.
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ближе всего к тому, что чаще всего именуют философией истории»1.
Кроме того, нельзя не принимать во внимание при оценке
методологического потенциала данного подхода, что разработанная на его
основе концепция закономерной циклической эволюции трёх выделенных П.
Сорокиным типов социокультурных систем (идеациональной, чувственной и
идеалистической2) обосновывалась автором на основе анализа колоссального
по объёму историко-эмпирического материала, но охватывающего лишь две –
греко-римскую и западноевропейскую – цивилизации.
Сам автор, завершая свой труд, хотя и выразил надежду, что такая
циклическая последовательность «будет скорее всего обнаружена» и
применительно к другим культурам, но всё же счёл необходимым оговориться,
что это его предположение носит «чисто эмпирический» характер и «не
предполагает, что такая последовательность должна быть универсальной во
времени и пространстве»3.
Насколько нам известно, попыток дальнейшей верификации
разработанной П. Сорокиным концепции культурной цикличности in pleno, то
есть с использованием необходимого объёма аналогичного историкоэмпирического материала применительно к другим традиционно выделяемым
в социальной науке цивилизациям (включая российскую) ещё не
предпринималось. Это делает весьма проблематичным возможность
интерпретации поставленной в настоящей работе проблемы социального
идеала посредством использования идеи цикличности культурных систем.
Тем не менее в концепции П. Сорокина содержится две немаловажные
взаимосвязанные посылки, обладающие для нашего исследования
методологическим потенциалом.
Это,
во-первых,
предложенное
им
понимание
культурной
(социокультурной) системы.
Такая система, согласно П. Сорокину, «имеет свою собственную логику
функционирования и изменения, свою собственную судьбу, которые являются
результатом не только (и, как правило, не столько) внешних условий, но и ее
собственной природы … любая внутренне интегрированная система является
автономным саморегулирующимся, самоуправляемым или, если угодно,
«сбалансированным» единством. Жизненный путь системы во многом
предопределен в момент её рождения …
В определенный момент своей истории (темпы могут быть слегка
ускорены или замедлены внешними обстоятельствами) культурная система
должна пережить свое внутренне предопределенное изменение. Когда оно
1
Сорокин П. Социальная и культурная динамика. – С. 13.
П. Сорокиным делалась при этом важная оговорка: «Вероятно, ни идеациональный, ни чувственный типы
культуры никогда не существовали в чистом виде, но все интегрированные культуры в действительности
оказываются состоящими из различных соединений этих двух чистых логико-смысловых форм. В некоторых
преобладает первый тип, в некоторых – второй; в каких-то они оба смешаны в равных пропорциях и на
одинаковом основании» (Там же. – С. 45).
3
Там же. – С. 806.
2
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
начинается, все главные составляющие этой культуры изменяются»1 (курсив
мой – Р. И.).
Во-вторых, это разделение культуры на две стороны: внутреннюю и
внешнюю.
Внутренняя сторона культуры или, в терминах П. Сорокина,
«культурная ментальность», существует «либо в виде хаотических и
бессвязных образов, идей, стремлений, ощущений и эмоций, либо в виде
упорядоченных систем мышления, сотканных из этих элементов внутреннего
опыта. Это – сфера разума, ценности, смысла»2.
Внутренняя сторона культуры управляет внешней стороной, которая, в
свою очередь, «состоит из неорганических и органических объектов
чувственного восприятия: предметов, событий, процессов, в которых
воплощается, организуется, реализуется или облекается внутренний опыт»3
(курсив мой – Р. И.).
Следовательно, используя эти посылки автора (которые являются не
абстрактной конструкцией, а результатом выше указанного доказательного
анализа огромного историко-эмпирического материала), можно предположить,
что социальный идеал как социокультурный феномен в своей исторической
эволюции, во-первых, отражает внутреннюю логику эволюции культурной
системы и общая траектория его эволюции «во многом» определяется в
начальный период формирования данной системы; во-вторых, «предметы,
события, процессы» (социальная деятельность), в которые воплощается
социальный идеал, суть продукты «упорядоченной системы мышления»
(социальной рефлексии).
Значительно больший методологический интерес для нашего
исследования
представляет
ещё
одна
концептуальная
попытка
интерпретировать общество как социокультурную систему, базирующаяся на
иных, чем у П. Сорокина, основаниях, осуществлённая другим крупнейшим
макросоциологом ХХ в. Э. Шилзом, известная как концепция «центрпериферия»4.
К сожалению, до последнего времени эта концепция, как и труды
учёного в целом, оставались вне поля зрения российской социальной науки.
Лишь совсем недавно творческие попытки обратиться к его наследию стали
предприниматься
отечественными
этнологами,
этносоциологами
и
5
политологами . Между тем концепция «центр-периферия» входит в число
ключевых для современной социологии концепций, поскольку предлагает
собственный ответ на главный вопрос социологии – вопрос об устройстве
1
Сорокин П. Социальная и культурная динамика. – С. 38-39.
Там же. – С. 40.
3
Там же.
4
Shils E. Center and Periphery: Essays in Macrosociology. Chicago: The Univ. of Chicago Press, 1975; Center: Ideas
and Institutions. Chicago, L.: The Univ. of Chicago Press, 1988.
5
См., напр.: Абдулкаримов Г. Теоретические проблемы актуальной этнополитики в России: Этносоциология
модернизации современной России. – М.: Весь Мир, 2008; Каспэ С.И. Центры и иерархии: пространственные
метафоры власти и западная политическая форма. – М.: Моск. школа полит. исследований, 2007; Лурье С.В.
Историческая этнология. – М.: Аспект-Пресс, 1997.
2
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общества1.
В отличие от других исследователей, использовавших данные категории
главным образом для характеристики пространственно-географической
локализации политических структур и этнических сообществ, Э. Шилз
выделил центр и периферию в качестве структур, выполняющих
системообразующие функции в образовании и дальнейшем развитии любого
общества.
Прежде всего это касается центра – категории, занимающей ключевое
место в концепции Э. Шилза: «Общество имеет центр. В структуре общества
имеется центральная зона … Членство в обществе … устанавливается
отношением к этой центральной зоне.
Центральная зона, как таковая, не является пространственно
локализованным феноменом. Она почти всегда имеет более или менее
определённое расположение в границах территории, в которой существует
общество. Однако её «центральность» (centrality) определяется совсем не
геометрией и лишь в незначительной мере географией»2.
«Термин «центр», – отмечал Э. Шилз, – относится к сектору общества, в
котором определённые виды деятельности или функции, которые имеют
особую значимость, относительно более высоко концентрируются или более
интенсивно реализуются, чем в других частях общества … Эти функции
концентрируются в общности или в части общности или в институтах,
которые формируются вокруг этой общности, остальная часть общности,
которая находится вокруг центра – это периферия или периферии»3 (курсив
мой – Р. И.).
Объективную необходимость существования в любом обществе центра
Э. Шилз объяснял потребностью человека иметь в земной жизни объекты, в
которых воплощались бы высшие трансцендентные ценности, выходящие за
пределы его обыденной жизни, следовательно, потребностью в тех
институтах общества, в которых воплощался бы такой трансцендентный
центр4 (курсив мой – Р. И.).
Таким земным аналогом космической трансцендентности и предстаёт
центр в концепции Э. Шилза: «Центр обладает авторитетом и властью; он
также раскрывает и воплощает верования … свои собственные и других
центров и их периферий, которые имеют трансцендентную важность …
[поскольку они] затрагивают судьбы человеческого бытия на земле, жизни и
смерти»5.
Важнейшее значение имеет, как нам представляется, указание Э. Шилза
на двойственную природу земного центра: ценностную и институциональную.
Во-первых, «центр или центральная зона – это феномен из области
1
Greenfeld L., Martin M. The Idea of the «Center»: An Introduction // Center: Ideas and Institutions. P. VIII.
Shils E. Center and Periphery. P. 3.
3
Shils E. Center and Periphery: An Idea and Its Career, 1935-1987 // Center: Ideas and Institutions. P. 251-252.
4
. Shils E. Center and Periphery: An Idea and Its Career, 1935-1987. P. 260.
5
Ibid. P. 251.
2
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ценностей и верований. Это центр упорядочивания символов, ценностей и
верований, который управляет обществом. Это центр, потому что он конечный
(ultimate) и не поддающийся изменению; и множеством [членов общества – Р. И.]
… он ощущается таковым. В центральной зоне есть что-то от природы
сакрального. В этом смысле каждое общество имеет официальную «религию»,
даже когда это общество или его представители и толкователи полагают, более
или менее корректно, что оно секулярное, плюралистическое и толерантное»1.
Во-вторых, «центр является также феноменом из области действия. Это
структура действий, ролей и личностей в сети институтов. Тех ролей, в
которых воплощаются главные ценности и верования»2 (курсив мой – Р. И.).
Характеризуя ценностную сторону центра, Э. Шилз ввёл категорию
«центральной ценностной системы общества» (central value system of the
society).
Он следующим образом определил содержание этой категории:
общество состоит из различных подсистем, каждая из которых включает, в
свою очередь, сеть взаимосвязанных организаций. «Каждая из этих
организаций имеет власть (authority), элиту … Каждая из этих элит принимает
решения, иногда консультируясь с другими элитами, иногда главным образом
по своей собственной инициативе …
Решения, принимаемые элитами, содержат в качестве главных элементов
определённые общие нормы (standards) суждений и действий и определённые
конкретные ценности … Ценности, которые присущи этим нормам, которые
поддерживаются и более или менее соблюдаются властью, мы будем называть
центральной ценностной системой общества. Эта центральная ценностная
система является центральной зоной общества. Она центральная вследствие её
глубокой связи с тем, что общество почитает сакральным; она центральная,
потому что она поддерживается властью, правящей в обществе. Эти два вида
центральности жизненно связаны между собой. Они определяют и
поддерживают друг друга»3.
Именно центральная ценностная система играет решающую роль в
интеграции общества, поскольку содержит те главные ценности и верования,
посредством которых индивиды идентифицируют себя и связываются в
единую общность4.
Необходимость существования в обществе центральной ценностной
системы Э. Шилз связывал с потребностью людей быть «включёнными в
нечто трансцендентное и преобразующее их конкретное индивидуальное
существование». Люди нуждаются в символах, которые упорядочивают
окружающий их мир и выходят за пределы рутины повседневной жизни5.
Вместе с тем он отмечал, что центральная ценностная система не
1
Shils E. Center and Periphery. P. 3.
Ibidem.
3
Shils E. Center and Periphery. P. 4.
4
Greenfeld L., Martin M. Op. cit. P. IX.
5
Shils E. Center and Periphery. P. 7.
2
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
охватывает целиком все ценности и верования, поддерживаемые и
соблюдаемые обществом: «Центральную ценностную систему составляют
ценности, которые разделяются и утверждаются элитами составляющих
(общество – Р. И.) подсистем … Владея властью, они приписывают себе
сущностную близость с сакральными элементами этого общества, по
отношению к которым они рассматривают себя как их хранители»1 (курсив
мой – Р. И.).
Сакральный характер, который приобретают эти ценности, используется
элитами для легитимации их деятельности: экономической, политической и
т.д. «В целом эти ценности, – подчёркивал Э. Шилз, – являются ценностями,
внедряемыми в текущую деятельность. Идеалы, которые они утверждают, не
слишком далеко выходят за пределы действительности …»2 (курсив мой. –
Р. И.).
В этой связи автор концепции счёл необходимым ввести ещё одну
категорию – «центральная институциональная система» (central institutional
system).
Эта система «может быть описана как комплекс (set) институтов,
который легитимируется центральной ценностной системой. Менее строго она
может быть описана как институты, которые, распространяясь из центра
власти, придают некую упорядоченность жизни значительной части
населения»3.
Центральная ценностная система и центральная институциональная
система – это взаимосвязанные системы: элита, обладающая определённой
ценностной системой, утверждает её в качестве центральной посредством
институтов, которые, в свою очередь, приобретают должный уровень
легитимности в глазах основной части общества, поскольку они выступают в
роли трансляторов этих ценностей. В этом смысле центральная
институциональная система выражает и воплощает содержание центральной
ценностной системы, но она не тождественна государству4.
Э. Шилз обратил внимание ещё на один – особенно важный в контексте
нашего исследования – аспект этой взаимосвязи ценностей и институтов
власти: «… одним из главных элементов в любой центральной ценностной
системе является утвердительная (affirmative) позиция по отношению к
установленной (established) власти. Это присутствует в центральной
ценностной системе всех обществ как бы значительно они не отличались друг
от друга в понимании (appreciation) власти … Власть обладает пониманием,
потому что она пробуждает чувства сакральности»5.
С.И. Каспэ, интерпретируя эту мысль Э. Шилза, отмечает, что
симметрично тому, как центральная ценностная система упорядочивает
1
Ibid. P. 4-5.
Ibid. P. 5.
3
Ibid. P. 6.
4
Greenfeld L., Martin M. Op. cit. P. X.
5
Shils E. Center and Periphery. P. 5.
2
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пространство символических представлений, центральная институциональная
система иерархически организует пространство социальных действий,
санкционируя одни и воспрещая другие1.
Категория центра в концепции Э. Шилза неотделима от категории
периферии. Им дана следующая обобщённая характеристика этих ключевых
категорий его системного видения общества: «Центр состоит из тех
институций (и ролей), которые осуществляют власть – будь она
экономической, государственной, политической, военной, – и тех, которые
создают и распространяют культурные символы, – религиозные, литературные
и т.д. – через церкви, школы, общественные учреждения и т.д. Периферия
состоит из тех слоёв или частей общества, которые являются получателями
команд и верований, которые не они сами создают или распространяют…»2.
Ценностная система и властные институты не просто взаимосвязаны:
ценностная система правящей элиты находит своё предметно-деятельностное
выражение как в содержании и формах этих институтов, так и в их
непосредственном функционировании. По степени принятия/отрицания этих
институтов и их деятельности остальными (периферийными) социальными
группами, входящим в состав данного общества, можно судить о
совпадении/несовпадении ключевых ценностей элиты и периферии.
Однако население периферий, особенно в доиндустриальных обществах,
обладало, как правило, собственными системами ценностей, которые далеко
не всегда и не во всём совпадали с центральной системой ценностей,
транслируемой институциональным центром, что являлось источником как
ценностного, так и институционального конфликта3. Поэтому, хотя во всех
обществах, по мнению Э. Шилза, могут быть, выявлены центр и периферия, но
в разных обществах складываются разные отношения между этими
структурами4, тем более, что обе эти структуры не гомогенны, сами состоят из
субцентров и субпериферий5.
«Центры, – писал Э. Шилз, – почти постоянно ориентированы,
субъективно и в своей деятельности, к их перифериям; они также
ориентированы к другим центрам внутри собственного общества и к центрам
других обществ. Хотя периферии обычно ориентированы к центрам
собственных обществ, они также часто ориентированы к центрам других
обществ. Части периферии в любом обществе время от времени
ориентированы к другим частям периферии их собственных обществ. Иногда
они ориентированы к перифериям других обществ»6.
Взаимодействие центра и периферии, по мнению Э. Шилза, имеет
динамичный и неоднозначный характер: «Центр стремится и в определённой
степени осуществляет доминирование над периферией; такая деятельность
1
Каспэ С. И. Центры и иерархии. С. 34.
Shils E. Center and Periphery. P. 39.
3
Shils E. Center and Periphery P. 10.
4
Ibid. P. 40-41.
5
Shils E. Center and Periphery: An Idea and Its Career, 1935-1987. P. 253.
6
Ibid. P. 251.
2
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
центра обычно сдерживается собственными и периферийными традициями,
недостатком ресурсов и возможностей и активным или пассивным
сопротивлением самих периферий. Периферии отвечают по-разному; их
ответы колеблются от конструктивного или пассивного подчинения и
самосохранение посредством изоляции до попыток отделения или
сопротивления и попытки самим доминировать над центром. Периферии
могут пытаться стать самостоятельными центрами или заменить
существующий центр»1.
В конечном итоге в обществе неизбежно будет существовать центр, но
«невозможно, чтобы единственный центр доминировал и контролировал всё
общество», в периферии всегда есть её части, которые относительно
автономны по отношению к центру»2.
Нельзя недооценивать всю важность данного аспекта концепции Э.
Шилза. Как совершенно справедливо пишет С. И. Каспэ, «именно в этой
перспективе динамического описания взаимных обменов между центрами и
перифериями, их перемещений, возвышений и нисхождений и заключён
наиболее значительный эвристический потенциал социологии Шилза»3.
Для нашего исследования особый интерес может представить ещё один
аспект этой концепции, связанный с трактовкой Э. Шилзом роли идеалов в
структуре центров.
По его мнению, «центр может быть комплексом институтов, группой
индивидуумов, идеалом или комплексом идеалов … До известной степени
комплекс идеалов является центром в его чистейшей форме»4 (курсив мой –
Р. И.).
Такие идеалы, как правило, продуцируемые интеллектуальными
группами, предлагают идеальный порядок организации общества, который
ещё не нашёл земного воплощения, но может быть осуществлён как замена
или исправление существующего земного центра власти. Именно посредством
идеалов центры утверждают себя в качестве земных двойников
трансцендентных центров, представляют свои институты как земные
воплощения этих центров5.
В этой её части концепция Э. Шилза нашла дальнейшее развитие у
другого видного современного западного макросоциолога Ш. Эйзенштадта,
который показал ключевую роль, которую в конструировании и попытках
реализации идеальных моделей социального порядка, приводивших к
созданию и трансформации институтов, составляющих центральную
институциональную систему, играли различные группы интеллектуалов6.
Кроме того, благодаря работам Ш. Эйзенштадта обнаружился богатый
1
Ibid. P. 253.
Ibid. P. 257.
3
Каспэ С. И. Центры и иерархии. – С. 39-40.
4
Shils E. Center and Periphery: An Idea and Its Career, 1935-1987. P. 254.
5
Ibid. P. 254-255.
6
Eisenstadt S. N. Transcendental Vision, Center Formation, and the Role of Intellectuals // Center: Ideas and
Institutions. P. 96-109.
2
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исследовательский потенциал концепции «центр-периферия» применительно к
мультикультурным и полиэтническим обществам, которые на определённом
этапе своего развития принимали институциональную форму империи1. Он
показал, что системная устойчивость имперских обществ в решающей степени
определялась динамикой и содержанием взаимодействия имперского центра с
многочисленной и крайне неоднородной имперской периферией.
Суммируя, можно сделать вывод, что концепция «центр-периферия»,
разработанная Э. Шилзом, а до известной степени и её развитие,
осуществлённое, особенно применительно к имперским обществам,
Ш.
Эйзенштадтом,
предоставляют
богатый
методологический
инструментарий, позволяющий исследовать социальный идеал как источник и
результат социальных взаимодействий центра и периферии (через создаваемые
на основе центральных ценностных систем и исторически эволюционирующие
центральные институциональные системы).
1.2. Социальный идеал в исследовательском поле истории
История для других областей социального знания выступает прежде
всего источником эмпирических данных, используя которые становится
возможным реконструировать пространственно-временную эволюцию
объектов, изучаемых конкретной социальной наукой, обнаружить
закономерности такой эволюции, её внутренние механизмы.
Конечно, необходимые эмпирические данные могут быть получены
непосредственно из различных исторических источников, как письменных, так
и материально-вещественных (артефактов), но использование этих данных
возможно только при надёжном установлении достоверности самого
источника и содержащейся в нём информации. Здесь социологам, психологам
или философам не обойтись без сотрудничества с исторической наукой,
поскольку именно в ней разработаны соответствующие исследовательские
инструменты, позволяющие осуществить верификацию и предоставить в
распоряжение представителей других социальных наук необходимый
исходный материал.
Однако сами по себе даже вполне достоверные исторические факты
превращаются в хаотичный информационный поток, если отсутствует их
систематизация, подчинённая определённым принципам.
В исторической науке практически всегда сосуществовали два основных
подхода к такой систематизации, способной восстановить целостность и
неразрывность исторического процесса: нарративный, основанный на
описание исторических событий в их пространственно-хронологической
последовательности,
и
аналитический,
стремящийся
обнаружить
закономерности происходивших в прошлом событий на основании какой-либо
методологии и вытекающей из неё концепции.
1
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Сравнительное изучение цивилизаций. – М.: Аспект
Пресс, 1999.
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современная мировая историческая наука в этом отношении
представляет собой полицентричное и плюралистическое пространство, в
котором переплетаются как мощные историографические традиции,
восходящие к середине XIX в., так и новейшие тенденции, отражающие
теоретические поиски конца ХХ – начала XXI вв.1
Такое состояние в последние десятилетия становится всё более
характерным и для российской историографии, поскольку в ней идёт
интенсивный процесс методологического и концептуального обновления,
позволяющего, при опоре на новые и/или заново интерпретированные
источники, воссоздать более объёмную и объективную картину российской
истории.
Подобное обновление неизбежно требует тесного взаимодействия с
другими социальными науками, с возникающими в их рамках точками и
целыми полями пересечения исследовательских интересов и подходов.
Поэтому философское исследование проблемы российского социального
идеала, взятого в его исторической эволюции, невозможно реализовать без
учёта тех концептуальных интерпретаций российского исторического
процесса, которые возникли и в настоящее время вышли на первый план в
результате совместной работы историков и представителей других областей
социального знания нашей страны.
В отечественной литературе отмечается, что в собственно исторической
профессиональной
среде
наибольшее
распространение,
наряду
с
определённым сохранением позиций формационного подхода к истории
(правда, в значительно обновлённом виде), получили различные варианты
цивилизационного и модернизационного подходов2.
На основе их приложения к историческому материалу, касающемуся тех
или иных периодов отечественной истории или их отдельных аспектов, в
последние десятилетия было создано немало интересных исследований
профессиональных историков, в том числе позволивших по-новому
интерпретировать многие ключевые события истории нашей страны3.
Вместе с тем, пожалуй, наиболее целостные и научно-перспективные
концептуальные видения российского исторического процесса возникли на
междисциплинарных границах, в ситуациях, когда история становится
предметом анализа представителей других областей социальной науки.
В первую очередь, к числу таких концепций, обладающих оригинальной
методологической основой и представляющих особый интерес в плане
проблематики нашего исследования, можно отнести социокультурную
концепцию русской истории.
Такой подход, начавший формироваться в отечественной науке ещё на
1
См., напр.: Агирре Рохас К. А. Историография в ХХ веке. История и историки между 1848 и 2025 годами. –
М.: Кругъ, 2008.
2
Проскурякова Н.А. Концепции цивилизации и модернизации в отечественной историографии // Вопросы
истории. – 2005. - № 7. – С. 153-165.
3
См., напр.: Исторические исследования в России: Тенденции последних лет. – М.: АИРО-ХХ, 1996;
Исторические исследования в России – II. Семь лет спустя. – М.: АИРО-ХХ, 2003.
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исходе советского периода и сейчас получивший достаточно широкое
распространение, по сути, можно рассматривать как один из вариантов
цивилизационного измерения исторического процесса.
Не случайно А.С. Ахиезер, с научной деятельностью которого
связывается формирование основ социокультурной методологии изучения
истории России, подчёркивал, что «человеческую историю можно
рассматривать как смену форм цивилизаций как особых форм социокультурной
общности людей»1 (курсив мой – Р. И.).
Именно в акценте на социокультурное измерение российских
цивилизационных оснований и закономерностей последующей эволюции
возникшего на этих основаниях общества заключается методологическое
своеобразие этого подхода среди других вариантов цивилизационной
трактовки истории.
В наиболее последовательном виде данная методология исследования
исторической эволюции российского общества была реализована
А.С. Ахиезером в его работе «Россия: критика исторического опыта»2, и в ряде
коллективных монографий с его участием3.
Каждой цивилизации, согласно подходу, изложенному в этих и других
публикациях, присуща своя культура и социальные отношения,
представляющие
взаимосвязанное
единство
воспроизводственной
деятельности, обеспечивающей выживаемость и развитие цивилизации. Эта
деятельность «должна отвечать определённым требованиям, воплощённым в
социокультурном законе, в соответствии с которым любое сообществосубъект должно, чтобы существовать, воспроизводить себя, свою
воспроизводственную деятельность, свою культуру, свои социальные
отношения, обеспечивать их единство, взаимопроникновение, снимая
постоянно возникающие социокультурные противоречия»4.
По мнению сторонников такого подхода, в человеческой истории
выделяются два основных механизма реализации воспроизводственной
деятельности и соответственно два основных «суперцивилизационных типа»,
имевших место в мировой истории: один из них ориентирован на
воспроизводство в рамках сложившихся культурных оснований, другой – на
выход за их пределы.
Первая из таких суперцивилизаций определяется как традиционная,
ориентированная на статику, вторая, ориентированная на динамику, как
1
Ахиезер А.С. Динамика цивилизационного анализа российского общества // История России: Теоретические
проблемы. Вып. 1. – М.: Наука, 2002. – С. 91.
2
Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта (Социокультурная динамика России). В 2 т. 2-е изд.,
перераб. и дополн. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997. Подзаголовок этой работы, возможно, и
помимо желания автора, вызывает неизбежную аллюзию с работой П. Сорокина «Социальная и культурная
динамика», в которой, как отмечено выше, российская проблематика специально не рассматривалась.
3
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? – М.: Новое изд-во, 2005;
Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская государственность: истоки, традиции, перспективы; Ильин В.В.,
Ахиезер А.С. Российская цивилизация: содержание, границы, возможности; Ильин В.В., Панарин А.С.,
Ахиезер А.С. Реформы и контрреформы в России.
4
Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 58.
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
либерально-модернистская: «… над уровнем множества цивилизаций …
складываются некоторые специфические объединяющие цивилизации
общности, связанные с воспроизводством традиционных ценностей, с одной
стороны, и либерально-модернистских с другой стороны». Но при этом «речь
идёт не об абсолютной пронизанности соответствующими ценностями, не о
полной реализации идеальных типов, но лишь о доминировании одного из них»1.
Таким
образом,
в
рамках
социокультурного
подхода
воспроизводственный процесс как основа саморазвития цивилизаций
непосредственно связывается с содержательным наполнением тех ценностей,
которые заключены в присущей цивилизации культуре (социокультурной
системе).
Важнейшим методологическим принципом, лежащим в основе
предложенной А.С. Ахиезером социокультурной интерпретации истории,
является распространение на всю культуру заимствованного из антропологии
принципа дуальной оппозиции2, то есть исходного противостояния двух
противоположных полюсов, имеющих различное ценностное основание:
«Культура, нравственность всегда выступают в форме дуальной
оппозиции, несущей в себе два полюса … Принцип подобного деления носит
всеобщий характер … Полюса дуальной оппозиции существуют как
взаимопроникающие друг в друга, они существуют амбивалентно, друг через
друга …
Значение механизма дуальной оппозиции в том, что она является
основой основ осмысления и переосмысления – предметного освоения, т.е.
превращения внешнего, неосвоенного в элемент, содержание сознания,
культуры, деятельности субъекта»3.
Между этими полюсами постоянно существует напряжённость, которую
«можно назвать конструктивной напряженностью, так как она нацеливает
человека на воплощение, воспроизводство некоторого заложенного в культуре
идеала, отождествляемого с одним полюсом и противопоставляемого другому
… Движение между полюсами оппозиции определяется тем, что один из них
оценивается человеком как носитель абсолютной ценности, как комфортный,
выступающий … идеалом, с которым человек должен слиться,
отождествиться. Другой же полюс рассматривается как дискомфортный.
Отношение к нему может быть охарактеризовано как стремление к отпадению,
к отказу от отождествления»4.
Конструктивная напряжённость имеет характер «фиксированной в
культуре движущей силы воспроизводственной деятельности», которая
направляет «логическую, эмоциональную деятельность субъекта … от одного
1
Ахиезер А. С. Специфика российской цивилизации // Цивилизации. Вып. 6: Россия в цивилизационной
структуре Евразийского континента. – М.: Наука, 2004. – С. 222.
2
О принципе дуальных оппозиций как методе исследования культурных феноменов см. подробнее: Иванов
Вяч.Вс. Дуальные структуры в антропологии: Курс лекций. – М.: РГГУ, 2008.
3
Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 61-63.
4
Там же. – С. 65-66.
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
полюса к другому»1.
Эта деятельность происходит в двух основных формах: инверсии и
медиации.
Инверсия представляет собой переход от осмысления явления через
один полюс к осмыслению через противоположный полюс, то есть форму
«альтернативного выбора, но в рамках исторически сложившейся культуры».
Медиация же является «процессом формирования ранее неизвестных, не
существовавших в данной культуре альтернатив, расширения их спектра», это
своего рода поиск промежуточного варианта, ведущий к постепенному
формированию «срединной культуры», иначе говоря, к получению «новых
элементов культуры, не сводимых к старым, к ее крайним полюсам»: «В
конечном итоге вся культура создаётся как результат медиации, как срединная
культура, как следствие преодоления ограниченности ранее сложившейся
культуры»2.
Применительно к двум выделенным типам «суперцивилизаций» можно
говорить о противоположности лежащих в их социокультурном основании
ценностных систем, ориентированных, условно говоря, на статику,
стабильность и на динамику, развитие.
Россия, с этой точки зрения, трактуется как цивилизация, которая в ходе
своего исторического развития оказалась в состоянии межцивилизационного
социокультурного раскола, когда «выход за рамки традиционализма и
нарастание влияния либерально-модернистского идеала не привели к
доминированию какого-либо одного нравственного идеала. Этот вакуум
заполняется утилитаризмом … с его способностью превращать все элементы
окружающего мира в средство для реализации исторических целей»3.
«Суть раскола, – указывал А.С. Ахиезер, – заключается в том, что
способность общества следовать социокультурному закону снижается до
уровня всего лишь способности сдерживать дальнейший рост
социокультурного противоречия на грани необратимости. Иначе говоря,
расколотое общество живет в условиях постоянной хронической
собственной неспособности последовательно преодолевать социокультурные
противоречия,
вынуждено
существовать
в
условиях
острейших
противоречий, конфликтов во всех формах, подводящих страну к
катастрофе»4.
Концепция всеобъемлющего раскола, пронизывающего все структуры
российского общества, в социокультурном подходе играет роль своего рода
«методологической призмы», через которую трактуются все этапы истории
России.
Итоговая оценочная позиция российского исторического процесса
может быть суммирована в следующем авторском выводе: «Специфика
1
Там же. – С.66.
Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 66-67.
3
Он же. Специфика российской цивилизации. – С. 222.
4
Он же. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 176.
2
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
российской цивилизации заключается прежде всего в том, что в ее динамике
не произошел исторический переход в некоторую относительно завершенную,
устойчивую
стадию
развития
государственности,
не
сложилась
сбалансированная система ценностей групп, власти и народа, открывающая
путь к интенсивному диалогу между ними. Не сложились достаточно
глубокие, почвенные формы перехода к новым ценностям, перехода к
цивилизации с господством достижительных ценностей»1.
Важное место в социокультурной концепции российского исторического
процесса отводится нравственному идеалу, который «содержит в себе
программу воспроизводственной деятельности, менталитет и, следовательно,
соответствует специфическим социальным отношениям»2.
Такой идеал первоначально имел традиционный для аграрной стадии
развития любого общества синкретический характер, в нём преобладала
ценность абсолютного, неизменного, отсутствовала ориентация на повышение
эффективности деятельности, превышающей исторически сложившийся
уровень.
Этот идеал, возникший в условиях Древней Руси, А.С. Ахиезер
определял как вечевую форму организации социальных отношений с
ориентацией «на ценности первого лица как олицетворение комфортности,
тотема, как идеал, положенный в основу воспроизводственной деятельности».
Затем, в процессе социального усложнения общества этот исторически
исходный, восходящий к родовой организации, вечевой идеал в соответствии с
принципом дуальной оппозиции распался на два амбивалентных идеала:
соборный и авторитарный3.
Следует отметить, что подобный акцент на определение исходного
нравственного идеала как вечевого и раскрытие его дуализма через оппозицию
«соборность – авторитаризм», а также через общее противопоставление
«вечевой идеал – либеральный идеал», логически приводит А.С. Ахиезера и
сторонников его подхода к выдвижению на первый план в изучении
исторической эволюции российского общества изменения институциональных
форм.
По мнению этих авторов, « … различия между цивилизациями – это
различия в тех характеристиках культуры, которые задают способы именно
государственной консолидации общества и государственного упорядочивания
его повседневной жизни. Способы же эти представляют различные
комбинации базовых государствообразующих элементов – силы, веры и закона
– и соответствующих им институтов»4.
В ходе инверсионно-медиационных процессов на протяжении истории
России происходила эволюция таковых властных институтов, которые,
меняясь, тем не менее, вновь и вновь воспроизводили социокультурный
1
Он же. Специфика российской цивилизации. – С. 239.
Ахиезер А. С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 86.
3
Там же. – С. 86-87; Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация. – С. 224-227.
4
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч. – С. 37.
2
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
раскол общества.
В коллективной монографии «История России: конец или новое
начало?» предложена логически стройная концепция последовательной смены
в ходе российского исторического процесса ряда идеалов (моделей)
организации власти, в научный оборот введены оригинальные определения
таких идеалов (авторитарно-вечевой, авторитарно-утилитарный, авторитарнолиберальный, идеал всеобщего согласия и т.д.).
Анализ содержания и форм проявления этих идеалов приводит авторов к
выводу о том, что именно «в системе власти и управления лежит фокус
социокультурной патологии общества»1.
Главным проявлением подобной патологии признаётся пронизывающее
историю российской государственности двоевластие – «такой уровень
способности (или неспособности) общества обеспечивать выживаемость,
который в процессе своего воплощения достигает лишь ограниченного,
частичного результата; это власть, складывающаяся из дезорганизующих,
разрушающих друг друга элементов». В результате государство складывается
«как некоторая конфликтующая сфера разнородных систем управления», и вся
«система реальной власти в стране постоянно находится в движении,
перетекая от одного центра к другому»2 (курсив наш. – Р. И.).
Источник подобной системы организации (и дезорганизации)
государственной власти обнаруживается в перманентной слабости,
незавершённости культурной интеграции общества, в противоречии «между
властью на уровне целого, формирующейся в процессе развития большого
общества, с одной стороны, и властью локальных миров, тяготеющих к защите
в значительной степени догосударственных ценностей, – с другой»3.
Поэтому в конечном итоге социокультурная динамика России в рамках
рассмотренной концепции предстаёт как динамика начавшегося (главным
образом в первой четверти XVIII в.), но исторически незавершённого перехода
от одной суперцивилизации к другой, сама страна предстаёт как
«промежуточная цивилизация»4, в которой «сложилось некое подобие патовой
ситуации, когда, с одной стороны, традиционализм сохранил свою мощную
массовую базу, но, с другой, – столь же массовое влияние умеренного
утилитаризма создало почву для постоянного культивирования либеральных
ценностей, хотя и в одностороннем, усеченном виде»5.
Признавая несомненную гносеологическую новизну и перспективность
рассмотренной социокультурной концепции истории России, возможности,
которые предоставляет использование её методологического потенциала для
философского анализа проблемы социального идеала, нельзя одновременно не
обратить внимания на то, что непрерывное инверсионное движение
1
Ильин В.В., Ахиезер А.С. Российская цивилизация. – С. 200.
Там же. – С. 202-203.
3
Там же. – С. 208.
4
Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. 1. – С. 768.
5
Там же. – С. 770.
2
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
российского общества между двумя полюсами – догосударственных и
государственных форм его организации – констатируется как некая
имманентная данность, из которой Россия так ни разу и не смогла выйти за все
века своей истории.
Дуальная оппозиция, выступающая в качестве краеугольного камня всей
авторской методологии, трактуется, по сути, на аксиоматическом уровне, как
неотъемлемая,
имеющая
всеобщий
характер,
имманентная
черта
человеческого сознания и мышления. Она с неизбежностью раз за разом
воспроизводит (хотя и в разных формах) «отцовскую» культурную матрицу в
сознании основной массы населения России, особенно в моменты
предпринимавшихся властью попыток модернизировать страну1.
Однако естествен вопрос, почему дуальная оппозиция, если она
действительно носит всеобщий характер, в одних случаях не создаёт
непреодолимых (в доступных анализу временных пределах) препятствий для
перехода ряда обществ (скажем, западноевропейских) к «либеральномодернистской» суперцивилизации, а в других (как это имеет место в России)
– создаёт такие препятствия?
Без аргументированного ответа на этот вопрос объяснение
констатируемой цикличности инверсионного движения российской
государственности между вечевым и авторитарным идеалами объективно
смещается в область коллективного бессознательного и особой ментальности
русского народа, в котором тотемные архетипы (в отличие от многих других
народов) столетиями «правят бал».
Поэтому
допустимо
предположить,
что
для
устойчивого
воспроизводства догосударственных структур в общественном сознании и
социальной действительности в России должны были существовать и иные
причины, имевшие внешнее по отношению к коллективной психологии
происхождение, или, вернее, служившие источником, питавшим сохранение в
психологии и мышлении больших масс населения страны, включая её элиты,
«отцовской» модели социального устройства на протяжении веков.
Другой вопрос, также не находящий, на наш взгляд, убедительного
ответа в социокультурной концепции российской истории, заключается в том,
какую роль в устойчивости догосударственных структур и социокультурном
расколе играли поликультурность и поликонфессиональность, свойственные
российскому обществу фактически с его первых столетий, но особенно с
середины XVI века?
Этот вопрос, в свою очередь, связан с проблемой империи,
государственной формы, для которой преодоление или ослабление
социокультурного раскола между составившими её население (а в известной
1
Показательна, например, такая оценка реакции основной массы крестьянства на реформы второй половины
XIX в.: «… борьба крестьян за землю … была лишь активизацией древних ценностей, мощной попыткой
растревоженной общины перейти в наступление и перенести свои уравнительные идеалы на все общество,
превратить все общество в уравнительную общину». (Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т.
1. С. 290).
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мере – и элиту) разными этносами является важнейшим условием
существования.
Как нам представляется, поиск ответов на эти вопросы возможен при
обращении не только к социокультурным методологиям, но и к некоторым
иным опытам концептуальной интерпретации российского исторического
процесса.
К ним можно, например, отнести сравнительно новое научное
направление, сформировавшееся в последние десятилетия на стыке
гуманитарных и естественных наук, определяемое его авторами как
социоестественная история.
В основе этого направления лежит рассмотрение человеческого
общества как неотъемлемой составной части всей земной биосферы, что
предполагает исследование социальной эволюции как процесса, тесно
взаимосвязанного с общими процессами эволюции этой биосферы
(«социоестественная история – это часть истории биосферы Земли»), и в силу
этого развивающегося под воздействием тех взаимодействий, которые
возникают между социумом и природной средой.
Наиболее последовательно данный методологический подход, в том
числе применительно к интерпретации российской истории, реализован в
цикле работ Э.С. Кульпина (Кульпина-Губайдуллина)1.
Теоретическими источниками для формирования этого подхода, по
оценке самого автора, послужили: модернизированная концепция эволюции
биосферы акад. Н.Н. Моисеева, социологическая школа М. Вебера и
историческая школа «Анналов»2.
Центральное место в социоестественной методологии занимает
положение о том, что в основе исторических процессов лежит взаимодействие
человека с природой, осуществляющееся через хозяйственную деятельность.
Главными двумя историческими субъектами такого взаимодействия
выступают «человек хозяйствующий» и «вмещающий ландшафт», именно в
ходе их взаимодействия у этноса, складывающегося в данных природногеографических границах, формируется определённая система ценностей,
которая играет решающую роль в последующем развитии данного общества
по присущему ему «каналу эволюции» и воплощается в различных формах
внутренней организации данного социума.
Такое развитие имеет циклический характер и проходит через смену
периодов социально-экологической стабильности и социально-экологического
кризиса.
Первоначально в процессе антропогенизации конкретного ландшафта,
где обитает данный этнос, формируется определённая технология
1
Кульпин Э. С. Социоестественная история: предмет, метод, концепция. М.: Открытый ун-т, 1992; Он же.
Бифуркация Запад-Восток. Введение в социоестественную историю. М.: Моск. лицей, 1996; КульпинГубайдуллин Э. С. Путь России: Генезис кризисов природы и общества в России. Изд. 2-е. М.: Изд-во ЛКИ,
2008; Он же. Золотая Орда: Проблемы генезиса Российского государства. Изд. 3-е. М.: Изд-во ЛКИ, 2007; и др.
2
Кульпин-Губайдуллин Э. С. Путь России. С. 42.
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хозяйственной деятельности, обеспечивающая воспроизводство общества без
«изнурения вмещающего ландшафта». Однако по мере экспансии этносов,
расширения ареалов их хозяйственной деятельности рекреационные
возможности природных ландшафтов начинают исчерпываться, эти
ландшафты деградируют, и общество постепенно погружается во
всеобъемлющий
социально-экологический
кризис,
приобретающий
цивилизационное измерение.
Тогда общество входит в состояние бифуркации1 и оказывается, ради
своего самосохранения, перед необходимостью не только перехода к новой
системе хозяйствования, к новым технологиям, но и «смены основных
представлений о мире и о себе, переоценки ценностей, создания новой
системы ценностей»2.
Таким образом, положение о системе ценностей, возникающей в
процессе взаимодействия человека и природы через хозяйственную
деятельность первого и играющей решающую роль в определении
последующего «канала эволюции» общества, занимает особое, в известной
мере – ключевое, место в методологии социоестественного подхода к истории.
Поэтому выявлению систем ценностей, присущих разным цивилизациям
(в поле зрения Э.С. Кульпина-Губайдуллина находятся три таких
цивилизации: дальневосточная, западноевропейская и российская), в
социоестественной концепции истории уделяется первостепенное внимание:
именно на основе общей системы ценностей происходит объединение этносов
в пределах общего вмещающего ландшафта в суперэтнос, равнозначный
единой цивилизации (соответственно – дальневосточной, западноевропейской
и российской).
Российская система ценностей, определявшая, согласно данному автору,
«канал эволюции» российского суперэтноса (славяно-тюркского по
составившим его двум основным этносам) вплоть до ХХ в.3, окончательно
сформировалась в ходе преодоления социально-экологического кризиса XVXVI вв.
Этот кризис начался и развернулся практически одновременно в
«Степи» (тюркские земли, входивших в состав Золотой Орды) и в «Лесу»
(собственно славянские земли).
В степной зоне был перейдён демографический потолок населения, что
привело к резкому обострению борьбы за ресурсы и острейшему внутреннему
1
Концепция бифуркаций, утверждающая, что при вхождении системы в неравновесное состояние, какое-либо
случайное колебание способно вызвать необратимый процесс изменений, переводящий её в новое
равновесное состояние, активно разрабатывается в рамках т.н. синергетического подхода, восходящего к
работам Г. Хакена, И. Пригожина, а на отечественной почве – Н. Н. Моисеева. – См.: Хакен Г. Синергетика.
Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. М.: Мир, 1985; Пригожин И.,
Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. М.: Прогресс, 1986; Моисеев Н. Н.
Алгоритмы развития. М., 1987; и др. С конца 1980-х гг. синергетическая парадигма, включая концепцию
бифуркаций, стала активно использоваться и для анализа социальных процессов. – См., напр.: История и
синергетика: методология исследования. М.: КомКнига, 2005.
2
Кульпин-Губайдуллин Э. С. Путь России. С. 214.
3
Там же. С. 168.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кризису и ослаблению Золотой Орды1.
На территории Руси кризис проявился в резком ухудшении
климатических условий, исчерпании возможностей эксплуатации подсечноогневого земледелия как основной сельскохозяйственной технологии и
вынужденном переходе к низкоурожайному безнавозному трёхполью2.
Последнее вызвало интенсивное сведение лесов под распашку и
последующее резкое ухудшение экологических условий в основном ядре
формирования Московского государства – землях Северо-Восточной Руси
(сравнительно быстрое превращение распаханных лесов в болота).
Заболачивание территории распаханных лесов вело к сокращению посевных
площадей и падению урожайности, что для элиты означало сокращение
доходов, а для основной массы населения ставило в повестку дня вопрос об
элементарном физическом выживании.
В результате сложилась ситуация, когда выход общества из возникшего
социально-экологического кризиса объективно мог произойти лишь за счёт
введения в оборот новых земель за пределами территории, оказавшейся в
ситуации фактической экологической катастрофы: «Все основные силы и
социальные слои Московского государства были заинтересованы в новых
землях»3. Ближайшими из них были земли Поволжья, входившие тогда в
состав Казанского ханства, что и явилось объективной глубинной причиной
завоевания последнего при Иване IV.
В конечном итоге этот ситуативный выход из кризиса определил на
будущее весь «канал эволюции» российского общества: развитие за счёт
перехода к экстенсивному земледелию (посредством освоения, в том числе с
использованием военной силы, всё новых земель) и поместному
землевладению. Такой переход, по сути, означал «… лишение общества
идеологических основ развития (в частности … ценность Труда не вошла в
систему основных ценностей), делегирование основных прав государству,
установление чрезмерной самостоятельности государства по отношению к
обществу. Выбор государством экстенсивного пути развития означал
дальнейшую возможность его существования только за счет непрерывного
введения в хозяйственный оборот новых природных и человеческих
ресурсов»4.
Таким образом, по мнению Э. С. Кульпина-Губайдуллина, возникшая в
XVI в. модель развития определила качественные отличия российской
цивилизации: в её рамках сформировалась своеобразная, отличная от
западноевропейской и дальневосточной, система ценностей, в иерархии
которой центральное место заняли ценности – «Государство, Экстенсивное
развитие, Служение»5.
1
Кульпин-Губайдуллин Э. С. Путь России. С. 130-133.
Там же. С. 160-161.
3
Он же. Золотая Орда. С. 154-155.
4
Там же. С. 180.
5
Кульпин-Губайдуллин Э. С. Золотая Орда. С. 38-39.
2
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Развитие на основе такой системы ценностей происходило путём
включения в состав государства (Российской империи) всё новых и новых
земель и населяющих их этносов. Это происходило до тех пор, пока не были
достигнуты естественные границы вмещающего ландшафта российского
суперэтноса, что и обусловило второй социально-экологический кризис,
растянувшийся практически на весь ХХ век и поставивший в повестку дня
вопрос о переходе к интенсивному типу хозяйственной деятельности1.
Резюмируя свою точку зрения относительно развития российского
общества, Э.С. Кульпин-Губайдуллин пишет: «Если бы не ХХ век с его
революциями, гражданской войной, созданием и развалом СССР, поиском
новых форм существования, можно было бы сделать вывод, что специфика
большого государства в российском вмещающем ландшафте заключается в
необходимости руководства из одного центра, концентрации в этом центре
всех сил и ценностей, унитарности, унификации, ограничении гражданских
свобод, как условия выживания специфической российской общественной
системы»2.
Итак, в социоестественной концепции истории формирование
ценностной системы связывается с теми отношениями, которые возникают у
данного этноса с окружающей его природной средой (вмещающим
ландшафтом) в ходе хозяйственной деятельности, и тем способом достижения
относительного равновесия между хозяйственной деятельностью этноса и
вмещающим ландшафтом, который избирается в ходе разрешения социальноэкологического кризиса.
Здесь можно увидеть некоторое пересечение и с социокультурной
интерпретацией истории, и с концепцией «центр-периферия». Это пересечение
возникает там, где институциональным воплощением ценностной системы,
окончательно
оформившейся
в
процессе
разрешения
социальноэкологического кризиса, становится государственный центр общества,
конституирующей формы
хозяйственной
деятельности,
адекватные
избранному вектору последующего, в российском варианте – экстенсивного,
развития.
Социоестественный подход к истории в известном смысле дополняет
социокультурный подход, устанавливая зависимость социальных процессов от
внешней – природной – среды обитания общества. Тем самым устойчивость
догосударственных структур, которой уделяется столь важное место в
социокультурной концепции, получает дополнительное – естественноприродное – объяснение.
Вместе с тем следует отметить, что воздействие природной среды на все
стороны формирования и развития российского общества, включая формы его
организации и ценностные ориентации населения, вряд ли следует
ограничивать только фактором социально-экологических кризисов.
Ещё в дореволюционной отечественной историографии сформировалось
1
2
Он же. Путь России. С. 197.
Он же. Золотая Орда. С. 163.
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
представление о долговременном и в целом негативном воздействии
природно-географических условий на ход русской истории. Наиболее
концентрированно этот подход выразился в широко известном и часто
цитировавшемся образном выражении крупнейшего русского историка XIX в.
С.М. Соловьёва: « … природа для Западной Европы, для её народов была мать;
для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, –
мачеха»1.
С.М. Соловьёв, как и некоторые другие видные историки того времени
(Б.Н. Чичерин, В.О. Ключевский, М.К. Любавский), имели в виду два
основных проявления неблагоприятности природно-географической среды, в
которой развивалось общество в киевский и московский периоды его истории:
1) необеспеченность безопасности населения в силу – при отсутствии на
востоке, юге и западе естественных природных преград – открытости
территории для внешних вторжений, прежде всего – кочевых народов, но и не
только их; 2) затруднённость ведения стабильного и эффективного сельского
хозяйства в тех климатических и иных природных условиях (почва,
растительность, водные ресурсы), которые были свойственны для ВосточноЕвропейской равнины – ядра цивилизационного формирования Руси-России2.
Однако, что касается конкретизации последнего фактора, то в
дореволюционной историографии для придания ему необходимой
достоверности (например, перевода общего эмпирического обобщения в
плоскость научного анализа систематизированных статистических данных
относительно
таких
ключевых
показателей,
как
урожайность
сельскохозяйственных культур и получаемый земледельцами прибавочной
продукт) отсутствовали или имели крайне разрозненный характер
соответствующие источники (особенно по периоду XIV-XVI вв.) либо не были
ещё разработаны методы работы с такими источниками (например,
предполагавшие применение математического аппарата для обработки
массового статистического материала).
К сожалению, поскольку официальная марксистская концепция истории,
принятая в СССР, относила природно-географический фактор в лучшем
случае к частности, не оказывавшей сколько-нибудь существенного влияния
на ход исторического процесса, то данная тема в советской историографии
практически не разрабатывалась.
Поэтому тем большее значение в настоящее время приобретает
осуществлённое видным российским историком Л.В. Миловым на протяжении
нескольких последних десятилетий капитальное исследование этой проблемы,
позволившее обосновать во многом оригинальный, хотя и не всеми его
коллегами принятый, подход к пониманию многих существенных сторон
российского исторического процесса, основанный на учёте природного
1
Соловьев С. М. Сочинения. В 18 кн. Кн. VII. Т. 13-14. М.: Мысль, 1991. С. 8.
Неблагоприятность этих условий выражалось в кратковременности сельскохозяйственного сезона при резко
выраженной климатической нестабильности и преобладании нечернозёмных почв.
2
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
фактора1.
Скрупулёзный анализ массива исторических источников позволил
учёному обосновать принципиально важный вывод о том, что на протяжении
большей части своей истории, практически, как минимум, до середины XIX в.,
российское общество (особенно в великорусской его части2) развивалось как
общество с минимальным объёмом совокупного прибавочного продукта,
создаваемого в основной отрасли хозяйства – земледелии.
Именно эта хозяйственная особенность в значительной (по мнению
Л.В. Милова, в решающей) степени повлияла на весь ход исторического
процесса, предопределив и институциональные формы организации общества
и государства (прежде всего, крестьянскую общину и самодержавную
организацию государственной власти), и особенности психологии и поведения
основной – крестьянской – части населения (в частности, высокую
устойчивость в этой социальной среде традиционализма).
Как подчёркивал учёный, «неизбежность существования общины,
обусловленная ее производственно-социальными функциями, в конечном
счете вызвала к жизни наиболее жестокие и грубые механизмы изъятия
прибавочного продукта в максимально возможном объеме. Отсюда появление
режима крепостничества, сумевшего нейтрализовать общину как основу
крестьянского сопротивления. В свою очередь, режим крепостничества стал
возможным лишь при развитии наиболее деспотичных форм государственной
власти – российского самодержавия»3.
Минимальность создаваемого в сельском хозяйстве прибавочного
продукта была преимущественно детерминирована природно-климатическими
факторами, а именно: необычайно коротким по времени для аграрных обществ
рабочим полевым сезоном4, преобладанием в центре России неплодородных и
малоплодородных (подзолистых) почв и климатическим неблагополучием
(частыми весенними и осенними заморозками, длительными дождливыми
ненастьями, а на юге, где почвы были более плодородны, – постоянной и часто
реализуемой угрозой беспощадных засух).
Всё это делало индивидуальное крестьянское хозяйство не только
малоэффективным (затраты крестьянского труда в таких условиях в несколько
раз превышали доходы), но и напрямую зависимым в критические моменты от
помощи крестьянской общины.
С другой стороны, совокупная ограниченность прибавочного продукта
1
Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН,
1998; Он же. Предисловие // История России с древнейших времён до конца XVII века. М.: Эксмо, 2009. С. 511; Он же. Природно-климатический фактор и особенности российского исторического процесса // Вопросы
истории. 1992. № 4-5. С. 37-56.
2
Именно эта территория служила историческим ядром формирования Московского государства и продолжала
играть важнейшую роль в имперский период истории.
3
Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. С. 556.
4
Протяжённость сельскохозяйственного сезона на основной части Восточно-Европейской равнины – 5-5,5
месяцев (реально с середины апреля до середины сентября) и только в южной климатической зоне
увеличивается до 6-6,5 месяцев. Для сравнения: на тех же широтах в Западной и Центральной Европе
(например, в Германии) длительность сельскохозяйственного сезона составляет 9-10 месяцев.
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
диктовала государству потребность создания достаточно жёстких
управленческих рычагов по изъятию тех ресурсов, которые обеспечивали его
функционирование.
Поэтому институты общины, крепостного права и самодержавного
государства превратились, по мнению Л.В. Милова, в конкретных природноклиматических условиях, в которых происходило становление и последующее
развитие Московского и Петербургского государства, в объективно
необходимые для выживания социума компенсационные механизмы: община
обеспечивала коллективное выживание крестьянства, а крепостное право (и
непосредственная эксплуатация крестьянства на государственных землях)
позволяли отчуждать государству часть и без того небольшого прибавочного
продукта, производимого крестьянством, для различных государственных нужд.
Вдобавок постоянные внешние угрозы существованию российского
государства, а по мере становления Российской империи и собственные
внешнеполитические амбиции правящей элиты, также стимулировали
чрезвычайное усиление государственной машины.
В результате роль государства приобрела в России гипертрофированный
характер, стимулировалось тяготение власти к авторитарным методам
управления, что придало институциональной системе России существенные
отличия от стран Западной Европы: « … развитие государственных структур,
государственного хозяйства и «государственной машины» было обусловлено
двумя ведущими факторами. Один из них связан с проблемами оптимизации
объема совокупного прибавочного продукта, другой – с чисто внешней,
оборонительно-наступательной функцией государства»1.
Только по мере развития промышленности (которая, впрочем,
создавалась со времени правления Петра I в основном путём извлечения с
помощью инструментов властного насилия ресурсов из русской деревни) к
концу XIX в. потребность в указанных выше компенсационных механизмах
ослабла.
Однако институциональные формы, которые приняло в ХХ веке
завершение процессов перехода России от аграрного общества к
индустриальному (в рамках советской системы), хотя и в меньшей степени,
чем в прежние века, но продолжало находиться под опосредованным
воздействием неблагоприятных природно-климатических условий, попрежнему ограничивавших размеры прибавочного продукта, производимого в
сельском хозяйстве.
Таким образом, если в социоестественном подходе решающая роль в
определении «канала эволюции» российского общества отводится собственно
социально-экологическому кризису XV-XVI вв. и тому способу его
разрешения, который был избран властью и, по сути, одобрен большей частью
общества (экстенсивное развитие сельского хозяйства за счёт освоения новых
земель на востоке и юге), т.е. факторам, вообще говоря, ограниченного в
1
Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. С. 565.
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
историческом масштабе воздействия, то в концепции Л.В. Милова на первый
план выходят факторы долговременные, определявшие устойчиво низкий
уровень урожайности основных сельскохозяйственных культур и
минимальный прибавочный продукт на протяжении, как минимум, четырёх
столетий.
В своей совокупности оба эти подхода, Э.С. Кульпина-Губайдуллина и
Л.В. Милова, становятся серьёзным аргументом в пользу более объёмного
объяснения устойчивости традиции и связанного с этим социокультурного
конфликта (вплоть до раскола) в российском обществе. Соединение
собственно социокультурных и социально-психологических факторов с
факторами естественно-природного характера создаёт одновременно и одну из
методологических основ для изучения интересующего нас феномена
социального идеала.
Вместе с тем следует учесть и ещё одно возможное объяснение
устойчивости догосударственной традиции (частью которой являлась
упомянутая «отцовская» культурная матрица), связанное с общей проблемой
изменчивости традиции и механизмов реализации таковой изменчивости.
Хорошо известно, что конфликт догосударственных и государственных
форм организации социума свойствен любому обществу. Но пример не только
западноевропейских стран, хотя, конечно, их – в первую очередь, показывает,
что совсем не обязательно такой институциональный и ценностный конфликт
превращается в перманентный источник социокультурного раскола. Более
того, многие вполне традиционные элементы, выражающие ценностные
ориентации общества, опосредованно воплощающиеся в те или иные
институты общества, в реальности обладали высокой степенью
преемственности и оказались со временем органично включены в практику
модернизировавшихся обществ1. Следовательно, традиция не стала
непреодолимым препятствием на пути перехода этих обществ к «либеральномодернистской» цивилизации.
В прежней и современной научной литературе самой разной отраслевой
принадлежности (от этнографии и антропологии до политологии и
философии) существует множество попыток интерпретировать содержание,
структуру и роль традиции как одного из ключевых системообразующих
факторов социального бытия.
Ещё несколько десятилетий назад можно было бы, пожалуй, согласиться
с тем, что «мы имеем довольно широко распространенное убеждение в
необходимости теории традиции, но не имеем такой теории»2. Однако
последние десятилетия ХХ в., ознаменовавшиеся глубокими переменами в
мироустройстве, значительно актуализировали научный интерес к данной
проблеме, так что теперь более правомерно констатировать наличие по ней
нескольких концептуальных построений, вполне относимых к разряду теорий.
1
См., напр.: Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. С. 284-292.
Шацкий Е. Утопия и традиция. М.: Прогресс, 1990. С. 208 (оригинальное издание этой работы датировано 1980
годом).
2
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Существование традиции в этих теориях признаётся объективным
явлением, заключённым в самой природе человеческого общества, важнейшим
средством обеспечения его исторического бытия. Как отмечал один из
создателей теории традиции Э. Шилз, «человеческие общества сохраняют
многое из того, что они унаследовали, не из любви к прошлому, а потому, что
они осознают, что без прошлого они не смогут выжить»1.
Преобладающая точка зрения на содержательную сторону традиции
заключается в отнесении к ней всего культурного объёма, унаследованного
данным поколением от всех предыдущих. Достаточно типичным здесь можно
считать такое определение: традиция «включает всё, чем владеет общество в
данное время, и что уже существовало до него», всё то, что является
результатом не природных процессов, а человеческой деятельности2.
Однако отношение, как отдельного индивида, так и социальных групп,
общества в целом к этому «владению» на самом деле избирательно: одни
элементы традиции актуализируются, то есть так или иначе оказывают
непосредственное влияние на текущую жизнедеятельность, другие – в таком
качестве не используются, как бы «спят», но в иной ситуации способны
«проснуться», наконец, есть и те элементы, которые «умирают».
Этот селективный подход современности к прошлому часто заставляет
исследователей проводить своего рода сужение понятия традиции, относя к
ней «только те элементы прошлого, которые оказывают непосредственное
влияние на современность, иначе говоря, это прошлое, присутствующее в
современности»3.
В то же время подобная градация достаточно условна: мировой опыт
свидетельствует, что те элементы прошлого, которые сегодня не были
актуализированы в деятельностной практике и, значит, «не присутствовали в
современности», через какой-то, иногда мимолётный в историческом
масштабе период существования данной цивилизации, могут быть
востребованы и актуализированы. Перефразируя З. Баумана, можно сказать,
что свойством текучести обладает не только современность, но и прошлое,
традиция.
Этому способствует и непрерывно идущий процесс расширения
традиции за счёт культурно-деятельностного опыта каждого предыдущего,
настоящего и будущих поколений. Поэтому, как заметил Э. Шилз, «наше
прошлое изменится не только для будущих поколений, для которых наши
собственные добавления (в прошлое) будут частью их прошлого; оно также
изменяется и для поколения, производящего эти добавления»4.
Таким образом, традиция не есть нечто постоянное, неизменное, скорее,
наоборот, она постоянно изменяется, включая в себя всё новые и новые
культурные явления, возникающие в каждом новом поколении.
1
Shils E. Tradition. P. 213.
Ibid. P. 12.
3
Штомпка П. Социология. С. 262.
4
Shils E. Tradition. P. 196.
2
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Действительно, исторический опыт не только российской, но и других
цивилизаций показывает, что, с одной стороны, какие-то элементы традиции,
возникшие на начальном этапе формирования данной цивилизации и
созидающего её этноса, оказываются гораздо устойчивее других и обладают
способностью, пусть и в частично модифицированных формах, но вновь и
вновь воспроизводиться именно в своих основных содержательных и
функциональных качествах; с другой стороны, постоянное обогащение
традиции происходит за счёт как простой модификации уже ранее известного,
так и создания чего-то нового, ранее не существовавшего.
Подобное понимание получило распространение и в текущей
отечественной литературе, изучающей проблемы соотношения традиции и
инновации в современном мире. Так, по мнению А.Б. Гофмана,
«традиционные инновации», с одной стороны, и «инновационные традиции», –
с другой, сегодня можно рассматривать … как взаимозависимые,
взаимодополняющие и взаимопроникающие факторы и элементы
социокультурных изменений»1.
Поэтому, возвращаясь к интересующей нас проблеме устойчивого
воспроизводства в отечественном историческом процессе социокультурного
раскола, необходимо, наряду с уже предложенными выше объяснениями этого
явления, попытаться увидеть их и в самой логике саморазвития традиции, в
тех её внутренних механизмах, которые обеспечивают постоянное
присутствие в современности одних элементов традиции, блокируя
присутствие других, а также ограничивают возможности более или менее
радикального обновления традиции новациями, способными, условно говоря,
«перевести стрелки» на пути движения общества «из традиции в
современность».
В этом плане значительный методологический интерес представляет уже
упомянутая теория традиции, разработанная Э. Шилзом. Она представляют
тем больший интерес, что в известной степени содержательно коррелирует с
концепцией «центр-периферия», гносеологический потенциал которой для
исследования проблемы социального идеала был уже охарактеризован нами
выше.
В объяснении механизмов, определяющих изменчивость традиции, Э.
Шилз выделял две группы факторов: эндогенных, укоренённых в природе самой
традиции, и экзогенных, связанных с воздействием на данную традицию извне.
Решающую роль в изменении традиции он отводил человеческой
деятельности: традиция «содержит в себе потенциал быть изменённой; она
побуждает человека изменить её»2.
Эта потенциальность проистекает из того, что прошлое, которое
становится в настоящем традицией, – неоднородно. С одной стороны, оно
1
Гофман А. Б. От какого наследства мы не отказываемся? Социокультурные традиции и инновации в России
на рубеже XX-XXI веков // Традиции и инновации в современной России. Социологический анализ
взаимодействия и динамики. М.: РОССПЭН, 2008. С. 27.
2
Shils E. Tradition. P. 213.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
представляет собой последовательность множества произошедших событий,
которые уже никогда не могут быть изменены, обладают в этом смысле, так
сказать, конечностью, метафизическим содержанием. С другой стороны,
прошлое – это восприятие уже состоявшихся событий в сознании людей,
живущих после того, как события случились и являющихся не пассивными
созерцателями прошлого, а активными творцами настоящего, и в этом смысле
прошлое обладает относительностью1.
Традиция не может существовать вне реально произошедших когда-либо
в прошлом событий, вне однозначно установленных (насколько это возможно
на данном этапе развития общества) исторических фактов (hard facts, как
называет их Э. Шилз), но сами эти события и факты по-разному
воспринимаются уже их непосредственными участниками в силу различия
индивидуальных личностных качеств и социальных ролей.
Поэтому вряд ли можно говорить о единой, внутренне целостной
традиции, скорее, в обществе всегда имеет место сложное переплетение
различных традиций, как конфликтующих, так и солидарных, среди которых
по отношению к данной социальной группе или обществу в целом одна
оказывается в тот или иной временной промежуток доминирующей.
Принципиально важным в концепции Э. Шилза, особенно в плане
основной проблематики нашей работы, является предложенное им объяснение
главного фактора, влияющего на изменение традиции. Такой фактор, по его
мнению, заключён в творческой силе человеческого разума (the creative power
of the human mind), выражающейся в том, что этот разум в наиболее сильных
своих проявлениях стремится достичь большей истинности и ясности (better
truth, greater clarity)2.
На наш взгляд, это утверждение Э. Шилза допустимо интерпретировать
через категорию социального идеала: именно стремление к достижению
социального идеала побуждает, с одной стороны, искать опоры для него в
прошлом и соответствующим образом интерпретировать те или иные
элементы существующей традиции в настоящем, с другой стороны, менять до
известной степени направление дальнейшего развития традиции посредством
своей духовной и материальной деятельности в настоящем.
Корректность подобной интерпретации можно подтвердить и тем, что,
рассматривая механизм реализации изменения традиции, Э. Шилз акцентирует
внимание на роли в этом процессе воображений, представлений о мире
(imaginations), присущих харизматической фигуре (charismatic figure),
выступающей инициатором изменения традиции.
Следует заметить, что роли харизмы Э. Шилз уделил особое место в
рамках своей теории традиции.
Как известно, данную категорию в социальной науке первым стал
широко использовать М. Вебер, и здесь, конечно, можно проследить его
влияние. Однако трактовка харизмы у Э. Шилза имела во многом иной
1
2
Ibid. P.195.
Shils E. Tradition. P. 213-214.
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
характер.
Он, во-первых, провёл различение экстраординарной формы харизмы,
которой в основном и уделял внимание М. Вебер, и её нормальной формы,
существующей в ослабленном виде в любом, в том числе и в стабильном,
обществе1.
Во-вторых, по его мнению, харизматичность не является только
экстраординарным качеством, присущим отдельным личностям, это, скорее,
всеобщее, но далеко не всегда полностью проявляющееся у людей качество
личности, заключающееся в поиске смысла бытия, в стремлении к
достижению идеальных состояний окружающего социального мира: « …
харизматические качества варьируются в любом обществе; они чрезвычайно
сильны у одних личностей, ослаблены у других. Они также варьируются на
протяжении жизненного пути индивидов и в истории отдельных обществ. Для
некоторых
обществ
характерна
бóльшая
частота
сильной
и
концентрированной харизмы; для других – бóльшая частота ослабленной и
распределённой харизмы. Оба эти типа существуют в различном смешении во
всех обществах»2.
Именно постоянное присутствие харизмы в обществе в виде стремления
индивидов и групп к неким жизненным идеалам обеспечивает как «рутинные»
изменения традиции от поколения к поколению и внутри одного поколения,
так и более резкие, вплоть до радикальных. Возникновение последних Э.
Шилз связывал с «особыми обстоятельствами дезорганизации и провала
(failure) институтов»3.
Другим немаловажным – экзогенным – фактором изменения традиции
Э. Шилз считал воздействие извне, а именно со стороны тех, прежде
неизвестных в данном обществе традиций, которые, в свою очередь, получили
развитие в других обществах4.
Возникающие в этих случаях сложные взаимодействия различных
традиций имеют место не только между обществами, но и внутри отдельного
общества, между составляющими его социальными стратами. Но, пожалуй, в
наиболее ярко выраженной форме этот процесс проявляется в условиях
формирования империй: « … каждое общество, которое становится империей
… испытывает сопоставление своей собственной традиции с традициями
местных обществ, в которые она приходит», прежде всего в сфере верований
и, следовательно, ценностей5.
В этом процессе могут иметь место и отторжение, и принятие, и
смешение разных традиций и их элементов, и для выявления сущности и
направленности этих процессов, Э. Шилз вновь обращается к категориям
центра и периферии.
1
Shils E. Center and Periphery. P. 134.
Ibid. P. 127.
3
Shils E. Tradition. P. 229.
4
Ibid. P. 240.
5
Ibid. P. 240-244.
2
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По его мнению, изменение традиции в конечном итоге происходит в
результате экспансии центра (то есть центральной ценностной системы и
центральной институциональной системы) одного из обществ в пределы
других обществ, которые тем самым превращаются в периферию.
Формы такой экспансии могут быть разными, но в основе превращения
одного из центров в единственный центр лежат факторы не только обладания
данным центром преобладающими материальными ресурсами для своей
экспансии, но и наличия, так сказать, харизматического ресурса,
заключающегося
в
распространяемых
этим
центром
идеальных
представлениях о мире, в большей или меньшей мере коррелирующих с
аналогичными представлениями, развившимися внутри иных традиций1.
Резюмируя, можно сказать, что теория традиции, разработанная
Э. Шилзом, открывает возможности для более глубокого понимания
устойчивости догосударственных структур и связанных с ними культурных
матриц не только в традиционном обществе, но и в условиях перехода к
современному обществу.
Что касается проблемы воздействия на характер российского
исторического процесса полиэтничности населения страны, а, следовательно,
и вытекающих отсюда социокультурных различий, то наиболее убедительная
интерпретация данного сюжета связана с анализом проблемы империи,
поскольку «империи гетерогенны по определению»2.
К настоящему времени в социальной науке сложилось устойчивое
понимание империи как одной из исторически обусловленных и закономерно
возникающих
форм
государственно-институциональной
организации,
свойственных преимущественно аграрному обществу, но в определённых
историко-географических обстоятельствах обладающих функциональной
эффективностью (в колониальных формах) и на этапе модернизации3.
Полиэтничность и поликонфессиональность населения относятся к
числу «родовых черт» империй, непосредственно влияющих на их
институциональную систему, во многом определяющих формы и способы
функционирования
политических
институтов
общества.
«Можно
предположить, – отмечает, например, С.И. Каспэ, – что формирование
имперской политической системы происходит тогда, когда этническое и
культурное разнообразие становится политической проблемой и разрешается
политическими средствами»4.
Хотя уже с первых веков существования Руси как государства она имела
полиэтничный состав населения, но русский (славянский)
этнический
компонент, как в языческом, так и в православном варианте, являлся
преобладающим. Вплоть до середины XVI в. Московское государство «было
1
Ibid. P. 246-254.
Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. М.: Новое литер. обозрение, 2006. С. 67.
3
См., напр.: Дьяконов И. М. Пути истории. От древнейшего человека до наших дней. М.: Наука; «Вост. литра», 1994; Eisenstadt S. N. The Political Systems of Empires. N. Y.: Free Press, 1963.
4
Каспэ С. И. Империя и модернизация: Общая модель и российская специфика. М.: РОССПЭН, 2001. С. 29.
2
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
более сильно выраженным русским и православным, чем его наследники, и
этнически и конфессионально оно было более высоко гомогенным, чем все его
соседи»1.
Предпосылки для перехода к имперским структурам начали
складываться на этапе Московского государства, в основном после
присоединения бывших земель Золотой Орды, когда произошло значительное
увеличение доли неславянского, тюркского населения, к тому же имевшего
иной конфессиональный состав.
Формально Россия была провозглашена империей при Петре I после
окончательной победы в Северной войне в 1721 г. С этого времени и в
последующие полтора века включение в состав России новых территорий
происходило, как правило, за счёт земель, населённых неславянскими
этносами с иной религиозной ориентацией и другими, имевшими давнюю
историю культурными традициями2.
В итоге к началу ХХ в., согласно результатам первой всероссийской
переписи населения 1897 г., на территории Российской империи проживало
более 70 этносов (в соответствии с тогдашней системой учёта этнических
различий), были представлены с достаточной численностью, кроме
православия и ислама, протестантизм и католицизм, наконец, славянская часть
населения страны утратила своё прежде абсолютное численное
доминирование (три славянских этноса, великороссы, малороссы и белорусы,
составили 66,8 %, в том числе великороссы – 44,3 %, всего населения, тогда
как в 1795 г. они составляли соответственно 83 % и 53 %)3.
История мировых империй знает в основном три способа решения
комплекса политико- и культурно-интеграционных проблем, порождённых
этнокультурным разнообразием населения: постепенное физическое сведение
численности иных этнокультурных групп до безопасного для устойчивости
империи уровня, ассимиляция, аккультурация.
В Российской империи, если не считать отдельных эпизодов, связанных
с первыми годами после завоевания Казанского ханства или с присоединением
Северного Кавказа в XIX в., имело место достаточно гибкое ситуативное
сочетание ассимиляции и аккультурации (последней прежде всего по
отношению к местным элитам) с относительным и временным
невмешательством в этнокультурные проблемы до тех пределов, в которых
они не препятствовали политической интеграции имперского пространства4.
Но последняя была всё же не возможна без определённой модификации
ценностных систем, существовавших у этносов, вошедших в состав населения
Российской империи, по крайней мере, в той их части, которая касалась
традиционных представлений этих этносов об устройстве социального мира, а,
1
Каппелер А. Россия – многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М.: Традиция –
Прогресс-Традиция, 2000. С. 19.
2
См.: Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времён и до ХХ века. М.: Изд-во
МГУ, 1996.
3
Каппелер А. Указ. соч. С. 209-210.
4
Подробнее см.: Каспэ С. И. Империя и модернизация. Гл. III.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
значит, и имевшихся у них социальных идеалов.
В научной литературе отмечается, что такая модификация в основном
была связана с введением ценности самодержавного государства как
центральной ценности, позволяющей обеспечить политическую интеграцию.
Это было облегчено тем обстоятельством, что у большинства этносов,
вошедших в состав Российской империи (за исключением западных земель –
Польши и отчасти Прибалтики), существовали собственные древние
представления о сакральном характере власти правителя (вождя, хана, эмира и
т.д.), поэтому на вновь присоединённых территориях происходило по мере
«установления единого стандарта подданства и управления» перенесение
прежних сакральных представлений на нового – русского – царя
(императора)1.
Конечно, этот процесс происходил достаточно медленно и
неравномерно, особенно у народов, исповедовавших ислам, но в целом
подобное «замещение» позволяло до известного предела осуществлять
политическую интеграцию других этносов в общеимперское пространство без
разрушения основ их социокультурных систем.
Поэтому, возвращаясь к проблеме социального идеала, видимо, будет
правомерно говорить о том, что в институциональной его проекции на уровне
всей империи потенциальная конфликтогенность фактора полиэтничности
первоначально в значительной мере нивелировалась отождествлением
русского царя и российского императора с архетипическим образом «белого
царя», присущего традиционному сознанию почти всех народов, населявших
южные и восточные территории Московского государства и Российской
империи2.
Другое дело, что ценностные системы этих народов имели свои
собственные конфликтные зоны, а увеличение контактов со славянским
населением, равно как и внутренние социальные процессы, не только
стимулировали развитие этих конфликтов, но и создавали новые.
В известной мере переломными в этом отношении оказались последние
десятилетия XIX – начало ХХ в., когда произошёл «практически
повсеместный переход (в зависимости от местной специфики – в более или
менее явных и жёстких формах) к институциональной и культурной
унификации»3. В наиболее последовательных формах этот процесс
развернулся в западных землях Российской империи4, но его повсеместный
характер спровоцировал – как своего рода естественную реакцию самозащиты
этнических социокультурных систем от разрушения – актуализацию их
традиционных структур.
Проявившийся в этой ситуации с различной степенью интенсивности
1
Трепавлов В. В. «Белый царь»: образ монарха и представления о подданстве у народов России XV-XVIII вв.
М.: Вост. лит-ра, 2007. С. 200-202.
2
Там же. С. 22.
3
Каспэ С. И. Империя и модернизация. С. 161.
4
См.: Западные окраины Российской империи. М.: Новое лит. обозрение, 2006.
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
конфликт догосударственных и государственных форм организации социума
принял форму отторжения имперской государственности, что наглядно
проявилось в ходе социальных потрясений первых десятилетий ХХ в.
Таким образом, полиэтничность и поликонфессиональность населения
России на протяжении второй половины XVI-ХХ вв. с точки зрения их
влияния на социальные идеалы общества требует рассмотрения механизмов
взаимодействия этноконфессиональных социокультурных систем.
В известном смысле путь к пониманию специфики этого взаимодействия
в условиях Российской империи открывает характер политики имперского
центра: « … сохранение, наряду с собственно имперскими институтами,
господства традиционных элит позволяет сконцентрировать процессы
унификации в ключевых с политической и военно-стратегической точек
зрения зонах … и сохранить в неприкосновенности традиционные стереотипы
социального действия в тех сегментах, вторжение в которые не обязательно с
точки зрения поддержания имперской стабильности, но чревато жёстко
негативной реакцией»1.
Подобные
«традиционные
стереотипы»
являлись,
по
сути,
неотъемлемыми структурами социокультурных систем, их сохранность
означала, что цели имперской интеграции требовали не столько разрушения
последних, сколько своего рода их «встраивания» в символическое и
институциональное пространство имперского центра, поскольку в «имперских
обществах утверждался высокий уровень выделенности центра, который
воспринимался как особое в символическом и организационном планах
образование»2.
Следовательно, из такого подхода к анализу сущности политики
имперского центра вытекает, что социокультурное пространство российского
общества в имперский период обладало относительным единством лишь на
уровне общеимперских символов, ключевым элементом которого была
сакральная фигура императора, что касается периферийных социокультурных
систем, то они в основном сохраняли свою автономность, что, кстати говоря,
во многом облегчалось территориальной локализацией большинства
неславянских этносов в пределах мест исторического их проживания.
Достаточно существенные изменения в этом отношения произошли
только в середине ХХ в., явившись последствием развернувшейся в этот
период форсированной индустриальной модернизации страны.
Не только это обстоятельство, но и общая распространённость в
настоящее время в разных отраслях отечественной социальной науки
вариантов модернизационного подхода позволяют в заключение обратить
внимание и на методологический потенциал модернизационной теории.
В самом общем плане можно сказать, что модернизационная теория,
которая сейчас существует в виде различных концептуальных вариантов,
исходит из двух основных посылок: во-первых, большего или меньшего
1
2
Каспэ С. И. Империя и модернизация. С. 54-55.
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. С. 134-135.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
качественного противопоставления аграрного и индустриального обществ как
разных исторически обусловленных этапов общемирового развития, вовторых, признания наличия между этими двумя этапами особого переходного
периода, который, собственно говоря, и отождествляется с модернизацией как
процессом системных трансформаций общества1.
При всём разнообразии имеющихся в современной отечественной
научной литературе трактовок российской модернизации можно увидеть одну
общую объединяющую их черту: российская модернизация, как правило,
рассматривается сквозь призму её сопоставления с той модернизацией,
которая имела место в Западной Европе.
Подобное сопоставление тут же обнаруживает «инаковость» российских
модернизационных процессов. Попытки определить содержание таковой
«инаковости» нашли своё проявление в использовании в научной литературе
близких
по
смыслу
терминов:
«догоняющая»,
«периферийная»,
2
«неравномерная», «фрагментарная» и т.п. модернизация .
Легко увидеть, что во всех этих терминах присутствует, так сказать,
«снижающий коэффициент», указывающий на некоторую неполноценность
российской модернизации, отсутствие или недостаточную выраженность в ней
каких-либо элементов, способных обеспечить ту «полноценность», которой
обладает «классический» западноевропейский вариант.
Правомерность такого подхода вызывает определённые сомнения.
Во-первых, не существует как такового «классического варианта» или,
вернее, он является чисто логической «модельной» конструкцией, поскольку в
реальности переход от аграрного общества к индустриальному даже в
пределах западноевропейского региона обладал существенными различиями3.
Во-вторых, инаковость тех или иных аспектов российской модернизации
является естественным результатом взаимодействия тех эндогенных и
экзогенных факторов, комбинация которых априорно не может быть
идентичной условиям какой-либо другой страны, нежели Россия.
В связи с последним обстоятельством следует указать, что, в
противоположность первоначальным вариантам модернизационной теории,
возникшим в 1950-1960-е гг., которые делали акцент на универсальный
характер модернизационных процессов и ведущую роль в них чисто
экономических факторов, в настоящее время на ведущие позиции выходит
представление о влиянии на эти процессы социокультурных факторов,
предопределяющих существенное различие реальных модернизационных
путей.
1
В современной отечественной литературе аналитический обзор различных вариаций модернизационной
парадигмы, возникших в мировой науке, а также возможностей их применения к российскому материалу с
достаточной полнотой представлен в: Побережников И. В. Переход от традиционного к индустриальному
обществу: теоретико-методологические проблемы модернизации. М.: РОССПЭН, 2006.
2
См., напр.: Паин Э. Особенности российской модернизации и их историческая природа // Российская
модернизация: размышляя о самобытности. М.: Три квадрата, 2008. С. 19-23.
3
См., напр.: Маргания О., Травин Д. Европейская модернизация. В 2 кн. М.: Изд-во АСТ, 2004; От аграрного
общества к государству всеобщего благосостояния. Модернизация Западной Европы с XV в. до 1980-х гг. М.:
РОССПЭН, 1998.
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Концентрированным выражением такой методологической позиции
стала концепция «множественных современностей» (multiple modernities), а,
следовательно, и множественности модернизационных путей к современности,
сформулированная Ш. Эйзенштадтом первоначально в одной из его статей1, а
затем получившая развёрнутое изложение2.
Согласно этой концепции, именно специфические качества
социокультурных систем, духовное историческое наследие играют решающую
роль в том, что модернизационные переходные процессы в различных
обществах происходят различными путями, различные институциональные
формы приобретают и формирующиеся в результате этих процессов
государственные и общественные структуры.
Роль культурных факторов в модернизационном процессе также
акцентируется ещё одним ведущим исследователем этой проблемы Р.
Инглхартом, но под иным углом зрения. С его точки зрения, модернизация
представляет собой интегративный процесс, где социально-экономическое
развитие (например, индустриализация), изменения в сфере культуры и
демократизация представляют собой единый процесс человеческого развития:
«Процесс индустриализации несет с собой рационализацию, секуляризацию и
бюрократизацию, но возникновение «общества знаний» оборачивается
изменениями иного порядка, идущими в новом направлении, – повышается
роль личной независимости, самовыражения и свободы выбора. Утверждение
ценностей самовыражения преобразует модернизацию в процесс
человеческого развития, формируя тем самым гуманистическое общество
нового типа – в центре его находится человек … модернизация усиливает роль
ценностей самовыражения, способствующих укреплению демократических
институтов»3.
Р. Инглхарт подчёркивает, что в модернизации огромную роль играют
культурные традиции: «Исторические факторы сохраняют значение, и
преобладающие в обществе ценностные ориентации являются продуктом
взаимодействия движущих сил модернизации и сдерживающего влияния
традиций». Но это не изменяет единой логики процесса: « … модернизация
влечёт за собой изменения культурного характера, результатом которых
становится формирование и расцвет демократических институтов»4.
Таким образом, Р. Инглхарт, признавая роль культурных традиций,
подтверждая, в том числе и эмпирическими исследованиями ценностей,
устойчивость сложившихся, например, в рамках разных религий ценностных
систем, тем не менее всё-таки считает, что существует общая логика развития
этого процесса, ведущая в разных формах через изменения в мировоззрении
людей к повышению свободы выбора, самовыражения, требующих для своей
реализации демократизации политических институтов организации общества.
1
Eisenstadt S. N. Multiple Modernities // Daedalus. Vol. 129. N 1. P. 1-29.
Eisenstadt S. N. Comparative Civilizations and Multiple Modernities. In 2 vol. Leiden; Boston: Brill, 2003.
3
Инглхарт Р., Вельцель К. Указ. соч. С. 10-11, 15.
4
Там же. С. 16-17.
2
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В свете этих новейших вариантов модернизационной теории становится
понятным, что такие характерные черты российских модернизационных
процессов, эмпирически фиксируемые большинством исследователей, как
неравномерность, разорванность во времени и пространстве; цикличность
чередования модернизационных рывков и более или менее длительных
остановок, частично даже откатов назад; гипертрофированная роль
авторитарного государства и концентрация его усилий на развитии
промышленного сектора; извлечение ресурсов для ускоренного развития
промышленности посредством непрерывного увеличения доли прибавочной
продукции, извлекаемой из деревни, ограниченность масштаба и содержания
политических реформ на фоне достаточно глубоких экономических
преобразований и т.п.1, должны иметь объяснение в социокультурных
условиях возникновения и развития российской цивилизации, включая её
ценностные основания, в складывавшихся веками традициях восприятия
окружающего природного и социального мира.
Такое понимание находит всё бóльшее отражение в российской
социальной науке, как на уровне общетеоретического подхода2, так и в
конкретных исследованиях, выполненных на российском материале.
В последнем случае, например, внимание фиксируется на отсутствии
такой важнейшей предпосылки модернизации как социокультурной
интеграции общества вокруг решения модернизационных задач, что, в свою
очередь, детерминирует решающую роль государства и его бюрократического
аппарата в генезисе и развитии модернизационных процессов в России3.
Именно гипертрофированная роль государства в реализации объективно
вставших перед обществом модернизационных задач признаётся
большинством отечественных исследователей наиболее характерной чертой
российской модернизации. При этом важно отметить, что среди различных
объяснений этого феномена заметное место отводится возникающему в таком
случае ценностному рассогласованию: «Растянутость во времени и
незавершённость процесса модернизации в России непосредственно связаны с
незавершённостью
формирования
системы
ценностей
российского
суперэтноса … уникальная роль российского государства … в конечном счёте
проистекает из незрелости и несформированности системы базисных
ценностей, которые бы разделяло всё общество»4.
Реализация
модернизационных
целей
предполагает
наличие
определённого видения конечного состояния общества на выходе из этого
процесса, то есть определённого – модернизационного – социального идеала,
содержание которого как раз должно быть проекцией на социальную
действительность тех базовых ценностей, которые, в рамках выше
1
См., напр.: Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М.: Инфомарт, 1994; Опыт российских модернизаций.
XVIII-XX века. М.: Наука, 2000; Российская модернизация: размышляя о самобытности; и др.
2
См., напр.: Орлова Э. А. Модернизация: теоретико-методологические основания изучения // Цивилизации.
Вып. 8: Социокультурные процессы в переходные и кризисные эпохи. М.: Наука, 2008. С. 129-165.
3
Опыт российских модернизаций. XVIII-XX века. С. 94-95.
4
Пантин В. И. Волны и циклы социального развития. С. 189-190.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рассмотренного подхода, отсутствуют как система.
Поэтому преобладающая в отечественной литературе точка зрения о
незавершённости модернизации или, во всяком случае, о преобладании
авторитарно-бюрократических методов её реализации объективно подводит к
предположению о несформированности соответствующего социального
идеала, его внутренней расколотости и/или аморфности.
Итак, суммируя итоги анализа всех выше рассмотренных концепций
российского исторического процесса, их методологических оснований, можно
отметить, что, хотя собственно социальный идеал и не является предметом их
специального изучения, но сама по себе интерпретация под тем или иным
углом зрения истории России открывает возможности для помещения данной,
интересующей нас проблемы в предлагаемый в этих концепциях
исследовательский дискурс.
Нельзя также не заметить взаимодополняемость рассмотренных
концепций, открывающую возможность для объёмного видения движения
российской истории как многофакторного процесса, в котором социальный
идеал играет свою собственную роль.
Наконец, следует указать на то, что вновь обнаруживается возникновение
полей пересечения с ранее рассмотренными подходами к исследованию
социального идеала в проблемных полях социальной психологии и социологии, в
особенности с теоретическими построениями Э. Шилза.
1.3. Социально-философский анализ социального идеала
Исходя:
– во-первых, из высказанной в начале этой главы гипотезы о том, что
двойственная, рефлексивно-предметная природа социального идеала требует
для постижения его онтологической природы (что является задачей
социальной философии) синтезного по своей сути методологического подхода,
основанного на выявлении в фактуально адекватном эмпирическом материале
истории (в данном случае – российской истории) гносеологического «поля
пересечения смыслов», создаваемого несколькими теориями из разных
областей современной социальной науки;
– во-вторых, из осуществлённого выше анализа ряда таких теорий,
автор
следующим
образом
характеризует
собственную
методологическую позицию, положенную в основание последующего
исследования социального идеала российского общества.
1. Использование различных методологических подходов при изучении
каких-либо социальных феноменов для того, чтобы не превратиться в
эклектичный набор несоединимого или мало соединимого аналитического
инструментария, а привести к формированию единого синтезного метода,
позволяющего исследовать таковые феномены в их целостности, должно
основываться на системном подходе.
Общество, согласно доминирующей в современной науке точке зрения,
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
относится к числу сложных самоорганизующихся систем. Для подобных
систем, как отмечается создателями общей теории систем, характерно
изменение от неупорядоченности к порядку таким образом, что «ранее не
связанные или слабосвязанные её части становятся все более
взаимосвязанными, сама же система совершенствуется от плохой организации
к хорошей, к устойчивому подвижному равновесию»1.
Любое общество с этой точки зрения в своей эволюции проходит через
периоды относительной стабильности и нестабильности, равновесности и
неравновесности, но общей тенденцией остаётся совершенствование его
организации (в узком смысле слова отождествляемой с институциональной
системой), позволяющее раз за разом, пройдя кризисное, неравновесное
состояние, восстанавливать устойчивое подвижное равновесие.
Социальный идеал как представление о совершенном состоянии
общества,
являющееся
источником
соответствующей
социальной
деятельности, направленной на достижение этого желаемого состояния,
фактически выполняет функции одного из системных элементов,
содействующих движению общества «от плохой организации к хорошей», к
«устойчивому подвижному равновесию».
Согласно получившей широкое распространение в разных областях
знания т.н. синергетической парадигме2, неравновесные состояния играют
важнейшую роль в процессах самоорганизации систем: «Источником порядка
является неравновесность. Неравновесность есть то, что порождает «порядок
из хаоса»3.
Любой общественный кризис в большей или меньшей мере ввергает
общество в состояние неравновесности. Поведение систем в таких состояниях
приобретает вероятностный характер и характеризуется возникновением точек
бифуркации, в которых поведение системы может резко измениться под
воздействием микроскопических факторов: «… вблизи точек бифуркации в
системах наблюдаются значительные флуктуации. Такие системы как бы
«колеблются» перед выбором одного из нескольких путей эволюции, и
знаменитый закон больших чисел, если понимать его как обычно, перестает
действовать. Небольшая флуктуация может послужить началом эволюции в
совершенно новом направлении, которое резко изменит все поведение
макроскопической системы»4.
Однако вероятностный характер выхода системы из точки бифуркации
не означает, что набор вариантов такого выхода не имеет внутренних
системных ограничений: « … даже в областях бифуркации усиление – удел
далеко не каждой индивидуальной идеи и не каждого индивидуального
поведения, а лишь «опасных», т.е. способных обратить себе на пользу
1
Берталанфи Л. фон. Общая теория систем: критический обзор // Исследования по общей теории систем. М.:
Прогресс, 1969. С. 44.
2
См., напр.: Синергетическая парадигма: многообразие поисков и подходов. М.: Прогресс-Традиция, 2000.
3
Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: новый диалог человека с природой. М.: Прогресс, 1986. С. 357.
4
Пригожин И., Стенгерс И. Указ. соч. С. 56.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нелинейные соотношения, обеспечивавшие устойчивость предыдущего
режима … Модели «порядка через флуктуации» открывают перед нами
неустойчивый мир, в котором малые причины порождают большие следствия,
но мир этот не произволен. Напротив, причины усиления малых событий –
вполне «законный» предмет рационального анализа»1.
Нам представляется, что социальный идеал может быть отнесён именно
к факторам системных ограничений, то есть в условиях кризисов он играет
роль «опасной идеи» (или, используя предложенный социальной психологией
образ, роль «социокультурного организатора»), повышающей вероятность
выбора одной из возможных альтернатив поведения всей общественной
системы в точке её бифуркации.
В таком случае можно предположить, что исследование трансформаций,
которые претерпевает (или, наоборот, не претерпевает) институциональная
система на выходе из кризиса и по мере восстановления своего устойчивого
равновесия, позволит реконструировать социальный идеал общества.
Если в результате исследования последовательности кризисов,
пережитых обществом на протяжении его исторического развития, будет
обнаружена некая общая направленность происходящих в институциональной
системе изменений или что эта система восстанавливается раз за разом,
фактически не изменяясь, то такой результат позволит сделать вывод о
соответствии воплощённого в институциональной системе социального идеала
базовым ценностям и в конечном итоге онтологической природе общества.
Поскольку ранее было постулировано, что задачей социальной
философии является именно обнаружение онтологической природы
социального идеала, то, следовательно, ключевым элементом нашей
методологии исследования социального идеала российского общества должно
стать исследование институциональной системы российского общества в
кризисные периоды его истории, когда общество оказывалось в состояниях
неравновесности и проходило точки бифуркации.
2. Эмпирический исторический материал, даже если его вовлечение в
исследование ограничить только эпизодами кризисных состояний российского
общества, представляет собой, как правило, совокупность с большей или
меньшей достоверностью установленных историками фактов, стремящуюся к
практически неограниченному расширению, особенно по мере приближения
взгляда исследователя к современности.
Поэтому следующим необходимым шагом на пути детализации
методологической позиции становится определение принципов отбора и
систематизации исторических фактов, наиболее репрезентативных для
решения поставленных в данном исследовании задач.
Двойственная рефлексивно-деятельностная природа социального идеала
позволяет выделить три основные формы, в которых этот феномен проявляет
себя в социальной действительности и, следовательно, обладает
1
Там же. С. 269-270.
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
потенциальной доступностью для изучения.
Во-первых, это разнообразные продукты социального мышления.
Обобщённо их можно представить в виде вербализированных представлений о
совершенном состоянии общества, существующих либо в виде письменных
текстов, либо в виде устной традиции (последняя, впрочем, для её
использования в качестве предмета анализа также предполагает перевод в
форму письменного текста).
Во-вторых, это разнообразные продукты эмоционально-чувственной
сферы человеческой психики, по уже сложившейся в психологии традиции
относимые к области индивидуального и коллективного бессознательного, в
которых отражены образы (как правило, символические) взыскуемого
индивидами и их сообществами «совершенства жизни».
В-третьих, это ещё более разнообразные продукты социальной
деятельности индивидов, групп, общества в целом, направленной в той или
иной степени на реализацию социальных идеалов. Социальная деятельность,
целью которой является достижение форм организации общества,
позволяющих удовлетворить духовные и материальные потребности человека,
в конечном итоге в наиболее доступном внешнему наблюдению виде
реализуется как институты социальной организации, то, что в современной
экономической и политической науке чаще всего определяется понятием
«институциональные системы». Таковые системы включают всю
совокупность
формальных
и
неформальных
государственных
и
негосударственных структур (учреждений, объединений), а также связанных с
ними формальных (правовых) и неформальных правил, регулирующих
деятельность и поведение их членов.
Чисто теоретически можно предположить, что адекватное понимание
социального идеала будет получено, если в поле зрения исследователя будут
одновременно находиться и анализироваться исторические факты,
фиксирующие все три группы бытования социального идеала в пределах
изучаемого пространственно-временного отрезка развития общества.
Однако очевидно, что практическая реализация такого подхода вряд ли
возможна не только для отдельного исследователя, но и для научных
коллективов, тем более применительно не к отдельному периоду в истории
общества, а на протяжении всей его истории. Лежащее на поверхности
объяснение подобной невозможности связано с колоссальным количеством
подлежащих в таком случае анализу исторических фактов.
Однако имеются и иные, качественные по своей сути, ограничения,
возникающие на пути практической реализации подобного «идеального»
методологического подхода. Укажем хотя бы на два из них, имеющих весьма
существенный характер.
Для значительных временных периодов в истории любого общества,
приходящихся на аграрный этап его развития (а это бóльшая часть времени
существования всех современных обществ), количество письменных текстов,
доступных научному изучению и позволяющих получить сколько-нибудь
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подробную информацию относительно не только социальных представлений
людей того или иного времени, но и эмпирических фактов их социального
бытия, часто оказывается лишённым необходимой репрезентативности. Это
особенно характерно для первых веков формирования обществ, когда как раз и
закладывались
его
духовно-нравственные
ценностные
основы,
непосредственно повлиявшие на весь комплекс последующих социальных
представлений, включая и социальные идеалы.
Данное общее положение приобретает ещё более обоснованный
характер в случае российской истории, поскольку от домонгольского её
периода (фактически до середины XIII в.) количество сохранившихся и
дошедших до нас письменных текстов крайне невелико даже для
восстановления картины политической, не говоря уже о социальной, истории.
Те или иные лакуны подобного характера существуют и применительно к
более поздним столетиям русского средневековья1.
В этой связи следует также учесть и общую проблему изучения
средневековья, известную в современной историографии как проблема
«молчаливого большинства», то есть не только нехватки, но и существенных
трудностей аутентичного понимания и интерпретации исторических
источников, позволяющих реконструировать представления основной части
населения средневековых обществ (прежде всего – крестьянства) об
окружающем их мире2.
Второе ограничение связано с ещё большими трудностями, но
относящимися не только к древности и средневековью, а и к более близким
современности векам истории. Они возникают при попытках воссоздать
эмоционально-чувственную, образную сторону социальных идеалов и
социальных представлений в целом. Сколько-нибудь достоверные результаты
изучения этой сферы человеческой психики могут быть получены только
экспериментальным путём, что неприменимо по отношению к историческому
материалу. Те или иные попытки реконструкции эмоционально-чувственного
восприятия социального мира на основе отдельных исторических источников
(например, различных памятников искусства) всегда носят дискуссионный
характер, поскольку определяются субъективной позицией автора таких
попыток, и поэтому вряд ли могут быть использованы с должной степенью
научной достоверности.
Таким образом, круг исторических источников, с помощью которых
становится возможным исследовать социальный идеал российского общества,
по необходимости будет преимущественно ограничиваться теми из них,
которые содержат информацию, характеризующую продукты социальной
деятельности, отражающие определённый уровень воплощения этого идеала
1
См., напр.: Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.). М.: АспектПресс, 1998; Он же. Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.). М.: Аспект Пресс, 2001.
2
См., напр.: Гуревич А. Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М.: Искусство,
1990. На отечественном материале характер тех сложностей, которые связаны с изучением социальных
представлений эпохи средневековья, показан А. И. Клибановым. – См.: Клибанов А. И. Духовная культура
средневековой Руси. М.: Аспект Пресс, 1996.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на разных этапах цивилизационного развития.
Речь идёт не только об информации, которая позволяет установить,
каковы были структура, содержание, функции и механизмы их реализации у
основных формальных и неформальных институтов организации общества,
которые существовали в истории России. Не менее важна информация,
касающаяся непосредственной исторической деятельности, в процессе
которой создавались, трансформировались или разрушались те или иные
социальные институты, роли в этих процессах различных социальных групп.
Сказанное не означает, что источники, характеризующие продукты
социальной рефлексии, должны быть исключены из поля зрения
исследователя, но их значимость определяется (помимо достоверности и
возможности аутентичного истолкования) именно тем, в какой степени
выраженные в них социальные идеалы оказывались источником или были
косвенно связаны с конкретной исторической деятельностью социальных
групп, воплощались в содержании и формах возникавших, разрушавшихся или
трансформировавшихся социальных институтов.
Поскольку, как уже отмечалось выше, технология работы с
историческими источниками входит в сферу профессиональной компетенции
исторической науки, постольку социальная философия (как и философия в
целом) использует, как правило, не сами источники, а зафиксированные в
текстовом виде результаты работы с ними историков, которые на данном этапе
развития исторической науки могут считаться научно обоснованными.
Научная обоснованность, естественно, не является синонимом
общепринятости и, тем более, единственной возможной достоверности того
или иного из исторических исследований. Появление новых источников,
новых методов работы с ними, новых концептуальных подходов к различным
историческим проблемам, изучаемым на основании таких источников, – всё
это порождает многообразие точек зрения, дискуссии, существование
различных научных школ, что является нормальным условием саморазвития
исторического знания.
Распространённые в обыденном сознании упрёки исторической науки в
том, что она непрерывно изменяет своё видение прошлого, связаны с
непониманием того объективного обстоятельства, что с каждым новым этапом
эволюции общества претерпевают неизбежные изменения не исторические
факты, а их интерпретации.
Последнее, как правило, проистекает не из субъективных желаний
историков «подправить историю под свои взгляды» (это скорее характерно для
получившего в последние годы распространение квазиисторического жанра,
метко окрещённого «фолк-историей»1), а из того, что логика исторического
процесса выявляется только по мере его развития: те закономерности и
связанные с ними интерпретации, которые казались научно обоснованными
прежде, теряют свою значимость и уступают место иному пониманию
1
См.: Володихин Д., Елисеева О., Олейников Д. История на продажу. Тупики псевдоисторической мысли. М.:
Вече, 2005.
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исторических взаимосвязей на следующем этапе исторической эволюции.
Поэтому, широко используя для философского анализа научный материал,
который предоставлен главным образом отечественной исторической наукой,
автор считал необходимым ориентироваться преимущественно на современный
уровень исследования интересующих его исторических сюжетов. Это не означает
игнорирования достижений российской дореволюционной и советской
историографии, равно как и зарубежной историографии. Однако, как нам
представляется, именно в последние два десятилетия изменения, произошедшие
не только в исторической, но и во всей социально-гуманитарной области знания в
нашей стране, позволили придать многомерность пониманию закономерностей
российской истории, которой в значительной мере не доставало историографии
на большем протяжении XIX-ХХ вв.
В поле зрения автора в ходе его работы над монографией оказалось
значительное количество исторических исследований, в той или иной мере
ценных для понимания исторической действительности, в которой происходило
формирование и развитие социального идеала на протяжении более чем
тысячелетней истории России. Поэтому, в частности, принятая в научном
сообществе традиция – в целях доказательности собственной позиции – к
развёрнутому цитированию использованных текстов, обязательной отсылке к
соответствующим страницам того или иного издания, могла превратить
справочный аппарат монографии в «неподъёмный груз».
В этой связи автору представилось полезным вспомнить меткое замечание,
сделанное по аналогичному поводу одним из его предшественников в области
изучения социальных проблем: « … продолжение информационного бума рано
или поздно должно привести цивилизацию к отказу от обычая цитировать всех
предшественников. Придётся разделить познание и историю познания»1.
Разделяя эту точку зрения, мы сочли допустимым в последующем тексте
нашего исследования преимущественно ограничиваться общей отсылкой ко всей
группе использованных по той или иной теме работ, прибегая к цитированию и
точной библиографической ссылке на соответствующую работу только в тех
случаях, когда это было принципиально важно с доказательной точки зрения.
3. Следующим и, пожалуй, наиболее существенным этапом
методологической
самоидентификации
является
определение
тех
концептуальных оснований, исходя из которых, выстраивается исследовательская
логика анализа социального идеала.
Эти основания практически уже были определены нами в процессе
предыдущей методологической рефлексии, и поэтому здесь можно ограничиться
лишь их обобщением, представляющим целостную авторскую позицию.
Рассматривая социальный идеал как один из системообразующих
элементов социокультурной феноменальности общества, мы полагаем, что его
анализ может быть проведён на основе концепции «центр-периферия»,
разработанной Э. Шилзом и в определённых её аспектах развитой
Ш. Эйзенштадтом. В этой связи обозначим принципиально важные
методологические позиции данной концепции в отношении к проблеме
1
Чалидзе В. Иерархический человек. Социобиологические заметки. М.: Терра, 1991. С. 6.
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
социального идеала:
● в любом обществе существуют центр, являющийся производителем
смыслов (к числу которых относится и социальный идеал), формирующих
представление общества о самом себе, легитимирующий институты его
организации и нормы социального взаимодействия составляющих общество
социальных групп;
● в любом обществе также существует периферия, являющаяся, с одной
стороны, потребителем производимых центром ценностей, институтов и норм
социального взаимодействия, включая социальный идеал, с другой стороны,
производителем собственных конкурирующих смыслов, институтов и норм,
включая и социальные идеалы;
● центр и периферия находятся в состоянии динамического взаимодействия
(обмена производимыми смыслами, институтами и нормами), формирование и
эволюция социального идеала являются непосредственным результатом этого
взаимодействия;
● центр представляет собой единство центральной ценностной и
центральной институциональной систем, его социальным агентом является
интеллектуально-политическая элита общества, продуцирующая (среди прочих
смыслов) социальный идеал, отражающий как базовые, так и доминирующие в
данный период времени ценности общества и находящий своё формальное
проявление в создаваемых институтах организации общества;
● периферия представляет собой совокупность автономных ценностных и
институциональных подсистем, социальными агентами которых являются
интеллектуально-политические элиты периферийных социальных групп.
В качестве дополнительных концептуальных оснований нами также
используются:
– положение социальной психологии о том, что социальные представления
групп на разных этапах развития общества формируются вокруг
«социокультурных организаторов», роль которых выполняют актуализированные
в
качестве
универсалий
идеализированные
архетипические
формы
функционирования этих групп;
– положение теории социокультурной динамики П. Сорокина о том, что
траектория развития социокультурной системы во многом предопределяется в
момент её формирования;
– положение А.С. Ахиезера о социокультурном расколе как определяющей
черте развития российской цивилизации;
– положения Э.С. Кульпина-Губайдуллина и Л.В. Милова о влиянии
природно-географического фактора на российский исторический процесс;
– положения современных вариантов модернизационной теории о
множественности модернизаций и обществ модернити, проистекающей из
различия исторически сложившихся в этих обществах социокультурных систем.
4. Изучение каких-либо феноменов социальной действительности в их
историческом развитии невозможно вне определения, как общих хронологических
рамок исследования, так и его внутренней периодизации.
Периодизация истории, выделение в ней качественно отличающихся друг
от друга этапов или периодов зависит от тех критериев, которые закладываются в
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
основание такой периодизации.
В большинстве случаев доминирующим критерием выступает эволюция
государственности как наиболее наглядный и достаточно легко подвергаемый
анализу суммирующий показатель тех изменений, которые происходят в
обществе в целом.
Применительно к истории России такой подход имеет глубокую,
устоявшуюся традицию, восходящую к классическим работам Н.М. Карамзина и
С.М. Соловьёва. Существует также и общеупотребимая терминология
обозначения соответствующих исторических периодов (Древняя Русь, Киевская
Русь, Удельная Русь, Московское государство и т.п.), хотя хронологические
рамки и содержательная сторона этих периодов у разных авторов могут
варьироваться, иногда с существенными отличиями друг от друга.
Поскольку, согласно нашему, ранее изложенному, пониманию центральной
проблемы исследования, социальный идеал в самой доступной обнаружению и
анализу – деятельностно-предметной – форме воплощается в институциональной
системе общества, среди которых государственные институты занимают более
чем существенное место, то использование этого критерия периодизации можно
признать вполне приемлемым. Тем более, что он в таком качестве достаточно
широко применяется современными исследователями. Так, например, А.С.
Ахиезер и его коллеги свой социокультурный подход к истории России
хронологически реализовали через выделение периодов Киевской Руси,
Московской Руси, Империи Романовых и Советской России1.
В то же время в современной исторической литературе (что особенно
хорошо заметно на примере вузовских учебников) существует тенденция при
сохранении общеупотребляемой хронологии и терминологии придавать им
бóльшую содержательную определённость введением общецивилизационного
контекста, то есть помещения истории России в пространство мировой
(преимущественно европейской) истории2.
Отсюда проистекает введение в периодизацию российской истории
категорий Средневековья и Нового времени, водоразделом которых становится
начало XVIII в., рассмотрение имперского периода XVIII – начала ХХ вв. как
целостного этапа модернизации – перехода аграрной российской цивилизации в
индустриальное состояние – аналогичного по направленности (при определённом
различии форм) таким же процессам в западноевропейских странах3, и т.д.
Очевидно, что генезис и последующая эволюция социального идеала
российского общества являлись неотъемлемой частью общего генезиса и
развития этого общества, что и диктует необходимость при исследовании
социального идеала связывать его качественные изменения с качественными
изменениями в состоянии самого общества. А, значит, и поместить такое
1
См.: Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч.
См., напр.: История России: в 2 т. / Под ред. С. В. Леонова. М.: Гуманит. изд. центр ВЛАДОС, 1997. Т. 1;
Семенникова Л. И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. М.: Изд-во КДУ, 2009.
3
Наиболее обоснованно такая позиция аргументируется в работах Б. Н. Миронова. – См.: Миронов Б. Н.
Социальная история России периода империи (XVIII – начало ХХ в.): Генезис личности, демократической
семьи, гражданского общества и правового государства: в 2 т. 3-е изд. СПб.: Дм. Буланин, 2003; Он же.
Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII – начало ХХ в. М.: Новый хронограф,
2010.
2
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исследование в рамки той или иной из существующих периодизаций всей
отечественной истории.
Основанием для выбора периодизации, адекватной целям нашего
исследования, является обладающее на уровне современной социальной науки
необходимым уровнем верификации положение о качественном различии
аграрных и индустриальных обществ, наиболее подробно обоснованное в
различных вариантах теории модернизации.
При всех известных издержках этой теории, связанных с тенденциями к
абсолютизации западного опыта перехода к современному обществу и
вытекающей отсюда неизбежной политизации данной теории, многими (в том
числе в последние десятилетия и российскими) авторами было убедительно
показано, что различия, возникающие между обществами, основанными на
аграрной и индустриальной экономиках, имеют действительно системный
характер.
Не отрицая преемственности этих двух этапов в истории каждого общества
и, следовательно, взаимосвязи присущих им социальных идеалов, мы всё же
считаем необходимым хронологически выделить три качественно отличных
этапа в эволюции социального идеала российского общества.
1. Социальный идеал российского аграрного общества (IX-XVII вв.).
2. Социальный идеал в переходную эпоху России от аграрного к
индустриальному обществу (XVIII – середина ХХ вв.).
3. Социальный идеал индустриального или современного (modern)
российского общества (середина ХХ – начало XXI вв.).
Настоящая монография охватывает не все три выделенных этапа, её
хронологические рамки ограничиваются IX-XIX вв. (или, если быть более
точным, верхняя граница доходит до рубежа XIX-XX вв.).
Такое ограничение, как уже отмечалось во введении, было в значительной
мере связано с желанием избежать чрезмерного увеличения объёма настоящей
монографии.
Однако следует отметить и ещё одно, более существенное основание для
такого хронологического ограничения. Эволюция российского общества на
протяжении ХХ в., тесно связанная с общемировым развитием в этот «век
крайностей», к тому же оказывающая непосредственное воздействие на
современное «постсоветское» состояние России, требует, на наш взгляд,
отдельного углублённого исследования социального идеала на этом отрезке
исторического времени, что автор предполагает осуществить в следующей
своей монографии.
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ГЛАВА 2. СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ
РОССИЙСКОГО АГРАРНОГО ОБЩЕСТВА (IX-XVII ВВ.)
Аграрное общество (в научной литературе часто обозначаемое
синонимом – «традиционное общество») является наиболее длительным по
временной протяжённости этапом в развитии человеческой цивилизации.
Доминирующим фактором, определявшим особенности развития на
этом историческом этапе, являлась чрезвычайно высокая зависимость форм
организации общества от преобладающего в нём типа аграрного производства
(земледелие или скотоводство), который, в свою очередь, находился в самой
непосредственной зависимости от географических и природно-климатических
условий.
Поэтому ценностные и институциональные системы, которые возникали
в аграрных обществах, в значительной мере формировались в качестве своего
рода ответов на вызовы «вмещающего ландшафта» и отражали поиск
адекватных средств приспособления общества к этому ландшафту,
достижения между ними относительного равновесия, обеспечивающего не
только выживание социума, но и его развитие.
Достигнутый к настоящему времени уровень исследования предыстории
восточных славян до их окончательного обоснования в пространстве
Восточно-Европейской равнины, а также первых веков обитания на этой
территории свидетельствует об изначальном преобладании в сельском
хозяйстве земледелия, что позволяет отнести древнерусское общество к
земледельческим аграрным обществам. В средневековой Руси это
преобладание сохранилось, хотя параллельно происходило относительное
увеличение удельного веса ремесла и торговли (впрочем, очень
неравномерное, как в региональном, так и во временном отношении)1.
Доминирование определённого типа сельского хозяйства среди всех
остальных отраслей производства, обеспечивающих воспроизводство
населения, наряду с соответствующим абсолютным доминированием сельских
жителей в общем составе населения, принято считать теми основаниями,
которые задавали общую траекторию развития общества, оказывая
непосредственное и опосредованное (в том числе через культуру) воздействие
на формирование и развитие всех его структур.
Поэтому социальный идеал, как одна из форм общественного сознания,
формирующегося под влиянием указанных базовых факторов общественного
воспроизводства, в аграрном земледельческом обществе должен был
соответствовать ценностной системе этого общества и являться в этом смысле
1
При освещении экономических аспектов развития русского (российского) общества на аграрном этапе его
развития мы опирались на не утративший своего значения капитальный труд российского экономиста начала
ХХ в. И. М. Кулишера. – См.: Кулишер И. М. История русского народного хозяйства. М.: Наука, 2004. Кроме
того, учитывались материалы, содержащиеся в некоторых новейших отечественных изданиях аналогичной
проблематики: Самохин Ю. М. Экономическая история России. М.: ГУ ВШЭ, 2001; Экономическая история
России с древнейших времён до 1917 года: энциклопедия: в 2 т. / Отв. ред. Ю. А. Петров. М.: РОССПЭН,
2009.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
до известной степени «аграрным земледельческим идеалом».
В данном случае принципиальное значение имеет уточнение: до
известной степени.
Поскольку речь идёт о социальном идеале общества, абсолютно
преобладающую по численности часть населения которого составляли люди,
занятые в земледелии, то, вообще говоря, такой социальный идеал должен был
бы представлять совершенную организацию общества с точки зрения
земледельца, человека, проецирующего на весь окружающий его природный и
социальный мир ту систему взаимоотношений, которая складывается в
процессе его жизнедеятельности на данной земле.
Однако подобная однозначность будет справедлива лишь по отношению
к догосударственной стадии аграрного общества, даже более узко – к периоду
безраздельного
господства
родового
строя.
Действительно,
как
свидетельствуют современные историко-антропологические и историкоэтнографические исследования, представления, которые складывались в
рамках родовых общин об окружающем человека мире, воспроизводили
картину отношений между людьми, соответствующую отношениям,
возникающим в процессе их преимущественно земледельческой или
скотоводческой
производственной
деятельности.
Космогонические
представления в родовом обществе также отражали восприятие мира через
призму повседневного бытия аграрного социума, что находило
соответствующее отражение в языческих культах, представленных богами,
воплощавшими различные силы природы.
Однако историками установлено, что уже на уровне VI-VIII вв., то есть
до того, как состоялась окончательная миграция восточных славян на
территорию Восточно-Европейской равнины, и в ходе этой миграции,
«классический» родовой строй у них уже сходил на нет, сменяясь
родоплеменными объединениями. Внутри этих объединений шёл интенсивный
процесс социально-профессиональной дифференциации, в результате к
середине IX в., времени, с которого обычно начинают отсчёт древнерусской
истории, эта дифференциация достигла уровня, позволявшего перейти к
формированию протогосударственных структур1.
Образование у восточных славян первых государственных структур,
традиционно связываемое с походом варяжского князя Олега из Новгорода на
Киев и его последующим вокняжением в Киеве (882 г.), равно как и
последующие события древнерусской истории, дают достаточные основания
говорить о том, что в IX-X вв. у восточных славян складывалась ранняя
государственность.
Формирование государства – это, безусловно, важнейший качественный
1
При изложении общего хода русской истории в данной главе мы преимущественно ориентируемся на те
оценки, которые содержатся в обобщающей работе историков МГУ, представляющей в известной мере
консенсусный взгляд современной отечественной историографии на основные события средневековой
русской истории: История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л. В. Милова. М.:
Эксмо, 2009.
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сдвиг в развитии любого общества, но сдвиг не единовременный. Он
представляет собой длительный процесс, в течение которого происходит
трансформация прежних традиционных структур организации родоплеменных
общностей, возникает достаточно сложная институциональная система, в
которой взаимодействуют и конфликтуют традиция родовой и новизна
государственной организации.
Подобный процесс охватывает все общественные структуры, под его
воздействием оказывается и общественное сознание, которое, конечно,
сохраняет свою первичную взаимосвязь с повседневностью «аграрного бытия
социума», но усложнение структуры социума неизбежно усложняет и общую
картину мироздания.
Следовательно, и социальный идеал в аграрном обществе, перешедшем
на государственную стадию развития, будет отражать эту новую картину
мироздания, интегрировать социальные представления различных социальнопрофессиональных групп в сложной динамике их взаимоотношений.
Эволюция социального идеала будет соответствовать эволюции самого
общества, как его внутренней структуры, так и тех отношений, в которые
общество вступает с природным миром и с другими окружающими его
обществами.
В рамках нашей работы в соответствие с выше разработанной
методологией формирование и эволюцию социального идеала предполагается
изучить на основании исследования трансформаций институциональной
системы, происходивших в ходе переживавшихся древнерусским
(российским) обществом кризисов.
Поэтому предварительной задачей, решение которой позволит перейти
непосредственно к исследованию социального идеала, является определение
тех кризисов в истории Руси-России IX-XVII вв., во время которых возникали
альтернативные варианты дальнейшего развития общества в целом, а, значит,
и его институциональной системы. Сопоставление состоявшихся
институциональных путей выхода из этих кризисов даст основания судить о,
так
сказать,
генеральной
линии
эволюции
социального
идеала,
соответствующей его онтологической природе.
Прежде всего следует уточнить смысл, вкладываемый в нашей работе в
термин «кризис». Представляется полезным для этого воспользоваться одной
из формулировок, принятых в отечественной социологии: кризис – это
«состояние, когда существующие средства (механизмы) достижения целей
становятся неадекватными, в результате чего возникают непредсказуемые
ситуации и проблемы, для преодоления которых нужны новые модели
мышления и действия»1.
Подобные «новые модели мышления и действия» реализуются
применительно к общественным кризисам в виде социальных действий,
ведущих, среди прочего, к институциональным изменениям, опосредованно
1
Социологический энциклопедический словарь / Ред.-коорд. Г. В. Осипов. М.: Изд-во Норма, 2000. С. 149.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отражающим те социальные идеалы, которые являлись одним из источников
производимых социальных действий.
В самом общем плане типология кризисов предполагает их
классификацию по двум основным группам: кризисы системные и кризисы
структурные.
Под системными кризисами обычно понимают кризисы, приводящие
всю систему в неравновесное состояние, близкое или аналогичное хаосу; под
структурными кризисами – ситуации, когда из равновесия выходят отдельные
структурные элементы, но сама система в своих колебаниях не доходит до
точки хаоса1.
Накопленный в мировой социальной (особенно – в исторической) науке
опыт изучения аграрных цивилизаций позволяет говорить о наличии в их
истории как минимум двух системных кризисов: при переходе от
догосударственной (родовой или родоплеменной) к государственной
организации общества и при переходе от собственно аграрного общества к
обществу индустриальному.
Кроме этих двух, в известном смысле – обязательных, системных
кризисов аграрное общество может переживать и другие системные кризисы,
вызываемые совокупностью внешних (экологических, внешнеполитических и
др.) и внутренних (социальных, политических и др.) резких изменений,
приводящих к неадекватному функционированию всех или большинства
системообразующих его структур. Пожалуй, наиболее характерными
признаками таких системных кризисов «второго рода» являются распад
единого государства и возникновение состояния гражданской войны,
охватывающей все социальные страты общества (bellum omnium contra omnes).
Системные кризисы в плане решения задач нашего исследования
представляют наибольший интерес, поскольку изменения, которые
претерпевает общество в результате успешного преодоления (или, наоборот,
непреодоления) таких кризисов, характеризуют его онтологическую природу.
Образно говоря, чтобы преодолеть структурный кризис, общество может
ограничиться приведением в действие отдельных частей своего тела, чтобы
преодолеть системный кризис, оно должно использовать весь потенциал не
только своего тела, но и духа.
В историографии средневековой Руси к настоящему времени некоторый
консенсус в определении системного характера пережитых обществом
кризисов достигнут только в отношении кризиса второй половины XVI –
начала XVII вв., известного под обобщающим названием «Смута».
Относительно других событий истории, обладавших теми или иными
признаками общественного кризиса, высказывались и высказываются
различные точки зрения, например, к системным кризисам предлагалось
относить такие события, как распад Киевской Руси на удельные княжества или
так называемую «феодальную войну» начала XV в. Однако в силу
1
См., напр.: Прангишвили И. В. Системный подход и общесистемные закономерности. М.: СИНТЕГ, 2000.
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ограниченности источников (в частности, касающихся экономических
аспектов этих событий) доказательность системности кризиса в подобных
случаях остаётся проблематичной.
Поэтому более перспективной нам представляется попытка взглянуть на
характер кризисов, имевших место на аграрной стадии развития России, под
несколько иным углом зрения, нежели их масштабы и глубина.
Всякий кризис так или иначе сопряжён с ситуацией возникновения
альтернативности, так называемых «точек выбора», когда существует реальная
возможность выбора среди потенциально различных путей выхода из данного
кризиса. Сопоставительный анализ состоявшихся (в институциональном
измерении) выходов из кризисов должен позволить обнаружить наличие
закономерностей в поведении всей системы, которые также могут быть
отнесены к проявлениям онтологической природы общества на аграрной
стадии развитии.
В отечественной историографии проблема альтернативности в
российском историческом процессе начала активно разрабатываться
сравнительно недавно. Одна из наиболее аргументированных в этом
отношении позиций предложена, например, в коллективной работе «Выбирая
свою историю»1.
При некоторой редуктивности, связанной с жанром данной работы, её
авторами тем не менее предложен по-своему убедительный подход к
выделению «точек выбора», возникавших на всём протяжении российской
истории, включая и анализируемый в данной главе период средневековой
Руси.
В этом периоде авторами зафиксировано несколько «развилок» русской
истории, связываемых, согласно стилевым особенностям данной работы, с
определёнными датами и «действующими лицами»2.
Если попытаться суммировать содержание выделенных «развилок»
русской средневековой истории, то, пожалуй, «красной нитью», соединяющей
все случавшиеся в этих точках выборы путей дальнейшего развития,
становится эволюция отношений между государством и обществом,
находящая своё проявление в том числе и в изменениях институциональной
системы (хотя последние и не являются предметом специального
исследования в этой работе).
Такой подход в значительной мере коррелирует с нашей собственной
методологической позицией, поэтому мы считаем приемлемым использовать
некоторые предложенные И.В. Карацубой, И.В. Курукиным и Н.П. Соколовым
«точки выбора» в качестве предварительных ориентиров при анализе
кризисной трансформации институтов средневекового русского общества.
Однако при этом в нашем подходе есть и существенное отличие.
В упомянутой работе привязка конкретной «точки выбора» к
1
Карацуба И. В., Курукин И. В., Соколов Н. П. Выбирая свою историю. «Развилки» на пути России: от
Рюриковичей до олигархов. М.: КоЛибри, 2005.
2
Там же. С. 13-167.
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
определённой дате и определённому действию, совершаемому историческим
персонажем (Александром Невским, Иваном IV, патриархом Гермогеном и
т.д.), логически оправданна жанровой особенностью.
Но если рассматривать возникновение подобных «развилок» как одно из
проявлений кризиса, переживаемого обществом (что соответствует нашему
подходу), то предметом анализа должен быть кризис как таковой, а не одна,
пусть даже и кульминационная, фаза его развития.
Не только системный, но и структурный кризис могут длиться годами и
десятилетиями, и на их протяжении, вообще говоря, возникает не одна, а
несколько различных точек выбора. Тот выбор, который предстаёт как
решающий, часто есть производное от противоречивой совокупности частных
выборов, совершавшихся в разные временные точки и разными персонажами
или группами.
Естественно, анализ всех этих «ситуативных выборов» создаёт большие
трудности, применительно к периоду средневековой Руси усугублённые
состоянием источников. Однако и сводить институциональное разрешение
кризиса только к поступку конкретного исторического деятеля или даже
группы активных «действующих лиц» вряд ли будет плодотворно.
Выходом из возникающей, методологической, по своей сути, дилеммы,
на наш взгляд, может быть обращение к перспективной идее, предложенной и
затем разработанной в рамках «школы Анналов».
Ф. Броделем и его коллегами в методологический арсенал социальной
науки была введена категория «la longue durée», переводимая как «длительная
протяжённость», «долгое время», «длинное время» и т.п.1
Необходимость введения такой категории обосновывалась тем, что
исторический процесс характеризуются различной темпоральностью, в
частности, в истории обнаруживаются длинные волны или циклы развития,
которые могут простираться на ряд столетий.
На протяжении таких волн или циклов чередуются периоды
относительной стабильности (равновесности) общества и его нестабильности
(неравновесности); последние, однако, могут и не приобретать характер
системного кризиса, если система не завершила своего формирования, а
сопровождаться более или менее острыми структурными кризисами.
В результате на протяжении всего такого цикла сохраняется общая
незавершённость процессов системообразования, что находит своё проявление
в постоянном воспроизводстве, хотя на разных уровнях и в разных
проявлениях, ситуации выбора на конкретном отрезке пути формирования
данной общественной системы2.
Подобная трактовка процесса формирования общества как системы в
1
См.: Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность // Философия и методология
истории. М.: Прогресс, 1977. С. 114-142. Данная категория затем широко использовалась самим Ф. Броделем,
другими известными историками (Ж. Ле Гофф, Э. Ле Руа Ладюри) и социологами (Э. Гидденс, Ш.
Эйзенштадт), в последние десятилетия применяется и российскими исследователями.
2
В этой трактовке мы в основном следует позиции, изложенной в уже упоминавшемся исследовании В. И.
Пантина. – См.: Пантин В. И. Волны и циклы социального развития.
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ходе длительного исторического цикла, в течение которого общество проходит
через ряд кризисов подсистемного (структурного) и системного характера,
коррелирует с основными положениями концепции «центр-периферия»,
разрабатывавшейся Э. Шилзом и в известной степени модернизированной
Ш. Эйзенштадтом.
В этой концепции формирование центра и периферии в традиционных
обществах трактуется как относительно длительный процесс конкурентного
взаимодействия
первоначально
выделившихся,
на
переходе
от
догосударственной стадии к государственной, центров (вернее –
протоцентров), представлявших разные структуры (племена или племенные
объединения), из которых складывалась этническая общность. Подобный
процесс мог растянуться на столетия, и в его результате окончательный центр,
обладающий системным качеством, как правило, имел синтезный характер, то
есть включал элементы первичных протоцентров.
Принимая во внимание концепцию la longue durée и её корреляцию с
концепцией «центр-периферия», мы полагаем, что весь период IX-XVII вв.
может быть рассмотрен как единый цикл формирования русской
общественной системы, а, следовательно, и как единый цикл формирования
того социального идеала российского аграрного общества, который
соответствовал его онтологической природе.
На протяжении этого цикла в силу различного сочетания внутренних и
внешних факторов, воздействовавших на исторический процесс, общество
прошло через ряд исторических «развилок» (кризисов, поражавших
определённые системообразующие структуры или подсистемы общества),
внутри которых существовала реальная альтернативность выбора дальнейшего
пути формирования не только этой подсистемы, но – опосредованно – и всего
общества. При этом в различных формах, но альтернативность возникала и
реализовывалась в ходе взаимодействия первоначально возникших в условиях
системного кризиса (на стадии перехода к государственности) протоцентров
социального, культурного и политического порядка.
В соответствие с таким общим пониманием формирование и эволюция
социального идеала могут быть рассмотрены посредством анализа
институциональных
трансформаций,
происходивших
в
процессе
конкурентного взаимодействия протоцентров и формирования единого центра
(в ситуациях кризисов системного и структурного (подсистемного) характера)
и отражавших особенности развития русского (российского) аграрного
общества в существующих природно-географических и социокультурных
условиях.
В качестве кризисов, подлежащих анализу, мы сочли возможным
выделить:
– системный кризис родоплеменного строя и переход к
государственным формам организации общества (IX-XI вв.);
– структурный кризис ранней государственности (XII в.);
– структурный кризис государственности в условиях установления
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
внешней (монгольской) зависимости (XIII-XV вв.);
– системный кризис средневекового русского общества (вторая
половина XVI – XVII вв.);
– структурный кризис духовно-религиозной сферы (вторая половина
XVII в.).
С учётом традиций, сложившихся в исторической науке, и выше
обозначенного подхода исследование проблемы социального идеала в данной
главе ведётся в рамках трёх содержательно-хронологических периодов:
– формирование и конкурентное взаимодействие протоцентров
социального, культурного и политического порядка в условиях
самостоятельного развития древнерусского общества (IX – середина XIII вв.);
– становление княжеского (княжеско-боярского) центра в условиях
зависимости Руси от Монгольской империи (середина XIII – конец XV вв.);
– формирование и консолидация самодержавно-служебного центра в
условиях Московского государства (конец XV – XVII вв.).
2.1. Социальный идеал в условиях
самостоятельного развития древнерусского общества:
формирование и конкуренция протоцентров (IX – середина XIII вв.)
Как уже отмечалось в предыдущей главе, ограниченность объёма и
содержания источников, которыми располагает историческая наука по
начальным векам русской истории, позволяет реконструировать, хотя и не без
существенных лакун, в основном политическую историю древнерусского
(раннесредневекового) общества, проследить возникновение и развитие
государственных форм его организации. Другие, в том числе
социокультурные, аспекты исторического процесса такой реконструкции
подвергаются с гораздо бóльшим трудом.
Поэтому в историографии сложилась устойчивая традиция при изучении
первых веков русской истории сосредотачиваться на качественных
изменениях, преимущественно связанных с эволюцией государственности. В
рамках такой традиции временной отрезок от появления в Новгороде Рюрика
до монгольского завоевания, обычно делится на три периода: собственно
образование Древнерусского государства (или Киевской Руси) и его расцвет
(X – середина XI вв.); распад Древнерусского государства (середина XI –
30-е гг. XII вв.); политическая раздробленность1 русских земель (30-е гг. XII –
середина XIII вв.).
Получившей наибольшее признание у специалистов является точка
зрения, что в результате происходившей на протяжении всего этого времени
эволюции государственности в конечном итоге наметились, при сохранении
относительной этнической и культурной общности населения (эту общность
чаще всего определяют как древнерусскую народность), три различных
1
Общепринятый в советской историографии термин
использоваться, но утратил своё доминирующее значение.
84
«феодальная
раздробленность»
продолжает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
варианта социально-политического развития, в наиболее последовательном
виде представленных к началу XIII в. Новгородским государством,
Владимиро-Суздальским и Галицко-Волынским княжествами.
Качественные отличия этих политических образований видятся
преимущественно в различном распределении полномочий между двумя
основными институтами власти, существовавшими в Древней Руси, – вече и
князем.
В первом случае основные властные полномочия сосредотачивались в
руках веча, а внутри вечевого института – постепенно переходили в руки
боярства, во втором – у князя, в третьем – между ними возникало
неустойчивое равновесие, нарушаемое то в одну, то в другую сторону
действиями относительно автономной политической силы – боярских
группировок или кланов.
В современной научной литературе высказывается мнение, что различия
в политическом устройстве этих трёх государственных образований могут
быть интерпретированы как существование в тогдашней Руси трёх
альтернативных моделей дальнейшего развития общества: однополюсной
вечевой модели, однополюсной княжеской модели и княжеско-боярской
модели1.
При этом констатируется, что к моменту монгольского завоевания
вопрос о том, на основе какого из этих вариантов произойдёт возможное
восстановление прежнего политического единства русских земель и
произойдёт ли оно вообще, оставался открытым.
Факт параллельного существования институциональных систем,
развивавшихся в различных направлениях в пределах территории, население
которой воспроизводилось на основе одинакового по своему типу аграрноземледельческого хозяйства и сохраняло исходное этнокультурное единство,
дополнительно усиленное идущей с конца Х века православной
христианизацией, в рамках принятой нами методологии даёт основания
говорить об отсутствии на этом этапе истории единого центра социального,
политического и культурного порядка, а, следовательно, и единого для
общества социального идеала.
Значит, применительно к этому периоду истории Руси можно говорить
только о процессе формирования такого центра и – соответственно –
социального идеала, приемлемого для всего общества.
Согласно концепции «центр-периферия», формирование единого центра
порядка происходит в результате конкурентного взаимодействия нескольких
протоцентров, возникающих в результате трансформации традиционных
институтов родоплеменного общества. Эти протоцентры обычно
формализуются
в
виде
соответствующих
институтов
власти
(институциональных систем), а их социальными агентами являются элитные
группы, которые для закрепления своего статусного положения,
1
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч. Гл. 5.
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
позволяющего влиять на распределения производимого обществом
прибавочного продукта, нуждаются также в выдвижении важнейших символов
идентичности продуцируемого ими социального и культурного порядка.
Одним из таких символов идентичности и является социальный идеал.
Как показано в предыдущей главе, будучи одной из форм социальных
представлений, социальный идеал отражает способность человеческого
сознания конструировать мысленный образ желаемого будущего, исходя из
имеющихся представлений о прошлом и настоящем.
Здесь можно дать такое уточняющее определение: социальный идеал –
это реально-будущее совершенное состояние какой-либо общности по
отношению к тому состоянию, в котором она находится в реально-настоящем,
но которое, в свою очередь, относится к прошлому как уже состоявшееся
реально-будущее.
Это означает, что рефлексивная составляющая социального идеала,
создаваемого в данный момент времени, всегда содержит в себе прошлое,
традицию – традицию изменчивую, «текучую», переосмысливаемую через
нынешний опыт, но содержащую в себе исходное «ядро», то, что в социальной
психологии определяется как «универсалии групповости».
В период своего генезиса социальная группа, приспосабливаясь к
внешней среде в поисках достижения с ней относительно устойчивого
равновесия, приобретает системность, выражающуюся в определённой
структуре, взаимосвязи составляющих её элементов, становится, в конечном
счёте, изоморфной внешней среде. Последующие изменения внешней среды
ведут к изменениям и в структуре социальной группы, но если сама среда не
претерпела системных изменений, то и структура группы не изменится
системно, то есть её «ядерные» элементы будут трансформироваться, но не
могут вообще исчезнуть, покуда не исчезли те факторы внешней среды,
которым они первично стали изоморфны.
На протяжении рассматриваемого здесь периода русской истории ни
природная среда, ни внешнее социальное окружение (другие общества –
непосредственные соседи Руси), остававшееся, как и само древнерусское
общество, в пределах аграрной цивилизации, таковых системных изменений
не претерпели.
Поэтому тот символ идентичности, каковым является социальный идеал,
как бы он не трансформировался в пределах возникших протоцентров, должен
был воспроизводить те же структурные элементы, которые возникли в
процессе достижения первичного равновесия восточнославянских племён с
окружающим миром после их окончательного обоснования на ВосточноЕвропейской равнине.
Таким образом, первым шагом на пути исследования социального
идеала в этом разделе нашей работы должно стать обнаружение и анализ его
исходного состояния в период, непосредственно предшествовавший началу
формирования древнерусской государственности, вторым – выявление
возникших по мере оформления государственных институтов протоцентров и
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
присущих им трансформаций исходного социального идеала, которые можно
реконструировать через анализ особенностей институциональных систем,
присущих этим протоцентрам, третьим – анализ сравнительных конкурентных
преимуществ этих протоцентров с точки зрения возможностей формирования
единого центра и соответственно единого социального идеала аграрного
средневекового русского общества.
При современном состоянии исторической науки общепринятой
является точка зрения о том, что преобладающей первичной формой
общественной организации восточных славян уже на уровне, как минимум,
VIII в. стала соседская (территориальная) община, сменившая родовую
общину.
Следовательно, той «универсалией групповости», которая сформировала
«ядро» первичного социального идеала, была именно община, но община
соседская. Как нам представляется, рационально именно её принять за
исходную точку отсчёта социальной организации российской цивилизации,
поскольку
стадия
соседской
общины
совпала
с
адаптацией
восточнославянских племён к условиям территории, ставшей их постоянным
местом обитания.
Всякие суждения относительно предыдущей – родовой – стадии
восточнославянской общины носят сугубо гипотетический характер по
причине отсутствия сколько-нибудь целостного комплекса источников,
позволяющих таковые суждения обосновать.
Напротив, о состоянии, структуре и механизме функционирования
соседской общины у восточных славян VIII-IX вв. можно судить с большей
определённостью по, конечно, ограниченному, но всё же имеющемуся в
распоряжении историков своду материальных и письменных памятников, а
также с помощью сравнительных сопоставлений с аналогичным материалом
из истории родственных славянских народов Восточной и Южной Европы.
Реконструкция восточнославянской соседской общины, осуществлённая
в исторической литературе, позволяет следующим образом охарактеризовать
её основные черты.
Соседская община состояла из отдельных, как правило, больших (дватри поколения) семей. Между семьями были возможны родственные связи,
чаще всего, на уровне брачных отношений, но такие связи уже не играли
основной роли в функционировании общины в целом.
В пользовании каждой из семей находился земельный участок,
самостоятельно обрабатываемый данным трудовым семейным коллективом с
использованием собственных орудий труда. На плодородных землях такой
участок земли мог иметь постоянный характер, на малоплодородных, видимо,
сложилась практика периодического передела участков для обеспечения
относительного равенства условий хозяйствования членов общины. Остальные
необходимые хозяйственные ресурсы (лесные угодья, вода, пастбища)
совместно использовались членами общины.
Особо следует отметить, что в лесной зоне, где господствовала
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подсечно-огневая система земледелия, сам характер этой системы требовал
постоянного освоения новых участков земли, возможного только
объединением трудовых усилий общины, что дополнительно усиливало
отношение к земле как общему, а не индивидуальному достоянию.
Земля воспринималась как основная ценность, не случайно, что в
культурном дохристианском мире славян (в той мере, в какой при скудости
источников он реконструируется современной наукой) среди традиционных
для языческих, мифологических представлений о мире четырёх природных
стихий (вода, воздух, огонь, земля) земле отводилось особое место. Она «была
самой телесно оформленной из чётырёх стихий, имевшей ярко выраженную
материальную форму, что придавало ей наиболее позитивную сущность». Но
что особенно важно, в этих представлениях земля выступала как общая мать
для всех живущих на ней людей, что лишний раз утверждало в сознании
невозможность присвоения кем-то её отдельной частички. Показательно и то,
что в христианские времена «мать-сыру землю» стали ассоциировать с
Пресвятой Богородицей1.
Таким образом, хозяйственная автономность отдельной семьи в
соседской общине носила относительный характер, выживание и
воспроизводство её членов были невозможны без постоянного
взаимодействия, взаимопомощи. Поэтому, хотя, конечно, в силу различий в
трудовых возможностях каждой семьи доходность ведущихся разными
семьями хозяйств не была одинаковой, но важность участия каждой из них в
решении общехозяйственных вопросов служило прочной производственной
основой для равенства всех семей (в лице их глав) на уровне участия в
управлении деятельностью общины.
Все затрагивающие интересы общины вопросы решались на собрании
глав семей (вече2). Считается, что решения на вече принимались не
привычным для современного человека голосованием, а достижением
неформального общего согласия. В достижении этого согласия и в реализации
принятых решений ключевую роль в соседской общине играл выборный
старейшина, человек, пользовавшийся общепризнанным другими её членами
неформальным авторитетом. Скорее всего, авторитет основывался на том, что
такой человек обладал наибольшим жизненным практическим опытом,
позволявшим адекватно ориентироваться в том круге вопросов, с которыми
приходилось постоянно сталкиваться общине.
В пределах соседской общины старейшина, видимо, играл роль
организующего центра её повседневной жизни, например, как теперь бы
сказали, готовил повестку дня общинного собрания, вёл его, формулировал
принимаемые решения, следил за тем, чтобы все члены общины это решение
выполняли, разрешал возникающие между ними споры и т.п.
Таким образом, хотя община была самоуправляющимся организмом, но
1
Черная Л. А. Антропологический код древнерусской культуры. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 78.
Этот термин фиксируется только в более позднее «письменное» время, но, по мнению исследователей, нет
серьёзных оснований отрицать его «дописьменное» происхождение.
2
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
это не отрицало необходимости для неё иметь некий центр, организующий
совместную деятельность членов общины, управляющий ею, но лишь в
пределах достигаемого посредством веча общего согласия относительно
правильности
предпринимаемых
под
руководством
этого,
персонализированного в лице старейшины, центра действий.
К сожалению, в распоряжении историков, культурологов, этнографов
слишком мало источников, позволяющих с должной достоверностью
реконструировать социальные представления (в том числе и социальный
идеал) членов соседской общины восточных славян VIII-IX вв.
Однако в рамках избранной нами методологии исследования
социального идеала подобную реконструкцию всё же становится возможным
осуществить (конечно, не без известной условности) именно на основе
реконструкции структуры и механизма функционирования соседской общины,
то есть институциональной системы этой общины1.
Для обоснования этой возможности следует обратить особое внимание
на такую сторону функционирования системы, как механизмы обеспечения её
равновесного состояния.
Социальный идеал, как уже отмечалось, воплощает объективное
движение общества как сложной системы к достижению состояния
относительно устойчивого равновесия с окружающей природной и социальной
средой.
Достижение
этого
состояния
требует
согласованности
функционирования отдельных элементов системы, того, чтобы все
выполняемые разными элементами функции имели системный характер, то
есть способствовали достижению равновесия внутри системы и системы с
внешней средой.
Поскольку общество состоит из множества индивидов и групп,
обладающих свободой индивидуальной и коллективной воли, то достижение
согласования индивидуальных и коллективных действий требует создания
соответствующих механизмов осуществления такого согласования. Иначе
говоря, равновесное состояние общества (как и любой социальной общности)
невозможно вне достижения определённого уровня согласия между его
членами. Согласие в таком случае приобретает ценностное измерение, как для
членов общности, так и для всей общности.
Другое дело, что такое согласие может быть достигнуто различными
путями, но в основном сводимыми к двум вариантам: добровольному и
принудительному.
Добровольное согласие есть результат совпадения или высокой степени
корреляции индивидуальных систем ценностей, что наиболее вероятно – в
условиях аграрного общества – не только при наличии единой религии, но и в
случае достижения всеми участниками согласия относительно абсолютно
императивного характера базовых ценностей, провозглашаемых данной
религией. В этом смысле добровольное согласие – это в значительной мере
1
Ниже развиваемый теоретический аспект проблемы социального идеала относится не только к общине, а к
любой другой форме социальной группы.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
функция, производная от принципа соединения индивидов в группу: её
значение тем выше, чем значительнее роль духовно-религиозных факторов в
таком соединении (характерный пример – это любая религиозная секта).
Социальные группы, начиная с уровня общины, составляют единое
целое, как правило, в силу сложного сочетания внешних и внутренних
факторов, где духовно-религиозный фактор не имеет абсолютного характера.
Поэтому и достижение согласия в такой группе, конечно, отчасти связано и с
наличием корреляции ценностных систем (или хотя бы основных ценностей),
но всё-таки большее значение имеет принуждение к согласию теми условиями,
в которых данная группа существует.
Так, к примеру, согласие внутри общины или даже племени
относительно применения определённой технологии земледелия, включая
последовательность сезонных действий, является в конечном итоге
принуждением со стороны той природной среды, в которой члены общины
существуют. А согласие относительно войны с другим племенем может стать
результатом не только принуждения со стороны экономических факторов
(борьба за природные ресурсы в пределах данной территории), но и со
стороны верхушки этого племени, субъективно заинтересованной в получении
и присвоении военной добычи.
Следовательно, согласие как инструмент обеспечения равновесного
состояния внутри социальной общности и в её отношениях с внешней средой
нуждается для своего достижения не только в ценностной корреляции между
членами данной общности посредством общих религиозных представлений, но
и в существовании каких-либо институтов, через которые реализуется
принуждение к согласию, проистекающее из условий внешней природной и
социальной среды обитания этой общности.
Социальный идеал как представление о совершенном состоянии
общности, то есть о состоянии гармонии между членами этой общности и
между общностью и окружающим миром (напомним, что гармония относится
в социальной психологии – в исследованиях Ш. Шварца – к базовым
ценностям любой человеческой общности), предполагает наличие в этом
совершенном состоянии, если так можно сказать, «всеобщего согласия».
То есть социальный идеал, приоритетной ценностью которого является
гармония, это идеал всеобщего согласия всех со всеми внутри социального
мира и между социальным и природным мирами.
По сути, его можно даже определить как архетип социального идеала,
некое изначальное – на уровне соседской общины (а ранее, видимо, и родовой
общины) – представление о совершенстве жизни.
Но именно в силу того, что реальное, «земное» согласие всегда носит
добровольно-принудительный характер, такой идеал обязательно будет иметь
своим важнейшим компонентом институциональные средства обеспечения
согласия1.
1
Данное утверждение будет отчасти справедливо и в отношении социальных групп, организованных по
принципам религиозной или идеологической секты, поскольку, как правило, единство этих сект
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Именно поэтому, анализируя данное состояние институциональной
системы и/или действия разных социальных сил по её созданию, поддержанию
или трансформации, мы получаем возможность реконструировать социальный
идеал, то есть ту конкретную желаемую форму согласия различных
общественных элементов, которая отвечает или не отвечает достижению
обществом искомого устойчивого равновесия с внешней средой.
Отталкиваясь от этого общего положения, можно попытаться
охарактеризовать исходный социальный идеал русского земледельческого
аграрного общества, соответствующий стадии соседской общины.
Представление членов восточнославянской соседской общины VIII-IX
вв. о «совершенстве» жизни, их социальный идеал – это идеал согласия всех
членов общины, достигаемого посредством института самоуправления.
Поскольку весь доступный восприятию тогдашнего человека
окружающий социальный мир состоял из таких же соседских общин (по
крайней мере, в пределах собственной племенной территории – волости,
которой, видимо, и ограничивался кругозор подавляющего большинства
населения), то социальный идеал общества (при всей условности
употребления в данном случае этого термина) должен был быть проекцией
внутриобщинного согласия на межобщинное (хотя бы в пределах племенной
принадлежности) согласие.
Таким образом, достигший предельно мыслимого совершенства
социальный мир, представленный как совокупность самоуправляющихся
общин, обладающих, благодаря этому самоуправлению, всегда и во всём
согласием, представал как мир всеобщего согласия. Поэтому можно
определить этот идеал как идеал всеобщего согласия.
Данный термин – «идеал всеобщего согласия» – уже был введён в
научный оборот в работе А. Ахиезера, И. Клямкина и И. Яковенко, но
применительно к конкретной ситуации, связанной с созывом Земского Собора
и избранием нового царя после завершения наиболее острой фазы Смуты. По
их мнению, это был новый для русского общества идеал,
трансформировавшийся из прежнего – вечевого – идеала1.
Нам представляется, что с бóльшими основаниями идеал устройства
общества на основе «всеобщего согласия» можно отнести не к русскому
обществу XVII в., внутреннее разделение и сохранение противостояния в
котором не может затушевать факт создания и сравнительно долгого
существования Земских соборов (на которых, кстати говоря, очень непросто
обстояло дело не только с «всеобщим», но и с частным «согласием» его
участников), а именно к самому раннему, догосударственному этапу русской
истории, когда общество имело ещё слабо дифференцированную, практически
однородную структуру, состоявшую из множества относительно автономных
соседских общин.
обеспечивается не только высоким уровнем корреляции исповедуемых ценностей, но и наличием в них центра
принуждения к таковой корреляции в виде пророка, мессии, вождя и т.п.
1
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч. С. 220-223.
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вече было для таких общин скорее одним, хотя и важнейшим, протоинституциональным инструментом достижения согласия, но не само вече, а
обеспечиваемое его посредством всеобщее согласие внутри общины и между
общинами должно было представляться предельно мыслимым тогда идеалом
для достижения «совершенства жизни» каждым общинником.
Поэтому мы бы использовали введённый этими авторами термин как раз
для обозначения исходного социального идеала русского (российского)
общества, рождённого ещё на догосударственной стадии его эволюции.
Определение этого исходного социального идеала позволяет перейти к
решению следующей задачи – анализу возникновения и эволюции
протоцентров формирующейся древнерусской государственности.
Поскольку соседская община была первичной единицей социальной
организации, то источник возникновения протоцентров следует искать в ней
самой.
Таким источником являлось изначальное противоречие, скрытое в самом
принципе общинного самоуправления: решение принимается коллективно, но
непосредственное руководство его реализацией передаётся в руки одного
человека – старейшины. Уже на уровне отдельных общин, количество семей в
составе которых едва ли превышало максимум нескольких десятков, это
объективно порождало сосредоточение в руках старейшины полномочий,
ставивших его, если и не над другими членами общины, то, во всяком случае,
отделявших его от них.
Однако общины объединялись в племена, племена – в союзы племён, на
каждом из этих уровней существовали свои веча, в которых едва ли могли
всегда участвовать главы всех семей, поэтому невольно происходило своего
рода делегирование представительства общины её старейшине, что, с одной
стороны, ещё больше отделяло его статус от статуса рядовых общинников, с
другой стороны, способствовало формированию в рамках союза племён, так
сказать, «узкого веча», где решения сосредотачивались уже в руках
предводителей (вождей) этих племён.
Кроме того, следует учитывать, что круг решаемых вопросов, а,
следовательно, и уровень компетенции вождей племён неизбежно увеличивал
их управленческие функции, что диктовало потребность в ограничении
личного участия в непосредственном производственном процессе, а затем и в
выходе из него. Необходимость защищать интересы племени от других племён
(прежде всего в земельных вопросах) требовали не только вооружения всех
мужчин – членов племени, но и существования более или менее постоянной
группы людей, специализировавшейся на военном деле и непосредственно
подчинённой вождю, выступавшему в роли военного предводителя.
Поскольку определённый рост производительности сельского хозяйства,
имевший место у восточных славян на протяжении VIII-IX вв., как следствие
их адаптации к природным условиям Восточно-Европейской равнины,
увеличивал прибавочный продукт, то появлялась и материальная основа для
содержания в рамках каждого племени отделённой от участия в производстве
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и сосредоточенной на решении, по сути, протогосударственных задач группы
людей: вождя и его военизированного окружения.
Однако как бы не возрастала их роль в регулировании повседневной
деятельности племени (тем более союза племён), но, во-первых, статус и
полномочия вождей продолжали в конечном итоге всё равно зависеть от веча,
во-вторых, на уровне первичной единицы – соседской общины – аналогичная
зависимость старейшины сохраняла, так сказать, непосредственно-наглядный
характер.
Учитывая, какую роль в этот период становления общества играет
традиция, не стоит забывать, что вече как институт самоорганизации
первичного коллектива – общины, в рамках этой традиции был, по сути,
первичен, а это формировало определённый устойчивый взгляд на
иерархичность социального мира не только у рядовых общинников, но и у
формирующейся племенной элиты.
Именно
повсеместная,
вертикальная
и
горизонтальная,
распространённость этой формы социальной самоорганизации в сочетании с
её укоренением в традиции («так жили наши отцы, деды и прадеды»)
превращала народное собрание в первый по времени возникновения и по
значимости протоцентр, способный выполнять системообразующие функции,
придавать упорядоченность взаимоотношениям внутри общин и между
общинами.
Как писал один из самых авторитетных в этой области исследований
русский историк М.А. Дьяконов, «вече … есть народное собрание,
являющееся органом государственной власти, чрез посредство которого народ
проявляет свою волю в решении государственных дел. Это – институт
обычного права, а потому нельзя указать времени его возникновения»1.
В современных правовых категориях вечевой принцип можно
определить как принцип самоуправления2, то есть демократический в своей
основе принцип, когда важные для членов общины решения принимаются в
результате коллективного обсуждения, в котором могут участвовать все лично
свободные (и дееспособные) члены общины (главы семей): «Вече есть форма
непосредственного участия народа в обсуждении и решении дел, а не чрез
представителей. На вече имеет право присутствовать каждый свободный, хотя
отнюдь к тому не обязан: участвовали только желающие»3.
Само по себе существование в Древней Руси вечевого института
самоуправления является в исторической литературе общепризнанным, но
скудость и сложность интерпретации источников порождают существенное
расхождение мнений относительно его судьбы в X-XII вв.: от признания
вечевого института общераспространённым и наиболее влиятельным органом
1
Дьяконов М. А. Очерки общественного и государственного строя Древней Руси. СПб.: Наука, 2005. С. 99.
В дореволюционной историографии было распространено определение веча как «народоправства» (см.,
напр.: Костомаров Н. И. Русская республика. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого
уклада. Смоленск-М.: «Чарли», 1994).
3
Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 101.
2
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
самоорганизации древнерусского общества на всём протяжении данного
периода до утверждений относительно его практического исчезновения уже к
XII в., за исключением трёх северных русских городов (Новгород, Псков,
Вятка).
В пользу первой версии, помимо свидетельств, содержащихся в
источниках, существуют серьёзные основания общего характера: во-первых,
повторимся, вечевой институт самоуправления был наиболее древним,
укоренённым в традиции институтом самоорганизации у всех
восточнославянских племён, что не могло не подпитывать его живучесть; вовторых, практическая невозможность ведения в тех условиях индивидуального
земледельческого хозяйства (в силу его малой производительности при
больших затратах трудовых усилий) превращала общинную организацию в
необходимый инструмент обеспечения элементарного воспроизводства
населения; в-третьих, в этом же направлении сохранения вечевого института
воздействовала и необходимость постоянного вооружения мужской части
общины (народное ополчение) для обеспечения внешней безопасности.
Последний фактор стоит выделить особо, поскольку народное ополчение
обеспечивало силовую составляющую вечевого самоуправления: «Народное
войско составляло обособленную силу от войска княжеского … [оно] имело
особого военачальника в лице тысяцкого … участие народа в войнах
определяется постановлением веча, которое установляет и размеры этого
участия»1.
Поэтому представляется обоснованной точка зрения современных
исследователей (восходящая к трудам таких выдающихся русских историков,
как Н.И. Костомаров, В.И. Сергеевич и М.А. Дьяконов), которые не только
считают вечевой институт постоянно действующим органом власти в Древней
Руси на протяжении всего домонгольского периода, но и полагают, что на его
основе в древнерусском обществе возникла своеобразная форма
государственности – федерация самостоятельных земель (волостей)2.
Эти волости, восходящие к традиционным племенным союзам
восточных славян, объединяли сельские поселения вокруг города и
содержательно могут рассматриваться как фактические города-государства:
это «республики, принявшие форму города-государства … у древнерусского
города-государства исходной социальной ячейкой являлась сельская община
… [ему] была присуща яркая выраженность общинных форм быта»3.
Однако в силу выше отмеченного изначального противоречия,
заложенного в институте самоуправления, – между принципом равного
участия в управлении на стадии принятия решения и необходимостью иметь
1
Там же. С. 141.
Данная концепция наиболее подробно и аргументированно разработана в ряде трудов петербургских
(ленинградских) историков. См., напр.: Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической
истории. Л.: Изд-во ЛГУ, 1980; Он же. Древняя Русь. Опыт исследования истории социальной и политической
борьбы. М.-СПб.: Златоуст, 1995; Фроянов И. Я.., Дворниченко А. Ю. Города-государства Древней Руси. Л.:
Изд-во ЛГУ, 1988; и др.
3
Фроянов И. Я.., Дворниченко А. Ю. Указ. соч. С. 266.
2
94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
для реализации принятого решения один постоянно действующий центр –
параллельно с вечевым протоцентром происходило формирование второго
протоцентра в лице племенных вождей и их военного окружения, своего рода
«протогосударственной элиты», которую в науке принято определять
терминами «князь» и «дружина».
Кроме того, следует учитывать, что «вечевые порядки позволяли решать
вопросы лишь определенной степени сложности. Предотвратить конфликт мог
специальный институт, стоявший над интересами составляющих.
Выразителями не локальных, а общих интересов в гораздо большей степени
способны стать люди, не входившие ни в одну из ячеек, из которых
складывалось новое социальное объединение»1.
По всей видимости, такой институт в виде «автохтонных» князей и их
дружин имелись у племенных союзов восточных славян уже в IX в., но
формирование второго после вечевого – княжеско-дружинного –
протоцентра приобрело вполне ясные очертания позднее, когда состоялось
объединение Киева и Новгорода князем Олегом и в период правления его
преемников.
Появление этого протоцентра относится к общим закономерностям
процессов государствообразования, характерным для многих других, в том
числе и европейских, средневековых обществ. То, что формирование
княжеско-дружинного протоцентра произошло на Руси на синтезной,
автохтонно-иноземной (славянско-варяжской) основе, и у его основания
стояли иноземцы (скандинавское происхождение Рюрика, Олега, Игоря и
большей части состава их первоначальных дружин давно уже практически не
вызывает споров в научной среде), тоже было достаточно типично для
обществ того времени.
Появление на Руси Рюрика и его дружины, действия его преемников
скорее можно рассматривать лишь как факторы, несколько ускорившие
формирование княжеско-дружинного протоцентра, его институционализацию.
Сама по себе закономерность появления в качестве средств разрешения
системного
кризиса
родоплеменного
общества
институтов,
специализирующихся на функции управления, отделённых от общины и
стремящихся подчинить своей власти общинные институты самоуправления,
не отменяет того факта, что возникновение княжеско-дружинного института
для данного, конкретного общества является моментом, с которого можно
отсчитывать возникновение реальной альтернативности в его последующем
развитии. В этом смысле действительно можно говорить о возникновении в
связи с появлением такого института ситуации «развилки» на пути
дальнейшего развития формирующегося древнерусского общества.
Несколько упрощая ситуацию, можно говорить о трёх потенциально
возможных направлениях такого развития: 1) подчинение в большей или
меньшей степени княжеско-дружинного протоцентра вечевому протоцентру
1
Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.). С. 272.
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
или, наоборот, 2) вечевого протоцентра – княжеско-дружинному, а также 3)
достижение между ними неустойчивого динамического равновесия
(компромисса), формализованного и неформализованного разделения функций
и полномочий.
Фактически на протяжении рассматриваемого периода истории Руси
одновременно реализовывались все три варианта, в конечном итоге наиболее
последовательно воплотившиеся в политических системах Новгорода,
Владимира и Галича, но в разных переходных сочетаниях они были
характерны и для остальных русских земель.
Принципиально важным для оценки потенциала того или другого
протоцентра
получить
конкурентные
преимущества,
позволяющие
эволюционировать в единый для всего общества центр, является учёт их
исходного качественного различия: вече – это институт самоуправления, а
князь и дружина, хотя какое-то время ещё и воспроизводят в своих внутренних
взаимоотношениях общинную модель коллективизма, но, исключаясь из
повседневной, рутинной, производственной деятельности общины, приобретая
свои собственные интересы и применяя военную силу как инструмент для
обеспечения этих интересов, они объективно превращаются для отдельной
общины и для всех общин в целом в институт внешнего управления.
Иноземное происхождение князей и большей части состава
первоначальных дружин лишь усиливало у них тенденцию к рассмотрению
себя не как военной силы, находящейся на службе у призвавших их местных
(новгородских) общин, а как самостоятельной военно-служебной,
управленческой по отношению к общинам структуры.
Во всяком случае, анализ источников позволяет историкам говорить о
проявлении такой тенденции во взаимоотношениях с новгородцами уже
вскоре после прихода призванного в город варяжского отряда, да и
обстоятельства похода князя Олега на Киев и объединения под его властью
этих двух территориальных центров не противоречат представлению о
наличии данной тенденции.
Необходимо учитывать исходную специфику князя и дружины именно
как призванной извне силы. В своём, так сказать, «чистом виде» они
представляли собой корпорацию профессиональных воинов, непосредственно
не связанных родственными связями (хотя таковые впоследствии и могли
появиться) с местным населением и не вовлечённых в производственную
деятельность: « … дружина набирается и строится не по родовому принципу, а
по принципу личной верности; дружина находится вне общинной структуры
общества: она оторвана от нее социально (дружинники не являются членами
отдельных общин) и территориально (в силу обособленного проживания
дружинников)»1.
Это отличало их от племенных славянских князей и дружинников,
позволяло стремиться к достижению целей, выходящих за интересы
1
Горский А. А. Древнерусская дружина. М.: «Прометей», 1989. С. 25.
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отдельных автохтонных племенных союзов.
Если обратиться к пониманию традиции в концепции Э. Шилза, то
можно сказать, что иноземное происхождение рюриковой дружины и её
нахождение в рамках собственной традиции, часто определяемой как
«мужской военный союз», явилось источником харизмы, воплощающей
ценности власти как объединения через подчинение, которые она предлагала
обществу, разделённому на отдельные племенные союзы.
Это была иная – военно-корпоративная – традиция, в рамках которой
стремление к непрерывному движению, направленному на завоевание, захват
добычи, неизбежно предопределяло, при сохранении относительного
равенства внутри своего собственного социального пространства (дружины,
где князь был первым среди равных), рассмотрение окружающего социального
пространства как объекта подчинения и получения дани (вполне органичным
такому видению мира предстаёт в этой связи институт сбора дани первыми
киевскими князьями в форме полюдья1).
Поэтому объединение славянских земель, активные военные действия
киевских князей, начиная с Олега, за их пределами (походы на Византию, на
Балканы), тот расцвет, который пережила Русь при Владимире I и Ярославе
Мудром, сумевшими в возможных тогда пределах централизовать нити
управления в своих руках, можно до известной степени связать именно с тем
харизматическим стремлением к идеальному состоянию социального мира,
которое свойственно военно-корпоративной традиции.
Естественно, что по мере того, как состав княжеской дружины
утрачивал свой монолитный варяжский характер, а сами князья
окультурировались в славянской среде, этот первоначальный фактор
ослаблялся, но продолжал действовать благодаря неизбежному смешению
разных традиций, происходящему в дружинной среде.
Трансформация княжеской дружины из военного отряда, приглашаемого
местным населением (посредством вечевого решения) для защиты от внешней
опасности, или совершающего по собственной инициативе военные
экспедиции (немногим отличающиеся, кроме технологии их реализации, от
набегов кочевников) в соседние страны за добычей, в постоянный институт
государственного управления (обеспечение не только внешней, но и
внутренней безопасности, установление договорно-правовых отношений с
соседними государствами, принятие на себя судебных функций,
законодательная деятельность, решение хозяйственно-производственных
вопросов, касающихся общих интересов всего данного государственного
образования, и т.п.)2 – это длительный процесс, который происходил на
протяжении всего рассматриваемого периода.
1
«Полюдье как форма бескомпромиссного военного господства при систематическом изъятии прибавочного
продукта, видимо, очень рано обнаружило тенденцию к универсальности своих функций, к перерастанию их
из чисто налоговых в общегосударственные». – Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности
российского исторического процесса. С. 557.
2
« … князь занимал по сравнению с вечем существенно иное положение, так как был органом постоянно и
повседневно действующим» (Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 114).
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Расширение функций, которые должен был выполнять князь с
дружиной, неизбежно стимулировало развитие двух взаимосвязанных
процессов – дифференциации и централизации.
Первый процесс вёл к размыванию однородности дружины, разделению
её членов, как по статусной значимости, так и по характеру возлагаемых на
них (за пределами чисто военных) функций. Об этом, в частности,
свидетельствует усложнение встречающейся в источниках терминологии по
отношению к составу дружины (наряду с прежним общим термином «мужи»
появляются и другие: «огнищанин», «княж муж», «отроки», «гриди» и т.д.).
Второй процесс вёл к выделению князя как фигуры, соединяющей в
своём лице все эти отдельные функции, превращающейся в своеобразное
«ядро», из которого эти функции «растут», или в «узел», стягивающий их
воедино: « … в его компетенцию входили все вопросы, касающиеся внешней и
внутренней государственной жизни страны»1.
Как отмечает И.Н. Данилевский, «в итоге это вело к персонификации
власти – отождествлению властных функций с конкретной личностью,
выполняющей их»2.
В это смысле отдельный князь и вся княжеская группа населения,
неуклонно разраставшаяся весь этот период по новым и новым боковым
ответвлениям от «рюрикова корня», превращались в системообразующий
элемент внешнего, верховного управления, а дружина, распадаясь на свои
составные части, сохраняя относительное единство лишь в своей чисто
военной ипостаси, частично становилась подчинённым князю «по вертикали»
служебным аппаратом управления, частично выделялась в приобретавший
некоторую автономию новый слой «лучших людей» – бояр. Таким образом,
постепенно складывался господствующий элитный слой общества
(князья+бояре).
Историческая наука практически единодушна в признании факта
повсеместного выделения боярской группы из княжеской дружины на
протяжении XI-XII вв. Правовые источники свидетельствуют о некоторых
личных привилегиях этой группы, летописи и актовый материал – об
имущественном положении, отличавшим их от других групп населения,
включая и «младшую» часть дружины («могущественное и властное
положение лучших людей обусловливалось прежде всего их обеспеченным и
независимым имущественным положением»3); о выполнении ими отдельных
управленческих функций, передоверяемых князем (например, сбор налогов,
исполнение суда на местах, позднее – назначение, правда, как правило, по
согласованию с местным вече, посадниками в города).
Древнерусские памятники также позволяют обнаружить возникновение
княжеской думы, где главную роль играли бояре. Спорной остаётся точка
зрения о том, что княжеская дума превращается в XI-XII вв. в третий элемент
1
Там же.
Данилевский И. Н. Древняя Русь глазами современников и потомков (IX-XII вв.). С. 272.
3
Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 73.
2
98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
государственного
управления,
воплощавший
аристократическую
(олигархическую) тенденцию, но сам факт её существования в разных
княжествах в период политической раздробленности подтверждается
источниками.
Поэтому фактически боярство того времени можно охарактеризовать
как знать – часть постепенно формирующегося высшего слоя общества,
связанную в этом своём качестве с интересами княжеской части элиты, но
имеющую и свои собственные интересы, что заставляет её претендовать на
особое положение в элите, автономное участие в государственном управлении.
Степень внутренней консолидации этого слоя, его роль на данном этапе
русской истории – вопросы, сохраняющие высокий уровень дискуссионности.
Судить о роли боярства во властной структуре древнерусского общества
можно преимущественно по отдельным эпизодам политической истории,
зафиксированным в источниках (типа заговора, приведшего к убийству князя
Андрея Боголюбского, или недолгого – единственного известного историкам –
пребывания на Галицком княжеском престоле представителя одного из
местных боярских кланов), или по встречающимся там же упоминаниям о
самостоятельных боярских дружинах и отдельных боярских сёлах.
Дополнительную неопределённость привносит продолжающийся спор
историков относительно времени возникновения и масштабов вотчинного
землевладения на Руси, поскольку именно эта форма земельной собственности
впоследствии являлась основой относительной боярской автономности по
отношению к великокняжеской власти вплоть до XV-XVI вв.
Всё сказанное свидетельствует о затруднённости однозначного ответа на
вопрос, можно ли видеть в боярстве Древней Руси потенциальный или, может
быть, даже реально действующий третий протоцентр?
В какой-то мере сформулировать позицию по этому вопросу позволяет
анализ приводимых в исторических исследованиях сведений относительно
механизмов обеспечения боярством своих интересов в формирующейся
институциональной системе.
Из них явствует, что эти интересы боярство отстаивало, используя – в
зависимости от конкретной ситуации – либо властные полномочия веча
(особенно хорошо это прослеживается в Новгороде), либо князя. Известны
эпизоды (например, в Юго-Западной Руси) острых конфликтов боярства с
князьями, однако они не выходили за пределы борьбы против конкретного
князя, не посягая на институт княжеской власти как таковой. Максимум, чего
добивалось боярство в таких случаях, – это замены не устраивающего его
князя в пользу более слабого, зависимого от пригласивших его (часто через
формальное вечевое решение) бояр.
Как в этой связи замечал М.А. Дьяконов, «естественные выгоды
заставляли местную знать группироваться около князя. Этим она лучше и
прочнее укрепляла за собой все унаследованные и благоприобретенные
фактические преимущества: материальное благосостояние и политическое
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
влияние»1.
Следует также добавить, что князь и боярство эволюционировали в
одном и том же направлении – правящей элиты, господствующей в обществе
благодаря своему имущественному и правовому положению, обладания
узаконенным правом насилия по отношению к остальной части общества –
свободным общинникам и членам городских общин, а также различным
группам зависимых людей.
В этой ситуации князь – не как физическое лицо, а как институт
государственной власти, – несмотря на частные расхождения, объективно
представлял и защищал боярские интересы в качестве части общеэлитных
интересов.
Эти аргументы в соединении с фрагментарностью источников, не
позволяющей дать должное обоснование самостоятельности боярства, за
исключением отдельных эпизодов истории Древней Руси, позволяют, по
нашему мнению, не рассматривать боярство как отдельный протоцентр.
Скорее будет корректно говорить о постепенной трансформации княжескодружинного протоцентра в княжеско-боярский протоцентр.
Таким образом, на этапе IX-XII вв. можно говорить о формирование и
конкурентном взаимодействии в Древней Руси двух системообразующих
протоцентров – вечевого и княжеско-боярского.
Применительно к центральной теме нашего исследования – проблеме
социального идеала – это означает, что их конкуренция за превращение в
единственный центр консолидации общества неизбежно должна была
привести к формированию конкурирующих вариантов социального идеала как
важнейшего средства духовной, нравственной легитимации притязаний этих
центров на «ядерную» роль в обществе.
Проведённое Ш. Эйзенштадтом исследование причин, характера и типов
изменений в традиционных обществах, показывает, что в легитимации
возникающих в этих обществах на стадии государственности новых центров
большую роль играет их способность представить вносимые в существующий
социальный, политический и культурный порядок нововведения, как, с одной
стороны, преемственные по отношению к прошлому, привычному порядку, а с
другой стороны, как достижение некоего предела этого прежнего,
освящённого традицией порядка2.
Иначе говоря, формы организации социального порядка, находившие
различное институциональное выражение в разных русских землях, могут
рассматриваться как материализация предлагаемых формирующейся элитой
остальным слоям общества представлений о «совершенстве жизни»
(достижимом, конечно, в тех объективных пределах, которые допускала
аграрно-земледельческая основа воспроизводства этого общества).
Для того чтобы попытаться установить сравнительные преимущества,
которыми обладали в этом отношении вечевой и княжеско-боярский
1
2
Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 80.
См.: Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. Гл. 3-4.
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
протоцентры, оценить их конкурентный потенциал, имеет смысл обратить
внимание на особенности развития аграрного производства на территории
Древней Руси, связанные с географией и природой этой территории1.
Географически русские земли, входившие в состав Древнерусского
государства, располагались в пределах Восточно-Европейской равнины,
правда, не охватывая в данный период времени эту равнину целиком (не
доходя до Урала и Кавказа). Примерные географически крайние точки
территории, которую можно включить в состав Древней Руси к началу XIII в.,
это: на севере – побережье Белого моря, на юге – среднее течение Днестра, на
западе – предгорье Карпат, на востоке – среднее течение Оки.
Земледелие (как продовольственное, так и технических культур), равно и
животноводство, в природном отношении зависят больше всего от состояния
почвы, климата и водных ресурсов.
Первый фактор, учитывая уровень агротехники того времени, играл
первостепенную роль.
Как известно, наилучшими для ведения сельского хозяйства считаются
чернозёмные почвы, обладающие самым большим питательным слоем –
гумусом. В обществе, располагающем для повышения плодородия почвы
только органическими удобрениями, ресурсы которых также ограничиваются
природными условиями, именно исходный слой гумуса играет главную роль.
С этой точки зрения на территории Восточно-Европейской равнины,
выделяются три зоны.
От Белого моря до примерно 55-ти градусов северной широты (эта линия
соответствовала Смоленску – Серпухову и проходила примерно в 75-80 км
южнее Москвы) шла лесная нечернозёмная полоса, где доминировали
подзолистые почвы. Небольшим исключением являлась только чернозёмные
клинья т.н. «ополья» (опушки лесов) в районе Суздаля и Владимира.
Между 55-ю и 51-м градусом северной широты (южная граница этой
зоны примерно соответствует линии Чернигов – Курск), где лес постепенно
сменялся лесостепью, наблюдалось чередование нечернозёмных и
чернозёмных почв, однако это чередование носило очень извилистый
характер, когда те и другие почвы или шли параллельными слоями, или,
заменяя друг друга, растягивались своеобразными «языками» и к северу, и к югу.
Между 51-м и 46-м градусами северной широты (то есть до самого
Чёрного моря) тянулась степь с чернозёмными почвами, но с различным
уровнем гумуса, поэтому качество почв на всём протяжении степи отличалось
неоднородностью.
В климатическом отношении на Восточно-Европейской равнине
выделялись четыре зоны: арктическая, северная, умеренная и южная. Первые
две создавали значительные трудности для ведения сельского хозяйства
(протяжённая холодная зима и краткое, небогатое солнечными днями лето), в
умеренной и южной зонах условия были более благоприятными. Условная
1
В оценке влияния природно-географического фактора на развитие общества в аграрный период русской
истории мы опираемся на ранее упоминавшиеся работы Л. В. Милова и Э. С. Кульпина-Губайдуллина.
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
граница между северной и умеренной зонами может быть проведена по линии
50-ти градусов северной широты, что примерно соответствует
месторасположению Киева.
При этом климат, преимущественно из-за сложного сочетания
атлантических циклонов и арктических антициклонов (практически вся
Восточно-Европейская равнина, вплоть до причерноморских степей,
составляла т. н. Атлантико-континентальную климатическую область),
отличался крайней нестабильностью двоякого рода: 1) частые весенние и
осенние заморозки, которые могли продолжаться до конца мая и начинаться в
сентябре; 2) чередование то холодно-дождливых, то жарко-засушливых летних
сезонов без чётко выраженной закономерности. Насколько позволяют судить
исследования в области исторической климатологии, применительно к
средневековью в среднем из пяти сельскохозяйственных сезонов только два
оказывались по климатическим условиям достаточно стабильными и
благоприятными для земледелия.
На всём протяжении Восточно-Европейской равнины, за исключением
причерноморских степей, водные ресурсы имелись в необходимом для ведения
сельского хозяйства количестве. Однако севернее 55-ти градусов северной
широты наблюдался переизбыток, как речных и озёрных, так и грунтовых вод,
что влекло за собой значительную заболоченность земли, особенно по мере
сведения лесов под пашню (неизбежном при господствовавшей здесь
подсечно-огневой системе земледелия).
Суммируя сказанное, можно сделать вывод о том, что благоприятной
для ведения сельского хозяйства могла считаться только та часть ВосточноЕвропейской равнины, которая располагалась южнее 51-50-ти градусов
северной широты, то есть находилась, условно говоря, в основном южнее
Киева.
Это означало, что при имевшейся тогда технологии земледелия
(подсечно-огневая система в лесной и отчасти в лесостепной зоне, переложная
– в основной части лесостепной зоны, пашенная, с середины Х в. в форме
двуполья, – в степной зоне) природно-климатические особенности ВосточноЕвропейской
равнины
не
только
ограничивали
урожайность
сельскохозяйственных культур, но и делали само получение урожая
негарантированным, слабо зависимым от приложенных трудовых усилий
(любая непогода могла вызвать резкие колебания урожайности или вообще
уничтожить урожай).
К этому следует добавить, что, во-первых, доминировавшая на землях к
северу от Киева подсечно-огневая система земледелия требовала
колоссальных трудовых усилий, давала результаты только при использовании
трудовых ресурсов не одной, а нескольких семей, приводила к быстрому
истощению очищенной от леса земли и диктовала необходимость раз в 3-4
года расчищать новый участок; во-вторых, в степной зоне успешное и
стабильное ведение сельского хозяйства дополнительно затруднялось
постоянной угрозой набегов кочевников.
102
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Совокупность всех этих факторов вела, по аргументированному мнению
Л.В. Милова, к тому, что древнерусское общество было обречено на
получение минимального прибавочного продукта от земледелия.
Это стимулировало – при сохранении доминирующей роли земледелия –
развитие различных промыслов, основанных на использовании ресурсов
растительного и животного мира, ремёсел и торговли (последней – благодаря
пролегавшему через Восточно-Европейскую равнину традиционному
торговому пути из Северной Европы в Южную и на Ближний Восток, «из
варяг в греки»).
Находясь под воздействием всех этих природно-географических и
климатических факторов, древнерусское общество неизбежно должно было в
своём развитии приспосабливаться к ним, искать устойчивого равновесия с
природной средой, в том числе и посредством «институционального поиска».
Поэтому возникновение и развитие двух системообразующих протоцентров
можно рассматривать как в основном стихийный, но отчасти и сознательный,
поиск обществом таких моделей социального и политического порядка, в
рамках которых оно не только обеспечивало собственное выживание, но и
способно было развиваться, исходя из наличных природно-географических
условий.
Каждый из протоцентров, внутренне эволюционируя, образно говоря,
предлагал населению Руси собственную модель организации общества, некий
идеальный образ его взаимоотношений с внешним миром и внутри себя,
обеспечивающих согласование интересов двух основных социальных слоёв –
княжеско-боярской элиты и свободных общинников городов и сельской
местности1.
Вечевой протоцентр, по сути, продуцировал модель города-государства,
где посредством, во-первых, веча как выразителя коллективных интересов
городской общины и до известной степени находившихся под её влиянием
сельских общин, во-вторых, исполнительных институтов, создаваемых вечем
(посадник, тысяцкий), в-третьих, приглашаемого вечем князя, полномочия
которого определялись «рядом» (договором), создавался дееспособный
институциональный механизм подобного согласования интересов.
Такая модель, конечно, не исключала внутренних противоречий, но
приоритетное положение веча, объём полномочий, которым оно располагало,
широта вовлечения свободного населения в его деятельность через иерархию
вечевых институтов, непосредственное представительство интересов
ремесленно-торговой части города в лице тысяцкого (в домонгольский период
тысяцкий никогда не избирался из числа бояр), наконец, существование
1
Третьим социальным слоем, раздробленным на несколько групп, в исторической науке признаётся слой
зависимых, несвободных людей. Численность этого слоя, правовые, имущественные и другие характеристики
составлявших его групп относятся к традиционно дискуссионным историографическим сюжетам. Хотя
отдельные выходцы из этого слоя могли занимать какие-либо должности в управленческой иерархии (обычно
в качестве княжеских слуг), но нет оснований говорить об автономной роли этого слоя в целом или его
отдельных групп в институциональной системе общества. Фактически их можно отнести к маргинальной
периферии по отношению к обоим – вечевому и княжеско-боярскому – протоцентрам.
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хорошо вооружённого, имевшего военный опыт народного ополчения,
возглавляемого тысяцким, всё это ограничивало (но, конечно, не исключало
полностью) масштабы и характер потенциального конфликта между боярской
элитой и/или князем и свободным населением, равно как и внутриэлитного
конфликта (между отдельными боярскими кланами, между боярством и
князем).
Такая модель оказывалась наиболее эффективной формой организации
общества в условиях, выражаясь современным языком, многоотраслевого (в
основе земледельческого, но со значительным удельным весом ремесленного
производства и торговой деятельности) хозяйства, воспроизводившего, наряду
с общинниками-земледельцами, также и значительные по численности группы
городского
населения,
объединённые
общими
профессиональными
интересами и местом проживания (де-факто их можно определить как
городские профессионально-соседские общины ремесленников и купцов).
Эта структура хозяйства отвечала именно тем природно-географическим
условиям, которые сложились на русском Северо-Западе. Подзолистые почвы
при относительной суровости климата ограничивали возможности земледелия,
зато выгодное географическое расположение в начальной части торгового
пути «из варяг в греки», выход на морские пути в Северную Европу,
значительные лесные и водные богатства (пушнина, мёд, рыба) объективно
превращали модель города-государства (при относительно стабильных
внешних условиях её функционирования) в оптимальный институциональный
вариант, обеспечивающий хозяйственное развитие данной территории.
Поэтому представляется достаточно убедительным утверждение
И.Я. Фроянова о том, что «в целом городские волости представляли собой
союз общин во главе с торгово-ремесленной общиной главного города. Перед
нами, следовательно, государства, воздвигнутые на общинной основе»1.
Княжеско-боярский протоцентр продуцировал иную – патримониальную
– модель организации общества, где основные властные полномочия
сосредотачивались в руках князя, благодаря наличию административного
управленческого аппарата (двора) и военных формирований (дружины)
приобретавших высокий уровень самостоятельности в своих действиях по
отношению как к остальной части элиты (боярству), так и к основной массе
свободного городского и сельского населения. В то же время боярство по мере
укрепления своего имущественного положения (в основном за счёт
вотчинного хозяйства), располагая собственной вооружённой силой (боярские
дружины), стремилось, если и не к перераспределению властных полномочий,
то, во всяком случае, к ограничению возможностей князя действовать
единолично, без учёта мнения боярских группировок.
В этом внутриэлитном конфликте и князь, и боярство были до известной
степени заинтересованы в использовании в своих интересах вечевого
института, привлекая с его помощью на свою сторону в случае особо острых
1
Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. С. 243.
104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
конфликтных ситуаций городское население. Но вече в таком случае
рассматривалось ими в качестве управляемой извне структуры, лишённой
возможности самостоятельно принимать решения за пределами сугубо
второстепенных, прямо не затрагивающих элитные интересы вопросов.
В источниках можно встретить сведения, подтверждающие
существование веча даже в городах Владимиро-Суздальского княжества, где в
наибольшей мере проявилось стремление к установлению единоличной власти
князя, но и здесь, и в других княжествах периода политической
раздробленности анализ содержания таких сведений подтверждает версию об
утрате вечевым институтом большей части своей самостоятельности и
традиционных прав.
Модели княжеского патримониального государства легче было
реализовываться в условиях территории, природно-географические условия
которой способствовали консервации традиционных технологий ведения
земледелия, тормозили рост численности и имущественного расслоения
ремесленно-торговой части города, в целом замедляли процессы социальной
дифференциации населения. Это было характерно для земель, которые
находились в стороне от торговых путей (или последние теряли своё прежнее
значение), где господствовали малоплодородные почвы, хотя сам земельный
фонд был достаточно велик и привлекал сюда население.
Поэтому здесь, с одной стороны, существовали препятствия для
быстрого формирования вотчинного хозяйства и боярства как потенциального
противовеса княжеской власти, с другой стороны, в городах недостаточно
интенсивно
развивались
торгово-ремесленные
группы
населения,
нуждавшиеся в постоянном отстаивание своих интересов посредством веча. В
таких условиях оказались в основном земли Северо-Восточной Руси, сначала
объединённые вокруг Ростова, затем Суздаля и Владимира.
Патримониальная модель государства, согласно представлениям,
восходящим к работам М. Вебера, может развиваться в зависимости от
конкретных условий в направлении либо централизации, либо
децентрализации.
В первом случае власть правителя становится все менее ограниченной
со стороны элиты за счёт формирования мощного военно-административного
аппарата (военно-служебной организации), эволюционирует в сторону
авторитаризма, вплоть до деспотии.
Во втором случае власть правителя, наоборот, начинает ограничиваться
за счёт формализации привилегий элитных групп, в том числе
формирующихся
из
состава
военно-административного
аппарата
(чиновничества или бюрократии), и в целом эволюционирующих в сторону
образования сословий. В конечном итоге такая децентрализация приводит к
системе, известной как «сословно-представительная монархия».
Первый вариант считается наиболее характерным для аграрных обществ
Востока, второй – для средневековой Европы, обществ классического
феодализма.
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Применительно к Древней Руси можно, видимо, говорить только о
некоторых тенденциях подобной эволюции, продуцируемой княжескобоярским протоцентром и происходившей в обоих направлениях.
Если во Владимиро-Суздальском княжестве, главным образом в период
правления князя Андрея Боголюбского, несколько в меньшей степени при его
преемниках (Всеволоде Большое Гнездо и Юрии Всеволодовиче),
историческая наука склонна усматривать по большей части развитие
авторитарной тенденции патримониализма, то в других княжествах такая
тенденция просматривается слабее, а в Юго-Западной Руси (ГалицкоВолынское княжество) обнаруживается более сильное развитие в сторону
сословного патримониализма.
Последнее обычно связывается с тем, что природно-географические
условия этой части русских земель (сочетание плодородных чернозёмных почв
при сравнительно благоприятном климате и развитости торговли с соседними
европейскими государствами) стимулировали быстрое (на фоне остальной
Руси) развитие вотчинного боярского хозяйства и торгово-ремесленных групп
городского населения. Это вело к возникновению неустойчивого равновесия в
реализации властных полномочий между князем и боярскими группировками,
временами переходившего в острую фазу конфликта, в котором вечевой
институт в известной мере был способен – самостоятельно или по инициативе
одной из конфликтующих сторон – актуализировать свои традиционные
функции.
Таким образом, суммируя сказанное, можно сделать вывод, что
конкурентные потенциалы вечевого и княжеско-боярского протоцентров на
данном этапе развития древнерусского общества были существенно
ограничены природно-географическими условиями той территории, в
пределах которой они формировались.
С этой точки зрения структурный кризис древнерусской ранней
государственности, который проявился в центробежных тенденциях, особенно
сильно развившихся в первой половине XII в. и приведших к разделению всей
территории по принципу удельных княжеств, носил объективный характер и
одной из главных своих причин имел как раз различие природноклиматических условий, в которых развивалось аграрное производство
Древней Руси.
Как показано выше, в силу этих же условий в разных районах ВосточноЕвропейской равнины оказались жизнеспособны различные институциональные
системы, оформившиеся в рамках двух исходных протоцентров.
В мировой истории встречаются случаи, когда народы, оказавшиеся в
аналогичной ситуации и так и не сумевшие сформировать единый центр
социального и культурного порядка, утрачивали свою общность либо за счёт
внешнего завоевания, либо за счёт доведения политической раздробленности
до логического конца – создания нескольких самостоятельных государств.
Ход российской истории оказался в этом отношении иным.
Подвергшись внешнему – монгольскому – завоеванию и потеряв на
106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
длительный период времени политическую самостоятельность, русское
общество тем не менее не утратило своей идентичности, на основе которой
сложился новый центр, обеспечивший восстановление политического
единства и государственной самостоятельности.
Для объяснения этого феномена представляется возможным ещё раз
обратиться к одному из ключевых положений теории Э. Шилза: « … центр или
центральная зона – это феномен из области ценностей и верований. Это центр
порядка символов, ценностей и верований, который управляет обществом»1.
В этой связи необходимо учесть, что одним из важнейших средств
разрешения системного кризиса родоплеменного общества явилось создание
условий для формирования подобного «центра порядка символов, ценностей и
верований» посредством христианизации Руси.
Речь в данном случае идёт именно о христианизации как процессе, а не о
конкретной, во многом условной, дате 988 г., когда, как принято считать,
произошло крещение по воле князя Владимира жителей Киева.
Формирование протоцентра, способного эволюционировать в единый
центр социального и культурного порядка данного общества, невозможно без
определённых «символов, ценностей и верований», становящихся общими,
если и не для всего, то для абсолютного большинства населения.
Монотеистическая религия, в отличие от языческого политеизма, создаёт
такую общую систему, позволяющую преодолеть племенную разобщённость,
но в мире, где существуют разные варианты монотеизма, выбор одного из этих
вариантов оказывается не только средством объединения, но и потенциального
разобщения.
Среди историков принято, и, в общем-то справедливо, говорить о том,
что выбор в конце X в. Русью, вернее, тогдашней киевской элитой в лице
князя Владимира и его дружинного окружения, именно христианства в его
ортодоксальном (православном) варианте был предопределён целым
комплексом причин, делавшим, по сути, этот выбор безальтернативным.
Поэтому глубинное значение такого разрешения – на духовном уровне –
первого системного кризиса древнерусского общества заключалось не в самом
факте выбора православия среди других вариантов монотеизма, а в том, что
такой выбор сыграл решающую роль в определении последующей траектории
саморазвития русского общества, поставив Русь в особое положение среди
окружавших ее стран и народов.
С этого момента природная альтернативность развития русского
общества, заданная его географическим расположением в середине
Евразийского континента, между «Востоком и Западом», соединилась с
«духовной» (вернее – культурной) альтернативностью: перманентной
необходимостью самоопределения внутри христианства и по отношению к
исламу.
Фактически во всех последующих возникавших в российском
1
Shils E. Center and Periphery. P. 3.
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
историческом процессе «точках выбора» в явной или скрытой форме
присутствовал мотив религиозно-духовного самоопределения, порождавший
как саму ситуацию выбора из нескольких возможных вариантов, так и
оказывавший часто решающее воздействие на совершаемый в конечном итоге
обществом исторический выбор.
Применительно к периоду X-XII вв. очевидно, что как раз
христианизация населения Руси стала важнейшим фактором формирование
единой базовой системы ценностей, которая ограничивала пределы
территориальной
разобщённости,
создаваемой
политической
раздробленностью, оказывала существенное воздействие на конкурентный
потенциал обоих соперничавших протоцентров, и, в конечном итоге,
превращалась в ядерную основу социального идеала не для отдельных
социальных групп, а для всего общества.
В то же время нельзя не учитывать, что процесс христианизации Руси
проходил довольно сложным путём, что сказывалось на характере выше
отмеченных его воздействий.
В современной (светской) исторической литературе преобладает точка
зрения о том, что, во-первых, внедрение христианства «вглубь и вширь»
древнерусского общества затянулось даже не на десятилетия, а на века, вовторых, православная религия не заменила полностью господствовавший до
неё языческий политеизм, а до известной степени достигла с ним симбиоза на
уровне того, что можно назвать «обыденным, повседневным христианством»:
«Для простых людей … крещение было лишь началом длительного усвоения
христианской иерархии ценностей и христианского мировоззрения …
Формировавшееся в сознании широких кругов населения Древней Руси
христианство было своеобразным сплавом взглядов и представлений,
пришедших из христианского мира, с теми традиционными представлениями,
с помощью которых человек в языческом мире определял свое место на свете
и свои отношения с соседями и природой»1.
Высказывается также аргументированное мнение о том, что
длительность процесса христианизации объясняется тем, что он начался
«гораздо раньше, чем языческая культура естественным образом завершила
свое развитие … Народ не был готов к столь сложному преобразованию
взгляда на мир и на себе подобных»2.
Возможно, эти обстоятельства сыграли свою роль в том, что языческая
традиция породила всеобщий феномен «глубинного, подспудного язычества,
обряженного в христианские одежды»3, а присущие ей племенные различия в
языческих культах, привели к местным различиям в возникавшем сплаве
языческих и христианских представлений, отчасти подпитывавшим и различия
в ценностных системах вечевого и княжеско-боярского протоцентров.
Также необходимо учесть, что процесс христианизации происходил по
1
История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л. В. Милова. С. 165-166.
Черная Л. А. Указ. соч. С. 129.
3
Там же. С. 130.
2
108
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
инициативе сверху, его инициатором и проводником была властная элита,
прежде всего – князь, как её наиболее доступный восприятию населения
представитель. В результате происходило бессознательное ассоциирование
новых верований, внедряемых христианских ценностей с властью, с
олицетворявшим её в глазах большинства простых людей князем, поэтому
власть (князь) до известной степени превращалась для общества в целом в
источник важнейших символов его идентичности, приобретая параллельно
оттенок сакральности.
С этой точки зрения христианизация «сверху» объективно усиливала
конкурентный потенциал княжеско-боярского протоцентра, а внутри самого
этого центра тенденцию к патримониальной централизации.
Отчасти этому способствовали и обстоятельства формирования в
русских землях собственно института православной церкви: материальное
обеспечение её деятельности в основном происходило за счёт отчисление
десятой части доходов из княжеской казны («церковная десятина»);
православные храмы, как правило, воздвигались в городах и при активном
содействии (прежде всего – финансовом) со стороны власти, князей или
боярства, часто располагались непосредственно на территории княжеского
двора или вблизи него; все важнейшие богослужения проходили в
присутствии князя и верхушки элиты; духовенство, особенно высшее звено, в
силу преимущественно греческого (византийского) происхождения, нуждаясь
в княжеско-боярской поддержке, устанавливало тесные связи с властью и
было заинтересовано в её усилении. Наконец, надо учитывать и особенности
восточной (византийской) церкви, фактически признававшей приоритет
императорской власти в отношении церковной.
В результате, хотя оба конкурирующих протоцентра, вечевой и
княжеско-боярский, представали перед обществом в качестве источников
одних и тех же символов христианской идентичности и тех ценностей,
которые скрывались за этими символами, но по мере проникновения
христианства во все слои общества происходило подспудное формирование
представления о том, что именно княжеская ветвь власти есть та власть, что
дана от бога, а сам князь представляет собой христианский идеал человека.
Последняя мысль, высказанная по отношению к князю Владимиру, например,
хорошо прослеживается в самом знаменитом религиозно-духовном памятнике,
дошедшем до нас из Древней Руси, – «Слове о Законе и Благодати»
митрополита Илариона1.
Конечно, реальные князья по большей части были далеки от
христианского идеала, представленного в религиозной литературе, в
частности, в житийном жанре. Но здесь важен сам принцип: олицетворение
идеального христианина не с религиозным подвижником, а с действующим в
реальной повседневной жизни князем.
Очевидно, что тогда и социальный идеал, который формировался в
1
Черная Л. А. Указ. соч. С. 152-153.
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сознании жителей Древней Руси, не мог обходиться без представления о
ключевой роли князя в системе земного мироздания, да и сама эта система
приобретала явные черты, так сказать, «справедливой иерархичности».
Христианское вероучение – в противовес язычеству – выделяло человека
из окружающего его природного мира как высшее творение Бога, созданное
«по его образу и подобию» и поставленное над остальным тварным миром.
Уподобление мира земного миру небесному, принявшее форму представления
о Царстве Божием на земле, вело к тому, что социальный идеал приобретал
свою конечность – им должно было стать то устроение общества, которое есть
искомое земное Божие Царство, соответствующее устроению Небесного
Царства. Но последнее со страниц Священного Писания представало как
строго иерархичное, устроенное по вертикали.
Важно не только то, что князь или иной другой правитель, стоящий во
главе государства, в такой картине мира с неизбежностью рано или поздно
представал в христианском сознании как земная проекция небесной вертикали.
Ещё важнее было формирование общего представления о том, что Царство
Божие на земле должно тоже быть проекцией небесной иерархии.
В этой связи нельзя не учесть того значения, которое для формирования
структуры социального идеала средневековой Руси сыграло заимствование из
византийской культуры понятия «чин», использовавшегося в ней для
отражения Божественного миропорядка: «Чин стал для древнерусской
культуры своеобразным социальным хронотопом, определявшим сразу и
место человека в общественном пространстве, и очередность во времени.
Феномен чина заключался в том, что он соединял в себе представления о
гармонии и иерархии миропорядка, понимание красоты как благости и кроме
того брал на себя функцию сохранения и воспроизведения последовательности
любого действия как культурного акта, придавая ему статус образца … Всё это
делало понятие «чин» фундаментальным понятием древнерусской культуры,
претерпевшим на протяжении веков определённую эволюцию»1.
Комплекс представлений, порождаемых смыслами, связанными с
понятием «чин», сравнительно легко совмещался с той властной иерархией,
что формировалась в русских землях с доминированием княжеско-боярского
протоцентра, как по отношению к иерархии внутри княжеского рода
(«лествичный принцип наследования»), так и аналогичной иерархии внутри
дружины (здесь вновь можно обнаружить органичный сплав представлений
возникших в языческой среде – о родовом старшинстве – с христианскими
представлениями об иерархии).
Однако гораздо труднее было совместить эти смыслы с устройством
общества на вечевых началах, предполагавших хотя бы исходное равенство
всех свободных людей с точки зрения их участия в отправлении власти.
Статус приглашаемого вечем и заключающего с ним «ряд» князя приобретал
оттенок неупорядоченности в христианской картине земного мироздания.
1
Черная Л. А. Указ. соч. С. 143.
110
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Возможно, этими смысловыми «нестыковками» можно отчасти
объяснить отмечаемые в исторической науке факты значительных трудностей
внедрения христианства именно в северо-западных русских землях, а также то,
что Новгород позднее стал центром православной гетеродоксии (так
называемая «ересь жидовствующих»).
Во всяком случае, и в этом отношении христианизация Руси усиливала
конкурентный потенциал княжеско-боярского протоцентра по отношению к
его вечевому сопернику.
Таким образом, христианизация древнерусского общества сыграла
двойственную роль.
С одной стороны, она вела к формированию того, что Э. Шилз определял
как «центральная ценностная система». Такая система воспроизводила
христианскую (с особенностями, свойственными православию) иерархию
ценностей, ключевое место среди которых занимала ценность «спасения».
Теперь и центральная институциональная система могла и должна была
формироваться на основе таковых ценностей.
С другой стороны, такая формирующаяся центральная ценностная
система усиливала конкурентный потенциал княжеско-вечевого протоцентра,
а внутри его – тенденцию к централизации, то есть к усилению княжеской
вертикали власти.
Принятие христианства из Византии, равно как и имевшие давнюю
традицию, то вооружённые, то мирные, но достаточно постоянные контакты с
ней, основным участником которых как раз была княжеско-дружинная
верхушка общества, вольно или невольно влияли на представления об
организации власти, которые формировались у этой верхушки.
Конечно, трудно судить о том, насколько глубоко было у русских князей
и дружинников понимание того, как на самом деле организовано и
функционирует Византийское государство, каким образом обеспечивается
сохранение относительного единства внутри полиэтничного имперского
пространства. Но были те черты государственного устройства Византии, на
которые нельзя было не обратить внимания: институт императорской власти и
роль знати, имперской аристократии в управлении государством.
Воздействие этой стороны византийского примера можно оценить
двояко: и как дополнительное усиление тенденции к властной централизации в
пользу князя, и как аргумент в пользу не только княжеской опоры на знать, но
и обретения последней в известных пределах самостоятельности, возможности
непосредственно участвовать в управлении, а также становиться земельными
собственниками. В этом отношении знакомство и в какой-то мере усвоение
византийских принципов управления играли, хотя и по-разному, на руку и
князьям, и боярам, но вряд ли могли пробуждать иные желания по отношению
к вечевой традиции, кроме как стремление свести её на нет.
Наконец, последний фактор, который также следует принимать во
внимание при анализе конкурентных достоинств и недостатков двух
древнерусских протоцентров социального и культурного порядка – это так
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
называемый «кочевой фактор», то есть объективное, порождённое
географическими обстоятельствами соседство с кочевыми народами (от хазар
до половцев), представлявших своими набегами постоянную опасность для
населения Древней Руси.
Особенности организации военного дела у кочевых народов имели одно
важное последствие для сталкивавшихся с ними земледельческих народов:
народные ополчения, эффективные при оборонительных действиях (например,
при осаде городов, на которые, впрочем, тогдашние степные соседи Руси
отваживались крайне редко) или при столкновениях между отдельными
княжествами, оказывались практически бесполезными во встречных
сражениях с кочевниками или в превентивных походах в глубь степи,
являвшихся в тех условиях наиболее рациональным способом обеспечения на
длительный срок безопасности граничивших со степью русских земель.
Последние требовали не только конного войска, но и высокого уровня
военного профессионализма. Поэтому защита от кочевых набегов,
наносивших немалый урон не только сельскому хозяйству, но и торговле, а,
значит, в известной степени и налоговым (данническим) доходам элиты,
превращалась в дело княжеских, в меньшей степени и боярских, дружин.
Авторитет князя и его дружины как защитников от внешнего врага
неизбежно в какой-то мере проецировался и на сам институт княжеской
власти. Недаром, в различных видах народного творчества, дошедших из
Древней Руси, воинские достоинства князей ставятся на первое место, а
летописцы неизменно отмечают их заслуги в борьбе с «погаными».
Таким образом, «кочевой», то есть внешний по отношению к
древнерусскому обществу, фактор косвенно увеличивал конкурентный
потенциал княжеско-боярского протоцентра, а внутри этого протоцентра –
авторитет князя.
Теперь, исходя из всего сказанного, можно попытаться определить,
какие трансформации должен был на протяжении X – начала XIII вв.
претерпеть исходный идеал всеобщего согласия, родившийся внутри
соседской общины восточных славян, и какие формы он мог приобрести в
рамках тех институциональных систем, что продуцировались обоими
протоцентрами, вечевым и княжеско-боярским.
Идеал всеобщего согласия – это идеал, органично присущий соседскообщинному микрокосму, пространству, в котором существует наглядная,
непосредственная взаимосвязь и взаимозависимость каждого от всех и всех от
каждого.
Способность согласовывать индивидуальные действия для такого
коллектива превращается в императив его существования, императив,
справедливость которого постигается членами общины через опыт их
повседневного бытия. Поэтому он не только осознаётся на уровне рефлексии,
но и закрепляется в подсознании, приобретает чувственно-эмоциональную
окраску, становится полноценной традицией, передающейся от поколения к
поколению и подтверждаемой опытом социального бытия каждого нового
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поколения.
Согласование индивидуальных действий, реализуемое через институт
вечевого
самоуправления,
отражало
объективную
необходимость
функциональной согласованности всех элементов (отдельных семей)
микросоциальной системы, которой являлась соседская община.
Иначе говоря, жизнеспособность такой общины определялась
согласованностью в выполнении воспроизводственных функций отдельными
семьями. Но так же как не может быть двух человек, обладающих абсолютно
одинаковыми личными качествами, так и не может быть внутри общины двух
семей,
обладающих
абсолютно
одинаковым
воспроизводственным
потенциалом.
Поэтому равенство глав семей с той точки зрения, что все они де-факто
обладали правом участвовать в вече, не означало равенства
воспроизводственного потенциала их семей, а, значит, равенства, условно
говоря, «удельного веса» мнений разных участников веча. Мнение по какомулибо вопросу, требующему коллективного решения, каждого участника веча
не могло приниматься во внимание без сознательного или подсознательного
оценивания его другими участниками через призму значимости для общины
воспроизводственного потенциала представляемой им семьи.
Общинный коллективизм не синоним унификации, обезличивания
членов общины. Все они были ценны для выживания общины, но каждый был
ценен по-своему. Поэтому подспудная внутренняя дифференциация членов
веча была неизбежна и на уровне соседской общины.
Другое дело, что на этом микросоциальном уровне, в условиях, когда, по
оценкам историков, низовая соседская община у восточных славян вряд ли
насчитывала больше 15-20 дворов (семей), и при господствовавшей в тот
период времени агротехнике, значимость каждой семьи в обеспечении
функционирования общины была наглядно видна всем остальным. Поэтому
достижение согласия на вече, по всей видимости, происходило с учётом
весомости для общины воспроизводственного потенциала отдельных дворов,
но без какой-либо формализации этого фактического «неравенства внутри
равенства».
Однако выход за пределы соседско-общинного микрокосма на уровень
более крупных социальных систем (племя, союз племён, город-государство,
княжество) неизбежно вёл к прогрессирующему ослаблению и утрате
непосредственной повседневной наглядности взаимозависимости всех членов
данной социальной общности.
Сама эта взаимозависимость как качество, имманентно присущее тем
структурным элементам, из которых состоит всякая система, оставалась. Но –
соответственно усложнению внутрисистемной структуры, функциональной
дифференциации её отдельных элементов, возникновению существенных
различий в воспроизводственном потенциале не только отдельных семей, но и
общин, волостей, городов, княжеств, – согласование действий всех
структурных элементов, необходимое для обеспечения равновесия этой
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
системы с окружающей средой, требовало формирования новых
институциональных механизмов.
Эти новые механизмы, в концентрированном виде воплотившиеся в тех
моделях государственности, которые продуцировались вечевым и княжескобоярским протоцентрами, явились формализацией, с одной стороны,
функционального различия отдельных элементов в воспроизводстве всей
системы,
с другой
стороны,
различного воспроизводственнофункционального потенциала этих элементов.
Следовательно, и социальные идеалы, формируемые в этих
протоцентрах, до известной степени спроецированные в институциональных
системах, должны были дать иное воплощение исходному идеалу всеобщего
согласия, так его трансформировать, чтобы, с одной стороны, не порвать с
традицией, с другой стороны, «вписать» в неё тот механизм (институт)
обеспечения согласия, который соответствовал новой социальной реальности.
Для того чтобы определить направления подобной трансформации, надо
учесть изменения, которые происходили с первоэлементом древнерусского
общества – соседской общиной – на протяжении данного периода.
По мнению большинства историков, исходная форма соседской общины
сохранялась на уровне сельского населения, хотя и с растущим проявлением
внутри неё имущественного размежевания, но одновременно на её основе
выросли более развитые структуры – в пределах волостей, городов, наконец,
городов-государств.
В результате общинный принцип организации социального бытия в
новых структурах оставался доминирующим1, в то же время общинные
структуры повсеместно утрачивали свою прежнюю однородность, приобретая
определённую иерархичность.
Городская община в этой иерархии заняла верхнее место, что, в
частности, доказывается тем, что она взимала в свою пользу налоги с
сельского населения, в том числе и с помощью силы.
Новым явлением стало появление промежуточных общин – общин
пригородов, имевших собственные веча и соперничавших с городскими
общинами. Некоторые из таких пригородов со временем превращались в
самостоятельные города.
Наконец, сама городская община постепенно приобрела выраженную
внутреннюю неоднородность. Лучше всего этот процесс прослежен
историками на примере Новгорода2, но есть весомые основания считать, что и
в большинстве других русских земель на протяжении данного периода
подобная неоднородность получила широкое распространение.
Эта неоднородность проявлялась на двух основных уровнях:
1
«В целом городские волости представляли собой союз общин во главе с торгово-ремесленной общиной
главного города. Перед нами, следовательно, государства, воздвигнутые на общинной основе». – Фроянов И.
Я. Киевская Русь. Очерки социально-политической истории. С. 243.
2
См., напр.: Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. Очерки истории государственности, социальной и
политической борьбы конца XI – начала XIII столетий. СПб.: Изд-во СПбГУ, 1992.
114
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
профессионально-имущественном и статусно-вечевом, которые между собой
были тесно связаны. Более зажиточная часть городской общины (бояре,
верхушка купечества) либо непосредственно участвовала в городском вече,
либо могла влиять на принимаемые решения посредством других участников,
обладавших в той или иной мере экономической зависимостью от неё.
Остальная часть городской общины преимущественно ограничивалась
участием в вече, объединявшем жителей определённой части города (улицы,
концы), и собственное мнение выражала лишь через своих представителей,
привлекавшихся к участию в городском вече.
Естественно, что растущая неоднородность общинной структуры
древнерусского общества, наряду с неоднородностью формирующейся
княжеско-боярской элиты, служила источником возникновения и
перманентного существования внутрисистемных конфликтов.
Политическая раздробленность русских земель, явившаяся средством
разрешения структурного кризиса ранней государственности, которую в
историографии чаще всего приписывали княжеским распрям, не в последнюю
очередь также была вызвана конфликтами городских общин, особенно
частыми между «старыми» и «новыми» городами. В своей борьбе за влияние в
том или ином княжестве не только князья, но и постепенно
консолидирующиеся боярские кланы, как правило, опирались не только на
военную силу своих дружин, но и на поддержку, включая военную, городских
общин.
В то же время объективная потребность и древнерусского общества в
целом, и его отдельных частей в достижении внутреннего согласия как
необходимом условии самосохранения и саморазвития никуда не исчезла.
Сохранившиеся источники свидетельствуют, что в обществе, во всяком
случае, на уровне не только формирующейся интеллектуальной (в основном
происходившей из духовенства), но и политической элиты, осознание
жизненной необходимости ограничения сферы и масштабов сотрясавших
общество конфликтов, достижения хотя бы ограниченного внутреннего
согласия присутствовало.
В
этом
отношении
продуцируемые
двумя
протоцентрами
институциональные модели вечевого и патримониального государства можно
рассматривать и как инструменты обеспечения хотя бы минимального уровня
согласия внутри общества, позволяющего восстановить его целостность (на
уровне отдельного княжества и всего общества). Воспользовавшись образом,
заимствованным из социальной психологии, можно охарактеризовать эти
модели как различных
«институциональных организаторов» той
«универсалии групповости», которая представала в виде общинного архетипа
(не только соседской общины, но и её предшественника – родовой общины).
Как отмечалось выше, основное различие этих двух моделей
организации общества заключалось в распределении властных полномочий
между вече и князем: в первом случае приоритет в отправлении власти
оставался за вече, во втором – переходил в руки князя.
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтому можно сказать, что институциональным источником согласия в
обществе выступали соответственно вечевой институт, то есть, при всех
оговорках, институт общинного самоуправления, и княжеский (или с
оговорками – княжеско-боярский) институт, то есть институт внешнего
управления общиной на всех её уровнях.
Но если вечевой институт по мере усиления имущественной
дифференциации внутри общины приобретал тенденцию развиваться в
направлении, так сказать, «олигархического самоуправления», при котором
реальная власть сосредотачивалась в руках боярской или боярско-купеческой
элиты, то княжеский или княжеско-боярский институт – тенденцию к
автократическому управлению, при котором реальная власть переходила в
руки князя или, при известных обстоятельствах, князя и его боярского
окружения (княжеско-боярской элиты).
Оба эти варианта, как показала практика развития Руси в период
политической раздробленности, могли, при наличии благоприятных внешних
обстоятельств, обеспечить тот уровень согласования интересов общин и
дифференцировавшихся в их рамках и за их пределами социальных групп,
который на время стабилизировал внутреннее положение данной русской
земли. Что немаловажно, в обоих вариантах такая согласованность
достигалась путём ограничения, в том числе и силового, интересов одних
групп в пользу других, то есть это было принуждение к согласию.
В соседской общине в её первозданном виде тоже присутствовал
элемент принуждения к согласию её членов, но он имел исключительно
внешний, ощущаемый и осознаваемый членами общины в качестве внешнего,
характер: к этому их принуждала природная среда и социальное окружение
(другие общины или племена, кочевники). В этом смысле внутри собственно
соседской общины согласие его членов носило преимущественно
добровольный характер как осознаваемая и подтверждаемая опытом
жизненная потребность.
Теперь же принуждение приобрело двойной характер: наряду с
сохранением внешнего, оно стало и внутренним принуждением – со стороны
властной элиты, использующей для этого институты власти.
Поэтому социальные идеалы, предлагаемые древнерусскому обществу
как вечевым, так и княжеско-боярским протоцентрами, уже не могли быть
идеалами устроения общества на основе всеобщего согласия.
Конечно, сам идеал всеобщего согласия на основе безгосударственного
общинного самоуправления не исчезал, сохранялся в народном сознании как
часть духовной традиции, и в последующие века не раз воспроизводился в
социальной практике отдельных, иногда значительных (как, например,
казачество) групп населения, но в основном переходил в ту категорию
социокультурных феноменов, которая в научной литературе получила
наименование «народной социальной утопии»1.
1
См.: Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России. М.: Наука, 1978.
116
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но в реальной жизни исходный идеал всеобщего согласия, если так
можно сказать, опосредовался институциональным механизмом достижения
вынужденного согласования интересов и желаний отдельных социальных
групп, составляющих общество.
Состояние внутренней стабильности и внешней безопасности,
достижению которого способствовал этот механизм, осознавалось социальной
общностью как безусловное благо.
В силу этого согласие, как состояние общества, при котором за счёт
достижения относительного равновесия с окружающей средой возникает
состояние внутренней стабильности, сознательно и/или подсознательно
начинало ассоциироваться и в элите, и в остальных группах населения
Древней Руси с той силой, которая это согласие в общество внедряет, то есть,
по сути, с государством, с конкретной формой его организации.
Поскольку социальное представление формируется на основе
предыдущего, воплощённого в традиции, и настоящего опыта, а традиция
способна изменяться в зависимости от вновь обретённого опыта, то
социальный идеал, формирующийся в тех русских землях, где доминировал
вечевой или княжеско-боярский протоцентр, сохраняя образ согласия как
идеального состояния социума, трансформировал его в образ согласия либо
вечевого (то есть реализуемого посредством вечевой власти), либо княжеского
(то есть реализуемого посредством княжеской власти).
Таким образом, нам представляется возможным определить социальный
идеал, продуцируемый вечевым протоцентром, как идеал вечевого согласия, а
продуцируемый княжеско-боярским протоцентром, как идеал княжеского
согласия.
Необходимо, конечно, уточнить, что в этих определениях имеется в виду
не конкретно городское вече или князь как правитель, а вечевая власть и
княжеская власть как государствообразующие принципы.
Поэтому данные определения можно несколько расширить.
Идеал вечевого согласия – это идеал социального устроения общества по
образу и подобию вечевого города-государства. Идеал княжеского согласия –
это идеал социального устроения общества по образу и подобию княжеского
государства (княжества).
Христианизация Руси привела к тому, что прежние социальные
представления, особенно на уровне элиты, в среде которой усвоение новой
веры происходило более быстро, вписывались в контекст христианского
вероучения.
В этом плане идеал согласия вообще и вечевого согласия в частности
коррелировал с присущим христианству утверждением
«равенства во
Христе», то есть равенства всех христиан, следующих данным в Священном
Писании заветам, перед Богом.
Но вытекающее из того же Священного Писания представление о
иерархичности мира, сотворённого Богом, очевидно коррелировало с той
земной иерархичностью, которая в менее отчётливом виде представала в
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вечевой системе, в более явном – в системе княжеской власти.
Поэтому, по всей видимости, оба обозначенных выше идеала, вполне
уживались в сознании тогдашнего новообращённого христианина,
предпочтение, отдаваемое тому или другому в рефлексии и в социальном
действии, зависело, как это чаще всего и бывает, от конкретных
«обстоятельств времени и места».
Более того, устанавливаемое современной исторической наукой
присутствие во всех русских землях на протяжении периода политической
раздробленности институтов и вечевой, и княжеской власти, даёт весомые
основания говорить, что идеалы вечевого и княжеского согласия
сосуществовали или, вернее, как и сами продуцирующие их протоцентры,
находились в состоянии конкурентного взаимодействия, исход которого к
середине XIII в. оставался открытым.
Итак, резюмируя весь предыдущий материал данной части второй главы,
можно сделать следующие выводы.
1. На протяжении начального периода русской истории (IX – середина
XIII вв.) в русских землях сформировались два системообразующих
протоцентра будущей российской цивилизации: вечевой и княжескодружинный (княжеско-боярский).
2. Возникновение двух протоцентров было связано с влиянием
догосударственной, родоплеменной традиции организации славянских
общностей и с природно-географическими особенностями ВосточноЕвропейской равнины. В значительной мере под воздействием последнего
фактора на протяжении этого периода произошла постепенная
территориальная локализация протоцентров и продуцируемых ими
соответствующих форм социального, политического и культурного порядка
(вечевой и патримониальной моделей государства), представленная в наиболее
развитом виде в Новгородском государстве, Владимиро-Суздальском и
Галицко-Волынском княжествах.
3. Связь с традицией и хозяйственная адаптация к природноклиматическим особенностям занимаемой территории являлись основными
источниками эффективности и конкурентными преимуществами обоих
протоцентров, однако природно-географическая зависимость одновременно
ограничивала их конкурентный потенциал пределами определённых
территорий.
4. Принятие христианства в его ортодоксальном (православном)
варианте, наряду с воздействием на элиту общества примера организации
политической власти в Византийской империи и поиском наиболее
эффективных средств реагирования на кочевую угрозу, образовали комплекс
факторов, который усиливал конкурентный потенциал княжеско-боярского
протоцентра, а внутри последнего – централизаторскую тенденцию (усиление
личной власти князя).
5. Первоначально возникший в рамках соседской общины социальный
идеал всеобщего согласия как представления о совершенном состоянии
118
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общества, устроенного по подобию и образцу соседской общины, под
влиянием процессов социальной и территориальной дифференциации
трансформировался в два находящихся в состоянии конкурентного
взаимодействия социальных идеала, продуцируемых соответственно вечевым
и княжеско-боярским протоцентрами: идеал вечевого согласия и идеал
княжеского согласия.
6. К середине XIII в., к моменту начала монгольского завоевания, вопрос
о разрешении соперничества двух протоцентров и двух присущих им
социальных идеалов и о формировании единого центра и единого социального
идеала общества на основе единой – христианской – центральной ценностной
системы и соответствующей центральной институциональной системы с
превращением остальной части общества в периферию оставался открытым.
Сохранялись потенциальные возможности как для формирования такого
центра на основе княжеско-боярского протоцентра и последующего
воссоздания государственного единства русских земель, ранее входивших в
состав Киевской Руси, так и для образования нескольких самостоятельных
государств, опиравшихся на собственные вечевые и княжеские центры.
2.2. Социальный идеал в условиях зависимости Руси
от Монгольской империи: утверждение княжеского
(княжеско-боярского) центра (середина XIII – конец XV вв.)
Два с лишним столетия, прошедших от вторжения в 1237 г. в русские
земли монгольского войска под предводительством Бату-хана (Батыя) до
событий 1480 г. («Стояние на реке Угре»), ознаменовавших окончательное
освобождение объединённых вокруг Москвы русских земель от ордынской
зависимости, имеют богатую и противоречивую традицию изучения в
отечественной историографии1.
К числу наиболее значительных расхождений в трактовке этого периода
русской истории можно отнести оценки, во-первых, соотношения
самостоятельности/зависимости в общем развитии русских земель; во-вторых,
как непосредственных, так и долговременных последствий монгольского
завоевания.
Признавая наличие внешнеполитической зависимости от Золотой Орды,
в наиболее последовательном виде выражавшейся в уплате русскими землями
дани («ордынского выхода») и получении князьями ханских ярлыков на
правление, бóльшая часть историков считает, что, за исключением первых
десятилетий подчинения Золотой Орде, когда внутриполитическая
самостоятельность русских земель была в значительной мере нивелирована
институтом баскачества (постоянного присутствия в княжествах ханских
наместников – баскаков), в остальное время большинство русских земель
1
Современный обзор историографической традиции по данной теме представлен в монографии Ю. В.
Кривошеева: Кривошеев Ю. В. Русь и монголы: Исследование по истории Северо-Восточной Руси XIIXIV вв. 2-е изд. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. Гл. II.
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обладало самостоятельностью в решении внутренних дел.
Поэтому доминирует точка зрения, что русские земли не входили
непосредственно в состав Золотой Орды, и их развитие происходило
преимущественно под воздействием внутренних факторов. В соответствие с
этим монгольское завоевание рассматривается как фактор, затормозивший
развитие Руси, во многом предопределивший её последующее отставание от
стран Западной Европы, но не изменивший общей логики отечественного
исторического процесса.
Гораздо меньшим числом авторов представлена иная точка зрения,
исходящая из того, что русские земли были составной частью Золотой Орды,
поэтому порядки, установленные в Монгольской державе, оказали
непосредственное воздействие на все сферы жизни русского общества,
изменив, в конечном счёте, цивилизационный вектор его развития.
Московское государство в рамках такого понимания оказывается скорее
наследником Золотой Орды, нежели Киевской Руси.
Такая точка зрения, например, достаточна популярна в зарубежной
русистике1.
Существуют, наконец, и ещё более радикальные точки зрения,
утверждающие наличие между Золотой Ордой и русскими княжествами
союзнических отношений, направленных на противостояние религиознополитическому натиску из Западной Европы, или делающие акцент на
возникновении в результате длительного пребывания в составе Золотой Орды
нового славяно-тюркского суперэтноса.
Столь большой, вплоть до противоположных, разброс оценок
свидетельствует прежде всего о противоречивости и неоднозначности
исторического процесса, разворачивавшегося в русских землях на протяжении
XIII-XV вв., о наличии в нём различных тенденций, создававших ситуацию
реальной альтернативности.
Очевидно, что в обществе, которое сначала столкнулось с не имевшим
аналогов в его исторической памяти – по масштабам понесённых жертв и
разрушений – завоеванием, а затем было вынуждено на протяжении
нескольких, как минимум, 5-6 поколений, жить под постоянной угрозой
монгольских карательных походов и под давлением жёсткой необходимости
изымать в пользу Золотой Орды значительную часть и без того достающегося
предельным напряжением сил прибавочного продукта, не могли не произойти
качественные изменения.
Тем более, что столкновение Руси с Монгольской державой имело не
только государственное, но в значительной степени и цивилизационное
измерение. По справедливому замечанию Ю.В. Кривошеева, «в
соприкосновение пришли не только экономические, социальные и
политические системы, не только кочевнический и оседлый миры, но и
1
См., напр.: Островски Д. Монгольские корни русских государственных учреждений // Американская
русистика: Вехи историографии последних лет. Период Киевской и Московской Руси. Антология. Самара:
Изд-во «Самарский ун-т», 2001. С. 143-171.
120
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мировоззренческие системы: идеологические и ментальные»1.
Тем не менее нам представляется, что кризис, постигший русские земли
в связи с монгольским завоеванием, не носил системного характера. Как
свидетельствуют некоторые современные исследования, чисто материальнохозяйственный урон, понесённый Русью, преувеличивается, и его последствия
не могут быть отнесёны к разряду всеобъемлющего экономического кризиса2.
Принципиально важно и то, что завоевание не поколебало или остановило, а,
наоборот, усилило процесс глубинной христианизации общества.
Признаки несомненного кризиса наблюдались именно в сфере
государственности, разрешение этого структурного в своей основе, хотя и,
бесспорно, чрезвычайно существенного, кризиса и составило основное
содержание внутренней эволюции русского общества в данный период
времени. Впервые в своей истории русские земли утратили политическую
самостоятельность, оказавшись подчинены власти иной – по своей этнической
основе и внутреннему устройству – империи, что не могло не привести к
институциональным изменениям, повлияв и на развитие тех двух
протоцентров социального, культурного и политического порядка, которые
оформились в предыдущий период самостоятельного развития Руси.
Ключевой вопрос заключается в том, в какой мере эти изменения
происходили под монгольским влиянием, а в какой – носили автохтонный
характер.
Для ответа, в первую очередь, необходимо установить, что собой
представляла Монгольская империя по уровню общественного развития,
каковы были цели её правящей элиты по отношению к завоёванным русским
землям и какими средствами они достигались.
Проблема уровня развития обществ, созданных в мировой истории
кочевниками,
продолжает
оставаться
предметом
оживлённых
3
историографических дискуссий .
В имеющем давнюю традицию научном споре относительно того, на
каком уровне развития находилась Монгольская держава, созданная
Чингисханом, какие изменения она претерпела при его преемниках,
высказаны, в том числе и в отечественной литературе сравнительно недавнего
времени, сильно различающиеся точки зрения4.
Однако при всех существующих расхождениях признаётся, что по ряду
признаков Монгольское государство (и его отдельные части, включая Золотую
Орду) того периода, когда русские земли оказались от него в зависимости,
1
Кривошеев Ю. В. Указ. соч. С. 118.
Карацуба И. В., Курукин И. В., Соколов Н. П. Указ. соч. С. 44-46.
3
См.: Крадин Н.Н. Общественный строй кочевников: дискуссии и проблемы // Вопросы истории. 2001. № 4.
С. 21-32.
4
См., напр.: Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды). От Калки до Астрахани. 1223-1556.
Казань: Ин-т истории АН РТ, 2001; Крадин Н. Н. Кочевые общества. Владивосток: Дальнаука, 1992; Крадин
Н. Н., Скрынникова Т. Д. Империя Чингис-хана. М.: Вост. лит-ра, 2006; Кульпин-Губайдуллин Э. С. Золотая
Орда; Кычанов Е. И. Кочевые государства от гуннов до маньчжуров. М.: Вост. лит-ра, 1997; Трепавлов В. В.
Государственный строй Монгольской империи XIII в. М.: Наука, Вост. лит-ра, 1993; Федоров-Давыдов Г. А.
Общественный строй Золотой Орды. М.: Изд-во МГУ, 1973.
2
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
может быть отнесено к империям, но империям особого типа – кочевым, то
есть созданным государствообразующим этносом, ведущим традиционное
кочевое хозяйство.
Одной из главных особенностей кочевых империй было
территориальное размежевание сосуществующих в них различных
хозяйственных укладов: в имперской метрополии продолжал доминировать
кочевой уклад, а в большей части имперской периферии, состоящей из
захваченных территорий, – осёдлый земледельческий с большим или меньшим
включением (в зависимости от конкретных природных условий) кочевого
уклада.
Завоёванные в ходе военных походов территории, природные условия
которых препятствовали даже частичному распространению кочевого уклада,
рассматривались исключительно как объект эксплуатации. Перераспределение
в пользу имперской казны значительной части прибавочного продукта,
производимого в таких имперских провинциях, обеспечивало относительную
внутреннюю стабильность метрополии, позволяло содержать мощную армию,
способную вести новые завоевательные походы и усмирять, в случае их
возникновения, восстания покорённых народов.
Поэтому центральное место в политике, проводимой имперским
центром, занимало создание эффективного механизма извлечения из
завоёванной территории такого объёма прибавочного продукта, который, с
одной стороны, удовлетворял потребности метрополии, с другой стороны, не
подрывал ресурсные возможности этой территории, позволяя ей и далее
оставаться источником доходов для метрополии.
Именно в таком положении оказалась северо-восточная часть русских
земель, находившаяся в лесной зоне и не представлявшая в силу природноклиматических условий возможностей для ведения кочевого хозяйства, а,
следовательно, и стимулов для миграции на эту территорию кочевников,
монголов и тюрок («татар», как их всех обобщённо стали называть на Руси). В
результате здесь не произошло сколько-нибудь заметного изменения
этнического состава населения, что явилось важнейшим фактором
ограничения культурного воздействия Золотой Орды и благоприятствовало
сохранению прежней духовной идентичности славянского населения.
В то же время из степной зоны, тянувшейся вдоль Азовского и Чёрного
морей, славянское население, которое ранее частично освоило эту территорию,
было татарами вытеснено, а лесостепные районы превратились в своего рода
«буферную зону» со смешанным славянско-тюркским населением и под
прямым монгольским управлением.
В результате произошла массовая миграция славян в северном
направлении, и в этнодемографическом отношении собственно русскими с
этого времени точнее будет называть именно территории Северо-Восточной и
122
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Северо-Западной Руси1.
Говоря о возможном монгольском влиянии на ход исторического
процесса, протекавшего в пределах этой территории на протяжении второй
половины XIII – XV вв., прежде всего следует учесть, что большинство
местного населения, сосредоточенное в сельской местности, практически не
сталкивалось непосредственно с татарами в своей повседневной жизни.
Татарский этнокультурный компонент в виде направляемых сюда из
имперского центра чиновников и сопровождавших их отрядов присутствовал в
основном в городах, главным образом, в стольных городах отдельных
княжеств. А после передачи хлопотного дела сбора дани с начала XIV в. в
руки
самих
русских
князей
подобное
присутствие,
наглядно
демонстрировавшее зависимое положение населения, тоже существенно
сократилось.
В этом смысле, безусловно, можно говорить, что непосредственное,
прямое, связанное с присутствием татар в повседневной жизни, воздействие
монгольского завоевания на основную массу населения русских земель (за
исключением собственно военной фазы походов Батыя и периодически
происходивших военно-карательных акций со стороны Золотой Орды) было
весьма ограниченным.
Но если говорить об общем влиянии монгольского завоевания на
изменение общественных структур, то здесь, конечно, играли роль не столько
непосредственные контакты местного населения с монголо-татарскими
завоевателями, сколько политика, которая проводилась в отношении русских
земель.
Ханами Золотой Орды, как и правящей элитой всей Монгольской
державы, русские земли с формальной точки зрения, конечно,
рассматривались как полностью находящиеся под их властью.
Но в империях вообще, в кочевых – тем более, метрополия использовала
разные способы реализации своей власти, руководствуясь в основном уже
упомянутыми интересами извлечения максимальной прибыли от эксплуатации
периферий. Осёдлые земледельческие территории в кочевых империях
рассматривались как объект ресурсной эксплуатации.
В Монгольской державе её достаточно дальняя периферия, каковой
стали русские земли, являлась именно объектом ресурсной эксплуатации, но
реальное положение этих земель и их населения определялось тем, что
ресурсная эксплуатация приняла данническую форму.
Суть такой формы, по мнению исследовавших её (на примерах разных
государств) учёных, заключается в том, что завоеватель устанавливает с
подчинённой территории регулярные поборы (натуральные и денежные, а
также людские – в виде набора мужчин в имперскую армию) в размерах,
1
Славянское население княжеств Юго-Западной и Западной Руси в этот период времени постепенно было
инкорпорировано в состав государств – западных соседей Руси: Польши и Литвы. Их последующая история
была связана с историей этих государств, позднее заключивших между собой унию.
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
определяемых в соответствие с учётом податного населения, но эти поборы
взимаются с населения, которое в остальных отношениях сохраняет те
социальные порядки и тот общественный строй, которые существовали до
завоевания. Таким образом, суть даннических отношений в империи
заключается в создании системы ресурсной эксплуатации имперской
периферии при сохранении существовавшей прежде в ней общественной
системы1.
Поэтому распространение на русские земли с 50-60-х гг. XIII в.
даннической формы взаимоотношений с Золотой Ордой не означало
ликвидации тех институтов власти, которые сформировались в предыдущие
века в вечевом и княжеско-боярском протоцентрах. Следовательно, то
конкурентное взаимодействие, которое между ними сложилось в Древней
Руси, не исчезало, но теперь оно происходило в иных условиях, вызванных как
раз введением даннической формы ресурсной эксплуатации.
Монгольский имперский центр (и его золотоордынский субцентр),
будучи заинтересован исключительно в регулярном и бесперебойном
поступлении дани в удовлетворяющих его потребности размерах, стремился
создать оптимальный механизм такового поступления, в том числе и
посредством использования существующих на завоёванной территории
организационных структур, и, действуя таким образом, он неизбежно оказывал
косвенное воздействие на конкурентный потенциал двух протоцентров.
Представления о власти, существовавшие в Монгольской империи,
базировались на традиционных для кочевых обществ этого уровня принципах
военной организации, ориентированной на завоевания. Вся полнота власти в
империи сосредотачивалась в руках великого хана и далее ретранслировалась
по иерархической лестнице, на каждой ступени которой такой же полнотой, но
в своих пределах, обладал конкретный хан (военачальник, чиновник и т.п.).
Очевидно, что подобная структура власти естественным образом
побуждала монгольские власти в тех случаях, когда завоёванные территории
рассматривались исключительно как объект ресурсной эксплуатации,
обращать внимание преимущественно на те институты местной власти,
которые в какой-то мере могли считаться аналогом их собственных. Таким
относительным аналогом на русских землях был институт княжеской власти, в
то время как вечевой институт им ни в коей мере являться не мог.
Поэтому не случайно, что в исторических источниках не встречается
каких-либо сведений относительно попыток монгольских властей
реализовывать свою власть на Руси через вечевые институты, зато первым же
актом осуществления такой власти после завершения военной фазы
завоевания стал вызов в Орду нового великого князя Владимирского Ярослава
Всеволодовича, с поездки которого и начала реализовываться практика выдачи
князьям ханских грамот – ярлыков, подтверждающих их княжескую власть.
Чётко выраженное стремление монгольских ханов управлять
1
Кривошеев Ю. В. Указ. соч. С. 241-252.
124
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
захваченной территорией через установление вассальной зависимости русских
князей изначально усиливало позиции княжеско-боярского протоцентра по
отношению к его вечевому конкуренту.
Введение системы ханских ярлыков, по сути, означало разрушение до
сих пор существовавшего в древнерусском обществе институционального
механизма, который позволял сосуществовать вече и князю как конкурентам,
но конкурентам, зависящим друг от друга, – договорного характера отношений
веча и князя.
Теперь право на княжение и вытекающие из этого прáва полномочия князь
получал не от веча, устанавливающего предел этих полномочий и вольного в
случае неисполнения договора «указать князю путь», а непосредственно из рук
хана, что делало князя потенциально независимым от веча.
Конечно, на самом деле и в силу традиции, и в силу объективной
потребности располагать поддержкой населения подвластной им территории,
русские князья, особенно в первые десятилетия после завоевания, когда их
отношения с Золотой Ордой ещё находились в стадии становления,
продолжали взаимодействовать с вече, учитывать мнение последнего, но
прежде существовавшая тенденция к доминированию княжеской власти над
вечевой получила теперь мощное подкрепление.
Так, в Новгороде с его крепкой вечевой традицией князь Александр
Ярославич в 1240 г., вскоре после сражения, принёсшего ему позднее почётное
прозвище «Невский», из-за конфликта с вече был вынужден покинуть город,
но уже в 1255 и 1257 гг. он же дважды силой принуждал новгородцев
исполнять его волю (ретранслировавшую, в сущности, соответствующие
распоряжения Золотой Орды).
Превращение монгольских ханов в источник легитимации княжеской
власти объективно создавало предпосылки не только для отъединения
последней от вечевого института, разрыва их прежней взаимозависимости,
превращения князей в самостоятельный политический субъект (в пределах
полномочий, санкционированных властями Золотой Орды), но и неизбежно
усиливало имманентно присущую княжеской власти тенденцию к
единовластию.
Кроме того, внутри княжеско-боярского протоцентра такой характер
княжеской легитимации ослаблял возможности боярства влиять на князя,
подрывал самостоятельность боярства, тем более, что монгольскими властями
боярство в качестве самостоятельного политического субъекта не
рассматривалось, – в боярах они видели лишь «княжеских служебников», чтото вроде монгольских темников и тысячных, обязанных исполнять
распоряжения ханов.
К тому же надо учесть, что бóльшая часть того боярства, которое вышло
из старшей княжеской дружины и сохраняло традиционный характер
взаимоотношений с князьями, на территории Северо-Восточной Руси было
физически выбито в ходе сражений с монголами, сменившее их поколение,
лишённое прежней традиции видеть в дружинниках боевых товарищей князя,
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
было более склонно принять роль княжеских слуг1.
Таким образом, создание монголами системы ярлыков своим
последствием имело явное усиление княжеско-боярского и ослабление
вечевого протоцентра, более того, создавало условия для трансформации
первого в собственно княжеский протоцентр с последующим превращением
его в единственный центр социального, культурного и политического порядка
русского общества.
Соответственно этому можно предположить, что и социальный идеал,
продуцируемый этим протоцентром, должен был постепенно претерпеть
внутреннюю трансформацию в направлении идеала общества, основанного на
истолкованных в патримониальном духе христианских ценностях (иерархия,
подчинение, служение).
Ещё более существенную роль в изменении конкурентных потенциалов
вечевого и княжеско-боярского протоцентров сыграл механизм реализации
даннической зависимости русских земель, созданный монгольскими и
золотоордынскими ханами.
Основными предварительными условиями установления даннической
зависимости в Монгольской империи (такая форма практиковалась и в других
периферийных её частях) являлись перепись податного населения и
установление, исходя из её результатов, размеров дани (переписи могли затем
повторяться). Кроме этого, за собой имперская власть оставляла право вводить
различные единовременные (чрезвычайные) поборы с местного населения и
создавать специальные административные органы, осуществляющие сбор дани2.
Ключевую роль для периферии в создаваемой таким образом системе
эксплуатации играли два фактора: размер дани (в какой степени – после
изъятия части прибавочного продукта – у периферии сохранялся потенциал
собственного расширенного воспроизводства) и характер созданного для
получения дани административно-бюрократического института.
Первый вопрос крайне сложен для сколько-нибудь однозначных ответов
в силу ограниченности и противоречивости источников, позволяющих хотя бы
примерно оценить размер взимаемой дани. Но, судя по тому, что на
протяжении XIV в. в русских землях фиксируется определённый
хозяйственный подъём, размер дани какой-то зазор для расширенного
воспроизводства оставлял.
Что касается административного механизма, создаваемого для сбора
дани, то на русских землях он претерпел качественную эволюцию.
Первоначально монгольский имперский центр распространил на русские
земли тот метод организации сбора дани, который практиковался на других
завоёванных территориях (например, в Средней Азии): посредством создания
института имперских наместников (баскаков), непосредственно находящихся
1
Юрганов А. Л. Категории русской средневековой культуры. 2-е изд. СПб.: Центр гуманитар. инициатив,
2009. С. 182.
2
Александров М. М. Русские земли-княжества IX-XV веков: компаративистский анализ культурнополитических альтернатив. М.: Новый хронограф, 2009. С. 158-159.
126
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на этой территории и обеспеченных необходимым военно-административным
аппаратом для реализации своих наместнических функций, и передачи самого
сбора дани на откуп мусульманским купцам (выходцам из завоёванной
монголами Средней Азии, где такой способ взимания налогов был широко
распространён).
Эта система, начавшая функционировать после проведения первой
монгольской переписи 1257 г., хотя и обеспечила сбор дани, но вызвала в
начале 60-х гг. несколько крупных выступлений населения ряда русских
городов, включая Новгород, по всей видимости, спровоцированных, вопервых, злоупотреблениями и произволом откупщиков, во-вторых, их
иноверческим происхождением. Однако в условиях, когда за спиной
откупщиков стояли баскаки, представлявшие на Руси монгольскую власть, эти
волнения, безусловно, воспринимались как антиордынские.
Хотя прямых данных об участии русских князей в произошедших
волнениях нет, напротив, в них очевидно организующее начало вечевых
структур, но вряд ли князья были настолько довольны созданной монголами
системой управления русскими землями и взимания дани, чтобы оставаться
полностью в стороне (есть, например, основания полагать, что волнения в
Новгороде не обошлись без участия Александра Невского1).
Недовольство князей вызывала ситуация фактической двойной
подчинённости: центральной монгольской администрации, вольной дать или
отобрать не только власть, но и жизнь2, и местной баскаческой.
По сути, баскаки представляли собой постоянный институт ханской
власти на Руси, состоявший из самих баскаков и подчинённого им
чиновничества, опиравшихся на военную силу (больших отрядов монголы на
Руси не держали, но в любой момент могли прислать их из Золотой Орды).
Поэтому формальное получение князем ханского ярлыка не означало
обладание им той же полнотой власти, которая была до монголов, тем более,
что значительная часть налогов с населения теперь, в виде дани, уходила изпод его контроля.
В результате система баскачества объективно стимулировала
антиордынские настроения не только у местного населения, которое
неизбежно связывало свои человеческие и материальные потери с
пребыванием на своей земле «поганых» в лице баскаков и их мусульманских
помощников, но и у княжеской и боярской элиты.
Однако главной причиной отказа монгольских правителей уже к концу
XIII в. от системы баскачества стали не столько её политические издержки,
сколько издержки экономические.
Для военно-бюрократической администрации, внедрённой на русские
земли, состоявшей из людей иной культурной традиции и образа жизни,
видевших в этих землях исключительно покорённую территорию, временное
1
Кривошеев Ю. В. Указ. соч. С. 212-213.
Судьба казнённого в Орде в 1246 г. князя Михаила Черниговского наглядно показала другим русским
князьям «жизненные» размеры их подчинённости.
2
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
место своего служебного пребывания, местное население, производимый его
усилиями прибавочный продукт имели ценность, условно говоря, «здесь и
сейчас». Стремясь параллельно с наполнением имперской казны пополнить и
свой собственный кошелёк, не владея знаниями об особенностях ведения
земледельческого хозяйства в природно-климатических условиях лесной зоны,
такая администрация меньше всего думала о том, чтобы после сбора дани
сохранялся
хотя
бы
минимальный
ресурс
для
обеспечения
воспроизводственного процесса. Несоразмерность размеров дани реальному
сельскохозяйственному потенциалу русских земель подрывало возможности
регулярного, стабильного поступления дани в Золотую Орду и далее в
центральную часть Монгольской империи.
Кроме того, находясь на чужой, незнакомой им территории, баскаки
далеко не всегда могли правильно учесть всё податное население (даже в
рамках трёх проведённых на протяжении второй половины XIII в. переписей),
что подрывало сам принцип всеобщего (за исключением церкви)
налогообложения как основы ресурсной эксплуатации.
Следовательно,
возникала опасность не только того, что часть ресурсов уйдёт от
налогообложения, но и что эта часть будет использована внутри русских
земель для накопления сил в борьбе против монгольской власти.
С этой точки зрения большей практичностью обладал переход к иной
системе сбора дани – посредством передачи его в руки местной княжеской
администрации, но при условии, что за обеспечение регулярности и полноты
поступлений налогов в золотоордынскую казну князья будут «отвечать
головой»1.
Этот шаг, однако, мог принести желаемые плоды при наличии встречной
заинтересованности князей, чего можно было достичь предоставлением им
самостоятельности в остальных властных полномочиях внутри собственных
княжеств. Неизбежные издержки утраты непосредственного баскаческого
контроля
за
русскими
князьями
можно
было
компенсировать
провоцированием межкняжеских конфликтов, роль верховного арбитра в
которых сохранялась за монгольскими ханами.
Такая система начала реализовываться с конца XIII – начала XIV вв., и
она, на наш взгляд, оказала самое существенное влияние на
институциональную эволюцию русского общества в данный период его
истории, окончательно нарушив тот относительный баланс вечевых и
патримониальных тенденций в самоорганизации русского общества, который
существовал до монгольского завоевания.
Обладая теперь, по сути, правом на сбор налогов, предоставляемым, как
и ярлыки, непосредственно из Орды, князья не только в известной мере
подвели экономическую основу под свой политический статус, но ещё больше
укрепили самостоятельность по отношению к вечевым институтам, усилили
независимость от них. Получив контроль над сбором налогов и
1
Одной из причин казни, постигшей в 1318 г. в Орде Михаила Ярославича Тверского, был накопившейся за
ним долг по уплате дани. – Кривошеев Ю. В. Указ. соч. С. 329-330.
128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
регулированием финансовых потоков, идущих в Орду, они теперь могли также
контролировать и поступления в собственную казну, увеличивая за счёт этих
доходов количество своих собственных «служебников», чьё благополучие
будет основываться единственно на княжеском расположении (этой
возможностью, например, впоследствии успешно воспользовались московские
князья).
Важно учесть и ещё одно обстоятельство. В сборе налогов с городского
населения князья ещё были вынуждены в какой-то степени считаться с
мнением веча, но в отношении сельского населения такие ограничители, по
всей видимости, уже не действовали. А это подспудно формировало
представление о прямой власти князя над этим населением и их землёй, а,
значит, и о его праве распоряжаться землёй и живущими на ней людьми по
собственному усмотрению, открывало путь к превращению этих земель в
княжескую (государственную) собственность.
Переход к новой системе реализации даннической формы ресурсной
эксплуатации ускорил переориентацию значительной части княжескобоярской элиты на сотрудничество с властями Золотой Орды и Монгольской
державы в целом, которая явственно наметилась уже во второй половине XIII в.
В исторической литературе сложилась тенденция в основном связывать
такую переориентацию с деятельностью князя Александра Ярославича
Невского, поэтому именно с его правлением принято связывать возникновение
одной из ключевых развилок тогдашнего исторического процесса, поиск
решения, условно говоря, дилеммы выбора между Западом и Востоком в
условиях утраты политической самостоятельности1.
Поворот князя в сторону тесного сотрудничества с Золотой Ордой ранее
в историографии часто объяснялся политико-религиозными соображениями:
необходимостью опереться на поддержку Золотой Орды (не вмешивавшейся в
религиозную жизнь русских земель) для противодействия угрозе
католического наступления на Русь с Запада, авангардом которого выступали
военно-монашеские ордена, обосновавшиеся в Прибалтике.
В ряде работ последнего времени такая точка зрения подвергается
обоснованной критике2.
В частности, указывается на то, что опасность католической экспансии
на русские земли явно преувеличивается, реальной угрозы «крестового
похода» Запада против Руси не существовало; в то же время объединение сил
Северо-Восточной и Юго-Западной Руси при поддержке европейских соседей
создавало определённые шансы для того чтобы хотя бы частично «переиграть»
результаты походов Батыя.
Поэтому поворот Александра Невского в сторону Золотой Орды
1
« … именно в те страшные для Руси десятилетия середины XIII столетия был сделан окончательный выбор
между двумя социокультурными моделями развития: между Востоком и Западом; между Азией и Европой …
Опираясь на помощь монгольских ханов, Александр Невский закрепил деспотические традиции управления
Северо-Западными землями Руси, заложенные его предшественниками». – Данилевский И.Н. Русские земли
глазами современников и потомков ((XII-XIV вв.). С. 217, 228.
2
См., напр.: Карацуба И.В., Курукин И.В., Соколов Н.П. Указ. соч. С. 52-63.
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предлагается преимущественно связывать с личным характером князя,
которому больше импонировали монгольские порядки единоличного
управления, нежели отечественная традиция считаться с мнением веча и даже
подчиняться ему.
Вряд ли можно отрицать, что в среде княжеско-боярской элиты в первые
десятилетия после походов Батыя не было единой позиции по отношению к
власти монгольских ханов. Во всяком случае, летописные источники приводят
различные примеры княжеского поведения, в том числе и попыток
организовать сопротивление ханской власти (Даниил Галицкий и брат
Александра Невского – Андрей Ярославич).
Поэтому позиция, занятая Александром Невским, одной из наиболее
влиятельных фигур в княжеской среде, безусловно, могла оказаться знаковой
для его современников, повлиять на позицию других князей.
Однако, как нам представляется, не следует и преувеличивать значение
конкретных действий именно Александра Невского, особенно учитывая
ретроспективную мифологизацию его личности и деятельности (после
приобщения князя в XVI веке к лику святых, когда именно защита
православной веры была выдвинута на первый план в качестве исторической
миссии Московского царства).
Важно учесть общее настроение русского общества первых десятилетий
после походов Батыя, о котором можно с достаточной убедительностью
судить по письменным памятникам: «В литературе того времени …
проводилась идея о невозможности, бесперспективности сопротивления
«поганым» … Отказ от сопротивления был вызван … подлинным
христианским смирением перед Божьей карой, обрушившейся на Русь в лице
«поганых» и предвещавшей, по мнению книжников, грядущий Страшный суд.
В этом контексте власть ордынских ханов на Руси представлялась вполне
легитимной, «Богом установленной»1.
Поэтому и действия Александра Невского, и поступки других
представителей княжеской элиты второй половины XIII вв., один за другим
отправлявшихся в Золотую Орду получать ханский ярлык и тем самым
признававших верховную власть над собой золотоордынских ханов2, в
контексте господствовавшего в то время в русском обществе представления о
причинах
нашествия
монголов,
помимо
естественно-прагматичных
соображений о необходимости сохранить свою власть, имели и определённую
идейно-религиозную подоплёку.
Переход княжеской, а, видимо, вместе с ней и боярской элиты на
позиции признания верховенства Золотой Орды стал, наряду с
обнаружившимися издержками баскаческой системы сбора дани,
1
Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII-XV вв. М.: Квадрига, 2009.
С. 174-175.
2
Только за вторую половину XIII в. в Орде побывало около 40 русских князей, почти треть из них приезжала не по
одному разу и обычно с сыновьями и другими родственниками. – Похлёбкин В. В. Татары и Русь. Справочник. М.:
Междунар. отношения, 2001. С. 31-32.
130
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
необходимым предварительным условием для передачи князьям с начала XIV
в. полномочий по сбору дани.
Получив, вслед за де-факто возникшей политико-юридической
независимостью от веча, возможность сосредоточить в своих руках налоговые
поступления от населения княжества с их последующим перераспределением
между собственно данью и той частью, что оставалась в княжеской казне,
институт княжеской власти ощутимо сдвигался в направлении своей
внутренней трансформации в институт единоличной власти.
Эти изменения, конечно, ещё не означали исчезновения вечевого
протоцентра. В современной историографии признаётся повсеместное
существование вечевых порядков в большинстве городов Северо-Восточной
Руси на протяжении всего XIV в., а последние достоверные вечевые собрания
фиксируются во второй четверти XV в., в период поразившей русские земли
внутрикняжеской распри1.
Однако сфера полномочий вечевых собраний на протяжении всего XIV
в. всё больше ограничивалась решением преимущественно внутренних
вопросов, касавшихся жизни городской общины, а внутри этих собраний всё
больший вес приобретала позиция бояр, одним из важнейших показателей
чего явился переход в их руки влиятельной должности тысяцкого.
Жизнеспособность вечевой формы организации власти в русских
городах-государствах как раз определялась размером их полномочий, в том
числе и в налоговой области, и относительным единством городской общины в
отстаивании своих общих интересов по отношению к другим городам и
княжеской власти.
Уже упомянутое выше расширение полномочий княжеской власти
происходило за счёт ограничения таковых у веча. А усиление размежевания
внутри общины между «лучшими» и «меньшими» людьми, то есть между
боярством и основной массой ремесленно-торгового населения (не в
последнюю очередь за счёт возложения на последнее основной тяжести
уплаты «ордынского выхода»), в свою очередь, подрывало способность веча
противостоять дальнейшему ограничению его полномочий со стороны
княжеской власти (что, например, проявилось в относительной лёгкости
упразднения в большинстве городов, включая Москву, должности тысяцкого).
В этой связи можно отчасти согласиться с оценкой восстания 1418 г. в
Новгороде, где впервые новгородская знать и «чернь» выступили
непосредственно друг против друга, как символического конца того вечевого
строя, который был ранее «визитной карточкой» этого города2. Действительно,
это восстание показало, что новгородское боярство, окончательно
оформившееся к этому времени в замкнутый круг крупнейших земельных
вотчинников, установивших контроль над доходами от торговли и ремесла,
рассматривало «меньших людей» не как партнёров в городском
самоуправлении, а скорее как объект приложения собственной власти. Не
1
2
Кривошеев Ю. В. Указ. соч. С. 374-376.
Карацуба И. В., Курукин И. В., Соколов Н. П. Указ. соч. С. 87.
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
случайно, что с середины XIV в. в Новгороде возникает коллегия посадников,
которая, расширяясь в своём составе, к середине XV в. превращается, по сути,
в орган олигархического управления Новгородской республикой,
представляющий интересы боярских кланов и манипулирующий вечевым
институтом1.
Однако в ослаблении позиций вечевого протоцентра внутренняя
дифференциация городских общин, тем более, что не в столь развитых в
торгово-ремесленном отношении городах как Новгород она шла гораздо
медленнее, была лишь одним из факторов.
Решающую роль, на наш взгляд, всё же сыграло выше отмеченное
обстоятельство, а именно, что избранная золотоордынскими ханами форма
даннической ресурсной эксплуатации русских земель нарушила относительное
равновесие сил между вечевым и княжеско-боярским протоцентрами,
существовавшее в домонгольскую эпоху.
Также нельзя, помимо уже указанных факторов разрушения этого
равновесия, не учитывать и интеллектуально-духовные последствия
золотоордынской системы власти для конкуренции двух протоцентров.
Передаваемые русским князьям полномочия по сбору дани означали, по
сути, их функциональное встраивание в ту иерархическую структуру власти,
которая существовала в Монгольской империи. Становясь одним из
периферийных звеньев этой системы, князья подсознательно начинали
усваивать не только технологию организации единоличной власти, основанной
на соблюдении жёсткой иерархии, но и её идеологию: «Становясь
«служебниками» ханов, они поневоле впитывали дух империи:
беспрекословную покорность подданных и безграничную власть правителей»2.
Немалую роль в усвоении подобного имперского духа играло
непосредственное знакомство с той системой власти, которая существовала во
всей империи и в Золотой Орде. Достаточно полное представление об этой
системе, её потенциально привлекательных для любого правителя чертах
большинство русских князей смогло получить во время своих частых, иногда
затягивавшихся на месяцы, пребываний в метрополии (так, за 1242-1430 гг. в
Золотой Орде побывало в общей сложности около 100 русских князей, не
считая приезжавших с ними братьев, сыновей, племянников3).
Поэтому можно, наверное, согласиться с тем, что не монгольские ханы
насильственно насаждали на Руси свои властные институты, а сами русские
князья использовали административные и военные структуры монгольского
государства «в качестве модели для создания своих собственных
административных и военных структур»4.
Наконец, значительную роль в этом процессе играло и духовносимволическое воздействие монгольского примера.
1
Там же. С. 95-97.
Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 182.
3
Похлёбкин В. В. Указ. соч. С. 31-34.
4
Островски Д. Указ. соч. С. 143.
2
132
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как отмечал Ш. Эйзенштадт, в имперских обществах обычно центры
«стремились не только извлекать ресурсы из периферии, но и проникнуть в
неё, перестроить её духовно-символические принципы»1. Реализация
последней задачи была обычно связана с религиозным воздействием. Золотая
Орда в этом отношении оказалась пассивна: первичная веротерпимость
завоевателей не сменилась религиозной экспансией в русские земли даже
после принятия Ордой ислама.
Зато, возможно, даже не сознавая этого, монгольские и золотоордынские
правители оказали мощное духовно-символическое воздействие на русскую
периферию в лице её княжеской элиты посредством примера организации
имперской власти.
Ханская власть в Монгольской империи и в Золотой Орде – это
единоличная власть правителя, неограниченного в своём праве распоряжаться
имуществом и жизнью всех подданных. Но это означало соединение, слияние
в лице хана власти и собственности: полнота власти в отношении подданных
означала и полноту распоряжения существующей в империи собственностью,
в первую очередь, землёй.
Наглядной демонстрацией соединения этих прав, непосредственно
направленной на русских князей, были, с одной стороны, ханские ярлыки,
дарование которых конкретному князю определялось личной волей хана
(часто основанной на величине преподнесённых ему даров, а не на учёте тех
аргументов старшинства, которыми традиционно оперировали князья в
отстаивании своих прав на княжение в Древней Руси), с другой стороны, казни
князей, вызвавших по тем или иным причинам ханское недовольство
(подобная практика прежде вообще отсутствовала на Руси).
Тем самым поколение за поколением русских князей, пребывая в
состоянии ханских «служебников», невольно усваивало
духовносимволическую ценность власти как неограниченного господства, обладания
своим княжеством как собственностью.
Ещё одним важным элементом монгольской системы было ограничение
доступа к ханской власти, как в пределах всей империи, так и тех улусов, на
которые она постепенно распадалась, кругом непосредственных потомков
Чингисхана, то есть представителями одного рода.
В современной литературе в этой связи обращается внимание на то, что
формирование великокняжеской удельно-вотчинной системы в Московском
государстве «имеет типологическое сходство с развитием монгольской
системы властвования»2.
Речь не идёт о прямом заимствовании, здесь имел место сложный
процесс соединения уже начавшей формироваться в Древней Руси привычки
рассмотрения князем переданного ему по «лествичной системе» конкретного
княжества как наследственного удела (чему неизменно препятствовала вечевая
система) и традиции наследственного владения одним родом Чингизидов всем
1
2
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. С. 135.
Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 115.
133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пространством Монгольской империи.
В этом плане ярлык на княжение, получаемый непосредственно от
великого хана в Каракоруме или от хана Золотой Орды в Сарае (или даже от
ханских послов, как это стало чаще практиковаться во второй половине XIV
в.), обладал на самом деле огромным символическим потенциалом. «Как
идеальная конструкция вещи, – отмечал А.Ф. Лосев, – символ в скрытой
форме содержит в себе все возможные проявления вещи и создает перспективу
для её бесконечного развёртывания в мысли, перехода от обобщённосмысловой характеристики предмета к его отдельным конкретным
единичностям. Символ является, таким образом, не просто знаком тех или
иных предметов, но он заключает в себе обобщённый принцип дальнейшего
развёртывания свёрнутого в нём смыслового содержания»1.
Чем глубже русские князья на своём собственном опыте постигали
монгольские принципы властвования, тем в большей мере раскрывался им
«свёрнутый» в ярлыке смысл и ценность власти-собственности.
Естественно, что полноценная реализация подобных принципов на
русской почве была несовместима с сохранением в неизменном виде вечевых
порядков. Поэтому прежнее конкурентное взаимодействие, в ходе которого
речь шла о достижении относительного перевеса одного протоцентра над
другим в пределах отдельной земли, перемещалось теперь в плоскость борьбы
за полное вытеснение конкурента, во всяком случае, из политической сферы,
на всём объединяемом этим центром пространстве.
Вряд ли можно признать случайным, что фактическое признание в
последней четверти XIV в. другими князьями великого княжения
Владимирского в качестве наследственного права московской княжеской
династии совпадает с резким сокращением количества летописных
упоминаний о вечевых собраниях в Северо-Восточной Руси.
Таким образом, суммируя, можно сказать, что одним из главных
последствий монгольского завоевания и последующей долговременной
зависимости русских земель от Золотой Орды явилось усиление конкурентного
потенциала княжеско-боярского протоцентра, которое позволило ему уже к
концу XIV в., трансформируясь в княжеский центр, превратиться в
единственный политический, а до известной степени – и социокультурный
центр новой формирующейся общности русских земель.
В силу ряда обстоятельств наиболее последовательное выражение этот
процесс получил в Московском княжестве, сыгравшем роль объединителя
Северо-Восточной Руси.
История возвышения Москвы, завершившегося воссозданием единого
Русского государства, относится к числу одного из самых исследованных
периодов отечественной истории, в том числе и в работах российских
историков последних десятилетий2.
1
Лосев А. Ф. Символ // Философская энциклопедия. В 5 т. М.: Сов. энциклопедия, 1970. Т. 5. С. 10.
См., напр.: Алексеев Ю. Г. Государь всея Руси. Новосибирск: Наука, 1991; Борисов Н. С. Иван III. М.: Мол.
гвардия, 2000; Он же. Политика московских князей (конец XIII – первая половина XIV в.). М.: Изд-во МГУ,
2
134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В этих работах, в частности, показано, что одним из главных факторов,
содействовавших распространению влияния и власти московских князей на
остальные земли Северо-Восточной Руси, была их последовательность в
признании верховенства монгольской власти: « … сознательная борьба за
ликвидацию сюзеренитета ордынского хана – «царя» – не прослеживается
вплоть до княжения Ивана III… В глазах московских правящих кругов «царь»
(если он реально правил в Орде) являлся легитимным сюзереном великого
князя»1.
Возможно, именно поэтому та тенденция к единовластию,
соединяющему власть и собственность, о которой сказано выше, в наибольшей
мере после окончательного освобождения русских земель от монгольских
сюзеренов проявилась в политике московских правителей, сначала Ивана III, а
затем, отчасти и в патологических формах, его внука Ивана IV.
Таким образом, можно констатировать, что на протяжении XIV-XV вв.
произошло
постепенное
вытеснение
княжеско-боярским,
трансформировавшимся в княжеский, протоцентром своего вечевого
конкурента (за исключением, до последней четверти XV в., Северо-Западной
Руси – Новгородской и Псковской республик), а внутри самого княжеского
протоцентра в качестве системообразующей подспудно формируется идея
«царя» – самодержца, единолично правящего всей русской землёй как
наследственным уделом, право на который дано ему божественной волей.
Здесь важно подчеркнуть, что формирование этой идеи – именно как
идеи, в конечном итоге ставшей основанием самодержавно-служебного
социального идеала, предложенного правящей элитой Московского
государства русскому обществу и до известной мере принятого им – нельзя
отнести исключительно к переносу на русскую почву монгольских
представлений о власти.
Монгольское представление о власти-собственности усваивалось
русской правящей элитой не через идеологию или правовую систему2, а через
практику знакомства с технологией и символикой реализации этой власти.
При всей потенциальной привлекательности модели единовластия,
которую могла представлять в глазах русских князей Монгольская империя и
Золотая Орда, уже со второй половины XIV в., но особенно после
Куликовской битвы, в русской интеллектуально-политической элите
«происходит пересмотр существовавших представлений о легитимности
власти ордынских ханов … начинает формироваться новая идеология Русского
государства, опирающаяся на идеи о мессианском предназначении Руси и
1999; Горский А. А. Русские земли в XIII-XIV вв. Пути политического развития. М.: Наука, 1996; Он же.
Москва и Орда. М.: Наука, 2003.
1
Горский А. А. Москва и Орда. С. 187-188.
2
В Ясе, которую иногда считают монгольским сводом законов, по крайней мере, в тех её фрагментах, которые
дошли до нас в пересказах арабских и иранских авторов (но таких пересказов нет в русских источниках),
большинство историков не находит сколько-нибудь ясно выраженной концепции власти. Ещё более
проблематично, был ли этот текст вообще известен на Руси. – См., напр.: Вернадский Г. В. Монголы и Русь.
Тверь-М.: Леан; Аграф, 1997. Гл. II.
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
богоизбранности
великокняжеской
власти».
Монголо-татары
уже
воспринимаются не как орудие наказания русских людей за их греховность, а
как «гонители православной веры, «безбожные» и «беззаконные» разорители
христианства, действия которых не имеют никакого отношения к общему
замыслу Творца»1.
Такой мировоззренческий поворот, осмысленный в категориях
православия, неизбежно обращал взгляд к византийскому наследию, примеру
страны, откуда пришло христианство на русские земли.
В исторической литературе обращается внимание на то, что именно
политическая идеология, сформировавшаяся в Византийской империи в виде
доктрины «Симфонии Властей», то есть состояния согласия и сотрудничества
имперской и церковной власти при первенстве имперской (церковь находится
на юридической территории Империи и участвует в решении всех проблем,
которые ставит перед нею Империя), оказала самое существенное воздействие
на русскую правящую элиту и в домонгольский период, и в последующие века
российской истории2.
Период монгольского завоевания Руси совпал со временем упадка
Византийской империи, а окончательное освобождение от золотоордынской
зависимости произошло тогда, когда эта империя прекратила своё
существование под натиском турок, то есть таких же неверных-мусульман, от
власти которых освободилась Русь.
Зарождение в этой ситуации мысли о мессианском предназначении Руси
было неразрывно связана и с поиском ответа на вопрос о причинах
катастрофы, постигшей Византию.
Помимо чисто религиозно-эсхатологических объяснений3, один из
убедительных в глазах тогдашних книжников (игравших, по сути, роль
интеллектуалов – «производителей смыслов» для правящей элиты и общества
в целом) ответов связывался с упадком императорской власти. Величие
Византии было достигнуто при сильной императорской власти, упадок – при
её ослаблении. Следовательно, чтобы выполнить свое мессианское
предназначение в мире, стать оплотом православия, Русь нуждалась в такой
власти, которая будет подобна власти императорской Византии времён её
величия.
Таким образом, появлялось религиозно-идеологическое – православное
– обоснование фактического воспроизводства в политической практике
постмонгольской (Московской) Руси модели «власть – собственность»,
свойственной как раз не Византийской, а Монгольской империи.
Превращение княжеско-боярского протоцентра в княжеский, его
политическое усиление за счёт соответствующего ослабления вечевого
1
Рудаков В. Н. Указ. соч. С. 176.
См.: Чичуров И. С. Политическая идеология средневековья. Византия и Русь. М.: Наука, 1990.
3
Падение Константинополя в 1453 г. под натиском турок расценивалось как данный свыше знак приближения
конца света, наступления которого ожидали в 1492 г., когда заканчивалась, по тогдашним представлениям,
седьмая тысяча лет от Сотворения мира.
2
136
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
протоцентра, а после присоединения при Иване III Новгорода и Пскова к
Московскому княжеству и фактического политического нивелирования этого
протоцентра, с одной стороны, обретение правящей элитой центральной идеи
«власти-собственности», облачённой в «мессианско-православные одежды», с
другой стороны, оказали решающее воздействие на процесс трансформации
социального идеала русского общества, происходивший на протяжении всего
рассматриваемого здесь периода.
В
самом
общем
плане
содержательную
сторону
этого
трансформационного процесса можно охарактеризовать таким образом:
– во-первых, идеал вечевого согласия не исчезает полностью, но
оттесняется на периферию общественного сознания, становится частью
исторической памяти, традиции, присущей той части сельского и городского
населения, которая сохраняет общинность как способ самоорганизации своей
повседневной жизни;
– во-вторых, идеал княжеского согласия трансформируется в
продуцируемый правящей элитой идеал княжеского служения и постепенно
легитимируется в общественном сознании в качестве социального идеала
всего общества, объединённого в составе Московского государства1.
Напомним, что идеалы вечевого и княжеского согласия, возникшие в
Древней Руси, в разных формах, но отражали – в соответствие с состоянием
ещё недостаточно глубоко дифференцированного в социальном отношении
общества – стремление к достижению относительного равновесия или
социального компромисса (согласия) между постепенно формирующейся
княжеско-дружинной элитой и основной массой населения, представленной
свободными общинниками города и деревни.
Содержанием искомого социального компромисса, выраженным в
институциональной форме, было соединение общинного самоуправления и
княжеского управления. Вече и князь, о чём свидетельствует повседневная
политическая практика Древней Руси, были необходимыми несущими
конструкциями институционального устройства всех русских земель, разница
была в смещении акцентов либо в сторону самоуправления, либо управления.
На уровне социальных идеалов это проявлялось в сосуществовании идеалов
вечевого согласия и княжеского согласия.
Конечно, древнерусское общество знало социальное разделение не
только между свободными и зависимыми слоями населения, но и внутри
первого из них, однако глубина и жёсткость этих разделений (насколько
позволяют судить источники) не были столь велики, чтобы создавать
непреодолимые препятствия для сосуществования и взаимодействия двух
социальных идеалов в общественном сознании того времени.
Поэтому, наряду с выше отмеченным фактором усиления княжескобоярского протоцентра, вызванным в значительной мере воздействием
внешних для общества факторов, основой произошедших в XIV-XV вв.
1
Полноценное формирование такого социального идеала происходит уже за пределами периода, рассматриваемого
в данной части главы, поэтому его содержание и особенности анализируются в следующей части.
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
трансформаций социальных идеалов стали социальные изменения в структуре
общества, то есть факторы собственно внутреннего характера, отражающие
саморазвитие русского общества в эти века.
В современной историографии эти изменения характеризуются как
начало формирования сословной структуры общества, то есть его
социального разделения на группы населения, обладающие наследственным
правовым статусом, определяющим групповые привилегии и ограничения
(права и обязанности)1.
Экономической базой для этого процесса стал хозяйственный подъём,
начавшийся в середине XIV в. и продлившийся почти до середины XVI в.
Хотя из-за ограничений, создаваемых природно-климатическими условиями,
происходивший на протяжении этих двух столетий переход к трёхполью, не
смог существенно увеличить урожайность, но это было в известной мере
компенсировано расширением посевных площадей и некоторыми
усовершенствованиями в технологии обработки земли. Вызванный этими
факторами рост прибавочного продукта на фоне сначала сокращения
«ордынского выхода», а затем его временных прекращений, стал источником,
с одной стороны, интенсивного развития вотчинного княжеского и боярского
хозяйства, с другой стороны, постепенной имущественной дифференциации
внутри сельских и городских общин.
Однако важно иметь в виду, что этот процесс сословной реорганизации
общества в XIV-XV вв. проходил лишь свою начальную стадию, социальные
процессы имели переходный характер, что отражалось и в общественном
сознании. Во многом, в том числе и в повседневной жизни, осознание людьми
разделения общества сохраняло традиционный характер: на лично свободных
и лично зависимых. Внутри этих двух основных групп населения различие
определялось по имущественным критериям, важнейшим из которых было
отношение к земле.
Дифференциация свободного населения в направлении его сословной
реорганизации происходила в трёх направлениях2.
1. Прежний относительно единый княжеско-дружинный (княжескобоярский) правящий слой претерпевал углубляющееся разделение на высшую
элиту, представленную княжеской группой, и остальную – боярскую – его часть.
Боярство, которое в массовом порядке становилось вотчинниками –
владельцами наследственных земельных владений, сохраняя (за исключением
северо-западных земель) свои служебные обязанности по отношению к князю
(но и обладая правом уйти со службы одному князю на службу к другому, не
теряя при этом вотчины), в известной мере может быть определено как
протосословие военных вассалов князя-сюзерена.
1
История России с древнейших времен до конца XVII века / Под ред. Л. В. Милова. Гл. 9.
Процессы, происходившие в зависимых группах населения, в том числе и в социальных представлениях этих
групп, по историческим источникам практически не верифицируются с должной определённостью. В самом
общем плане можно говорить лишь о тенденции к унификации правового статуса различных категорий
зависимых людей, что нашло своё проявление в распространении на них всех общего термина – «холопы».
2
138
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Князья де-факто в этот период превратились во владельцев основной
части земли в данном княжестве (а великий московский князь – в пределах
всей страны), сами эти земли, определяемые термином «чёрные», приобрели
статус государственных земель. По сути, в пределах своего княжества
отдельный князь выступал в роли сюзерена в отношении местного боярства,
но по мере перехода остальных князей «под руку» великого московского
князя, их статус (в сословном смысле) постепенно начинал сближаться с
боярским.
Особенностью процессов в правящем слое явилось формирование своего
рода протосословия из свободных и несвободных людей (позднее известного
как дворянство), выполнявших различные служебные обязанности при
княжеском дворе, и часто (но не всегда и не обязательно) получавших в
«кормление» на время своей службы земельные участки из «чёрного» фонда.
Став таковыми «кормленщиками» и выполняя управленческие функции, они
де-факто оказывались в роли низшего правящего слоя.
В Новгородском государстве оформилась особая группа населения, т. н.
«житьи люди» – слой землевладельцев, в том числе и крупных, но не
входивших в состав наследственных боярских кланов. Уступая ведущие
позиции в вечевой структуре власти боярству, житьи люди тем не менее тоже
могут быть отнесены к правящей группе, её низшему слою. В том же
статусном положении находилась и самая богатая часть новгородского
купечества.
2. Основная часть сельского земледельческого населения, сохраняя свой
традиционный общинный уклад жизни и личные свободы, стала приобретать
сословные черты за счёт растущей унификации правового статуса, а именно:
обязанности нести различные повинности и платить налоги в пользу князя (на
чёрных землях), боярина (в вотчине) или княжеского слуги (при передаче
участка чёрной земли в кормление последнему).
3. Лично свободное торгово-ремесленное население городов попрежнему формировало посадскую общину, но также переживало движение в
сторону сословной организации за счёт возложения на общину коллективных
повинностей и налогов в пользу княжеской власти и/или за счёт фактического
перераспределения этих повинностей и налогов в пользу боярства (в северозападных землях).
Очевидно, что нарастающее имущественно-правовое расслоение
русского общества не могло не отразиться на соответствующем расслоении
представлений разных групп населения относительно желаемого
«совершенства жизни».
К сожалению, в распоряжении исторической науки имеется слишком
мало источников, чтобы можно было с необходимой отчётливостью
реконструировать детали формирующихся различий социальных идеалов.
Поэтому можно проследить лишь тенденции обозначенной выше
трансформации социальных идеалов, отталкиваясь от тех институциональных
изменений, которые происходили в Северо-Восточной и Северо-Западной Руси.
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
При их анализе прежде всего следует принять во внимание, что
подобные трансформации происходили в обществе, христианизация которого
за эти два столетия в основном была завершена. Поэтому и социальный идеал
такого общества должен был подвергнуться в ходе своих трансформаций, так
сказать, «православной христианизации».
Это означало, что представление о «совершенстве жизни» должно было
отныне мыслиться в пределах той картины мироздания, которую создавала
православная интерпретация Священного Писания и патристики.
В этой картине мироздания земное бытие человека рассматривалось как
место временного пребывания его бессмертной души, как дарованная Богом
каждому человеку возможность в его земной жизни искупить первородный
грех и спасти свою душу для вечной небесной жизни.
Именно душа, а не тело, как это было свойственно язычеству,
становилась теперь истинной сущностью человека. В дохристианской
культуре «человек воспринимал себя прежде всего как телесный осколок
мирового космического тела, общего для всего сущего», в христианстве же
«всё, что связано с душой, безоговорочно превосходит всё, что связано с
телесным началом; мир невидимый подавляет и подчиняет себе мир видимый,
а вечное время являет собой абсолютную ценность в сравнении с временем
реальным»1.
Поэтому если в дохристианской традиции совершенное общество
мыслилось как такое его состояние, при котором достигается совершенство
земной жизни человека в его телесном облике, то в христианской традиции
совершенное общество переходило в чисто духовное измерение, становясь
тождественным такому его состоянию, при котором человек обретает
духовное совершенство, становится праведником, спасающим свою душу.
В этом смысле социальный идеал христианства – это общество
праведников, людей, живущих в строгом соответствии с теми установлениями,
что даны Богом через Священное Писание, это невидимое Царство Божие на
земле, достигаемое незримым единением праведных душ: «Не придет
Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот,
там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17, 20-21).
Очевидно, что приближение к такому социальному идеалу в реальной
социальной действительности тогдашней Руси было достижимо лишь в
замкнутом пространстве монастыря или подвижнического скита. Не случайно,
что образцами совершенного человека в русской культуре этого времени
становятся монах-книжник, созерцатель и молчальник, или пустынник,
уходящий от мира и не стремящийся к власти над другими людьми, даже в
форме монастырского начальства2.
Но реальный социальный мир Руси XIV-XV вв., в котором жили
реальные князья и бояре, земледельцы и ремесленники, холопы и т.д. и
проповедовала церковь, настоятельно требовал от последней «спуститься с
1
2
Черная Л. А. Указ. соч. С. 90, 239.
Черная Л. А. Указ. соч. С. 222.
140
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
небес на землю», предложить этому «телесному миру» такой социальный
идеал, который позволял православным людям спасать свои души, не уходя в
монастырь или пустынь.
Как и в других странах, христианское учение на Руси нуждалось в
определённом редуцировании, приспособлении христианских истин к далёкой
от духовного совершенства социальной прозе бытия окормлённой церковью
паствы, состоящей из людей, в большей или меньшей мере обуреваемых
желаниями и страстями вполне земного, телесного происхождения.
Суть подобного редуцирования, открывающего возможности для
«православной христианизации» социальных идеалов, восходящих к прежней,
дохристианской эпохе, может быть – не без некоторого упрощения –
представлена следующим образом.
В социальном мире, предстающем перед глазами живущих и
действующих в нём людей во всём их противоречивом и донельзя телесном
естестве, православная церковь предлагала видеть пространство, созданное
Богом и ниспосланное людям для реализации Его замысла о спасении.
Поскольку все люди изначально отягчены первородным грехом отпадения от
Бога, то они несовершенны, и, значит, наблюдаемое на земле несовершенство
социального мира – это результат несовершенства самих людей.
Следовательно, внешние формы устроения социального мира,
придающие ему необходимый людям порядок (институциональные формы),
обладают несовершенством не в силу их природы (поскольку эта природа
имеет Божественное начало и обладает трансцендентным смыслом), а в силу
несовершенства людей, искажающих эти формы или неверно пользующихся ими.
В таком случае поиск социального идеала, идеальных форм устроения
этого мира смещался в область открытия подлинного смысла данных Богом
человеку форм организации его земного бытия, с тем, чтобы, постигнув, он
мог устранить их искажение или правильно (то есть в соответствии с
Божественной природой) использовать.
Благодаря такому редуцированию формы организации социального
бытия русских людей (институты вечевой и княжеской власти), которые
естественным образом вросли в христианскую Русь из её языческого
родоплеменного прошлого, получали, с одной стороны, нечто вроде высшей
божественной легитимации их существования (ибо они даны Богом), с другой
стороны, основание для их изменения, приспособления к новым потребностям
общества, интересам конкретных протосословных групп (ибо люди могли
неверно понять смысл этих институтов, заложенный в них Богом, а, осознав
свою неправоту, приступить к их совершенствованию).
Таким образом, трансформация социальных идеалов, возникших в
домонгольской Руси, идеалов вечевого и княжеского согласия, отражённая в
изменениях институтов, должна была в контексте общественного сознания
того времени восприниматься как приближение к постижению подлинного
смысла Божественного замысла, воплощённого в этих институтах.
И в этом отношении оттеснение идеала вечевого согласия на периферию
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общественного сознания было вызвано не только выше отмеченным упадком
вечевого института в Северо-Восточной Руси, равно как и выхолащиванием
первоначального смысла этого института, превращением его в Новгороде и
Пскове в формальное прикрытие боярско-олигархического правления.
Этот идеал, представляющий совершенное общество как общество,
основанное на самоуправлении свободных, значит, обладающих собственной
самостоятельной волей, людей, неизбежно приходил в противоречие с
христианской верой в единого всемогущего Бога, творца всего сущего,
определяющего смысл земного бытия человека как спасение его души,
единолично решающего судьбу каждой души на Страшном суде (не будем
забывать о напряжённых эсхатологических ожиданиях русских людей второй
половины XV в.).
Образно говоря, такой Бог и такой Небесный мир не нуждались в
самоуправлении, что неизбежно порождало сомнения в том, что общество,
основанное на вечевых принципах управления, может быть идеальной формой
организации земного бытия, открывающей путь к спасению души.
В то же время такое устройство земного общества, в котором есть власть
одного человека – православного великого князя, данная ему Богом, а все
остальные люди, по-христиански выполняя возложенные на них обязанности,
получают тем самым возможность найти собственный путь к спасению,
подобного противоречия не порождало.
В силу всех этих идейно-религиозных, равно как и выше отмеченных
социальных и политических факторов, идеал совершенного общества,
основанного на согласии, достигаемым князем со всем остальным обществом,
и правящего по справедливости, согласно заветам предков, становится
анахронизмом и вслед за идеалом вечевого согласия начинает уходить в
область предания, традиции.
Институциональная система Московского княжества уже со времён
Дмитрия Донского, но особенно интенсивно во второй половине XV – начале
XVI вв., всё больше начинает приобретать черты иерархически
организованной структуры во главе с московским (великим с 1428 г., после
слияния Владимирского княжества с Московским) князем, по отношению к
которому и другие князья, вставшие под «его руку», и бояре предстают скорее
служебными функциями, нежели самостоятельными управленческими
фигурами, а всё остальное население приобретает исключительно черты
подданства, транслируемого по этой иерархической лестнице сверху вниз и
налагающего груз различных обязанностей (повинностей).
Формирующийся таким образом единый центр социального,
культурного и политического порядка обретает в этой форме свою
центральную институциональную систему, в основу же центральной
ценностной системы закладываются ценности иерархии, господства,
подчинения, трактуемые через призму православной «Симфонии Властей».
Социальный идеал, продуцируемый этим центром, это идеал согласия
через служение, через исполнение в соответствие с христианскими нормами
142
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всеми подданными службы поставленному самим Господом великому князю,
что и открывает им всем потенциальную возможность обрести искомое
спасение души в качестве совершенного исполнения Божественного замысла о
человеке.
На выходе Руси из монгольской зависимости в 1480 г. такой социальный
идеал, конечно, только ещё формировался в среде московской
интеллектуально-политической элиты, собравшейся вокруг Ивана III. Свою
истинность ему ещё предстояло обрести, в том числе через сложные идейнорелигиозные споры и политические конфликты, свойственные последующим
двум векам российской истории.
Итак, резюмируя материал этой части второй главы, можно сделать
следующие выводы.
1. Монгольское завоевание русских земель и как его непосредственное
последствие – распространение на эти земли даннической формы ресурсной
эксплуатации, оказало существенное внешнее воздействие на соотношение
конкурентного потенциала вечевого и княжеско-боярского протоцентров,
нарушив их относительное равновесие, существовавшее в домонгольский
период, в пользу второго из протоцентров. Тем самым структурный кризис
государственности, возникший в результате монгольского завоевания, был
разрешён посредством вытеснения вечевого протоцентра и формирования
институциональной системы на основе княжеского (княжеско-боярского)
центра.
2. Введение системы ханских ярлыков на княжение и передача князьям
полномочий по сбору дани резко ослабило зависимость княжеско-боярского
протоцентра от его вечевого конкурента и одновременно стимулировало
внутреннюю эволюцию этого протоцентра в направлении единоличной власти
князя.
3. Постепенный упадок и исчезновение вечевых институтов в СевероВосточной Руси, их формализация и превращение в инструмент боярскоолигархического правления в Новгороде и Пскове привели к
прогрессирующему ослаблению вечевого протоцентра и переходу идеала
вечевого согласия в историческую память, сферу интеллектуальнополитической традиции Руси.
4. Технология организации власти в Монгольской империи, основанная
на соединении власти и собственности в руках великого хана, с одной
стороны,
идейно-религиозные
основания
византийской
системы
императорской власти, заключённые в концепции «Симфонии Властей», с
другой стороны, способствовали, по мере ослабления зависимости русских
земель от Золотой Орды, началу складывания под «византийской вывеской»,
освящённой авторитетом православия, по сути, монгольской (восточной)
системы соединения власти и собственности в руках великого московского
князя.
5. Углубление социальной дифференциации русского общества в
направлении его сословной реорганизации сыграло роль внутреннего фактора,
143
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
содействовавшего прогрессирующему упадку вечевого протоцентра и
соответствующему усилению его княжеского конкурента.
6. В изменениях институциональной системы Московского княжества,
ставшего объединителем русских земель, проявились изменения социального
идеала, продуцируемого новым княжеским центром социального, культурного
и политического порядка. Социальный идеал княжеского согласия начал
трансформироваться в социальный идеал княжеского служения, освящённый
авторитетом православной церкви и христианским пониманием сущности
земного бытия, транслируемый правящей элитой в остальные социальные слои
и протосословные группы общества.
2.3. Формирование самодержавно-служебного социального идеала
российского общества в Московском государстве (конец XV – XVII вв.)
Несостоявшееся сражение на реке Угре, после которого были
ликвидированы остатки даннических отношений Московского княжества с
Ордой, в контексте всего периода правления Ивана III, а ещё в большей мере –
истории России XVI-XVII вв., предстаёт важным событием, но из числа скорее
подводивших черту под прошлым, нежели чем определявших направление
будущего развития.
Столетие русской истории, протянувшееся от конца XV в. до острой
фазы системного кризиса, поразившего российское общество на рубеже XVIXVII вв., в известной мере может служить иллюстрацией того, что
исторические «развилки» тоже имеют своё собственное longue durée.
Глубинное
содержание
этой
«развилки»,
предопределившее
длительность её прохождения обществом, можно лучше увидеть, обратившись
к одному из важнейших символических актов русской истории конца XV в. –
появлению в лексике духовной и светской элиты применительно к Ивану III
титула «Великий государь»1.
Хотя подобное титулование и не приобрело в годы его правления
полноценного правового наполнения, но этот символ, если вспомнить
определение А.Ф. Лосева, действительно «заключал в себе обобщённый
принцип дальнейшего развёртывания свёрнутого в нём смыслового
содержания».
На наш взгляд, не будет преувеличением сказать, что бурные события
целого столетия русской истории, практически всего XVI века, а до известной
степени и значительной части XVII века, заключались, если оценить их с
«небес» философской рефлексии, в развёртывании онтологического смысла
социального
бытия
средневековой
Руси-России,
заключённого
в
символическом переименовании (nomen est omen) титула великого
московского князя.
В исторической литературе введение в оборот нового титула обычно
1
Впервые Иван III был назван «государемъ и самодержцемъ всея Руси, новым царемъ Констянтиномъ новому
граду Констянтину – Москвъ» в пасхалии 1492 г. митрополита Зосимы. – Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 291-292.
144
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
объясняется двумя причинами: внешнеполитического и идейно-религиозного
свойства.
Во-первых, ещё до Угры, а окончательно – после неё, в
интеллектуальной (в основном церковной) и светской элите возникло и
закрепилось чёткое осознание принципиально иного политического статуса
Руси – полностью самостоятельного государства по отношению не только к
Орде, но и ко всему внешнему миру. Не случайно, что по указанию Ивана III
титул «великий государь» одновременно с чеканкой на печати и монетах
(государственная печать и собственная валюта – важнейшие атрибуты
государственной правосубъектности) начал применяться в сношениях с
другими странами, прежде всего с Литвой, основным в тот момент
соперником Руси в борьбе за влияние в Восточной Европе1.
Вторая причина имела ещё более существенное значение.
Московское государство теперь осознавалось не просто как
самостоятельное государство, а как единственное самостоятельное
православное государство, что естественным образом ставило вопрос о его
превращении в законного – в религиозно-политическом смысле – наследника
сравнительно недавно павшей под ударами «неверных» православной
Византийской империи.
Напряжённое ожидание конца света, предрекаемого на 1492 г.,
разрешилось пасхалией митрополита Зосимы, нарекавшего Ивана III «новым
царём Константином», а Москву – новым Константинополем. Тем самым со
всей очевидностью проявлялась суть религиозного понимания случившегося:
конец света не наступил, и Второе Пришествие не состоялось, потому что Бог,
освободив Русь от монголов, определил ей место нового центра православия.
Значит, Русь богоизбранна в качестве хранителя и защитника истинного
христианства – это умозаключение неизбежно вело религиозную мысль в
направлении обоснования переноса в Москву центра всего земного
мироздания, обретения ею миссии Третьего Рима.
Эта идея в относительно законченном виде была сформулирована
позднее, в посланиях старца Филофея в 20-х гг. XVI в., адресованных уже
новому великому государю Василию III, однако её постепенное внедрение в
сознание не только духовенства, но и светской элиты началось при Иване III, а
первые контуры такой трактовки можно обнаружить уже в реакции русского
православного духовенства на Флорентийскую унию и падение
Константинополя2.
Именно это – религиозно-политическое – обоснование нового
титулования великого московского князя являлось, как нам представляется,
смысловым стержнем той «исторической развилки», выход из которой русское
общество затем искало почти полтора столетия, практически вплоть до
радикальной развязки церковного раскола XVII в.
1
Там же. С. 295.
См.: Синицина Н.В. Третий Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции. XV–XVI вв. М.:
Индрик, 1998.
2
145
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Между социальными действиями, в результате которых устанавливается
тот или иной социальный порядок (и, как мы бы добавили, возникает центр
такого социального порядка), и теми символическими формами, которые этот
порядок принимает, по мнению Ш. Эйзенштадта, существует тесная связь,
приводящая к формированию «специфических образцов кодов, которые
соединяют широкие очертания институционального порядка с ответами на
основные символические проблемы человеческого бытия и социальной
жизни»1.
Идейно-религиозное обоснование преемственности Второго Рима –
Константинополя и Третьего Рима – Москвы, по сути, предлагало ясный и
недвусмысленный ответ на ключевой для средневекового общества
трансцендентный вопрос бытия – вопрос спасения. Раз русская земля избрана
Богом для месторасположения Третьего Рима, а «четвёртому – не бывать», то,
значит, это именно то место, обитателям которого (не всем, конечно, но –
истинно православным) предречено быть спасёнными. Поэтому здесь
возможно возникновение общества земных праведников – искомого Царства
Божия на земле, и истинным смыслом бытия Руси и русских людей
становится исполнение этой возложенной на них миссии.
Но обретение статуса Третьего Рима, помимо идейно-религиозного,
неизбежно влекло за собой и социальное содержание – настоятельную
необходимость такого переустроения русского общества, которое, будучи
преемственно по отношению к первым двум Римам, одновременно будет
лишено тех искажений, которые привели к их уклонению от воли Бога и
последующей гибели.
В этом плане падение Второго Рима представало как последствие его
уклонения и от истинного православия (Флорентийская уния), и от
изначальной «Симфонии Властей». Подобное осмысление причин крушения
восточного православного царства неизбежно вело, с одной стороны, к
жёсткому противодействию любым еретическим течениям внутри
православия, особенно идущим с Запада, с другой стороны, к абсолютизации
«Симфонии Властей» периода наибольшего величия Византии, когда
доминировала императорская власть, а церковь де-факто была ей подчинена.
Следовательно, здесь возникал сложнейший, чреватый глубокими
конфликтами «клубок» идейно-религиозных и институциональных проблем.
Во-первых, связанных с необходимостью, образно говоря, «превратить
греческую веру в русскую веру», то есть выработать некий русский
православный канон: и с точки зрения вероучения, и с точки зрения
внутрицерковного устройства и отношений церкви с государством.
Во-вторых, связанных с не менее острой необходимостью соединить в
рамках одного общества три различных традиции институционального
устройства: собственно русскую, восходящую к домонгольской эпохе (в
Древней Руси представленную двумя конкурирующими протоцентрами,
1
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. С. 72.
146
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вечевым и княжеско-боярским); идущую от Монгольской державы традицию
неограниченной единоличной власти и византийскую, императорскоцерковную (императорско-патриаршескую) «симфонию».
Суммируя эти проблемы, можно сказать (в рамках принятой нами
терминологии исследования), что русское общество, обретшее полноценную
политическую субъектность, в первую очередь, её интеллектуальнополитическая элита, оказывались перед необходимостью формирования такого
центра социального, культурного и политического порядка, который, соединив
бы в себе все эти противоречивые тенденции, придал им по возможности
характер органичного синтеза, обеспечивающего относительно устойчивое
равновесие внутри общества и в отношениях этого общества с внешним
миром.
Одним из результатов формирования подобного центра должно было
стать и складывание нового социального идеала. Такой идеал, отражавший
представление, главным образом, духовно-светской элиты, о «совершенстве
жизни», присущее её исторически-текущему бытию, должен был бы обладать
и необходимым уровнем преемственности по отношению к традиции. Только
при наличии такой преемственности он мог бы быть принят в качестве идеала
не только элитой, но и большинством населения страны, включая и жителей
новых территорий, оказавшихся в составе Московского государства на
протяжении XVI-XVII вв.
Таким образом, если рассмотреть эволюцию социального идеала в
данных хронологических рамках как отражение формирования нового центра
общества (в его социокультурных и институциональных проявлениях), то
можно хронологически и содержательно выделить три качественно различных,
но взаимосвязанных периода этой эволюции1:
– конец XV – XVI вв., попытка утверждения самодержавнодеспотического социального идеала;
– конец XVI – начало XVII вв., конкурентное взаимодействие
центрального, субцентральных и периферийных социальных идеалов в
условиях системного кризиса русского средневекового общества;
– 20-80-е гг. XVII в, утверждение самодержавно-служебного
социального идеала.
2.3.1. Попытка утверждения
самодержавно-деспотического социального идеала
Начиная с Н.М. Карамзина, в русской историографии сформировалась
тенденция негативного отношения к событиям правления Ивана IV2,
получившим обобщённое определение как «опричнина». В бесчинствах,
1
Само собой разумеется, что хронологические рамки применительно к столь сложному феномену
общественного бытия как социальный идеал здесь, как и в других аналогичных случаях, носят в нашем
исследовании сугубо прикладной и поэтому условный характер.
2
Добавление к царскому имени прозвища «Грозный» произошло гораздо позже и не было, по всей видимости,
известно его современникам.
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
творимых опричными отрядами, исполнявшими волю царя, историками, среди
прочего, обнаруживались черты деспотизма, свойственного скорее
монархическим обществам Древнего Востока или Монгольской империи,
нежели чем Древней Руси.
В исторических исследованиях, посвящённых не только эпохе Ивана
Грозного, но и некоторым дальнейшим периодам российской истории, не раз
обращалось внимание на присутствие в внутренней политике правящих элит
таких характерных для деспотических режимов черт как превалирование
личных желаний и прихотей правителей над рациональными политическими
соображениями, рассмотрение всех жителей страны, независимо от их
социального статуса, в качестве подданных, по отношению к которым власть
вправе принимать любые меры, жестокое подавление всех действительных
или мнимых врагов и т.п.
Новую актуальность вопрос о наличии деспотических черт в истории
российской государственности приобрёл в исторической литературе
последних десятилетий, что, в частности, было связано с обращением
отечественных авторов к концепции К. Виттфогеля, попытавшегося в своей
известной работе о природе деспотизма на Востоке, поместить в общий ряд
деспотических режимов и Россию1. По его мнению, Россия относилась к числу
так называемых «субмаргинальных деспотий», и подобная форма организации
возникла в ней в результате двойного – византийского и монгольского –
воздействия. Однако, поскольку в России отсутствовало так называемое
«гидравлическое» земледелие, служившее, как считал К. Виттфогель, основой
классического восточного деспотизма, то государство в России, во всяком
случае, до ХХ в., не приобрело полноценного деспотического характера.
В целом в российской исторической литературе подобная радикальная
оценка широкой поддержки не встретила, хотя отдельные серьёзные попытки
обоснования деспотического характера российского самодержавия всё же
имели место2. Определённые аллюзии с концепцией деспотизма можно
проследить и в предложенной недавно Ю.С. Пивоваровым и А.И. Фурсовым
концепции Русской Системы, основанной на признании моносубъектности
власти в России3.
Однако, как сторонники, так и противники распространения на русскую
историю концепции деспотизма сходятся в том, что для решения этого
вопроса решающее значение имеет оценка правления Ивана IV, прежде всего –
его опричной части.
Поэтому закономерно, что в современной российской историографии попрежнему уделяется значительное место изучению этого периода,
предлагаются разные интерпретации причин, содержания и последствий
1
Wittfogel K. A. Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power. New Haven: Yale Univ. Press, 1957.
См., напр.: Кобрин В. Б., Юрганов А. Л. Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси (к
постановке проблемы) // История СССР. 1991. № 4. С. 54-64.
3
Пивоваров Ю. С., Фурсов А. И. «Русская Система» как попытка понимания русской истории // Полис. 2001.
№ 4. С. 37-48.
2
148
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
неординарных событий 40-80-х гг. XVI в., связанных с именем Ивана IV1.
Нам представляется, что эти события должны быть поставлены в более
широкий исторический контекст. Если в соответствие с ранее изложенной
точкой зрения относительно длительной протяжённости исторической
«развилки», возникшей перед русским обществом на выходе из монгольской
зависимости, рассмотреть весь отрезок русской истории, охватывающий
правления Ивана III, Василия III и Ивана IV, как внутренне целостный период
совершения выбора между разными возможными вариантами организации
общества, то тогда опричные «эксперименты» Ивана IV оказываются при всей
присущей им радикальности лишь одной из бифуркационных точек этого
длительного процесса. В этот же ряд частных бифуркаций могут быть
поставлены и походы Ивана III на Новгород, и церковные соборы 1503-1504 гг.
Поэтому возникновение столь протяжённой исторической дистанции, в
течение которой русское общество находилось в состоянии неравновесности и
потенциальной разновариантности траектории его последующего движения, в
значительной мере объясняется тем, что разрешение конкуренции вечевого и
княжеско-боярского протоцентров посредством выхода к середине XV в. на
первый план нового великокняжеского центра тут же поставило перед властью
и обществом новые вопросы, не имевшие в тот момент однозначного ответа.
Это были, как минимум, три принципиальных вопроса, тот или иной
вариант решения которых приобретал системообразующее значение: какую
институциональную форму примет новый центр общества, как будут
организованы его отношения с периферией и какое идеологическое
обоснование будет дано создаваемой таким образом системе общественного
устроения?
Последний
вопрос,
учитывая
особенности
средневекового
православного сознания, мыслившего взаимодействие между волей человека и
Промыслом Божьим посредством сакральных текстов, в которых не только
слова, но и буквы скрывают сокровенное знание, постигаемое духовным
разумом человека, имел далеко не последнее, а в известном смысле
первостепенное значение. Чтобы новое устроение общества было признано
живущими в нём людьми, оно должно было получить идейно-религиозное
обоснование, опирающееся на раскрытие соответствующих смыслов,
заключённых в тексте Священного Писания.
Естественно, что решение этой задачи было под силу лишь крайне
немногочисленной тогда интеллектуальной духовной и светской элите
Московского государства, поэтому следует обратить особое внимание на
выявление глубинного смысла тех ожесточённых споров, которые
1
Отметим наиболее значимые, с нашей точки зрения, работы этой проблематики: Зимин А. А. Опричнина. 2-е
изд. М.: Территория, 2001; Зимин А. А., Хорошкевич А. Л. Россия времени Ивана Грозного. М.: Наука, 1992;
Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М.: Мысль, 1985; Он же. Иван Грозный. М.:
Моск. рабочий, 1989; Панеях В. М. Русь в XV-XVII вв. Становление и эволюция власти русских царей //
Власть и реформы. СПб.: Наука, 1996. С. 13-110; Скрынников Р. Г. Великий государь Иоанн Васильевич
Грозный: В 2 т. Смоленск: Русич, 1996; Он же. Царство террора. СПб.: Наука, 1992; Флоря Б. Н. Иван
Грозный. М.: Мол. гвардия, 1999.
149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
развернулись в её среде и сопровождались серьёзными идейно-религиозными
конфликтами.
Эти конфликты, нашедшие своё видимое проявление сначала в
возникновении так называемой ереси «жидовствующих», появившейся в
Новгороде и ненадолго получившей распространение при дворе Ивана III,
затем в полемике так называемых «нестяжателей» и «иосифлян», касались
широкого круга вопросов не только религиозной, но и светской жизни1. Так,
например, одно из главных мест заняло обсуждение вопроса о судьбе
земельных владений церкви, возможности их секуляризации, в которой – для
расширения фонда государственных земель – были заинтересованы правители
молодого Московского государства.
Однако для нашей работы гораздо большее значение имеет анализ, на
первый взгляд, сугубо богословской проблемы «самовластия человека»,
поскольку именно в ходе её обсуждения в опосредованном виде были
обозначены разные взгляды, существовавшие внутри тогдашней элиты, на
характер и пределы новой самодержавной власти в её отношениях с
человеком.
Введение в употребление по отношению к великому московскому князю
титулов «государь» и «самодержец» происходило, как фиксируется
исследователями, параллельно с ещё одним символическим изменением в
тогдашней лексике: «В конце XV в. для любого из служилых людей самого
высокого ранга стало обязательным титулование себя холопом», а к середине
следующего века такой же обязательный этикетный характер приобрело
употребление уничижительной формы полуимени в сочетании с термином
«холоп твой»2.
Возникновение подобной формы обращения к власти, несмотря на вроде
бы очевидный ассоциативный ряд (слово «холоп» в древнерусском языке
входило в синонимический ряд понятий, связанных с характеристикой рабской
формы личной зависимости), первоначально, видимо, не имело
уничижительного характера, а явилось своего рода проекцией на отношение к
самодержцу, как единоличному правителю на земле, христианского
представления о том, что все люди – «рабы Божьи».
Титул
«самодержец»,
который
первоначально
употреблялся
одновременно с «великим государем», но постепенно стал выходить на
первый план, а затем встал в единый синонимический ряд с «царём», является,
как известно, дословным переводом греческого наименования византийских
императоров «autocrator».
В насчитывающей тысячелетие истории Византии были разные периоды
взаимоотношений аристократии и императорской власти, более 50
императоров за всё это время были насильственно устранены, в том числе и в
1
См.: Зимин А. А. Россия на рубеже XV-XVI столетий. М.: Мысль, 1982; Клибанов А. И. Духовная культура
средневековой Руси; Он же. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI века. М.: Издво АН СССР, 1960; Черная Л. А. Указ. соч.; Юрганов А. Л. Указ. соч.
2
Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 170.
150
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
результате аристократических заговоров, но в силе неизменно оставался
краеугольный принцип «автократии»: «Что угодно императору, то имеет силу
закона».
Перенос на русскую почву титула «самодержец», помимо коннотации,
связанной с представлением о божественном происхождении власти1, ставил
мыслящую часть русского общества (в первую очередь, духовенство) перед
необходимостью адаптации к отечественным реалиям и византийского
принципа взаимоотношений императора и элиты.
В этой связи в современной историографии обращается внимание на то,
что форма этих отношений, сложившаяся в Византии, имела недоговорный
(министериальный) характер в отличие от договорных (вассальных)
отношений с сюзереном, развившихся в странах Западной Европы, а в
неформальном виде существовавших и в домонгольской Руси между князем и
дружинниками2.
Де-факто к XV в. отношения великого князя и княжеско-боярской элиты
уже утратили вассальный характер, что, например, хорошо видно по ситуации,
сложившейся после покорения Новгорода Иваном III, когда великий князь
осуществил массовую конфискацию земельных владений новгородского
боярства в собственный земельный фонд и переселил почти всех новгородских
бояр вглубь своего государства, не встретив при этом сколько-нибудь
организованного сопротивления высылаемых.
Однако самовластие, проявленное самодержцем в этом и во многих
других эпизодах его правления, в религиозном отношении нуждалось в
согласовании с «самовластием души человеческой», даруемым, согласно
христианскому вероучению, каждому человеку Богом.
Человеку, утверждалось в святоотеческой традиции (скажем, таким
почитаемым в православии учителем как Иоанн Дамаскин), Бог даровал
свободу воли, чтобы он мог совершить свой собственный выбор между добром
и злом. Поэтому, насколько можно судить по сохранившимся источникам, и
так называемые «жидовствующие», и заволжские старцы-нестяжатели
утверждали, что человек отвечает за свой выбор только перед Богом, и земная
власть не вправе присваивать себе прерогативы власти небесной. Наиболее
последовательно эта мысль была выражена в так называемом «Лаодикийском
послании» главы московского кружка еретиков-«жидовствующих» дьяка
Фёдора Курицына, ключевым утверждением которого стало «самовластие
души».
Спор о «самовластии» человека был в этом отношении открытым
столкновением двух позиций: «одна ориентировалась на человека, его
«самовластные» ум и душу, а другая – на церковь как носителя абсолютной
истины»3.
В середине XVI в. в предельно радикальной форме еретический взгляд
1
В Византии акт коронации, совершаемый патриархом, делал императора Божьим помазанником.
Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 172-176.
3
Клибанов А. И. Духовная культура средневековой Руси. С. 154.
2
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на отношения человека не только с церковью, но и со светской властью, был
сформулирован монахом Феодосием Косым, утверждавшим безусловную
автономию и независимость человека и от церковной, и от светской власти
(позиция, по смыслу весьма близкая протестантским учениям, которую можно
оценить как проявление на русской почве идей европейского гуманизма).
Этой позиции противостояла иная, в наиболее жёсткой форме
отстаиваемая игуменом Иосифом Волоцким, утверждавшим, что самодержец,
которому власть дана от Бога, поставлен защищать людей от зла и в силу этого
вправе обуздывать самовластие человека, когда оно обращено на злые
помыслы и дела: «Царьскими же суды и градскими законы обуздоваеться
безумных человек воля, иже смертныа грехи творящих, и душу с телом
губящих»1.
Игумен утверждал, что царь только естеством подобен людям, «властiю
же сана яко Богъ», поэтому высота его власти не имеет земных границ и
объемлет все остальные земные власти, включая и власть духовную.
Иначе говоря, согласно Иосифу Волоцкому и его сторонникам«иосифлянам», в отношениях между человеком и Богом основную роль
должен играть царь, самодержец, его сакрализованная воля способна
положить конец своеволию человека, направить последнего на путь добра, и в
этих своих действиях царь волен использовать любые средства, вплоть до
физического уничтожения еретиков.
Спор «иосифлян» и их различных оппонентов разрешился в пользу
первых: церковные соборы 1503-1504 гг. признали ересью учение
«жидовствующих», 1525 и 1531 гг. – осудили взгляды «нестяжателей»,
Феодосий Косой, тоже был подвергнут церковному осуждению, но смог
бежать в Литву, где продолжил разрабатывать своё учение под сильным
влиянием лютеранства.
В политическом смысле идейно-религиозная победа «иосифлян»
означала обоснование византийского характера самодержавной власти в
Московском государстве, а следовательно, создавала предпосылки для
формирования нового социального идеала – идеала православного Третьего
Рима, основанного на самовластии самодержца, то есть идеала
самодержавного согласия.
Однако здесь принципиально важно учесть, что такое обоснование
произошло в обществе, правящая элита которого обладала к этому времени не
столько византийскими, сколько монгольскими опытом и исторической
памятью о том, как выглядит неограниченная власть правителя.
С этой точки зрения интерпретация самовластия самодержца,
выдержанная в пределах православия, неизбежно наслаивалась в сознании
московской элиты на прежний, сформировавшийся на протяжении
предыдущих веков не без монгольского влияния стереотип восприятия власти
как «власти-собственности». С некоторой долей условности можно сказать,
1
Цит. по: Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 209.
152
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что этот, деспотический, по своей сути, принцип полновластия правителя над
жизнью и собственностью подданных, которыми оказывались все без
исключения жители страны, получал «православное оправдание».
Тем самым создавалось важнейшее идейно-религиозное основание для
придания византийскому образцу самодержавия на русской почве восточнодеспотической формы1.
Однако будет подобная потенциальная возможность реализована или
нет, возникнет ли ещё одна «точка выбора» между Востоком и Западом, какое
наследство, древнерусское, византийское или монгольское, окажется
содержательной доминантой в институциональной системе Московского
государства – это зависело, как и всегда в историческом процессе, от
сочетания многих обстоятельств времени и места, включая личные качества
самодержца, получавшего в свои руки столь мощное идеологическое оружие.
Уже в политике Василия III, особенно в его борьбе с остатками
удельных княжеств, можно обнаружить проявления произвола по отношению
к своим подданным, независимо от их социального статуса, но, безусловно,
потенциальная возможность превращения царского самовластия в режим
деспотического правления, ограничиваемого лишь желаниями и колебаниями
настроения самого самодержца, в полной мере реализовалась только при его
сыне, Иване IV.
Конечно, в основе многих политических действий этого царя можно
обнаружить и вполне рациональные соображения внешнеполитического и
внутриполитического свойства.
Но в контексте нашего исследования наиболее значимым является
обнаружение в словах и делах Ивана Грозного (и в известной мере – его
окружения) формирования, отчасти стихийного, отчасти сознательного,
самодержавно-деспотического центра социального, культурного и
политического порядка, отражением которого на уровне общественного
сознания явилась попытка внедрить в общество идеал самодержавного
деспотизма.
При всей значимости роли в этой политике личных качеств самого
Ивана IV нельзя также не видеть закономерности её возникновения именно на
фоне идеологической победы иосифлянской версии самодержавного
самовластия.
Совсем не случайно, что в чине венчания 1547 г. Ивана IV на царство,
составленном митрополитом Макарием, были дословно воспроизведены
формулировки из второго послания Иосифа Волоцкого против еретиков:
«Богом возлюбленный и Богом избранный», «Боговенчанный царь»2.
Собственные тексты Ивана IV позволяют увидеть, что в понимании сути
царской власти он продолжал идти по стопам Иосифа Волоцкого, но гораздо
дальше его.
1
В концепции К. Виттфогеля монголы заимствовали деспотические формы правления в завоёванном ими
Китае.
2
Черная Л. А. Указ. соч. С. 272.
153
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из положения о богоустановленности власти Иван IV вывел заключение,
что любой, противящийся его власти, противится самому Богу, и по
отношению к таким отступникам не от царя, а от самого Господа власти
дóлжно проявлять «ярость и мучение». Следовательно, государь обладает
неограниченным правом карать и миловать своих подданных, и в этом он не
отдаёт отчёта никому, кроме Бога. Православное самодержавство в понимании
царя становится уже мало отличимым от деспотизма: государь обладает
правом «хотение свое творити от Бога повинным рабам», самодержцам «никто
им ничем не может указу учинити, и вольны добрых жаловати, а лихих
казнити»1.
Таким образом, царь предъявлял обществу свой собственный идеал
устроения общества – идеал, в котором только он сам обладал знанием,
позволявшим различать добро и зло, и правом в соответствии с этим своим
сокровенным знанием судить людей в их земной жизни, казнить и миловать
единственно по своему «хотению».
Но главное не слова – Иван IV получил «идеальную» возможность
проверить свою социальную рефлексию по поводу устроения земного
мироздания полноценной социальной практикой, предельным выражением
которой и стала опричнина.
При всех крайностях опричного террора нельзя не видеть в этой
политике не только реализацию конкретных царских «хотений», но и
скрывающихся за ними поисков разрешения, отчасти в патологических
формах, вполне реальных проблем, с которыми столкнулось всё общество и
государственная власть к середине XVI в.
В самом общем плане эти проблемы можно определить как «проблемы
роста», то есть создания таких форм устроения общества, которые были бы
адекватны и увеличившимся размерам страны, и разнообразию условий в
старых московских и новоприобретённых великокняжеских владениях, и
изменениям в социальном составе населения страны. Всё это наслаивалось на
задачи внешнеполитического самоопределения Московского государства не
только в восточной части Европы, но и по отношению к восточным и южным
наследникам Золотой Орды. Забегая вперёд, заметим, например, что
присоединение Казанского и Астраханского ханств, с иным этнокультурным и
конфессиональным составом населения, объективно уже формировало в
пределах Московского государства контуры разделения на имперскую
метрополию и имперские провинции.
В логике избранной нами методологии исследования следует
предположить, что тот или иной вариант разрешения вставшего перед
обществом комплекса проблем должен был воплотиться в определённые
трансформации центральной ценностной системы и центральной
институциональной системы, образующих новый центр социального,
культурного и политического порядка русского общества. Именно этот центр
1
Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 294.
154
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и явился бы источником социального идеала, ретранслируемого элитой на
социальную периферию общества.
Прежде всего нужно учесть, что после вытеснения на социальную
периферию, в пределы повседневного бытия сельских и городских жителей,
земледельцев и ремесленников, принципов общинного самоуправления,
прежде институализированных в вечевом протоцентре, великокняжеский
центр получил возможность монополизировать процесс институционального
строительства. Поэтому проблема выбора содержания и форм социальных
институтов сместилась в плоскость выбора, совершаемого внутри самой
элиты.
Однако, как и любая традиция, укоренённая не только в исторической
памяти, но и в повседневной жизни, традиция общинного самоуправления,
будучи оттеснена на периферию и оттуда продолжала оказывать воздействие
на сознание и социальную практику сельского и посадского населения, с чем
элита в своих институциональных поисках была вынуждена считаться.
Вечевые принципы самоуправления на протяжении всего XV в.
повсеместно (в городах и волостях) были заменены системой кормлений, то
есть назначения из Москвы наместников и волостелей, которые управляли
этими территориями, в первую очередь, обеспечивали сбор налогов, как в
великокняжескую казну, так и для удовлетворения собственных (как правило,
весьма значительных) интересов. В роли кормленщиков выступали бояре и т.н.
«дети боярские», то есть более низкий слой формирующегося боярского
правящего сословия.
С конца XV в. распространилась практика назначения кормленщиков в
те города и волости, где у них не было собственных земельных владений и
связей с местным населением. Но это привело к тому, что и без того немалые
злоупотребления при сборе налогов приняли настолько вызывающий характер,
что вызвали массовое недовольство населения.
Попыткой разрешить возникший конфликт, затруднявший стабильное
функционирование налоговой системы, явилась предпринятая при Иване IV
реформа местного управления (земская реформа 1555-1556 гг.), которую
можно расценить как в известной мере возвращение к традиции общинного
самоуправления, но приспособленное к новым реалиям самодержавной власти.
В большей части территории страны (кроме присоединённых земель
Казанского ханства и пограничных территорий) система кормлений была
ликвидирована. Суд и управление населением на черносошных
(государственных) землях и в городах перешли в руки земских старост и
земских судей, избираемых сельскими и городскими общинами. На землях, где
преобладало боярское землевладение, управленческие функции перешли в
руки губных старост – выборных представителей местных землевладельцев,
большинство которых относилось к детям боярским.
Основные отличия земского самоуправления от прежнего вечевого
самоуправления заключались, во-первых, в том, что пределы их компетенции
определялись не самим местным населением, избиравшим эти органы власти,
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а «сверху», то есть царской администрацией в Москве, во-вторых, тем, что это
были органы сословного самоуправления.
Обратить внимание на последнее обстоятельство особенно важно,
потому что по доминирующей в историографии точке зрения именно
особенности ускорившегося в XVI в. процесса сословной самоорганизации
русского общества оказали основное воздействие и на своеобразие его
институциональной системы.
Сам по себе переход социальной стратификации общества на сословный
уровень можно отнести к одной из закономерностей общественного развития
аграрных обществ на их зрелой фазе. Сословия формируются из различных
исходных социальных групп на основе общности их интересов, прежде всего –
экономических.
В современной социологии принято считать, что сословия – это такая
система социальной стратификации, для которой «характерны резкие различия
и жёсткие барьеры между небольшим количеством страт». Сословия
формировались политическим путём посредством соответствующих законов, и
эти законы «служили как определению сословной системы, так и контролю
над мобильностью между стратами, а также созданию упорядоченной системы
прав и обязанностей, применимых ко всем членам общества»1.
Как правило, аграрное общество состояло из четырёх сословий (с разной
степенью детализации в определении их правового статуса): духовенства,
дворянства, городского населения и крестьянства.
В европейских странах, в том числе и у ближайших соседей России –
Польши, Чехии, Венгрии – формирование сословий сопровождалось
расширением
функций
органов
сословного
самоуправления
при
одновременном
ограничении роста
государственно-бюрократического
аппарата, сокращении постоянных налогов, наличии согласия выборных
представителей сословий на введение и сбор других налогов, а также
освобождением дворянства от ряда обязанностей, связанных с несением
военной службы.
Однако в условиях Московского государства XVI-XVII вв.
формирование сословий приобрело ряд существенных отличий от Европы, а
именно: появление сословного (земского) самоуправления на местном уровне
происходило на фоне роста государственно-бюрократического аппарата
(численно и функционально), аналогичного роста государственных налогов
(как и вообще поборов с населения) и усиления военно-служилого характера
сословных обязанностей боярства и детей боярских.
Иначе говоря, в отношении прав и обязанностей процесс формирования
сословий в Московском государстве шёл в обратном по отношении к
европейским странам направлении, придавая всем сословиям ярко
выраженный служебный – по отношению к центральной, царской власти –
характер.
1
Социологический словарь / Н. Аберкромби, С. Хилл, Б. С. Тернер. 2-е изд., перераб. и доп. М.: ЗАО «Изд-во
«Экономика», 2004. С. 429.
156
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В историографии выделяется ряд факторов, предопределивших такие
особенности формирования российских сословий.
На первые места среди них обычно выдвигаются:
– отсутствие развитого института крупной земельной наследственной
(вотчинной) собственности при значительных размерах государственного
земельного фонда, из которого формировалось условное (служилое)
землевладение;
– расширение размеров государства и соответственный рост
чиновничьего аппарата для управления растущей территорией;
– внешнеполитическая активность, требовавшая соответствующего
подкрепления военной силой, в том числе за счёт максимального привлечения
на военную службу правящего слоя.
Поэтому итоги земской реформы, как и других изменений (в налоговой
сфере, в организации центрального госаппарата), осуществлённых в 50-е гг.
XVI в., оказались противоречивы: с одной стороны, ускорился процесс
оформления сословий, получивших на местах достаточно значительные
властные функции, с другой стороны, усилилась центральная власть,
располагавшая увеличившимися материальными и людскими ресурсами.
В той длительной исторической развилке, которую проходило русское
общество, наметилась ещё одна точка выбора: развитие могло пойти mutatis
mutandis по европейскому типу посредством дальнейшего расширения прав
сословий и возникновения органов сословного представительства в масштабах
всего государства, что означало бы переход к институциональной системе
сословно-представительной монархии, но могло развернуться и в ином
направлении – ограничения прав сословий и их подчинения государству с
помощью дальнейшего усиления центральной власти и установления контроля
над местным самоуправлением.
В первом случае центр был бы основан на социальном компромиссе
монарха с сословиями, во втором – на служебном подчинении сословий
монарху. Соответственно были бы возможны и два варианта модификации
социального идеала общества: в направлении самодержавно-сословного (как
своего рода синтеза идеалов вечевого и княжеско-боярского согласия
применительно к новому этапу общественного развития) и самодержавнослужебного (как периферийная маргинализация идеала всеобщего согласия и
трансформация княжеского согласия в самодержавное согласие) вариантов.
Однако в действительности, как это часто и бывает в истории,
неустойчивое равновесие, возникшее к 60-м гг. XVI в. между двумя
возможными путями дальнейшей институциональной и духовной
трансформации русского общества, было на несколько десятилетий нарушено
в пользу третьего варианта – попытки придания самодержавию деспотической
формы и соответственного выдвижения элитой (в лице самого царя и его
опричного окружения) в качестве социального идеала самодержавнодеспотического идеала.
Опричный режим, установленный Иваном IV, и с точки зрения его
157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
внутреннего устроения, и с точки зрения того, как он функционировал,
обладал качественными характеристиками, позволяющими определить его как
деспотический. И прежде всего потому, что на несколько десятилетий жизнь и
имущество фактически любого жителя страны, независимо от его социального
положения, оказались в полной зависимости от желаний правителя, причём
даже высшее духовенство и самые ближайшие сподвижники самого царя не
имели никаких гарантий собственного выживания в воцарившемся в России
«царстве террора».
Неизгладимый отпечаток, наложенный на формы, которые приняла
опричная политика, не совсем психически здоровой личностью самого царя,
не может затушевать того обстоятельства, что осуществлённый в годы
опричнины «перебор людишек» своими результатами не только заблокировал
на ближайшую перспективу возможность движения страны в сторону
сословно-представительной монархии, но и существенно трансформировал
возможную траекторию возобновления такого движения в сравнительно
отдалённом будущем.
Воздействие опричной политики на общество измеряется, в конечном
итоге, не общим количеством жертв или крайними проявлениями жестокости,
практиковавшимися «опричным войском» (как, например, это случилось в
Новгороде), и не тем, что в ходе опричного террора были устранены
сторонники создания сословно-представительной формы государственного
устройства в России (сколько-нибудь аргументировано судить о наличии
таковых в правящей элите XVI в. у историков не хватает доказательной базы),
а тем, что в сознание и подсознание самой правящей элиты и большинства
остального населения страны было столь наглядно-действенным методом
внедрено представление о доминировании самовластия монарха над
самовластием человека.
В известной мере общество в годы опричнины было парализовано.
Показательным в этом отношении стало отсутствие сколько-нибудь заметного
активного сопротивления со стороны всех групп населения, на которые
обрушивался «топор опричного террора». Единственным средством
самозащиты – от элиты (князь Андрей Курбский) до крестьянства – стало
бегство, уход, исчезновение из тех мест, куда добирались опричники. Так,
например, почти опустела Новгородская земля, где репрессии носили
наиболее массовый и жестокий характер: в 80-е гг. XVI в. там проживало не
более 10 % от численности населения, которая фиксируется по писцовым
книгам начала этого века.
Обществу Иваном IV и его ближайшим окружением, составившим в
период опричнины качественно обновлённую политическую элиту, был
предъявлен самодержавно-деспотический социальный идеал, в основе
которого лежала идея о том, что совершенное устроение общества должно
быть таким, как этого пожелает царская воля. Поскольку же воля эта
непостоянна, текуча, то, по сути, это был релятивистский идеал. Общество
(вернее, составлявшие его люди) превращалось в своего рода «глину», из
158
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
которой царская воля, преобразованная в опричное войско, лепила тот образ,
который приходил в голову монарха в данный момент. Правда, было здесь и
нечто постоянное – абсолютизм самой воли. Именно последнее и является
исчерпывающей характеристикой деспотизма: абсолютное доминирование
воли правителя на земле, обоснованное его «богоизбранностью».
Иначе говоря, совершенное состояние общества превращалось в
совершенство воли богоизбранного монарха, который выступает земным
творцом этого общества согласно своему умыслу, являющемуся истинным как
раз в силу монархической богоизбранности.
Насколько такой идеал был воспринят и принят обществом – в
распоряжении науки слишком ограниченный круг источников, позволяющих
увидеть изнутри восприятие разными социальными группами той системы
деспотизма, которую попытался внедрить в стране царь Иван IV.
Отсутствие активного массового сопротивления опричной политике
вряд ли можно расценивать как согласие населения с предложенным ему
устройством общества, скорее обратное: массовое бегство от деспотического
произвола говорило о столь же массовом отторжении деспотического идеала.
Своеобразный парадокс, реализованной в опричный период модели
устройства власти, заключался в том, что созданный центр социального,
культурного и политического порядка на самом деле превратился в главный
источник беспорядка, поскольку частое изменение царской воли и
сопутствующие этому изменения в институтах власти не приносили
стабильности ни опричной, ни земской частям территории страны.
Закономерным результатом деспотических духовных и социальных
экспериментов Ивана IV стало состояние «смятения умов и чувств», в которое
погрузилось общество после ухода царя, смятения тем более глубокого, что
оно происходило на фоне умственной беспомощности его наследника, царя
Фёдора Иоанновича, хозяйственного разорения, постигшего большую часть
территории страны, и крупнейших внешнеполитических неудач (проигранной
Ливонской войны).
В этом смысле опричнина явилась тем фактором, который нарушил
относительное
равновесие
всей
общественной
системы,
придал
разнонаправленные траектории развития формирующимся сословиям и
внесословным социальным группам, привёл к возникновению новых и
усилению старых социальных противоречий в обществе. Другими словами,
опричная политика вывела практически все общественные структуры из
состояния относительного равновесия и ввергла общество в глубочайший
системный кризис.
Достаточно было в это общее смятение добавиться столь значимому для
религиозного сознания фактору, как пресечение после смерти царя Фёдора
законной линии наследования царской власти, чтобы система окончательно
вошла в состояние нарастающего хаоса, той всеобщей Смуты, которая не
могла не привести и к опустошительной гражданской войне.
159
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2.3.2. Социальные идеалы в эпоху
системного кризиса русского средневекового общества
В российской историографии существуют различные оценки, как
содержания Смуты, так и её хронологических рамок1.
Пожалуй, преобладающей в настоящее время оценкой содержательной
стороны Смутного времени становится признание системного характера
кризиса, поразившего в этот период русское общество и принявшего в своей
наиболее острой фазе форму гражданской войны. Начало собственно Смуты,
как правило, связывается с ситуацией, возникшей в 1598 г. после смерти царя
Фёдора и избрания на престол Бориса Годунова (не принадлежавшего к линии
законных наследников династии Рюриковичей), а её окончание с решением
Земского собора 1613 г., избравшего на царство Михаила Романова
(обладавшего определёнными формальными основаниями родства с
прервавшейся династией2).
При известной условности этих дат они всё же отражают восприятие
исторического времени в сознании средневекового общества, отводившем
фигуре монарха центральное место в структуре земного мироздания.
Поэтому, хотя смута в социальных отношениях, в институтах
управления, и, что самое важное, в ценностях, безусловно, проявилась ещё в
годы правления Ивана IV и автоматически не исчезла после избрания Михаила
Романова, но свой всеобъемлющий открытый характер она приобрела именно
в тот отрезок времени, когда сакральность царя, проистекающая из его
богоизбранности (передаваемой через династию), оказалась под сомнением в
глазах большей части населения страны.
При всей важности этого фактора – утраты полноценной легитимности
царской власти – в запуске «пускового механизма» Смуты, необходимо
учитывать, что в современном понимании системный кризис возникает как
результат
неадекватного
реагирования
механизмов
системного
саморегулирования на те изменения, которые происходят внутри самой
системы и в окружающей её внешней среде.
Поэтому российскую Смуту начала XVII в. следует рассматривать как
результат неадекватного реагирования таких ключевых механизмов
саморегуляции общественной системы, как институты власти, на
происходившие на протяжении практически всего XVI в. кардинальные
1
Укажем в данном случае на важнейшие в этом отношении работы отечественных историков, включая
классические труды Н. И. Костомарова и С. Ф. Платонова: Кобрин В. Б. Смутное время – утраченные
возможности // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала ХХ века. М.:
Политиздат, 1991. С. 163-185; Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII
столетия. 1603-1613. Смоленск-М.: «Чарли», 1994; Морозова Л. Е. Смута на Руси. Выбор пути. М.: АСТ-пресс,
2007; Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. 5-е изд. М.:
«Памятники исторической мысли», 1994; Скрынников Р. Г. Социально-политическая борьба в Русском
государстве в начале XVII века. Л.: Изд-во ЛГУ, 1985; Он же. Россия в начале XVII в.: Смута. М.: Мысль,
1988; Он же. Царь Борис и Дмитрий Самозванец. Смоленск: Русич, 1997; Он же. Минин и Пожарский. 2-е изд.
М.: Мол. гвардия, 2007; Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII века: казачество на переломе
истории. М.: Мысль, 1990; Ульяновский В. И. Смутное время. М.: Европа, 2006.
2
«Для сознания человека начала XVII века принцип престолонаследия, основанный на родстве, был самым
главным залогом устойчивости династии». – Козляков В. Н. Михаил Федорович. М.: Мол гвардия, 2004. С. 31.
160
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
изменения внутри и вне общества.
Как уже выше отмечалось, к середине XVI в. русское общество
оказалось перед необходимостью решения сразу нескольких сложных и новых
для него проблем, в основном сводимых к двум группам: проблемам
внутренней и внешней реорганизации.
С одной стороны, было необходимо найти такие новые формы
организации общества (включая, в первую очередь, институциональную
систему), которые бы соответствовали изменениям его социальной структуры
– идущему процессу формирования сословий.
С другой стороны, эти новые формы также должны были учитывать
радикальное изменение международного статуса России – превращение
Московского государства в полноправный самостоятельный субъект
политических взаимоотношений в обширном евразийском регионе от
Восточной Европы до Чёрного моря и Сибири.
Реорганизация
институциональной
системы
в
направлении
переустройства общества на началах самодержавного деспотизма,
реализованная в ходе опричных экспериментов Ивана IV, оказалась
неадекватной системной реакцией, разбалансировавшей и без того
неустойчивую структуру социальных отношений и вдобавок подорвавшей
экономические ресурсы страны.
В результате к концу XVI в. процесс кристаллизации сословий (в том
числе и посредством определения их правового статуса на основе развития
положений Судебника 1550 г.) затормозился, «перебор людишек» дал мощный
толчок расколу внутри формирующихся сословий (прежде всего – дворянства)
на множество социальных групп, враждовавших между собой, общество в
целом атомизировалось, а центральная власть, несмотря на все свои усилия,
де-факто начала утрачивать контроль не только над дальней, но и ближней
периферией (как в социальном, так и в чисто территориальном смысле слова).
Общее хозяйственное разорение, повлекшее существенное падение
жизненного уровня большинства социальных групп, было крайне усугублено
неурожаем 1601-1603 гг. Как часто бывает в таких случаях, голод,
превратившийся в реальность для низших слоёв населения, спровоцировал
социальный взрыв, который, расширяясь от первоначального крестьянскопосадского эпицентра, последовательно вовлёк в вооружённое противостояние
казачество, провинциальное дворянство, а затем и верхушку общества.
Борьба за групповые интересы, соединённая с вмешательством во
внутренний конфликт европейских соседей России, окончательно вывела
общество из состояния того относительного равновесия, в котором оно
пребывало до начала опричной политики Ивана IV.
Неравновесное состояние русского общества в годы Смутного времени
породило несколько точек бифуркации, когда действия отдельных социальных
групп или личностей то и дело оказывались в роли «небольших флуктуаций»,
которые служили «началом эволюции в новом направлении». На
политическом уровне эти флуктуации ярче всего характеризовались
161
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
калейдоскопической сменой действующих лиц и их позиций в правящей
верхушке, в особенности – расцветом феномена «самозванчества».
Однако, если исходить из методологии анализа системных кризисов, то
все эти внутрисистемные колебания должны были укладываться в
определённые пределы, заложенные в исходном состоянии самой системы.
«Границы» реального выбора, который стоял перед русским обществом в
период Смуты, детерминировались наличием в конечном итоге двух вариантов
системной самоорганизации общества: на началах либо сословнопредставительной, либо патримониальной монархии.
При этом нельзя не учитывать, что ряд процессов, развившихся в
русском обществе в предыдущем веке, в значительной степени сузил «окно
возможностей» для первого из этих двух институциональных вариантов
выхода из системного кризиса.
Во-первых, резко выросла территория Московского государства1,
прежде всего за счёт присоединения Казанского и Астраханского ханств, а
также начавшегося продвижения русских людей за Урал, в Сибирь. Такое
территориальное расширение имело важнейшее качественное отличие от
древнерусского периода: оно происходило за историческими границами
славянской моноэтнокультурности и сопровождалось появлением в составе
населения значительного тюркоязычного мусульманского населения.
В
терминах современной политической и исторической науки эти процессы
могут быть охарактеризованы как начало «становления России в качестве
континентальной евразийской империи». Империя же, как историческая форма
организации общества, с необходимостью предполагает сосредоточение
властных полномочий в имперском центре и наличие мощного
административно-бюрократического
имперского
аппарата
управления
2
периферией . Напряжённые отношения с третьим наследником Золотой Орды
– Крымским ханством (за спиной которого стояла Османская империя) и
западным соседом – Польшей диктовали потребность в повышении роли
военной службы в общей системе обязанностей формирующихся сословий по
отношению к государству, в росте удельного веса прибавочного продукта,
направляемого в государственную казну на военные нужды (милитаризация
государства).
Во-вторых, на протяжении всего XVI века происходило ухудшение
условий для земледельческого хозяйства в исторической части Московского
государства, что во многом объяснялось сведением лесов под пашню и
связанным с этим падением урожайности культур на земле, быстро
заболачиваемой после освобождения от деревьев. В соединении с
негативными последствиями опричного «хозяйствования» это остро ставило
вопрос о способах компенсации уменьшения производимого в сельском
хозяйстве прибавочного продукта. Наиболее доступными из таких способов,
1
С 1462 г. до конца XVI в. территория России выросла с 430 тыс. до 5,4 млн. кв. км, т.е. более чем в 12,5 раз. –
История России / Под ред. С. В. Леонова. С. 90-91.
2
См.: Eisenstadt S. N. The Political Systems of Empires.
162
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
учитывая уровень тогдашней агротехники, становились экстенсивный путь
развития за счёт освоения новых территорий (имперской экспансии) и
обеспечение стабильности численности людей, занятых в сельском хозяйстве,
посредством их прикрепления к земле («закрепощение крестьянства»).
В-третьих, преобладающей формой земельного владения стало поместье,
оттеснившее вотчину на второй план. Не только дети боярские, но и сами
бояре и даже члены боковых княжеских династий в основном де-факто
превратились в условных – служивых – владельцев земли: «все
землевладельцы – как вотчинники, так и помещики, – обязаны службой,
дающей право на владение поместьем или гарантирующей сохранение
вотчины … русский средневековый феодал – вне зависимости от величины
земельных владений – был лишь вынужден идти на службу под угрозой
потери земельной собственности»1. Не случайно и широкое распространение
в конце XVI в. термина «служилые люди по отечеству», который чётко
фиксировал служебный статус правящего слоя (бояр и детей боярских).
В-четвёртых, в обществе сформировался ещё один значительный
социальный слой, основной характеристикой которого также стало несение
службы государству – «служилые люди по прибору». К этому слою
относились те группы населения, которые были освобождены от тягла, но
должны были выполнять различные служебные обязанности, связанные либо
непосредственно (стрельцы), либо косвенно (каменщики, мастера пушечного
дела и др.) с военным делом, защитой рубежей Московского государства.
Все эти исходные условия, сложившиеся в основном ещё до Смуты,
объективно содействовали усилению роли государства и ограничению
экономической самостоятельности формирующихся сословий, определению
их статуса (чина) через обязанности по отношению к государству в лице царя
и центрального бюрократического аппарата.
Однако это не означало, что в период Смутного времени выбор
траектории движения общества в направлении патримониальной монархии
был заранее предопределён. Такой выбор совершался в остром столкновении
социальных сил, апеллировавших в своём стремлении восстановить
социальный порядок к обеим институциональным традициям Древней Руси: и
княжеской власти, и вечевой власти.
По сути, обе эти традиции, восходившие к единой архетипической
«универсалии групповости» – соседской общине, где вечевое самоуправление
сочеталось с властью старейшины, играли в этой ситуации роль
«социокультурных организаторов», которые побуждали разные социальные
силы собираться то под одними, то под другими знамёнами претендентов на
восстановление «всеобщего согласия» в погрузившемся в хаос обществе.
Подобная ситуация обращения к традиции типична для поведения людей
в условиях любого серьёзного, особенно – системного, кризиса. Именно в
прошлом, в обращении к опыту предков, как правило, ищутся точки опоры,
1
Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. С. 207.
163
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
позволяющие найти выход из переживаемой «сейчас и здесь» катастрофы.
Поиск таких точек опоры в русском обществе эпохи Смуты хорошо
заметен на примере двух тенденций «институционального строительства»:
идёт непрерывный поиск, с одной стороны, «истинного царя», с другой
стороны, новых форм самоорганизации, основанных на возрождении прежних
вечевых институтов самоуправления. Эти две тенденции зачастую
оказывались тесно переплетёнными в действиях одной и той же социальной
группы, что и порождало метания её представителей то в одну, то в другую
сторону (наиболее яркими иллюстрациями здесь могут служить события,
происходившие внутри первого ополчения или «тушинского лагеря»).
Ключевое
значение,
учитывая
особенности
средневекового
мировоззрения, приобрело решение вопроса о критериях истинности нового
царя: должна ли эта истинность иметь своей основой «монархическую
прирождённость», то есть новому царю необходимо по праву рождения
принадлежать к монархическому роду, пусть даже и иностранному, или
достаточно иметь косвенное отношение к монархическому роду, но обладать
изначальной православной идентичностью1.
В этой ситуации единственным реальным средством принять решение,
обладающее должным уровнем легитимности, оказалось обращение к
выяснению коллективного мнения «всей русской земли», что, в свою очередь,
привело к качественным изменениям роли Земских соборов в
институциональной системе.
Превращение Земского собора2, института, возникшего ещё при Иване
IV, из собрания, созываемого по царскому желанию, в котором решающее
слово принадлежало представителям высшего звена духовной и светской
элиты, в собиравшееся по инициативе «снизу» собрание, в котором
представлены (как это было зафиксировано в 1613 г.) все основные
социальные группы (за исключением разве что крестьянства, проживавшего на
частновладельческих землях), является самым знаковым явлением,
характеризующим присутствие реальной альтернативности в разрешении
системного кризиса.
Первые соборы XVI в., хотя частично и включали представителей
торгово-промышленного посадского населения, но их основной состав состоял
из служилых людей, и, самое главное, процедуре их созыва и деятельности
была чужда идея выборного представительства3.
Поэтому принципиально важно отметить, что Земский собор 1613 г. был
созван на основе выборного представительства и в отличие от ситуаций с
избранием на престол Бориса Годунова или Василия Шуйского избрание на
этом соборе нового царя имело характер латентного, а отчасти и
формализованного всесословного компромисса.
1
Юрганов А. Л. Указ. соч. С. 137.
В исторических источниках того времени термин «Земский собор» не встречается, он был введён русскими
историками XIX в. и затем стал общепринятым в историографии. – Козляков В. Н. Михаил Федорович. С. 32.
3
Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 336-338.
2
164
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С этой точки зрения Земский собор за время Смуты превратился в
легитимный орган власти, продолжавший древнерусскую традицию
самоуправления и придававший ей новое – сословное – измерение.
В один смысловой ряд с Земским собором можно поставить и то
социальное действие, посредством которого был положен конец Смуте, –
возрождение института народного ополчения как самоорганизации городского
(посадского) населения. Достаточно разнородный социальный состав
ополчения К. Минина и Д. Пожарского не отменяет того знакового
обстоятельства, что инициатива его создания исходила от нижегородского
посада, посадские люди (в русских реалиях – возможный прообраз «третьего
сословия») составили его первоначальный костяк, а средства посадских общин
многих русских городов стали важнейшим источником финансирования
похода второго ополчения на Москву.
Также показательно возникновение в ходе заключительного этапа
Смуты ещё одного института – «Совета всей земли», де-факто исполнявшего
роль временного правительства (или, по мнению некоторых историков,
прообраза собора) сначала в рамках первого, а затем и второго ополчения.
Однако если первый Совет и по социальному составу, и по принятым им
решениям имел выраженную продворянскую сословную направленность, то
второй Совет, созданный в Ярославле, уже ориентировался на
представительство и отражение интересов различных «чинов», то есть на
всесословность.
Поэтому вполне закономерно, что, выступив инициатором созыва
Земского собора, этот второй Совет обеспечил выборное представительство не
только обеих групп служилых людей («по отечеству» и «по прибору»),
посадского населения, духовенства, казачества, но также и «чёрного»
крестьянства.
Избрание
нового
царя
сопровождалось
непростой
борьбой
представленных на соборе социальных сил, отстаивавших разные кандидатуры
из числа известных боярских фамилий, имевших косвенное родство с родом
Рюриковичей. В современной историографии обосновывается точка зрения о
том, что решающую роль в избрании на царство именно Михаила Федоровича,
а не его конкурентов, сыграли казаки, составлявшие основную вооружённую
силу, присутствовавшую в то время в Москве, но отнюдь не бояре или
духовенство, как утверждали советские историки1.
Однако в данном случае важнее, на наш взгляд, даже не реальная роль
отдельных социальных групп в принятии этого решения, а то символическое
значение, которое имела всесословная выборная представительность собора
1613 г.
Стремление к социальному порядку, отмечал Ш. Эйзенштадт, неизбежно
находит
своё
проявление
в
создании
символических
моделей
2
соответствующей сферы деятельности . Такие модели формируют
1
2
См.: Козляков В. Н. Михаил Федорович; Станиславский А. Л. Указ. соч.
Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ. С. 72.
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
определённое представление о должном поведении в тех ситуациях, которые
аналогичны предыдущим, приведшим к созданию данного социального
порядка.
В этом плане те формы, которые приняли созыв собора и его работа,
создавали двойную символику: выбор царя представителями от русской
земли и выбор самих этих представителей «землёй».
Подобная символика потенциально была способна утвердить в сознании
людей не только полноценную легитимность нового царя, а, следовательно, и
новой династии, но и такую же легитимность собора как коллективного голоса
всей земли.
Поэтому можно сказать, что Земский собор 1613 г., в сущности,
обозначил и в известной мере легитимировал в глазах общества новые и в то
же время восходившие к древнерусским традициям принципы социального
порядка, который в перспективе мог установиться в русской земле, – порядка,
развивающегося в направлении сословно-представительной монархии.
Исходя из того, что социальные действия в условиях системного кризиса
при всей их внешней стихийности являются действиями по реализации
определённых социальных идеалов, можно заключить, что в деятельности и
решениях Земского собора 1613 г. воплотился тот социальный идеал, который
был воспринят в тот момент большинством русского общества.
На первый взгляд, всесословный состав собора и утверждение нового
царя от имени всего собора позволяют увидеть, по мнению некоторых авторов,
практическую реализацию представления о всеобщем согласии: Земский собор
«стал той организационной формой, в которой зарождавшийся идеал
всеобщего согласия получил институционально-политическое воплощение»1.
Однако нам представляется, что подобная оценка несколько
преувеличена.
Даже если согласиться, что это было действительно институциональное
оформление идеала всеобщего согласия, то всё равно точнее будет говорить не
о «зарождение», а возрождение идеала всеобщего согласия, который, по
нашему мнению, является архетипическим общинным идеалом, характерным
для догосударственного этапа исторической эволюции общества.
Идеал всеобщего согласия свойствен той стадии эволюции общества,
когда его социальная и социокультурная дифференциация ещё только
начинает подтачивать общинную однородность, когда на представление людей
об устройстве мироздания проецируется опыт их повседневного общинного
бытия, в котором господствует фактическое равенство членов общины в
материальном и статусном положении.
На этом уровне совершенное состояние общества может быть
представлено как полное согласие всех со всеми именно потому, то выживание
общины зависит от солидарных действий всех её членов, ценность общинной
гармонии зиждется на ценности внутриобщинной эгалитарности.
1
Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч. С. 223.
166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гармония как базовая социальная ценность отражает объективное
стремление общественной системы к достижению равновесного состояния. Но
одно дело – достижение равновесности в условиях практической социальной
однородности человеческого коллектива, другое дело – достижение такого же
состояния в условиях социальной и культурной дифференциации. Во втором
случае относительное равновесие достижимо только через систему
институциональных компромиссов, условия которых задаются центром
социального порядка.
Иначе говоря, в социально неоднородном обществе элита,
контролирующая основные материальные и духовные ресурсы, определяет
границы компромисса своих собственных интересов с интересами
периферийных социальных групп посредством выстраивания институтов,
деятельность которых способна при данных условиях внутренней и внешней
среды обеспечить устойчивое состояние всей общественной системы.
Чтобы более адекватно оценить смысл социального идеала, чьей
институциональной проекцией можно считать Земский собор 1613 г., нам
представляется необходимым попытаться взглянуть на Смуту в рамках
методологии, предложенной в концепции «центр-периферия».
В формировании самодержавного центра социального, культурного и
политического порядка, происходившем по выходу русского общества из
ордынской зависимости, чётко прослеживалась в политике составлявшей этот
центр светской и духовной элиты тенденция на подавление всех реально или
потенциально конкурирующих субцентров, начиная от Новгородской
республики и заканчивая «заволжскими старцами», установление
политического
и
культурного
доминирования
над
периферией,
представленной всеми остальными социальными группами общества.
С одной стороны, политическое доминирование воплощалось в создание
разветвлённой системы великокняжеского управления землями и волостями,
основанной на принципах кормления и местничества, с другой стороны,
усилиями иосифлянской церкви в общество усердно внедрялась ценностная
система, исповедуемая великокняжеской элитой, где на первый план выходили
ценности господства, подчинения, иерархичности, освящённые авторитетом
Священного Писания.
Однако у такого доминирования неизбежно возникали свои пределы,
переход которых был чреват разбалансировкой и без того ещё не вполне
сформировавшейся системы Московского государства.
Дело в том, что достижение состояния динамического равновесия в
любой социальной системе как необходимого условия сохранения её
целостности и обеспечения адекватного реагирования на изменения внешней
среды возможно только при соблюдении гибкого, колеблющегося баланса
централизации и автономии, управления и самоуправления. Или, как
подчёркивал Э. Шилз, достижение доминирования центра над периферией
«сдерживается собственными и периферийными традициями, недостатком
ресурсов и возможностей и активным или пассивным сопротивлением самих
167
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
периферий»1.
Обратной стороной усилий, предпринятых в годы правления Ивана III и
Василия III по устроению общества на началах самодержавной централизации,
стала активизация активного и пассивного сопротивления периферийных
групп, в значительной мере стимулированная ускорившейся социальной
дифференциацией и соответствующим расхождением материальных и
духовных ориентаций этих групп с интересами центральной боярской элиты.
Нараставший конфликт центра и периферии прорвался наружу после
смерти Василия III, когда центральная власть, превратившаяся в объект
ожесточённой схватки нескольких боярских кланов при малолетнем царе,
резко ослабла. Уже в этой ситуации центр оказался под давлением
конкурирующих периферийных субцентров, что проявилось в стихийном, но
настойчивом движении на местах за восстановление роли самоуправления,
прежде всего на уровне решения судебных дел и ограничения произвола
центра в лице многочисленных кормленщиков2.
Реформы 1550-х гг., прежде всего введение земского самоуправления,
явившиеся вынужденной, но не выходящей за рамки традиции ответной
мерой, на время восстановили динамическое равновесие между центром и
периферией. Возник своего рода социальный компромисс центра и периферии,
центральной царско-боярской элиты и периферийных дворянских и посадских
субэлит, на институциональном уровне легитимированный соборами 1549 и
1551 гг. и принятием нового свода законов – Судебника.
В известной мере произошло инкорпорирование элементов периферии в
центр, вызвавшее трансформацию последнего и создавшее начальные
предпосылки для системного сдвига в сторону сословно-представительной
монархии.
В этом движении навстречу друг другу, поиске инструментов
взаимодействия власти и начавших складываться в России сословий
проглядывали очертания нового социального идеала, способного определить
направление дальнейшего развития общества.
Подобным идеалом (при условии
закрепления достижений
реформаторских усилий 50-х гг.) мог стать – как своего рода
модифицированный синтез исходных идеалов княжеско-боярского и вечевого
согласия – идеал самодержавно-земского согласия: представление о таком
устроении общества, в котором существует гармония («симфония») между
самовластием царя и самовластием человека, достигаемая посредством
«земли» (земского собора, местных органов самоуправления) и основанная на
единстве православной веры, позволяющей всем жителям русской земли жить
и действовать «по правде».
Идеал непосредственного прямого согласия царя и земли, иначе говоря,
самодержца и двух основных протосословий (дворянства, прежде всего
1
Shils E. Center and Periphery: An Idea and Its Career, 1935-1987. P. 253.
См.: Кром М. М. «Вдовствующее царство». Политический кризис в России 30-40-х годов XVI века. М.:
Новое лит. обозрение, 2010.
2
168
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
провинциального, и посада), объективно, хотя и в разной степени,
заинтересованных
в
возвышении
земского
самоуправления
до
общегосударственных институтов в качестве инструмента обеспечения своих
собственных интересов, мог стать источником для соответствующих
социальных действий, направленных на ограничение роли боярской
аристократии и центральной бюрократии.
Следовательно, кристаллизация идеала самодержавно-земского согласия
(как в институциональных, так и в рефлексивных формах) способна была
консолидировать дворянское сословие и значительную часть посадского
населения, создать предпосылки для эволюции последнего в некоторый
отечественный аналог европейского «третьего сословия».
Конечно, в данном случае речь идёт именно об очертаниях такого
идеала, обнаруживаемых в действиях и решениях «Собора примирения»
1549 г., Стоглавого собора 1551 г., во фрагментах той полемики, которая
развернулась в это же время в кругах церковной и светской интеллектуальной
элиты (отзвуки этой полемики проглядывают и в некоторых фрагментах
известной переписки Ивана IV и князя Андрея Курбского1).
Опричный поворот во внутренней политике Ивана IV, хотя не только
снял «с повестки дня» вопрос о самодержавно-земском согласии, но и
ограничил ресурсный потенциал его бытования (нельзя не учитывать, что
погромы, устроенные опричниками в Новгороде и во многих других городах,
нанесли огромный ущерб торгово-промышленной фракции посада, части
общества, пожалуй, наиболее непосредственно заинтересованной в
расширении земских элементов), тем не менее не смог полностью
«выкорчевать» социальные основания для его активизации в иных условиях,
что и продемонстрировали события 1612-1613 гг.
Уже в годы правления Фёдора Иоанновича, в более наглядных формах
при Борисе Годунове, не говоря уже о собственно Смутных временах, в
гораздо бóльших масштабах и ярких проявлениях повторилась ситуация,
предшествовавшая реформам 1550-х гг.: прогрессирующее ослабление центра,
представленного московской боярской и духовной элитой, на фоне
возникновения, активизации и усиления периферийных субцентров,
предлагающих и до известной степени реализующих альтернативные
варианты организации социального порядка.
В этих различных вариантах можно обнаружить возрождение идеала
самодержавно-земского согласия, но в самых разных, подчас причудливых
формах.
Ни одна из тех социальных сил, которые действовали в годы Смуты на
политической арене России, не отрицала и не могла отрицать (несокрушимой
преградой на пути подобного отрицания оказывалось само православное
вероучение) необходимости иметь в центре земного порядка царя.
Непререкаемая богоустановленность царя превращала его фигуру в
1
См., напр.: Филюшкин А. И. Андрей Курбский. М.: Мол. гвардия, 2008. Гл. 6.
169
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
необходимый первоэлемент любого представления о желаемом будущем
устроении ввергнутого в хаос русского общества. Источником разногласий
являлся, как выше отмечалось, лишь критерий определения «истинного царя».
Та лёгкость, с которой представители самых разных социальных групп
«бросались обнимать» обоих Лжедмитриев, лишь доказывает, насколько
большое значение имела для тогдашнего общественного сознания кровная
законность династического родства.
В то же время ряд важных эпизодов Смутного времени показывает, что
осознание необходимости какого-либо согласия самодержца с обществом как
условия выхода из кризиса уже существовало у многих участников
социального конфликта, включая боярскую элиту.
В ряду таких эпизодов прежде всего стоит использование института
Земского собора для избрания на царство Бориса Годунова и Василия
Шуйского. Конечно, во втором случае реального собора в силу отсутствия
представителей от городов не случилось, но важен сам факт оформления
нового царя посредством собрания, прикрывающегося именем собора.
Ещё более говорящим эпизодом этого ряда является «крестоцеловальная
запись», сделанная Василием Шуйским после его формального восшествия на
русский престол, содержащая своего рода обязательства нового царя,
содержание и форма выражения которых дают основания видеть в этой записи
некоторого рода попытку вступить в договорные отношения с «землёй»1.
По сути, крестоцеловальная запись была в руках Василия Шуйского
средством заручиться поддержкой не столько всего общества, сколько
боярства, стремившегося создать гарантии от новых репрессий по отношению
не только к личностям, но и ко всем боярским родам, на которые был щедр
Борис Годунов, не говоря уже об Иване IV.
Но в данном случае важен, во-первых, сам факт формализации
отношений нового царя с землёй именно посредством придания публичного
характера своему обещанию «судити истинным праведным судом, и без вины
ни на кого опалы своей не класти»; во-вторых, то, что сквозь эту
крестоцеловальную запись проглядывают очертания древнерусской традиции
княжения в согласии с дружиной (княжеско-боярского согласия).
Наконец, к той же тенденции формализовать отношения царя с элитой
можно отнести и условия, которые выдвигались на переговорах с Польшей о
приглашении на русский престол сына польского короля Владислава.
Таким образом, отмеченные эпизоды Смуты фиксируют появление в
русском обществе двух новых представлений: о Земских соборах как
необходимом инструменте легитимации царской власти и о возможности
договорных, публично оформляемых, отношений царя с обществом.
Это подтверждает, что в условиях системного кризиса произошло
возвращение в общественное сознание идеала самодержавно-земского
согласия, но при разной интерпретации содержания и путей достижения
1
Козляков В. Н. Василий Шуйский. М.: Мол. гвардия, 2007. С. 99-102.
170
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
такого согласия.
В выше проанализированной тенденции такой идеал предусматривал
согласие царя с земством, где голос земства монополизировался боярской
элитой, с некоторой условностью мы бы определили его как идеал
самодержавно-боярско-земского согласия.
Иную тенденцию можно обнаружить в социальном поведении в ходе
Смуты провинциального дворянства, составившего немалую часть тех, кто
примкнул к обоим Лжедимитриям, был в составе и войск Ивана Болотникова,
и первого ополчения.
Для них согласие с царём означало защиту собственных интересов за
счёт ограничения власти боярства, своего рода уравнение статусного
положения внутри формирующегося дворянского сословия путём
установления общих сословных прав и привилегий. Это был своего рода идеал
самодержавно-дворянско-земского согласия.
Ещё один активный социальный элемент Смутного времени – посадское
население, во многом восстановившее в условиях ослабления центральной
власти местное самоуправление, пожалуй, наиболее последовательно
выражало собственно идеал самодержавно-земского согласия, то есть
согласия, достигаемого между царём и всей землёй, где посад представлен
наравне со столичным и провинциальным боярством и дворянством. Во
всяком случае, в таком ключе было выдержано поведение руководителей
посадских общин в период обоих ополчений и в ходе самого собора 1613 г.
Наконец, своеобразием отличался социальный идеал казачества, силы,
сыгравшей весьма значительную роль в Смуте, как с военной, так и – на
заключительном её этапе – с политической точек зрения.
Крайне разнородный социальный состав, из которого формировалось
казачество, образ социального бытия казаков в качестве вольного сообщества
воинов, то, что их сосредоточение по южным окраинам Московского
государства объективно превращало казаков в естественного врага
мусульманских соседей России, преимущественно в пределы которых они
совершали свои набеги за добычей, всё это способствовало восстановлению в
их среде традиций общинного самоуправления. Внутри своего сообщества
казачество, в сущности, следовало идеалу вечевого согласия (аналогом вече
выступал т.н. «казачий круг») с той поправкой, что это был идеал
военизированного сообщества, основным источником жизнеобеспечения
которого были военные набеги и грабежи.
Однако активное участие казачества как наиболее организованной и
сплочённой военной силы в ходе Смуты, особенно на фазе гражданской
войны, обнаружило, что казачество выступило в качестве альтернативной
силы служилым людям, в первую очередь, провинциальному дворянству,
также нёсшему военную службу и обладавшему в силу этого теми
привилегиями (в частности, на землю), которых казачество было лишено.
Поэтому в значительной мере целью казачества стало приобретение
аналогичных привилегий, чего оно отчасти надеялось достичь через участие в
171
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Земском соборе. Поддержку казаками кандидатуры Михаила Романова
некоторые историки объясняют именно теми надеждами, которые казаки
связывали с получением от него более высокого статусного и имущественного
положения в государстве1.
Это позволяет рассматривать казачество (если не учитывать разногласия,
существовавшие между отдельными его фракциями) тоже в качестве
сторонников достижения самодержавно-земского согласия, но их идеалом
было сохранение собственной автономности в обществе. Это был своего рода
идеал вечевой автономии в рамках самодержавно-земского согласия.
Суммируя всё сказанное, можно сделать вывод, что период системного
кризиса привёл к возникновению субцентров, продуцировавших отчасти
совпадавшие, отчасти расходившиеся социальные идеалы.
Поэтому Земский собор 1613 г. был не только ситуативным
компромиссом социальных сил, вызванным чрезвычайной ситуацией
системного кризиса, но и таким же компромиссом разделяемых этими силами
социальных идеалов.
Какой из этих отдельных идеалов или какой из возможных вариантов их
синтеза станет определяющим для русского общества XVII в. должно было
определиться уже после 1613 г., и зависело это прежде всего от того, в каком
направлении пойдёт дальнейшая институциональная эволюция Московского
государства.
2.3.3. Утверждение самодержавно-служебного
социального идеала в российском обществе XVII века
XVII век получил от современников говорящее название «бунташный
век». Уже одно это название свидетельствует о том, что собор 1613 г. не
разрешил весь комплекс проблем, стоявший перед обществом, а лишь
обозначил временный компромисс социальных сил и возможные направления
его превращения в более или менее постоянное согласие, способное
обеспечить дальнейшее развитие страны.
Участников собора, выражавших стремления различных оформившихся
в ходе Смуты субцентров, объединило желание в критический момент
опереться на такой ключевой элемент властной традиции как фигура монарха.
Их объединение, зафиксированное в решении собора избрать нового царя,
однако не означало согласия относительно того, какую роль и посредством
каких институтов будут играть в новой институциональной системе
социальные группы (или, более широко, сословия), интересы которых
представляли участники собора.
Идеал самодержавно-земского согласия, то есть согласия между царём и
«Русской землёй», институциональным воплощением которого явился
Земский собор, мог стать основанием для создания в обществе нового центра
социального, культурного и политического порядка, но в силу различий
1
Станиславский А. Л. Указ. соч.
172
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
интерпретации этого идеала, он был неспособен предрешить конкретные
формы организации центральной институциональной системы.
Более того, сам идеал мог также претерпеть ту или иную эволюцию в
зависимости от того, какая из его интерпретаций окажется доминирующей в
социокультурном пространстве российского общества.
«Бунташность» XVII века в рамках такого понимания может быть
рассмотрена и как продукт социализации конфликта различных интерпретаций
идеала самодержавно-земского согласия.
Внешней формой, позволяющей проанализировать содержательную
сторону этого «конфликта идеалов», является, как и в предыдущих случаях,
эволюция институциональной системы российского общества.
«Красную линию» этой эволюции, происходившей на протяжении всего
века, но наиболее интенсивно – в его первую половину, с некоторой долей
образности мы бы определили как «централизация самодержавия» и
«периферизация земства».
Это означает, что, с одной стороны, институт самодержавия смог
постепенно вновь обрести полноценную сакральность, позволившую ему стать
единственным центром – производителем «символов, ценностей, верований,
которые управляют обществом», а институт земства (в широком смысле слова
как институт самоуправления) превратился в часть социальной периферии,
потребляющей таковые символы, ценности и верования.
В этом долгом, неоднозначном, но взаимосвязанном процессе трудно
обнаружить какую-либо одну переломную – в содержательном и
хронологическом смысле – точку, где произошёл решающий выбор между
объективно имевшими альтернативами институционального устройства
России: сословно-представительной и самодержавной (патримониальной по
своей глубинной сути) монархией.
Земский собор 1613 г., как уже отмечалось выше, обозначил, достижение
самодержавно-земского согласия на уровне представленных на нём
социальных сил, но оставил открытым вопрос о том, какая институциональная
система возникнет на основе этого согласия: либо тяготеющая к сохранению
равновесия в отношениях двух его компонентов (царя и собора), либо
отдающая приоритет одному из них. Иначе говоря, будет ли это система,
основанная на сотрудничестве царя и сословий, обладающих институтом
представительства своих интересов перед монархом, либо на подчинении
последних самодержцу посредством центрального административнобюрократического аппарата управления?
При всей внешней «бунташности» XVII в. вряд ли даже московское
восстание 1648 г. или выступление казаков под предводительством С. Разина
можно рассматривать как события, содержавшие в себе иную, выходящую за
пределы обозначенной, альтернативу траектории развития страны. Во всяком
случае, ход этих событий, выдвигавшиеся восставшими требования
показывают, что это были именно бунты, и бунты не против институтов, а
против сидящих в них «плохих людей», представлявшихся источником
173
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подлежащего искоренению зла. Менялись конкретные имена и социальная
принадлежность таких «плохих людей», но личностная (в лучшем случае –
групповая) идентификация зла неизменно превалировала в сознании тех сил,
которые вовлекались в эти бунты.
Поэтому и крупнейшие из социальных потрясений, регулярно
вспыхивавших то в одной, то в другой части русской земли, не подходят на
роль точки выбора, на выходе из которой был окончательно решён вопрос об
институциональном устройстве общества.
С другой стороны, и такое, бесспорно, знаковое событие российской
истории этого периода, как Соборное Уложение 1649 г., лишь придало
правовое измерение уже состоявшемуся подчинению сословий самодержавной
власти, оказалось точкой фиксации состояния, естественным образом
выросшего из череды отдельных, иногда, на первый взгляд, даже
малосвязанных событий.
Поэтому, на наш взгляд, особенность процесса становления центра и
периферии, кристаллизации новой институциональной системы в
«бунташном» XVII веке как раз и заключается в том, что этот процесс не имел
определённой «роковой точки невозврата», а происходил эволюционно,
постепенно, формируясь из различных эпизодов взаимоотношений между
теми социальными силами, совместную победу которых над Смутой
ознаменовал собор 1613 г.
Пожалуй, единственным эпизодом, где можно обнаружить приметы
реальной альтернативности, столкновения разных вариантов разрешения
кризисной ситуации, явился конфликт царя Алексея Михайловича и патриарха
Никона.
Но и этот конфликт при всей его остроте и значимости для последующих
отношений духовной и светской власти касался не столько отношений между
центром и периферией, к этому моменту уже достаточно чётко
определившихся, а отношений внутри самого центра. Может быть, именно
такой характер этого конфликта и привёл к его относительно простому –
«кадровому», а не собственно институциональному – разрешению.
Другое дело, что церковный раскол, вызванный, однако, не этим
конфликтом, а богослужебной реформой патриарха, поддержанной царём, стал
источником глубокого социокультурного раскола в обществе, привёл к
ситуации религиозной гетеродоксии и возникновению относительно
автономного субцентра не только на религиозной, но и на социальной
периферии общества. Функционирование этого субцентра, однако,
ограничивалось периферией и не создавало угрозы институциональных
изменений в системе.
Всё это позволяет рассматривать противостояние Алексея Михайловича
и Никона, никонианцев и старообрядцев как часть российского исторического
процесса XVII века, которая оказывала влияние на взаимоотношения центра и
периферии, но не изменяла принципов этих взаимоотношений, в основном
оформившихся в стране уже к середине века.
174
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Станет ли Россия сословно-представительной монархией, близкой по
типу аналогичным европейским монархиям, или продолжит линию
патримониального господства монархической власти над обществом,
наметившуюся на выходе из монгольской зависимости, зависело в конечном
итоге от скорости и содержания процесса сословного самоопределения.
Именно этот процесс определял ключевой аспект институционального
оформления отношений центра и периферии – роль Земских соборов во всей
складывающейся системе власти.
Изменение этой роли хорошо прослеживается на протяжении всей
первой половины XVII в.1
Хотя в историографии существуют разные точки зрения относительно
конкретных дат и содержания деятельности Земских соборов, но тот факт, что
вплоть до 1622 г. этот институт власти функционировал на регулярной основе
и, за исключением представительства от крестьянства, сохранял те же
компоненты, что и в 1613 г. (Боярская дума, Освященный собор, придворные и
приказные чины, выборные представители от служилого и посадских чинов 2),
сомнению не подвергается.
В современной литературе указывается, что до начала 20-х годов
«государев указ прямо опирался на земский приговор, а земский приговор
получал силу только по государеву указу», и в итоге «поддержка Земских
соборов, формально остававшихся в это время совещательным учреждением,
носила характер и форму соправительства с царем»3.
Таким образом, в первое десятилетие после завершения основной фазы
Смуты, центральная институциональная система формировалась на основе
параллельного функционирования двух институтов власти – самодержавного
царя (вместе с подчинённым ему административно-бюрократическим
аппаратом) и собора. Последний де-факто выступал в качестве представителя
перед царём истинных, не искажённых нерадивыми посредниками из числа
московской бюрократии, желаний жителей «Русской земли»4.
Одновременно на местах параллельно с восстановлением института
воеводства
(как
продолжения
приказной
системы)
продолжали
функционировать органы самоуправления в лице выборных губных старост.
Следовательно, есть основания утверждать, что в это время общая
траектория формирования центра и периферии продолжала определяться
идеалом самодержавно-земского согласия, и между центром и периферией
существовала определённая институциональная корреляция.
1
Наиболее подробно история Земских соборов исследована Л. В. Черепниным. – Черепнин Л. В. Земские
соборы Русского государства в XVI-XVII вв. М.: Наука, 1978.
2
Понятие «чин» становится к этому времени «крайне разветвлённым и многогранным, оно означает прежде
всего богоустановленный порядок мироустройства в целом, затем государственный закон и порядок, канон,
социальный статус каждого человека, его место в обществе» (Черная Л. А. Указ. соч. С. 290).
3
История России с древнейших времён до конца XVII века / Под ред. Л. В. Милова. С. 573.
4
Как писал один из русских историков XIX века В. Н. Латкин, соборы предоставили царю возможность
«слышать из уст представителей самого народа заявления о нуждах и желаниях своих, которые не всегда
совпадали с интересами лиц, непосредственно стоявших вокруг московского престола». – Цит. по: Козляков
В. Н. Михаил Федорович. С. 33.
175
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не без оговорок, но такое направление развития институциональной
системы в целом соответствовало тенденции движения в сторону сословнопредставительной монархии.
Однако ещё собор 1613 г., как и предшествовавшая ему деятельность
первого и второго ополчения, дали немало свидетельств того, что
относительное единодушие, достигнутое в решении таких задач как
отстаивание православной веры, освобождение русской земли от иностранных
интервентов, нахождение «истинного царя», объединяет действующие на
политической арене социальные силы в стремлении к восстановлению
«порядка», но понимание устройства этого порядка и той конкретной пользы,
которую он принесёт каждому из «победителей Смуты», сильно разнится.
Конфликтность отношений между социальными силами и внутри них
никуда не исчезла, симптомы этого вновь дали себя знать и в ходе соборов
данного десятилетия, и в отношениях на местах, которые складывались между
провинциальным дворянством и посадским населением, между верхушкой
посада (купцами из привилегированной группы «гостей») и его основной
частью и т.д. Всё это вело к тому, что «самоуправленческая» часть властной
вертикали оказалась не способна к консолидированному представлению своих
интересов перед её «управленческой» царской частью.
С
другой
стороны,
по
мере
стабилизации
внутрии
внешнеполитического положения Московского государства (относительное
восстановление экономики, подавление очагов сопротивления бывших
«тушинцев», завершение военных действий со шведами и поляками)
потребность самодержавной части центральной власти в постоянной, ясно
выраженной, в том числе институционально, поддержке со стороны
провинциального дворянства и верхушки посада начала естественным путём
ослабевать. Свою роль сыграло и возвращение в 1619 г. из польского плена
отца Михаила Романова Филарета, вскоре избранного патриархом (с титулом
«великого государя») и превратившегося в фактического соправителя своего
сына. Филарет предпочитал более традиционные, консервативные методы
управления, где земская составляющая ограничивалась лишь местным
уровнем.
После 1622 г. соборы перестают созываться почти на 10 лет, причём их
исчезновение, насколько это позволяют установить источники, не вызвало в
обществе сколько-нибудь заметного протестного резонанса.
В 1632 г. практика созыва соборов возобновляется, но характерно, что
это возобновление произошло в известной мере в чрезвычайной ситуации, а
именно при возникновении острой потребности получить согласие дворянства
и посада на новые налоги для продолжения войны с Польшей.
В дальнейшем, вплоть до 1653 г., когда историками фиксируется
последний полноценный собор, форма этого института становится более
традиционной, напоминающей середину предыдущего века, – это
совещательный институт, созываемый по инициативе, исходящей из Кремля,
как правило, в чрезвычайных ситуациях внешнеполитического характера,
176
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
когда требовалось получить одобрение «земли» на введение новых налогов и
дополнительные наборы в войско.
Такой характер носили соборы при Михаиле Фёдоровиче (1632-1634 гг.,
война с Польшей; 1636-1639, 1642 гг., обострение отношений с Крымом и
Турцией в результате захвата казаками турецкой крепости Азов).
В правление Алексея Михайловича полноценными Земскими соборами
историками признаются только соборы 1648-1649 гг., призванные
содействовать выработке и принятию нового свода законов – Соборного
Уложения, и собор 1651-1653 гг., решавший сложные вопросы, связанные с
присоединением Малороссии (Украины).
Полноценность перечисленных соборов определяется исследователями
по изучению состава их участников: кроме Боярской думы и Освященного
собора в Земских соборах участвовали представители чинов (служивых «по
отечеству» и «прибору», тягловой верхушки посада).
На некоторых из этих соборов (1642, 1648-1649 гг.) ещё имела место
острая полемика между участниками, в основном вызванная недовольством
провинциального дворянства ухудшением их положения по сравнению с
боярской верхушкой. Но и в этой полемике отчётливо видна невидимая грань,
обозначавшая установившийся предел компетенции собора: его участники
могли просить царя учесть их мнение, однако сам собор не был правомочен
принимать какие-либо решения без царской на то воли. Поэтому фактически
соборы лишь обсуждали, разделившись по сословным группам, предложения,
идущие от имени царя, и высказывали своё «мнение», которое могло
учитываться, но могло и не учитываться царём и его администрацией.
Другие собрания, собиравшиеся при Алексее Михайловиче и Фёдоре
Алексеевиче, имели характер совещания не столько самого царя, сколько его
администрации с представителями определённой группы населения (скажем,
служилые люди или торговые люди из числа верхушки купечества) для
решения конкретного, важного для государства в данный момент времени
вопроса, затрагивающего также и интересы данной группы (например, рост
цен на хлеб или изменение устава ратной службы). Подобный характер этих
совещаний не позволяет историкам видеть в них даже отдалённого аналога
соборов, которые проходили в 1613-1622 гг.
Таким образом, на протяжении XVII в. наблюдалось постепенное
угасание роли и сокращение функций Земских соборов, превращение их из
института «соправительства с царём» в фактическое сословное дополнение к
институту самодержавного правления, деятельность которого определялась
сиюминутными расчётами или намерениями царской власти.
Безусловно, соборы 1613-1622 гг. дают основания говорить о движении
общества в это время в направлении сословно-представительной монархии, но
затем это движение явно остановилось и пошло в обратную сторону. До сих
пор распространённое в историографии мнение о существовании в России в
XVII в. сословно-представительной монархии поэтому представляется нам
несколько преувеличенным.
177
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Практически параллельно с ослаблением роли соборов аналогичный
процесс развернулся на уровне местного самоуправления: воеводское
управление на местах постепенно подчинило себе ещё сохраняющиеся
мирские органы самоуправления и приобрело доминирующий характер в
налоговой и судебной областях, как в городах, так и в сельской местности.
Весьма показательным для этого процесса «нисхождения» сословного
представительства являлось то обстоятельство, что при всей «бунташности»
XVII в. адресатом, к которому апеллировали участники различных «бунтов»,
неизменно выступал царь, но отнюдь не Земский собор. Требование не только,
скажем, расширения компетенции собора или представительства на нём той
или иной группы населения, но и просто созыва собора для решения проблем,
вызвавших «бунт», не фиксируется. Фиксируется иное: бесконечный поток
«челобитных» (жалоб и просьб), адресуемые непосредственно царю, в котором
«челобитчикам» видится единственная сила, способная решить какой-либо
вопрос или устранить несправедливость. Показательна и форма подписей под
челобитными, где фигурируют уничижительные имена авторов и
стереотипные определения их статусного положения относительно царя –
«холопишко твой» или «рабишка твой».
Уменьшение роли и значения соборов, конечно, во многом было связано
с осознанной политикой царей и московской боярско-церковной элиты,
видевших в учёте «голоса земли» лишь одно, хотя отчасти и сохраняющее
своё значение, особенно в чрезвычайных обстоятельствах, из средств
сохранения контроля над положением дел в стране, но отнюдь не результат
самодеятельности общества.
Однако для подобного «угасания» земской составляющей гораздо
большее значение имели причины, коренившиеся в самом обществе:
– во-первых, процесс формирования сословий происходил по-прежнему
очень медленно, между московской боярской элитой и провинциальным
дворянством, внутри посадского населения сохранялись существенные
имущественные и статусные различия, что препятствовало формированию
сословного самосознания и соответствующему выдвижению общесословных
требований, нуждавшихся в институциональном подкреплении;
– во-вторых, поместный характер дворянского землевладения
объективно ставил подавляющее большинство дворян в полную зависимость
от царского административно-бюрократического аппарата, что резко суживало
потенциал их самостоятельного социального поведения1.
Следует также учесть ограниченность культурного кругозора и
провинциального дворянства, и посадского населения, порождавшую
консерватизм, стремление избегать всяких новшеств, следовать традиции, не
интересоваться чем-либо выходящим за пределы повседневности. Поэтому
1
«Свободно хозяйничая в поместном имении, помещик был его временным, условным владельцем …
Владение поместьем было строго обусловлено службой; помещик имел на него право пользования, но не имел
прав распоряжения … Условность обладание им ставила помещика в полную зависимость от Разрядного
приказа». – Павлов-Сильванский Н. П. Государевы служилые люди. М.: Крафт+, 2000. С. 163.
178
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
характерным явлением стало уклонение населения на местах от участия в
выборах своих представителей на соборы, явное стремление больше
полагаться на собственные челобитные, нежели чем на решения собора.
Параллельно с процессом ослабления роли земства как института
самоуправления наблюдался и другой, не менее показательный для
характеристики
общего
направления
эволюции
российской
институциональной системы процесс, – централизация и бюрократизация всех
управленческих звеньев вокруг властного стержня, представленного царём.
Основными проявлениями этого процесса можно считать:
– усиление аристократического, замкнутого характера Боярской думы
при решающей роли в определении её состава и пределов компетенции
царской воли;
– укрепление, функциональное и численное расширение центрального
административного («приказного») бюрократического аппарата;
– формирование подчинённой центру (через приказы) системы
осуществления административной, судебной и полицейской власти на местах
посредством института воевод;
– вытеснение воеводскими институтами местных земских сословновыборных учреждений.
Все эти изменения позволяют охарактеризовать институциональную
систему, оформившуюся в России на протяжении XVII в., как систему
самодержавного согласия, то есть такую систему организации аграрного
общества, в которой согласование интересов различных сословий (при
естественной «неравновесности» интересов отдельных сословий и групп
внутри сословий) осуществлялось преимущественно, если не исключительно,
через институт царской власти в лице самого царя и подчинённого ему
административно-бюрократического аппарата.
В такой системе ключевым для определения отношений между царём и
обществом становится категория «служения» богоизбранному монарху.
Этот принцип отчётливо прослеживается ещё в «Утверждённой грамоте»
собора 1613 г., где приносилась следующая присяга участников собора
(подтверждённая
их
подписями
или,
в
случае
неграмотности,
«рукоприкладством»): «Богом избранному и Богом возлюбленному царю и
великому князю Михаилу Федоровичу всеа Русии самодержцу … служити
верою и правдою, а зла никоторыми делы на них, государей наших, не думати
и не мыслити, и не изменити им, государем, ни в чем»1.
Последующие присяги, приносимые Алексею Михайловичу и Фёдору
Алексеевичу, носили аналогичный характер, также акцентируя внимание на
обязанности всех православных жителей России «служить верою и правдою»
своему богоизбранному царю.
В данном случае важно подчеркнуть, что слово «служить» окончательно
приобрело в Московском государстве XVII в. не только церемониально1
Цит. по.: Козляков В. Н. Михаил Федорович. С. 319.
179
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
клятвенный, но и категориальный характер.
Эта категория определяла базовый принцип взаимоотношений власти и
общества: всё население страны своими деяниями выполняло службу по
отношению к государству, воплощённому в личности царя, но содержание
службы зависело от социального (сословного) статуса данной группы
населения и возлагаемых на неё в связи с этим статусом «служебных
обязанностей».
Ключевое место в закреплении такого принципа сыграло Соборное
Уложение 1649 г. – документ, практически установивший, пусть не всегда и в
чётко выраженной форме, служебный статус основных социальных групп
русского общества: дворянство было обязано нести военную и гражданскую
службу, а посадское и крестьянское население – служить государству своим
трудом и тяглом, то есть уплатой налогов и выполнением повинностей,
определяемых государством и/или владельцами вотчин и поместий.
Прикрепление крестьянского населения к земле, а посадского населения
к посаду, содержащееся в статьях Уложения, по сути, должно было быть
средством создания наиболее выгодных для государства условий
выполнениями этими сословными группами своих тягловых обязанностей, а
дворянством – своих служебных обязанностей.
Соборное Уложение фактически стало сводом законов, который подвёл
правовую базу под институциональную систему самодержавия в том виде, в
котором она установилась к середине века.
Как уже выше отмечалось, принятие Уложения нельзя считать какимлибо поворотным моментом в развитии российского исторического процесса.
Дело не только в том, что споры, имевшие место в ходе разработки и принятия
Уложения, не носили принципиального характера и разрешались в конечном
итоге в недрах царской администрации. Важнее то, что практически все
включённые в текст Уложения положения де-юре оформляли то состояние
социальных отношений в российском обществе, которое де-факто уже
существовало не один десяток лет. По сути, это была всего лишь юридическая
систематизация той структуры общества и той системы взаимоотношений
социальных групп внутри общества, которая постепенно складывалась в
стране с конца XV в.: «Основным началом русского общественного строя
московского времени было полное подчинение личности интересам
государства … Все классы населения прикреплены к службе или тяглу, чтобы
«каждый в своем крепостном уставе и в царском повелении стоял твердо и
непоколебимо»1.
Поэтому, возвращаясь к броделевской мысли о существовании длинных
волн истории, мы бы охарактеризовали значение этого эпизода как своего рода
кристаллизацию смысла подобной длинной российской волны или цикла –
всего аграрного этапа российской истории: закрепощение социума ради
обеспечения его выживания в исторически данных этому социуму природно1
Павлов-Сильванский Н. П. Указ. соч. С. 221.
180
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
географических условиях.
О том значении, которое имели для российского общества природные
условия, ограничивающие размеры производимого в основной отрасли
хозяйства – земледелии – прибавочного продукта, уже было неоднократно
сказано выше. Начавшееся продвижение земледелия в относительно более
благоприятные районы Поволжья в это время ещё радикально ситуацию не
изменило, основная зона российского сельского хозяйства оставалась в тех же
неблагоприятных условиях.
Создание института крепостничества оказывалось в такой ситуации
естественным при наличном уровне развития хозяйства и общества средством
стабилизации поступлений прибавочной продукции в государственный
бюджет и в доход дворянства.
Вместе с тем прикрепление крестьянства к земле в условиях, когда
преобладающей формой дворянского землевладения становилось поместье,
предоставляемое на основах службы, превращалось в средство закрепления в
служебных функциях не только дворянства, но и крестьянства.
Важно учитывать, что тягловый характер служебной функции
крестьянства в условиях прикрепления последнего к земле существенно
изменял характер общинного крестьянского самоуправления, в сущности,
включая и его в институциональную систему самодержавного государства.
Община рассматривалась в таком случае как механизм обеспечения
выполнения налоговых обязанностей крестьянства, несения им тягла перед
государством (на государственной земле) и перед помещиком (на
частновладельческой земле).
Формализация служебного статуса сословий на стадии, когда
формирование последних ещё не было завершено, деформировало их
самоидентификацию. Если сословное самосознание в европейских странах
базировалось на экономической самостоятельности дворянства и «третьего
сословия», позволявшей им выступать в отношениях с королевской властью с
партнёрских позиций, то служебно-земельная зависимость российского
дворянства от государства, равно как и тягловое прикрепление посадского
населения к месту их проживания, формировали иное самосознание,
основанное на признании собственной подчинённости.
По сути, Соборным Уложением, утверждавшим принцип служения
общества государству, самодержавный центр предъявил всей социальной
периферии собственный социальный идеал, который, судя по согласию,
достигнутому царской властью с представителями «земли» на соборе 16481649 гг., де-факто был большей частью общества принят в качестве такового –
идеал самодержавно-служебного согласия.
Согласно ему совершенным виделось такое состояние российского
общества, при котором все составляющие его социальные группы (сословия)
признают подчинение царской власти, реализуемое посредством полного
выполнения служебных обязанностей, налагаемых на них этой властью,
высшей земной ценностью. Таковое ценностное измерение «подчинение через
181
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
службу» получало в силу сакральности не только самодержавной власти, как
власти «богоустановленной», но и её конкретного представителя,
находящегося в данный момент на троне.
Согласие между самодержцем и «землёй» в сознании той эпохи
превращалось в условие достижения гармонии между Богом и Русью,
созидания на Руси Царства Божия на земле. Это согласие получало
божественное основание, ибо означало подчинение воле Бога, поскольку, как
утверждала, например, духовная и светская публицистика, являвшаяся плодом
деятельности интеллектуальной элиты того времени, «нет истинного
благочестия без царства, как не бывает и благочестивого царства без
церковного основания», а «в православном царе объединены оба условия
установления земного царства Христа, обещанного Евангелием»1.
Последовательно охватывая сословия «обручами» служебного
подчинения, Московское государство рано или поздно должно было
распространить подобный статус и на духовенство, тем более, что высшее
звено церковной иерархии, де-факто распоряжавшееся доходами от земельных
владений монастырей и т.н. «белых слобод» (население которых
освобождалось от государственного тягла в пользу налогов, идущих в
церковную казну), продолжало и на протяжении первой половины XVII в.
сохранять значительную экономическую самостоятельность по отношению к
государству.
С этой точки зрения возникновение конфликта царя Алексея с
патриархом Никоном, при всём значении, которое в нём сыграли личные
качества участников конфликта, было предопределено общей эволюцией
взаимоотношений государства и сословий.
Конечно, отношения государства и церкви в России и в предыдущий
период в основном развивались в направлении доминирования светской
власти, в чём огромную роль сыграло подавление «нестяжательской
тенденции» внутри самой церкви.
Поэтому вряд ли сохранение духовенством своей относительной
сословной автономности могло повернуть вспять процесс монополизации
самодержавно-бюрократическим центром организационно-управленческих
функций во всём институциональном пространстве российского общества. Но
если бы этот процесс был заторможен, это позволило церкви как институту
играть роль центра религиозно-культурного порядка, до известной степени
ограничивающегося монополию самодержавно-бюрократического центра в
отношениях с социальной (сословной) периферией. Такая ситуация могла
также содействовать сохранению и развитию на социальной периферии
субцентров сословной самоидентификации.
В то же время от того, постигнет ли духовенство судьба других
сословий, превратится ли оно в сословие, чья духовная обязанность по
«окормлению» будет превращена в его служебную обязанность, зависела
1
Богданов А. П. Московская публицистика последней четверти XVII века. М.: Ин-т российской истории РАН,
2001. С. 433.
182
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общая устойчивость институциональной конструкции самодержавного
согласия, оформленной Соборным Уложением.
Естественно, что стремящийся по самой своей природе к экспансии во
все сферы, имеющие отношение к установлению в обществе единого порядка,
самодержавный центр не мог смириться с существованием подобного
альтернативного центра, пусть даже и распространяющего своё влияние в
ограниченной сфере. Подчинение последнего, превращение церкви в
составную часть всей институциональной системы, замыкающейся на
монархе, существенно облегчало доведение до логического предела
служебной реорганизации всего общества.
В этом плане столкновение царской и церковной власти было
предопределено, особенно после того, как Соборное Уложение 1649 г. нанесло
серьёзный удар по экономическим основам относительной самостоятельности
церкви, ликвидировав «белые слободы», введя запрет на приобретение
церковью новых земельных владений, ограничив церковные привилегии в суде
и управлении.
Единственным средством остановить дальнейшее наступление
государства становилось подкрепление духовного авторитета церкви её
политическими претензиями, что и было предпринято патриархом Никоном.
Отстаиваемое Никоном равенство церковной и светской власти, его
заявка на своего рода «соправительство» с Алексеем Михайловичем по
образцу нахождения на патриаршем престоле Филарета1, питались не только
личной амбициозностью патриарха или сопротивлением церковной верхушки
попыткам государства ограничить источники получаемых церковью доходов,
но и в целом сословными интересами духовенства, осознававшего себя,
помимо всего прочего, главным исполнителем возложенной Богом на Россию
миссии отстаивания истинного христианского вероучения.
Начатая по инициативе Никона кампания по исправлению
богослужебных книг и унификации церковных обрядов, спровоцировавшая в
итоге внутрицерковный раскол, ставший источником «головной боли» и для
царской власти, вдохновлялась в значительной мере как раз притязаниями
русской церкви на главенство во всём православном мире, особенно
усиливавшимися в связи с присоединением Малороссии.
По сути, «самодержавному согласию», пришедшему к середине века на
смену «самодержавно-земскому согласию», Никон противопоставлял
теократическое в своей основе представление о согласии царя и патриарха,
«самодержавно-патриаршем
согласии»,
не
просто
возрождающее
византийскую традицию «Симфонии Властей», но и придающее ей иной
акцент – выделение в качестве ведущей роли власти духовной.
Затянувшееся на несколько лет противостояние царя и Никона
закончилось поражением последнего, однако собор 1667 г., осудивший Никона
и лишивший его сана, всё же признал первенство царя в делах политических, а
1
В изданном по повелению Никона служебнике 1655 г. царь Алексей Михайлович и патриарх Никон
назывались «богоизбранною, богомудрою и балгочестивою двоицею». – Дьяконов М. А. Указ. соч. С. 300.
183
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
патриарха – в делах церковных. Но это означало только временное
приостановление наступления государства на позиции церкви. Превращение
духовенства в ещё одно служебное сословие, чья духовная обязанность
«окормления» приобретёт характер служебной обязанности, становилось
вопросом времени, что и подтвердила впоследствии относительная лёгкость, с
которой подобные меры осуществил Пётр I.
Однако «победа», одержанная властью над Никоном, в некотором
смысле оказалась «пирровой победой», поскольку устранение Никона при
сохранении смысла и направленности начатой им унификации церковных
текстов и обрядов, лишь усилило сопротивление части духовенства и
разделявших её взгляды верующих, отстаивавших истинность древнерусского
благочестия перед лицом изменений, силой навязываемых властью.
При всей внутренней сложности и противоречивости позиции
старообрядческих оппонентов, отстаивание ими верности традиции
объективно формировало в обществе альтернативный религиозно-культурный
центр, противостоящий обеим властям, что и объясняет крайнюю жёсткость,
проявленную и государством, и церковью в подавлении старообрядческого
движения.
Церковный раскол превратился в общий социокультурный раскол
российского общества именно потому, что глубинный смысл конфликта
затрагивал всю систему взаимоотношений в триаде «Бог – государь –
человек».
Исправление религиозных обрядов и текстов затрагивало, что не было в
полной мере оценено инициаторами реформы, чрезвычайно чувствительную
для сознания средневекового человека проблему следования канону. Канон
выражал верность старине и воспринимался как раз и навсегда данная истина,
поэтому малейшие изменения, вносимые в него, подвергали сомнению всю
картину мироздания. Общество, пережившее страшную катастрофу Смуты,
искало опоры в традиции; в верности следования тем устоям, прежде всего –
религиозным, которые были на Руси «испокон веков», многим сторонникам
староверов виделось едва ли не единственное средство спасения своей души.
По сути, церковный раскол вывел на поверхность назревший в обществе
ещё один структурный кризис, созревавший не одно десятилетие – кризис
духовно-религиозный, в основе которого оставался всё тот же ключевой для
христианского сознания вопрос о пределах самовластия человека в мире,
созданном Богом.
Божественность происхождения царской власти, не отрицаемая
идеологами старообрядчества, не означала в их понимании, что у христианина
отнимается дарованное тем же Богом «самовладычество». Человек – «раб
Божий», но именно поэтому он одновременно и «владыка себе». Служение
Богу – это стойкость в истинной вере, которую христианин проявляет
самостоятельно, оставаясь владыкой самому себе. Поэтому он будет свободен
от той власти, утверждали идеологи старообрядчества, которая проявила
нестойкость в вере, изменила православию. Значит, это власть Антихриста,
184
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
служение которой становится невозможным.
Уходя из царства Антихриста, человек спасает свою душу, оставаясь в
истинном царстве Христа.
Измена царя Алексея истинной вере превратила и всё его царство в
царство Антихриста. Но если учесть, что именно при нём было принято
Соборное Уложение, утвердившее принципы всесословного служения
государству, то, следовательно, и эти принципы превращались, независимо то
того, утверждали это старообрядцы или нет, в антихристовы деяния.
Именно эти, социальные, по своей сути, выводы, которые не
провозглашались, но вытекали из учения Аввакума и его сторонников, вывели
массы сторонников старообрядцев за рамки чисто религиозного движения за
сохранения традиционных устоев веры, воплощаемых в текстах и обрядах.
Если попытаться определить социальный идеал, предлагавшийся
старообрядческим альтернативным центром, то это должен был быть идеал
всеобщего согласия, порождаемого единственно истинной верой. В таком
обществе истинность веры уравнивает людей между собой, ликвидирует ту
несправедливость, которая порождается в конечном итоге именно
нестойкостью в вере.
Судить о такой направленности социального идеала старообрядческой
оппозиции самодержавно-служебному идеалу, ретранслируемого всеми
звеньями самодержавной институциональной системы, позволяет создаваемая
ею среди своих сторонников организационная структура, воспроизводившая
общинные порядки, одновременно восходящие и к древнерусской, и к
раннехристианской традиции.
Таким образом, в рамках нашей методологии исследования социального
идеала, церковный раскол может быть представлен в качестве источника
возникновения на периферии российского общества альтернативного центра
религиозно-культурного и социального порядка, в известных пределах
ограничившего монополию самодержавно-бюрократического центра на
продуцирование ценностей, символов и смыслов.
Кроме того, этот центр выполнял ещё одну важнейшую функцию: на его
основе воспроизводились формы общинного самоуправления, не встроенного
в институциональную систему самодержавно-бюрократического центра.
Наконец, характеризуя процесс утверждения идеала самодержавнослужебного согласия, следует учесть ещё один дополнительный фактор,
игравший двойную роль – и содействия, и в известной мере противодействия
этому процессу, – «европейский фактор», приобретший своё значение в силу
активного выхода Московского государства на международную –
европейскую – арену.
В этой связи обращает на себя внимание тот факт, что самодержавнокрепостнический каркас окончательно охватил общество именно в середине
XVII века, накануне расширения территориальных границ Московского
государства на Малороссию, расширения, спровоцировавшего череду
длительных войн с Польшей и Турцией.
185
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
То обстоятельство, что Малороссия по своему этноконфессиональному
составу и по историческому прошлому являлась естественной зоной
продвижения влияния московских царей, не должно затмевать более широкого
исторического контекста акта Земского собора 1653 г. о «принятии гетмана
Богдана Хмельницкого со всеми войсками запорожскими, со всеми городами и
землями под высокую [московскую – Р. И.] государеву руку».
Этот контекст заключается в том, что происходившее таким образом
воссоединение (хотя ещё и не полное) древнерусских земель означало
воссоздание территориального ядра славянской православной идентичности,
опираясь на которое, Московское государство, во-первых, утверждало
реальность исполнения своего предназначения быть «Третьим Римом», вовторых, заявляло о своих претензиях быть не азиатской окраиной Европы, а
самостоятельным игроком на востоке континента.
Инкорпорирование Малороссии в состав Московского государства
оказалось длительным и непростым процессом, осложнённым как
внутренними распрями в малороссийской элите, так и сопротивлением такому
усилению Москвы со стороны Польши и Турции. Однако в ходе войн за
Левобережную Украину России к началу 1680-х гг. удалось отстоять свои
позиции, в том числе и принадлежность России Киева, что имело в
религиозно-духовном плане огромное символическое значение.
Не случайно, что после включения Малороссии в состав Московского
государства качественные изменения претерпел царский титул: теперь
Алексей Михайлович именовался как «Божией милостью великий государь,
царь и великий князь всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец».
Ещё более показательный характер носил другой символический акт,
имевший место при венчании на царство сначала Фёдора Алексеевича, а затем
его младших братьев, Ивана и Петра. В чин царского венчания1 было внесено
одно немаловажное новшество по сравнению с венчанием их отца: «Новый
государь венчался прежде всего «по преданию святыя восточныя Церкви» и
лишь во вторую очередь «по обычаю древних царей и великих князей
российских» … в чине Федора эта формула повторялась трижды. В чине
Ивана и Петра она использовалась пять раз». Тем самым «Российское
самодержавное царство стало на самом высоком официальном уровне
Российским православным самодержавным царством. Идеологическое
обоснование власти московских государей было приведено в соответствие с
реальным державным, имперским по сути статусом Новой России,
признанным как внутри страны, так и на международной арене»2.
Конечно, говорить о вступлении России в собственно имперский период
её истории в конце XVII в. ещё рано, но, очевидно, что присоединение
Малороссии, успешная защита этой территории от Польши и Турции
1
«Чины венчания отражали лишь признанные на высочайшем уровне, безусловно ортодоксальные
представления о Российском государстве, основах власти и миссии самодержца». – Богданов А. П.
Московская публицистика последней четверти XVII века. С. 13.
2
Там же. С. 38-39.
186
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
создавали важнейшие предпосылки для активной роли Московского государства
во всём восточном пространстве евразийского континента.
Таким образом, самодержавный центр социального, культурного и
политического порядка обретал и свои территориальные очертания, становясь
потенциальной центром имперской метрополии.
Движение России в сторону империи, начатое ещё присоединением Казани
и Астрахани при Иване IV, как будет показано в следующей главе, являлось
фундаментальным основанием для закрепления на длительный исторический
срок служебного характера сословной организации общества.
Но у выхода Московского государства на европейскую арену был и иной
аспект, связанный с теми процессами, которые происходили в это время на
континенте.
Во-первых, на протяжении этого века в Европе развернулись важнейшие
переходные процессы, обозначившие начало постепенного движения её наиболее
развитой западной части от аграрного к индустриальному обществу (лидером
такого движения выступила Англия, пережившая в середине века буржуазную
революцию). В результате начал закладываться стадиальный по своей сути
разрыв (в наиболее яркой форме проявлявшийся в технологии) между такими
европейскими странами как Англия, Голландия, в меньшей степени Франция и
Швеция, с одной стороны, и Россия, с другой,
Во-вторых, завершение в 1648 г. так называемой «Тридцатилетней войны»
повлекло за собой формирование на европейском континенте новой системы
международных
отношений,
получившей
название
«Вестфальской»1.
Стабильность этой системы базировалась на двух элементах: приоритете,
отдаваемом национальным интересам перед религиозными разногласиями, а
также разделении континента на сильные государства на западе и востоке при
слабом, раздробленном и конфликтующим между собой центре. Англия в этой
системе выступала в роли «третьей силы», заинтересованной в сохранении
равновесия, но непосредственно не вовлечённой в континентальные конфликты.
После Вестфальского мира сильнейшими государствами на западе и
востоке континента стали соответственно Франция и Швеция, слабый центр был
представлен более чем 300 государствами, на которые распалась формально
продолжавшая существовать Священная Римская империя.
Московское государство не участвовало в Тридцатилетней войне, поэтому
ему не нашлось юридического места в рамках Вестфальской системы, в результате
Россия продолжала оставаться (во всяком случае, в сознании элит европейских
обществ) азиатской окраиной Европы2.
Следовательно, устояв в годы Смуты, сохранив и укрепив свою
государственность, отбив территориальные и политические притязания соседей,
Польши и Швеции, Московское государство теперь оказалось перед
необходимостью самоопределиться по отношению к тем новым процессам,
которые происходили в Европе.
Суммируя, можно сказать, что именно с XVII в. европейский фактор
1
2
Фактически Вестфальская система просуществовала до 1871 г.
Кобзарева Е. И. Вестфальская мирная система и Россия // Отеч. история. 1999. № 4. С. 146-152.
187
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
начинает оказывать всё более и более сильное воздействие на внутренние
социокультурные и институциональные процессы в русском обществе. Это
воздействие получило своё полноценное выражение в следующем веке, но
первые заметные проявления его воздействия фиксируются историками и на
протяжении второй половины XVII в.
Так, в историографии обращается внимание, что уже в правление Алексея
Михайловича российская элита частично начала испытывать культурное
воздействие со стороны соседних европейских государств, наиболее
существенными проявлениями которого стали тенденции к «обмирщению»
русской культуры, распространению в ней элементов рационализма: «В теории
придерживаясь учения о православном царстве, … [московская власть] на
практике, с чисто утилитарной точки зрения, начала стремиться к тому, чтобы
воспользоваться культурными средствами западноевропейской образованности»1.
Большую роль в развитии этого процесса играли Посольский приказ,
появление в России иностранцев на службе, а также присоединение Малороссии,
через которую проникновение европейской культуры пошло гораздо быстрее.
Однако это влияние охватывало пока ещё небольшой круг интеллектуальной
элиты, и даже в последние десятилетия XVII в., как замечают исследователи,
«если в Москве сторонников нового в культуре можно было пересчитать по
пальцам, то в провинции их появление вызывало бурю негодования, проклятий,
упрёков, насмешек»2.
Между тем претензии «Третьего Рима» на изменение своего
позиционирования в Европе требовали не только идеологического, но и
материального обоснования, последнее – прежде всего в военной области. В свою
очередь, военная конкуренция с европейскими державами, обеспокоенными
появлением на востоке континента сильного соперника, не входящего в
Вестфальскую систему, требовала и соответствующей производственнотехнологической базы, в которой Россия начинала всё быстрее отставать от
Запада.
Объективно перед Россией вставала задача перехода на аграрноиндустриальный, переходный по отношению к индустриальному обществу, этап
развития. А, значит, неизбежно возникал вопрос о совместимости самодержавнослужебной системы и олицетворяющего его идеала самодержавно-служебного
согласия с теми новыми отношениями внутри производства и общества, которые
были связаны с внедрением мануфактурных технологий, уже получавших
распространение в передовых европейских странах.
Ответить на этот вопрос предстояло уже новому веку и новому самодержцу
– Петру I.
В завершение настоящей главы необходимо попытаться оценить в целом
весь процесс формирования и утверждения социального идеала российского
аграрно-земледельческого общества.
1. Факторами, определившими эволюцию этого идеала от его первичной,
1
Лаппо-Данилевский А.С. История русской общественной мысли и культуры XVII-XVIII вв. М.: Наука, 1990.
С. 123.
2
Черная Л. А. Указ. соч. С. 365.
188
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
возникшей на родовом уровне развития восточно-славянских племён, формы
идеала всеобщего согласия до идеала самодержавно-служебного согласия, де-юре
утверждённого в таковом качестве Соборным Уложением 1649 г., с нашей точки
зрения стали:
– природно-географические и климатические особенности ВосточноЕвропейской равнины;
– принятие ортодоксального (православного) варианта христианства, тесно
связанного с византийской имперской идеологией «Симфонии Властей»;
– данническая форма ресурсной эксплуатации, реализованная в отношении
русских земель монгольскими правителями;
– религиозное самоопределение русского общества в постмонгольский
период в качестве нового Третьего Рима, пространства, избранного Богом для
завершения мировой истории;
– относительная замедленность процесса сословной реорганизации
общества в период Московского государства;
– попытка утверждения самодержавно-деспотической государственной
формы (опричнина Ивана IV);
– способ разрешения системного кризиса (Смуты).
2. В утверждении в обществе к середине XVII в. идеала самодержавнослужебного согласия нашла конечное – на аграрном этапе развития – разрешение
исходная
дилемма
амбивалентности
архетипического
общинного
догосударственного (родового) устроения восточно-славянского мира (сочетание
самоуправления – институт вече и управления – институт старейшин).
3. Идеал самодержавно-служебного согласия до известной степени снял
противоречие исходных (на стадии государственности) идеалов вечевого и княжескобоярского согласия (и других, наследовавших им идеалов) посредством своего рода
синтеза исходных идеалов, основанного на отождествлении Московского государства
во главе с богоустановленным царём с Третьим Римом, что превращало для всех
православных служение такому царю в необходимое средство спасения их душ.
4. Формирование самодержавно-служебного социального идеала стало
результатом длительного процесса эволюции из исходных протоцентров
(вечевого и княжеско-боярского) самодержавного центра социального,
культурного и политического порядка (центральная ценностная система,
основанная на христианских ценностях, и центральная институциональная
система в лице самодержца и бюрократического боярско-дворянского аппарата) и
соответствующего определения пространства социальной периферии (сословия и
социальные группы российского общества).
5. В конечном итоге идеал самодержавно-служебного согласия явился
результатом развития естественной, внутренне преемственной традиции поиска
обществом наиболее эффективных институциональных и социокультурных
средств
адаптации
к
условиям
аграрного
мира,
возникшего
и
эволюционирующего в специфических условиях природно-географической среды
Восточно-Европейской равнины. В этом смысле он адекватно отразил
онтологическую сущность русского общества как общества, чьё выживание и
развитие на аграрном этапе определялись способами взаимодействия социума с
природно-географической средой.
189
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ГЛАВА 3. СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА
В XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XIX ВВ.: ЭПОХА ИМПЕРИИ
Первая четверть XVIII в., неразрывно связанная в сознании
современников и последующих поколений с личностью и преобразовательной
деятельностью Петра I, является одним из тех периодов отечественной
истории, который вызывал и продолжает вызывать горячие споры, как в
научной среде, так и в обществе в целом.
Но при всех расхождениях в оценке целей и средств, содержания и
результатов этой деятельности первые десятилетия XVIII века всегда
признавались переломным временем в истории России, предопределившим в
своих существенных чертах последующую траекторию развития страны1.
Начиная с трудов первых русских историков (В.Н. Татищева,
М.М. Щербатова, И.Н. Болтина, Н.М. Карамзина) и полемики т.н.
«западников» и «славянофилов», доминантой, определявшей позиции
различных авторов, являлось их отношение к роли, которую петровские
преобразования сыграли в самоопределении России между Европой и Азией,
между заимствованием достижений западноевропейских стран и сохранением
собственных традиций («московской идентичности»).
В современной научной литературе в значительной мере ракурс взгляда
на оценку петровских преобразований смещается в сторону определения их
содержательной стороны в контексте изучения движения России от аграрного
к индустриальному обществу (российской модернизации)2.
Действительно, победа России в многолетней Северной войне, равно как
удержание и закрепление нового – европейского – статуса державы,
явившегося результатом этой победы, – своего рода кульминация и итог всей
бурной преобразовательной деятельности первого российского императора –
были бы невозможны без подведения технико-экономической базы под
военную мощь страны. Такой базой только могла быть и стала мануфактурная
– самая передовая на тот момент времени – промышленность, которую,
однако, пришлось внедрять в традиционную аграрную структуру российской
экономики и, что ещё более важно, в ту систему социальных отношений,
которая выросла в рамках многовековой аграрно-земледельческой экономики.
Переход к мануфактурному производству в условиях ряда стран
Западной Европы, первыми совершившими такой переход (Голландия,
Англия, Франция), стал важнейшим элементом постепенного, но достаточно
последовательного преобразования общества в целом: формирования новых не
только экономических, но и социальных, политических, культурных структур,
и в конечном итоге той системной общественной самоорганизации,
1
Показательным примером полярности таких оценок может служить обширный спектр мнений,
представленный в антологии: Пётр Великий: Pro et сontra. СПб.: РХГИ, 2001. См. также: Баггер Х. Реформы
Петра Великого. Обзор исследований. М.: Прогресс, 1985.
2
См., напр.: Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. Указ. соч.; Каменский А. Б. Российская империя в XVIII
веке: Традиции и модернизация. М.: Новое литер. обозрение, 1999; Опыт российских модернизаций. XVIII-XX
века.
190
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
содержание которой определяется категорией «гражданское общество»1.
С этой точки зрения происходившее по инициативе и при активном
участии государства массовое внедрение в первой четверти XVIII в. в
российском хозяйстве (прежде всего – в металлургии, текстильном и военном
производстве) крупного мануфактурного производства2 априори тоже может
оцениваться как важнейший исходный элемент, своего рода «спусковой
крючок», запустивший процесс модернизации российского аграрного социума.
Однако характер, содержание, использованные средства, результаты,
ближайшие и долговременные последствия такой модернизации «попетровски» при близком рассмотрении убедительно свидетельствуют, что
заимствование европейских образцов производства и отчасти институтов,
сочеталось не только с сохранением, но и с расширение сферы действия
крепостнических социальных отношений подданства, препятствовавших
«европеизации» общества.
Как хорошо подметил суть этой противоречивости А.Б. Каменский,
«важнейший парадокс петровской модернизации и состоял в том, что
результатом ее было превращение страны в регулярное государство,
полицейскую империю, в которой отсутствовала основа для формирования
гражданского общества»3.
Печатью подобной двойственности, внутренней противоречивости
отмечено и всё последующее, весьма неравномерное продвижение
российского общества по пути модернизации, перехода из аграрного в
индустриальное состояние. Сохранение, пусть даже и в частично
модифицированных формах, традиционных социальных отношений и
политических институтов на фоне тех глубоких изменений, которые
происходили в экономике и культуре российского общества на протяжении
XVIII-XIX вв. стало, как сейчас признаётся многими учёными, глубинной
причиной постепенного созревания и обострения системного кризиса
российского аграрного социума, завершившегося катастрофическими
потрясениями ХХ века.
Конечно, любая модернизация, понимаемая как переход от аграрного
общества к индустриальному обществу, является системным переходом,
способом разрешения системного кризиса аграрного общества, но способом,
формирующимся и развивающимся на протяжении длительного процесса –
исторического longue durée, охватывающего не десятилетия, а столетия.
На протяжении всего этого времени колебания в различных элементах
общественной системы, вызванные теми или иными структурными
нарушениями, связанными с исчерпанием потенциала развития, заложенного в
аграрном обществе, дестабилизируют систему, но последняя ещё сохраняет
потенциал саморегулирования. Это проявляется, в частности, в том, что
1
См.: От аграрного общества к государству всеобщего благосостояния. Гл. 3-4.
За время правления Петра I в России было создано около 180 мануфактур, половина которых принадлежала казне.
– История России XVIII-XIX веков / Под ред. Л. В. Милова. С. 54.
3
Каменский А. Б. Указ. соч. С. 131-132.
2
191
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
посредством трансформации или модификации тех или иных институтов
организации общества (реформ) удаётся ограничить диапазон колебаний,
вновь стабилизировать систему вокруг некой условной точки равновесия,
которая, однако, с каждым вновь преодолённым структурным кризисом
становится всё более удалённой от исходной точки равновесия, обретённой
обществом в период его «аграрного расцвета».
Фактически обществу вновь и вновь на протяжении этого длительного
периода созревания и развития системного кризиса приходится оказываться в
«точках выбора», в которых концентрируется потенциальная альтернативность
дальнейшего общественного развития. В самом общем плане – это
альтернативность выбора между «новыми» и «старыми» элементами
организации общества, между modernity и tradition. Или, если исходить из
концепции «multiple modernizations», это выбор между различными
вариантами соединения элементов «старого» и «нового», позволяющего
обеспечить временную стабилизацию всей системы.
Однако рано или поздно на этом пути частичной трансформации
общество оказывается в условной «точке невозврата» или точке «решающего
выбора», когда дальнейшее внедрение элементов новой общественной
организации (modernity) становится невозможным без устранения каких-либо
полностью исчерпавших свой трансформационный потенциал элементов
tradition. Эти элементы могут устраняться как относительно мирным, но при
этом всё равно достаточно радикальным, путём реформирования институтов,
так и насильственным, революционным путём. Последнее чаще всего связано
с ликвидацией отживших институтов организации политической власти
(абсолютистской или неограниченной монархии).
В результате, когда это препятствие оказывается устранённым и темпы
модернизации всех общественных структур резко ускоряются, когда тем
самым системный кризис проходит свою кульминацию и находит
окончательное разрешение, тогда становится возможным, ретроспективно
оценив все прежние совершавшиеся обществом «альтернативные выборы»,
увидеть, как, накладываясь друг на друга, эти частные разрешения
структурных кризисов, формировали ту траекторию движения общества,
которая и привела его к конечной точке «системного выбора».
С этой позиции революционное разрешение системного кризиса
аграрного
общества
в
России,
открывшее
дорогу завершению
модернизационного перехода в ХХ веке (здесь мы не касаемся требующего
отдельного изучения вопроса о характере «советской модели» индустриальной
модернизации), может быть расценено как результат того, что на протяжении
двух предыдущих веков российскому обществу не удалось в ходе частичной
трансформации его институтов найти то органичное сочетание традиции и
новизны, которое позволило бы разрешить системный кризис методами
реформ.
Подобный вывод, однако, не означает «железной предопределённости»
случившегося в начале ХХ века революционного разрешения системного
192
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кризиса российского аграрного общества. Подобное утверждение было бы
недопустимым упрощением.
Речь идёт о другом. Базовые структуры этого общества –
сформировавшиеся, как мы показали в предыдущей главе, в определённых
природно-географических, социокультурных и исторических условиях –
прежде всего, «ценностное ядро» этого общества (и как его проекция –
социальный идеал) предопределили только границы общего диапазона
колебаний системы и/или её отдельных структурных элементов в
возникающих по мере развития кризиса аграрного общества ситуациях.
В пределах этого диапазона в каждый конкретно-исторический момент
потенциально существовал некий набор возможных альтернативных решений
и действий, содействующих такому разрешению кризисной ситуации, которое
не создавало опасности саморазрушения системы.
Но происходивший в каждой такой ситуации выбор одного из
возможных вариантов разрешения кризиса всегда являлся результатом той
конкретной комбинации «обстоятельств времени и места», которая сложилась
в данный исторической ситуации.
В свою очередь, совершившись, такой выбор в известных пределах
форматировал новый диапазон допустимых колебаний системы, в рамках
которого предстояло искать приемлемый для общества способ разрешения
следующего частного кризиса.
Для иллюстрации данного утверждения мы сошлёмся на (важный
именно в контексте последующего исследования характера петровской
модернизации) анализ исторической ситуации, сложившейся в России в конце
XVII столетия, проведённый одним из ведущих отечественных специалистов
по этому периоду А.П. Богдановым1.
Этим историком, как нам представляется, вполне доказательно, с
использованием репрезентативной источниковой базы обоснована точка
зрения, согласно которой первые существенные, по сути, реформаторские
шаги по преодолению уже наметившегося отставания России от стран
Западной Европы, порождавшего кризисную ситуацию в стране, были
предприняты в недолгое правление старшего сына царя Алексея Михайловича
Фёдора Алексеевича и в известной мере продолжены при де-факто сменившей
его на московском престоле царевне Софье.
Осторожные, но достаточно последовательные действия власти по
внесению изменений в ряд традиционных управленческих структур (отмена
местничества, переход от посошного налогообложения к подворному и
передача сбора налогов в ведение местных выборных органов и др.),
поддержка, оказанная распространению, пока, правда, только в элитных
кругах общества, достижений европейской культуры, свидетельствовали о
реальном существовании в этот промежуток времени иной возможности
реформирования (начала модернизации) российского аграрного общества,
1
Богданов А. П. В тени Великого Петра. М.: АРМАДА, 1998; Он же. Несостоявшийся император Федор
Алексеевич. М.: Вече, 2009.
193
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нежели той, которая затем была реализована при Петре I. Это была, конечно,
только находившаяся в стадии формирования, ещё далёкая от своей
определённости политическая линия, которую, однако, сейчас можно оценить,
как линию, направленную на поиск органичного сочетания властных действий
по устранению устаревших общественных структур и внедрению различных
элементов, заимствованных из Европы, содействовавших сближению России с
последней.
Раннюю смерть царя Фёдора, равно как и конкретный исход борьбы
внутри боярской аристократии, сгруппировавшейся вокруг детей от разных
жён царя Алексея, вряд ли можно отнести к историческим закономерностям.
Скорее, напротив: здесь мы сталкиваемся с хорошо известной ситуацией
случайного сочетания «обстоятельств времени и места».
Но именно это конкретное сочетание, способствовавшее утверждению
на российском престоле Петра, сыграло свою роль в том, что в начале XVIII в.
возобладала иная линия на преобразование общества, оказавшаяся, несмотря
на свой внешний радикализм и демонстративный разрыв со многими
традициями, средством консервации базовых элементов прежней «московской
системы» – самодержавного государства и крепостнического хозяйства.
Конечно, можно предполагать, что намечавшаяся «реформаторская
политика Фёдора – Софьи», если бы она не прервалась, тоже не посягнула бы
в тот исторический момент на базовые элементы системы, создававшие
очевидные пределы любому дальнейшему «осовремениванию» российского
общества. Но, по крайней мере, прослеживаемое в действиях царя Фёдора
Алексеевича стремление восстановить роль местного самоуправления,
возможно, вернуть к жизни институт земских соборов, явно представляло
иную институциональную альтернативу сохранения самодержавия, нежели
петровское подкрепление власти монарха созданием системы всеобъемлющего
регулирования и контроля жизни всех его подданных («полицейского
государства»).
Таким образом, пройденная в конце XVII в. точка выбора между
альтернативными
вариантами
исторически
необходимого
начала
«европеизации» (модернизации) России создала новый диапазон колебаний
системы при её входе в последующие кризисные ситуации при преемниках
Петра I, но отнюдь заранее не предопределила их конкретного исхода.
В первой главе уже отмечалось, что при всех издержках, свойственных
отдельным аспектам модернизационной теории, связанным с абсолютизацией
первичного – западноевропейского – опыта перехода к «современности»,
более поздние варианты этой теории, созданные под влиянием концепции
«multiple modernizations», сохраняют свой гносеологический потенциал
именно при изучении исторического материала XVIII-XIX вв.
Акцентирование внимания на социокультурных аспектах модернизации,
характерное для данного подхода, позволяет увидеть за своеобразием
различных путей модернизации не «отклонение» от некоего нормативного
варианта, а оригинальные варианты, отражающие весь комплекс собственных
194
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
природно-географических, социокультурных и исторических условий, в
которых искало и находило свой путь в modernity каждое общество.
Поскольку социальный идеал как представление о совершенном,
«реально-будущем» состоянии общества является одним из источников
социальной деятельности по изменению его настоящего, постольку в тех
трансформациях, которые претерпевали в результате этой деятельности
институты общества, неизбежно должно было найти своё отражение
содержание этого идеала.
Поэтому рассмотрение всего периода XVIII – начала ХХ вв. в истории
России как длительного процесса созревания кризиса аграрного общества и
начала перехода к индустриальному обществу (российского варианта multiple
modernizations) должно позволить увидеть в эволюции социального идеала
сложный и противоречивый процесс поиска обществом собственного пути
соединения традиции и современности, обеспечивающего сохранение
цивилизационной идентичности.
Кроме того, в этом периоде можно обнаружить одну важную «точку
выбора», связанную с тем историческим моментом, когда структурные
кризисы аграрного общества начали приобретать системный характер и
потребовали – после долгих колебаний правящей элиты – перехода к
преобразованиям, имевшим также системный характер, в первую очередь, к
ликвидации крепостного права. Таким рубежом стал конец 1850-х – начало
1860-х гг., время т.н. «либеральных реформ Александра II», резко ускоривших
темп
модернизационного
процесса,
вошедшего
в
полноценную
индустриальную фазу.
Поэтому, рассматривая весь данный период с точки зрения
модернизационной теории, логично выделить в нём два подпериода,
соответствующих раннеиндустриальной и собственно индустриальной
стадиям российской модернизации: это начало XVIII – первая половина XIX
вв. и с середины XIX в. до начала ХХ в., времени, когда неразрешённость в
рамках сохранения самодержавной институциональной системы системного
кризиса аграрного общества подвёла Россию вплотную к революционному его
преодолению.
Однако для адекватного понимания онтологической сущности поиска
р