close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

ЧЕЛОВЕК. КОММУНИКАЦИЯ. КУЛЬТУРА

код для вставкиСкачать
Человек. Коммуникация. Культура VI (Восток-Запад: поиски культурной идентичности на постсоветском пространстве). Материалы Международной научно-практической конференции 24-25 апреля 2014 года Санкт-Петербургского государственного университета кино
МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ
ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ
«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ИНСТИТУТ
КИНО И ТЕЛЕВИДЕНИЯ»
ФАКУЛЬТЕТ МЕДИАКОММУНИКАЦИЙ И ТУРИЗМА
Кафедра социально-культурной деятельности,
туризма и гостеприимства
ЧЕЛОВЕК. КОММУНИКАЦИЯ. КУЛЬТУРА VI
Восток-Запад: поиски культурной идентичности
на постсоветском пространстве
Материалы
Международной научно-практической конференции
24-25 апреля 2014 года
Часть I
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
2014
УДК 008
ББК 71.4
Ч 40
Рецензент: Тимофеев А.И. – доктор философских наук, профессор Санкт-Петербургского национального исследовательского университета информационных технологий, механики и оптики
Редакционная коллегия:
заслуженный деятель науки Российской Федерации, доктор экономических наук, профессор А.Д. Евменов (председатель редакционной коллегии),
доктор экономических наук, профессор Д.П. Барсуков,
доктор экономических наук М.А. Морозова,
кандидат юридических наук, доцент Г.В. Алексеев,
доктор философских наук В.П. Щербаков
Ч 40 Человек. Коммуникация. Культура VI (Восток-Запад:
поиски культурной идентичности на постсоветском пространстве).
Материалы Международной научно-практической конференции 24-25
апреля 2014 года Санкт-Петербургского государственного университета кино и телевидения. – СПб: СПбГУКиТ, 2014 –
ISBN 978-5903187-46-1
В сборнике материалов отражены современные тенденции изучения социокультурных коммуникаций, проблемы межкультурных коммуникаций и формирования толерантности в современном российском
обществе, проблемы зарождения и развития глобализационных процессов и др.
Издание может быть использовано в качестве учебного пособия
по дисциплинам социогуманитарного цикла, адресовано студентам, аспирантам и преподавателям.
© Санкт-Петербургский государственный институт
кино и телевидения, 2014
© Авторы статей, 2014
© Оформление, Издательство «Фора-принт», 2014
2 РАЗДЕЛ I. КУЛЬТУРНАЯ ИДЕНТИЧНОСТЬ В ГЛОБАЛЬНОМ
МИРЕ: ТЕНДЕНЦИИ И ПРАКТИКИ
Л. А. Авакян
Эпоха глобализации: многообразие культуры и культурная
идентичность
The Epoch of Globalization: diversity of culture and cultural identity
В статье рассматривается проблема сохранения многообразия
культур и культурной идентичности на фоне глобализационных
процессов современности. Представляются противоречивые направления глобализации, обостряющие проблемы культурной идентичности.
Ключевые слова: глобализация, многообразие культуры, культурная идентичность, цивилизационный процесс, диалог культур, человеческое общество
The article deals with the problem of maintaining the diversity of
cultures and cultural identity on the background of globalized processes
of modernity. It presents the contradictory globalization trends, exacerbating the problems of cultural identity.
Keywords: globalization, diversity of culture, cultural identity, civilized process, dialogue of culture, human society
Процесс глобализации, как сложное и противоречивое явление
в современном мире, делает актуальным и насущным необходимость
осознания по-новому всех политических, экономических и социальных явлений в современном человеческом обществе.
В результате этих масштабных и фундаментальных событий с
сочетанием целого ряда противоречивых явлений, возникает исторически необходимое рассмотрение и осмысление всех происходящих
в мире процессов с той интерпретацией, которые основаны на реалиях нового времени.
В основе всех этих действий лежат как интересы отдельных народов, так и целых культур и цивилизаций. Это также проявляется в
необходимости осознания их места и роли в сохранении и развитии
мировой культуры, как сложной многоуровневой системы, движущей
силы всех достижений и сущности национальных культур, а также их
роли в мировом культурном пространстве.
Глобализация, активно влияя на все сферы социальной жизни
человеческого общества, безусловно, охватывает все социокультурные
формы, создавая тем самым почву для формирования сближения и
взаимодействия динамичного Запада и традиционного Востока. Однако при этом, эти два важных и сложных процесса не должны сте3
реть различия, существующие между западной и восточной культурой. Процесс постоянного приобщения к культурным достижениям
и инновациям приведет только к обогащению общемировой культуры, заложит основу для сближения и интеграции народов разных
цивилизаций и роста их национального и цивилизационного самосознания.
Сохранение культурного многообразия и специфических особенностей цивилизованного развития Запада и Востока может иметь
только прогрессивное значение и способствовать преодолению различного рода кризисных ситуаций в мире.
Эти прогрессивные тенденции способны наполнить новым
цивилизационным содержанием современное человеческое общество,
в котором различные культуры, взаимодействуя, и дополняя друг
друга, станут благоприятной почвой для возникновения и развития
новой фазы межличностных отношений. В результате этого аккультурация личности и её адаптация к новой культурной среде откроет перед человеком широкий выбор между принятием чужих
ценностей и сохранением своих.
Таким образом, в современную эпоху, перед человечеством возникает новая проблема, суть которой заключается не только в приспособлении к новой культуре, но и в сохранении своей культурной идентичности, формирование которой находится под влиянием
таких мощных факторов глобализации, как информационные и коммуникационные технологии.
Результатом такого влияния стало порождение двух противоречивых направлений в истории развития современного человеческого общества. С одной стороны, создается информационная открытость, стирающая различия между культурами и унифицирующая
культурное многообразие современного разнообразного мира, с другой стороны поддерживается культурное разнообразие с широкой доступностью к другим национальным культурам и их самобытности,
а также диалог, взаимопонимание и взаимообогащение через культурное сотрудничество.
Следует также отметить, что стремительное развитие цивилизационных процессов в современном мире ставит под угрозу способность отдельных культур сохранить свою идентичность, сущность
которой заключается в сохранении культурных норм, языка, ценностей, религии, наследия и связи со своим прошлым культурным
опытом.
Чем влиятельнее оказывается процесс глобализации и его проникновение в глубокие вековые устои национальных культур, тем
сильнее оказывается сопротивление со стороны этих народов, для
которых отказ от своей культуры – это отказ от исторической па-
4
мяти и корней, самобытности и культурного наследия, традиций и
ценностей.
Подтверждением этому является их стремление к самоопределению, с целью сохранить свою самобытность и национальное самосознание. Эти процессы позволяют говорить о том, что культурная
идентичность, будучи внутренней сущностью жизни и существования определенного народа, является его довольно устойчивой системой взглядов.
Однако стремительное изменение мира в эпоху глобализации
с множеством противоречивых процессов не может не влиять на
внешнюю жизнь нации, что приводит к существенным изменениям
в среде её обитания и, соответственно, к обострениям проблемы
идентичности.
К таким процессам можно отнести демократизацию, информатизацию общества и попытку установления культурной стандартизации, которые, разрушая все прочные барьеры между различными
культурами, вовлекают их в пучину сложных событий мирового
масштаба. Наталкиваясь при этом на национальную идентичность
тех или иных народов, стремительно меняющийся мир мешает их
естественному развитию и приводит к межнациональной напряженности, что впоследствии становится причиной крупных конфликтов даже между теми народами, которые столетиями жили бок
обок.
Известный американский социолог и автор концепции этнокультурного разделения цивилизаций Хантингтон был прав, предупреждая о том, что «в нарождающемся мире основным источником конфликтов будет уже не идеология и не экономика. Важнейшие границы,
разделяющие человечество, и преобладающие источники конфликтов
будут определяться культурой… наиболее значимые конфликты глобальной политики будут разворачиваться между нациями и группами,
принадлежащими к разным цивилизациям».[1,34]
Таким образом, глобализация в стремлении образовать единую
мировую культуру, стала тяжелым испытанием для целого ряда
народов, проверяя их на прочность сложившихся вековых укладов,
многообразия глубинных цивилизационных структур их культуры.
Новые возможности и условия, диктуемые глобализацией,
способствуют тому, что каждая культура пытается найти свою
новую линию развития, синтезируя при этом свои исконные традиции и происходящие в мире цивилизационные процессы. Яркими
примерами являются такие страны, как Иран, Индия и Япония, которые, меняясь во времени и не предавая свои культурные принципы и мировоззрение, в то же время, не остаются в стороне от новейших технологий, стараясь использовать их во благо развития
5
своей культуры и поддержания своего собственного существования
в эпоху глобализации.
Способствуя диалогу культур с точки зрения нового времени,
их культурному обмену и взаимообогащению, глобализация, по сути, не способна устранить многообразие культур, так как в основе
каждой культуры лежат свои исконные цивилизационные корни и
своя культурная идентичность.
Список литературы:
1. Хантингтон С. – Столкновение цивилизаций? Полис. 1994. №
1.
С.34
[Электрон.
ресурс]
Режим
доступа
http://www.polisportal.ru [Дата обращения:05.04.2014]
Г. В. Алексеев
Идентичность национальных интересов: фрагментация и
конституализация норм международного права
On the Question of National Interests in the Fragmentation of International Public Law
Фрагментация международного права это практический результат
и научный вопрос, который встречает повышенное международное политическое внимание. Такая фрагментация является результатом расширения международной юридической практики и защиты государственными органами национальных интересов. Расширение международной правовой практики приносит не только риски коллизий международно-правовых норм, принципов и институтов, но и создаёт специальные правовые режимы, формирует политически ориентированную
юриспруденцию. Государственные органы, отстаивая конкретные
национальные интересы, принимают решение о существовании специальных норм применимых в отношении определённой предметной области и которые отличаются от общих норм международного права и
других специальных режимов, таким образом, они производят фрагментацию и политизируют международное право.
Ключевые слова: национальные интересы, фрагментация международного права, конституализация, глобальное правление, публичный порядок, международное правосудие.
The fragmentation of international law is a practical result and scientific issue that has met with increasing international political attention. This
fragmentation is the result of the progressive expansion of both international
legal activity and the enforcement of national interests. Expansion of international legal practice brings with it not only the risk of conflicting international rules, principles and institutions but also created policy-oriented jurispru-
6
dence and special regimes. State institutions with certain national interests
aimed to identify whether there are specific rules applying to this field that
depart from the general rules of international law and the rules of other special regimes, so they produce fragmentation and bring politics in to international justice.
Keywords: National interest, fragmentation of international law, constitualisation, global governance, order public, international justice.
В современном мире национальные интересы государств сохраняют традиционное политическое значение и влияние на поведение
субъектов международного права. Действия государств на международной арене определяются и оцениваются в условиях открытого общества, как правомерные, при условии их соответствия, как национальным интересам, так и либерально-правовой международной парадигме,
при этом никто не требует от государств одобрения политических решений иностранными и международными официальными органами.
Правомерность таких действий обусловлена взаимосоотнесёнными
национальными интересами государств участвующих в социальноэкономических и политических процессах в том регионе, где действия
предпринимаются, где ощущаются последствия принятых решений и
совершённых действий.
Профессор Венского университета Герхард Хафнер в своём докладе «Риски фрагментации международного права»[6] утверждает, что
в настоящее время не существует однородной системы международного
права. По его мнению, международное право состоит из разнородных
отраслей и институтов, имеющих различную природу и источники,
фактически отсутствует единая иерархичная система норм международного права, поскольку она включает универсальные, региональные
или даже двусторонние системы, внесистемные институты и закрытые
режимы с различными уровнями правовой интеграции участников.
Вопросы фрагментации в российской доктрине международного
права получили неоднозначную оценку, в частности в статье Р.А. Колодкина[8; 49] отмечается, что объективных предпосылок для фрагментации системы международного права нет, однако доктриной признаётся факт того, что современное международное право претерпевает процессы универсализации и фрагментации. Эти процессы взаимосвязаны,
характеризуют развитие международного права, которое чередующее
проходит в экстенсивном и интенсивном порядке.
Фрагментация находит своё отражение в специализированном
нормотворчестве и организационно-правовых механизмах, которые
существуют в условиях относительного игнорирования правотворческой и институциональной активности в смежных областях и своеобразном толковании и применении общих принципов и методов международного права. Возникающие коллизии между комплексами норм,
7
правовыми режимами и институциональной практики фрагментируют
международно-правовую действительность.
В международных экономических отношениях складываются
условия для коллизий региональных и специальных правовых режимов.
Нормы международного экономического права нуждаются в постоянной переоценке с учетом практики взаимодействия в рамках международных экономических организаций, интеграционных объединений, а
так же двусторонних межгосударственных отношений, в определённой
степени правовые коллизии могут быть разрешены через формализацию норм в международных соглашениях. Эта методология справедлива и для всей современной системы международного права, в том числе,
при определении критериев ее построения и перечня отраслей.
Международные институты функционируют при создании норм
международного публичного права, ориентируясь на интересы каждого
государства-участника и провозглашая в своих решениях и резолюциях
определённый общий интерес государств. Логично предположить, что в
большинстве случаев интересы участников одних и тех же международных институтов совпадают, но при этом разные государства участвуют в различных международных организациях и конференциях, преследуют там исключительно свои национальные интересы и защищают
свои ценности, нередко уникальные, создавая тем самым предметную
основу фрагментации международного права.
В Послании Президента Российской Федерации Федеральному
Собранию Российской Федерации от 12 декабря 2013 года, В.В. Путин
отметил, что «на сирийском направлении международному сообществу
совместно пришлось делать судьбоносный выбор: либо скатываться к
дальнейшему размыванию основ миропорядка, к торжеству права силы,
к кулачному праву, к умножению хаоса, либо коллективно принимать
ответственные решения. Считаю нашим общим успехом, что выбор был
сделан именно на основе фундаментальных принципов международного права, здравого смысла и логики мира. … Россия внесла в этот процесс весьма существенный вклад. Мы действовали твёрдо, продуманно
и взвешенно. Ни разу не поставили под угрозу ни свои собственные интересы и безопасность, ни глобальную стабильность» [Российская газета", № 282, 13.12.2013]. Правомерность внешней политики в Послании
тесно увязана с национальными интересами России.
Стратегия национальной безопасности Соединённых Штатов
Америки [43] аналогичным образом оценивает механизм правового регулирования международных отношений. В частности Стратегия США
предусматривает, что: «наше вмешательство будет лежать в основе
справедливого и устойчивого мирового порядка – справедливого потому, что он реализует взаимные интересы, защищает права всех, и привлекает к ответственности тех, кто отказывается выполнять свои обязательства; устойчивым, поскольку он основан на общепринятых нормах
8
и способствует коллективным действиям для решения общих проблем».
Всё что не соответствует «взаимным интересам» объявляется неправомерным и подлежит принуждению к правопорядку или международной
изоляции. При этом в проекте Доктрины национальной безопасности
2013 года отмечается, что «в сложной международной обстановке
неизбежен конфликт интересов. В зависимости от того, как мы будем
действовать в этих условиях, мы станем, или громоотводом для критики, или получим возможность укрепить отношения с другими государствами на мировой арене на основе взаимных интересов». [44] Конфликт самых различных интересов экономических и политических,
краткосрочных и долгосрочных, национальных и коалиционных влечёт
за собой разнообразие правовых подходов к разрешению возникающих
в международной системе споров и ситуаций.
Международное публичное право становится все более фрагментированным в различных областях и регионах, где специальные принципы и нормы создают автономные правовые режимы. Феномен фрагментации, как модель функциональной специализации обычно рассматривается через характеристику предмета современного международного
права, и редко в аспекте географической региональной фрагментации,
которая, безусловно, присутствует. С международно-правовой точки
зрения, существует несколько основных методологических подходов к
фрагментации. Официальный подход представлен в Докладе «О фрагментации» Комиссии международного права 2006 года. [2] Он устанавливает систему базовых принципов разрешения нормативных коллизий и полностью основан на положениях Венской конвенции о праве
международных договоров 1969 года. [1]
Профессор Университета Лестера Малькольм Н. Шоу рассматривает фрагментацию международного права как явление, связанное с
глобализацией международного сообщества, особенно с экономической
её составляющей.[34; 65-67] Профессор права из Университета Штата
Мичиган Бруно Симма одним из первых отмечает, что явление фрагментации является следствием развития узкоспециализированных «закрытых» (self-contained) режимов международного права.[35; 111] В
рамках сборника Кембриджского Университета «Взаимодействие режимов в международном праве, перед лицом фрагментации» профессор
международного права из Университета Ла Тробе в Австралии Джеймс
Р. Крофорд полагает, что «в отличие от конституционных правовых систем, международное право не исключает конфликта правовых норм» и
разрешение такого конфликта представляется вопросом юридической
техники.[Regime Interaction in International Law: Facing Fragmentation In
Conversation]. Марти Коскенниеми относятся к фрагментации как к
форме многообразия актов транспозиции юридической техники при
движении от национального юридического к международному правовому контексту. [24] В Венском университете дискуссия о фрагмента9
ции строится через характеристику взаимодействия между конфликтующими правилами и институциональной юридической практикой,
кульминация которых выражается в эрозии институтов общего международного права. [36]
Подходы американских и европейских учёных к исследованию
фрагментации международного права могут быть сгруппированы в четыре широкие категории:
1. Теория разногласий и различий в международном сообществе
является политически абстрактной. В основе данной концепции находится онтологический вопрос о существовании некой целостной системы международного правопорядка. Если не существует единого международного правопорядка, то различия в социальной организации производят правовую неопределённость и казуальное право. Вильям Тетли
из канадского Университета Мак Гилла занимает именно такую позицию, интегрируя вопросы публичного и частного международного морского права.[38]
2. Нормативно-правовой подход анализирует взаимосвязи между
нормами и предлагает в процессе толкования норм исходить из специфики предмета правового регулирования и тех целей, которые ставили
перед собой стороны, согласовавшие ту или иную норму международного права. Такой подход основан на статье 31 Венской конвенции о
праве международных договоров 1969 г. Формально правовой подход,
однако встречается с проблемой выбора удобного права, которая популярна в Йельском Университете с 80-х годов прошлого века.[13, 14]
3. Теория правовых решений отвергает формально правовой подход к интерпретации положений международного права и опирается на
глобальный публичный порядок, который в конечном итоге служит основой для легитимности политических решений и действий государственных органов.[26] Теория активно развивается в Гаагском институте глобальной юстиции и аргументирует необходимость реализации
механизмов глобального правления.[5]
4. Критическая теория связана с неопределённостью правового
обоснования законности тех или иных решений и представляет фрагментацию международного права как систему отчасти взаимоподчинённых и отчасти самостоятельных правовых режимов и институтов.[22]
Одни доктринальные подходы к фрагментации созданы с целю
восстановления согласованности и единства в рамках системы международного права, другие направлены на характеристику политических
процессов в международной системе. В Американской доктрине международного права активно высказываются предложения по решению
проблем фрагментации путём конституционализации норм международного права. Фрагментация рассматривается здесь как естественная
особенность, специфичная черта современного международного права,
10
которая требует от участников международной системы инициативы по
достижению консенсуса практически в каждом конкретном случае.[10]
В отношении форм и методов конституционного закрепления наднациональных норм нет теоретической определённости.
Дискуссия о конституционализации обходит стороной ограниченность методологии конституирования, игнорирует проблему дефицита авторитета в международной системе способного породить императивную норму, создаёт конфликт традиционных методов международно-правового регулирования основанных на договорных механизмах и институте признания (opinio juris) с новеллами европейского
наднационального конституционализма.
Концепция конституционализации международного права формируется в Европейском Союзе под влиянием следующих факторов: вопервых, государства Европы не собираются отказываться от своего суверенитета и национального законодательства, во-вторых, единство
экономического пространства требует единства правовой системы, втретьих, европейская интеграция требует общей системы правовых
идеалов и ценностей которые необходимо провозгласить и юридически
оформить. Несмотря на то, что концепция отражается в широком спектре современных европейских научных исследований,[15] идею конституирования норм международного права нельзя признать общепринятой. Многие аспекты рассматриваемой правовой конструкции сильно
политизированы, прежде всего, американскими политиками в своих
национальных интересах, однако игнорировать этот научный диспут
нельзя, в юридической и политической плоскости проблема конституирования норм определённо существует.
Теоретическая основа международного конституционализма
представлена тремя относительно самостоятельными научными школам: нормативной, функциональной, и плюралистической.[41] Нормативная школа основана представлениях о дополнении национальной
конституции нормами международного права и международной судебной практики. С этой точки зрения, международный конституционализм представляет собой форму дополнительного конституционализма.
Функциональная школа оценивает процесс конституционализации выбранных государством режимов международного права. Он характеризует степень участия централизованной публичной власти в создании
или сдерживании производства норм международного права. Наконец,
плюралистическая школа рассматривает процессы конституционализации за пределами государства и включает в себя несколько концепций
транснационального конституционализма.
Несмотря на то, что существует растущий объем научной литературы по проблеме конституционализма за пределами государства, общепринятого определения конституционализма или конституционализации международного права не существует.[11] Некоторые американ11
ские авторы используют термины конституционализм, конституционализация и даже международная конституция как синонимы. Профессор
Йельского университета Алек Стоун Свит, например, рассматривает
тождественное значение конституционализма и конституции, и приходит к выводу, что «конституционализация международно-правовой системы в значительной степени является результатом правового плюрализма, и выражается в разрешении международной напряженности».[37] Другие ученые используют эти термины в различных значениях [18, 19, 23] например, конституционализм как правило, рассматривается как понятие шире, чем конституционализация. Другие, чтобы
избежать путаницы и не ограничивать научное поле остаются в границах собственной произвольной дефиниции, в то время как некоторые
начинают полагаться на них, как будто они установили некую теоретическую догму. Саманта Бессон, например, рассматривает понятия конституции и конституционализма в свете дискуссии о конституционном
плюрализме. Однако анализ полностью основан на идее конституционализации международного права, определение которого не предусмотрено. В этом контексте, решительно непонятно кто и что конституирует
в процессе конституционализации международного права.[19] Таким
образом, толкование понятия и функциональный механизм международного конституционализма остаются неустановленными даже апологетами этой теории, однако сама теория развивается в четырёх измерениях и призвана обеспечить единство системы международного права.
Первое измерение образует социальный конституционализм. Он
признает, что цель конституционализма заключается в поощрении и
защите, в том числе в Интернете, социальных отношений, которые возникают в рамках международного права. Опасения по поводу участия
органов государственной власти в качестве инструмента ограничения, и
подотчетность им всех международных субъектов и индивидуальных
интересов занимают центральное место в этой концепции. Немецкий
учёный Гюнтер Таубнер утверждает, что конституционализм существует полностью в отрыве от государства, [39] в то время как Андреас Фишер-Лескано полагает, что глобальный конституционализм является
политическим процессом, который выходит за рамки международного
публичного права и государственного суверенитета и охватывает всё
гражданское общество.[20]
Второе измерение представляет собой институциональный конституционализм. Он признает, что международный конституционализм
представляет собой систему правоотношений из конституционных
уровнях (национальном и международном) порядка. Концепция имеет
дело с институционализацией или ограничением власти государства,
особенно в форме отчетности лиц, принимающих решения. Анна Питерс из Института Макса Планка, например, утверждает, что конституции государств не являются больше основой элементарного правового
12
порядка.[29, 30] В частности, она утверждает, что совместное воздействие феномена глобализации и связанной с ним деконституционализации внутреннего законодательства влечет за собой такие последствия,
что национальные конституции больше не могут регулировать совокупность все сферы социального управления, вследствие чего отношения между национальным и международным правом оказывается некой
сетью, а не иерархией норм.
Третье измерение представляет собой нормативную основу конституционализма. Подход устанавливает, что международное право регулируется определенными вышестоящими правилами, чья легитимность заключается в их моральной ценности для общества. Профессор
Университета Амстердама Эрика де Вет утверждает, что международное конституционный порядок состоит общего международного права
норм jus cogens и обязательств erga omnes, которые представляют ядро
международного системы ценностей. Поскольку международное право
задумано как система с прочной этической основой, акцент, таким образом, делается на правах человека в качестве общей системы ценностей международного сообщества. [16]
Четвертое измерение характеризуется как аналогичный конституционализм. Он проводит аналогии между особенностями национального и международного конституционного порядка. Европейский Союз, в
частности, рассматривается в качестве модели конституционализма за
пределами государства. Исходя из этого предположения , ученые проводят аналогии между законодательством ЕС и нормами международного права. Например, Юрген Хабермас и Эрнст-Ульрих Петерсман
рассмотрели ЕС как политическую и правовую модель конституционализма международного права, соответственно.[21, 31] Кроме того, профессор Маттиас Кумм предполагает, что для того, чтобы оценить степень легитимности международного права с конституционной точки
зрения, международно-правовой принцип суверенитета должен быть
заменен правовым принципом субсидиарности как в ЕС. [25] С другой
стороны смотрит на проблематику, Неил Уокер из Университета Эдинбурга, он утверждает, что дискуссия вокруг конституционализма относится к акту перевода конституционных понятий с национального на
международный уровень и направлена на решение проблемы ответственного и законного самоуправления в ЕС.[42]
Оценивая влияние фрагментации на применение норм международного права, отметим, что императивное воздействие на участников
международных правовых отношений лежит вне их общего интереса,
используется в формах введения экономических санкций или гуманитарной интервенции сугубо казуально и с неизбежностью порождает
фрагментацию правовой действительности и автономные правовые режимы.
13
На практике позиция Комиссии международного права в связи с
существованием автономных, закрытых режимов, касающихся ответственности государств достаточно непоследовательна и противоречива.
Каждый Специальный докладчик Комиссии занимает собственную позицию в отношении правовых последствий нарушения государствами
норм международного права. Комиссия международного права изначально исходит из концепции автономных подсистем, которые позволяют практиковать избирательное международное правоприменение,[32] в последствии такая избирательность была подвергнута критике на основании нецелесообразности освобождения от ответственности
определённых государств,[9] и в конечном итоге позиция Комиссии
стала прагматичной отражающей возможность наказания государстваправонарушителя, [4] что усугубило неопределённость в вопросе международного правоприменения.
В процессе решения проблемы фрагментации международное сообщество вынуждено учитывать потенциальные возможности механизма правового регулирования международного публичного права. Специальные нормы, регулирующие поведение людей в международном
праве, касаются свободы личности и её самовыражения. [7] Сомнительна, например, рациональность единого международного правового режима для всего многообразия отношений возникающих в международном киберпространстве вообще и Интернете в частности. Многие вопросы реализации прав и свобод в Интернете настолько тесно связаны с
правовым статусом индивидов, что их вряд ли стоит обсуждать в рамках доктрины международного публичного права.
Развитие специальных институтов международного права в последнее время потребовало создания политико-правовых принципов,
среди которых принцип демократического устройства государства.
Этот принцип нашел международно-правовое признание во многих докладах Генерального секретаря Организации Объединённых Наций. В
частности в Докладе Генерального секретаря о работе Организации за
2013 год отмечается, что: «В истекшем году был отмечен ряд тревожных угроз достигнутым большой ценой завоеваниям в сфере демократического управления, включая ограничения, которым подверглось
гражданское общество, и новые нарушения конституционного порядка».[3] Демократия, однако, возможна далеко не в любых политических
условиях и не во всех сферах жизни общества, более того, признание
легальности и легитимности демократических решений в существенной
степени зависит от национальных интересов субъектов выражающих
такое признание, а не от эффективности процедур демократии. Национальные интересы, таким образом, конституируют международноправовой режим и создают основу для фрагментации всей международной системы.
14
Фрагментация международного права это практический результат
и научно-теоретический вопрос, который встречает повышенное международное внимание. Такая фрагментация является результатом расширения международной юридической практики и защиты государственными органами национальных интересов. Расширение международной юстиции приносит не только риски коллизий международноправовых норм, принципов и институтов, но и создаёт специальные
правовые режимы, формирует политически ориентированную юриспруденцию. Государственные органы, отстаивая конкретные национальные интересы, принимают решение о существовании специальных
норм применимых в отношении определённой предметной области и
которые отличаются от общих норм международного права и других
специальных режимов, таким образом, они производят фрагментацию и
политизируют международное право.
Список литературы:
1. Vienna Convention on the Law of Treaties (adopted 23 May 1969,
entered into force 27 January 1980) (1969) 8 ILM 679 (VCLT).
2. Fragmentation of International Law: Difficulties Arising from the
Diversification and Expansion of International Law’ (13 April
2006) UN Doc A/CN.4/L.682.
3. Пан Ги Мун. Доклад Генерального секретаря о работе
Организации. Организация Объединенных Наций. Нью-Йорк.
2013. A/68/1
4. International Law Commission, Report on the work of its fifty-third
session, Official Records of the General Assembly, Fifty-Sixth
Session, Supplement No. 10 (A/56/10) 359 para 5.
5. The Hague Approach Six Principles for Achieving Sustainable
Peace in Post-Conflict Situations. August 2013.
6. Хафнер Г. Риски фрагментации международного права //
Официальные отчеты Генеральной Ассамблеи, 55-я сессия.
Дополнение № 10 (А/55/10), приложение. С. 369. Gerhard
Hafner, Risks Ensuing from Fragmentation of International Law,
U.N. GAOR, 55th Sess., Supp. Nr. 10, at 326, U.N. Doc. A/55/10
(2002).
7. Кириленко В.П., Алексеев Г.В. Международно-правовые
гарантии свободы самовыражения. // Управленческое
консультирование №2. 2014. с 116-124.
8. Колодкин Р.А. Фрагментация международного права //
Московский журнал международного права. 2005. № 2. С. 49.
9. Arangio-Ruiz, G. Fourth Report on State responsibility, in ILC
Yearbook 1992, Vol. II Part One, 35. Cf. also ILC Yearbook 1992,
Vol. I.
15
10.Cheng, Tai-Heng. Making International Law without Knowing
What It Is // Washington University Global Studies L Rev 1. 2011.
11.Brown, Garrett Wallace. The Constitutionalization of What? 2012.
12.Breau, Susan C. The Constitutionalization of the International
Legal Order. (2008) 21 LJIL 545.
13.Dane, Perry. The Oral Law and the Jurisprudence of a Textless
Text S’vara: A Journal of Philosophy, Law, and Judaism, Vol. 2,
No. 2, p. 11, Winter 1991.
14.Dane, Perry. In Dennis M. Patterson (ed.), A Companion to
Philosophy of Law and Legal Theory. Blackwell Publishers 1996.
15.Deplano, R.
Fragmentation and Constitutionalisation of
International Law: A Theoretical Inquiry. // European Journal of
Legal Studies, Volume 6, Issue 1 (Spring/Summer 2013), p 67-89.
16.De Wet, E. The Emerging International Constitutional Order: The
Implications of Hierarchy in International Law for the Coherence
and Legitimacy of International Decision-Making [2007] \\
Potchefstroom Electronic Law Journal № 7.
17.Fassbender, Bardo. The United Nations Charter as Constitution of
the International Community. Colum J Transnational 1998 р.36.
18.Fassbender, Bardo. The Meaning of International Constitutional
Law. in Ronald St J Macdonald and Douglas M Johnston (eds),
Towards World Constitutionalism. Issues in the Legal Ordering of
the World Community. Nijhoff 2005.
19.Fisher-Lescano A., Teubner G., Regime-Collisions: The Vain
Search for Legal Unity in the Fragmentation of Global Law //
Michigan. Journal of International Law, 2004. Vol. 25. - P. 9991046 (1000).
20.Habermas, J. The Divided West. Cambridge: Polity. 2006.
21.Hamfelt, Andreas. Formalizing Multiple Interpretation of Legal
Knowledge. Artificial Intelligence and Law № 3. 1995 р. 221-265.
22.Johnston, Douglas M.World Constitutionalism in the Theory of
International Law in Macdonald and Johnston.
23.Koskenniemi, Martti. The Fate of Public International Law:
Between Technique and Politics. 2007. 70 Modern L Rev 1, 4;
24.Kumm, Mattias. The Legitimacy of International Law: A
Constitutionalist Framework of Analysis, 15 EUR. J. INT’L L. 907
(2004). Kumm, Mattias. On The Idea of Cosmopolitan
Constitutionalism (Nathanson Centre Seminar, 19 Nov 2010).
25.Larik, Joris. International Criminal Law, International Security and
the Global Ordre Public. European University Institute,
Florence Papiers d'actualité Fondation Pierre du Bois Juillet 2009.
No 6.
16
26.Leathley, Christian. ‘An Institutional Hierarchy to Combat the
Fragmentation of International Law: Has the ILC Missed an
Opportunity?’ 2007. 40 Intl L & Politics 259, 262-264.
27.Martineau, Anne-Charlotte. The Rhetoric of Fragmentation: Fear
and Faith in International // Law. Leiden Journal of International
Law;2009, Vol. 22 Issue 1, p1- 27.
28.Peters, Anne, Ulfstein, Geir. The Constitutionalization of
International Law (OUP 2009) 1.
29.Peters, Anne. Surveillance without Borders? The Unlawfulness of
the NSA-Panopticon, EJIL Talk! Blog of the European Journal of
International
Law,
1
November
2013.
http://www.ejiltalk.org/author/anne-peters/
30.Petersmann, Ernst-Ulrich. The Future of International Economic
Law: A Research Agenda June 1, 2010 EUI Working Papers LAW
No. 2010/06.
31.Riphagen, W. Third Report on State responsibility, in ILC
Yearbook 1982, Vol. II Part One, 24 para 16.
32.Schwöbel, Christine EJ. Global Constitutionalism in International
Legal Perspective Nijhoff 2011.
33.Shaw, Malcolm N, International Law 6th ed, CUP 2008. – 1546 р.
34.Simma, Bruno. Universality of International Law from the
Perspective of a Practitioner. 2009. 20 EJIL. Simma, B. SelfContained Regimes, 16 Netherlands YIL, 1985, p. 111.
35.Singh, Sahib The Potential of International Law: Fragmentation
and Ethics. 2011 24 LJIL.
36.Stone Sweet, Alec. Constitutionalism, Legal Pluralism, and
International Regimes. 2009. 16 Indiana J Global Legal Studies
644.
37.Tetley, William. Uniformity of International Private Maritime Law.
2000. 24 Tul. Mar. L.J. р. 775-856.
38.Teubner, Gunther. Constitutionalising Polycontexturality (Social
and Legal Studies 19, 2010)
39.Trachtman, Joel P The Economic Structure of International Law.
Harvard University Press 2008. 196-207.
40.Wiener, Antje and others, Global Constitutionalism: Human Rights,
Democracy and the Rule of Law. 2012.
41.Walker, Neil. ‘Postnational Constitutionalism and the Problem of
Translation’ in Joseph HH Wind Weiler, Wind Marlene (eds),
European Constitutionalism Beyond the State (CUP 2003) 32.
42.Официальный Сайт Президента Соединённых Штатов
Америки
http://www.whitehouse.gov/sites/default/files/rss_viewer/national_s
ecurity_strategy.pdf
17
43.Официальный
Сайт
Университета
штата
https://www.utexas.edu/lbj/sites/default/files/file/news/
Техас.
В. В. Барышникова
Опыт исследования этнической идентичности русских
иммигрантов в Канаде
Survey-based research of ethnic identity of Russian immigrants in
Canada
Статья посвящена проведенному в рамках исследования этнической идентичности опросу, целью которого было выявить изменения
этнической идентичности у русских иммигрантов в Канаде.
Ключевые слова: этническая идентичность, ценности, пословицы
The article describes a survey that was taken among Russian immigrants in Canada in 2013 in order to distinguish the change of the respondents’ ethnic identity.
Key words: ethnic identity, values, sayings
В 2013 году в рамках пилотажного исследования этнической
идентичности русских мигрантов в Канаде был проведен опрос через
социальную сеть «В контакте». Респонденты выбирались из числа тех
пользователей, которые в своих профилях указали Канаду как место
постоянного жительства.
В данной статье приводится одна из четырех методик, посвященная поговоркам и пословицам. Эту часть опросника заполнил 31 респондент из Канады. Такая же анкета была предложена проживающим
в России русским: студентам 1 и 2 курсов и преподавателям СПбГУКиТ
в Санкт-Петербурге. Общий объем выборки составил 62 человека: 31 (8
мужчин и 23 женщины в возрасте от 18 до 52 лет) из Канады и 31 (6
мужчин и 25 женщин в возрасте от 17 до 67 лет) из Санкт-Петербурга.
Канадским респондентам было предложено отметить в опросном
листе, какие из 50 высказываний (пословиц и поговорок) они считают
верными по отношению к русскому человеку, канадцу и к самому себе.
Русским респондентам в России предлагалось отметить те высказывания, которые они считают верными для себя. Целью опроса являлось
определить и сравнить наиболее значимые для русских мигрантов, канадцев и жителей России ценности.
Т.Г. Стефаненко объясняет этническую идентичность личности
как «осознание, восприятие, эмоциональное оценивание, переживание
своей принадлежности к этнической общности» [1, c. 6]. Выделяют две
главные составляющие этнической идентичности: когнитивный и аффективный компоненты. Когнитивный компонент включает этническую осведомленность, основанную на этнодифференцирующих при18
знаках (знания о национальной территории, истории, символах, традициях, чертах национального характера, нормах поведения, ценностях,
этнических стереотипах и т.д.). Аффективный компонент – это эмоциональная оценка своей группы, отношение к принадлежности к ней, чувства национальной гордости, стыда, вины и т.д. [2, c.11-12].
Человек с детства формирует ценностное отношение к миру, решая, какие именно элементы жизни (идеи или явления) важны для него,
а какие нет. У каждого народа формируется собственная система отношений к окружающему миру и, таким образом, складывается своя система ценностей, лежащая в основе культуры [3, c.46].
Пословицы и поговорки закрепляют и сохраняют систему ценностей того или иного народа. Это язык веками формировавшейся бытовой культуры, который отражает все категории и установки народа –
носителя языка [4, c.241]. Они регламентируют жизнь человека, формируют его духовный и нравственный облик, в них заключается «моральный кодекс» [5, c.10]
Результаты исследования показали, что в системе ценностей русских респондентов, поселившихся в Канаде, произошли заметные изменения. Рассмотрим в качестве примера лишь несколько категорий (см.
Таблицу 1).
Таблица 1
Верно для
Высказывания
русского канадца
респон(%)
(%)
дента
в
в
Канаде России
(%)
(%)
Если уж делать, то делать хорошо
42
77 74
97
От трудов праведных не наживешь па68
19 26
42
лат каменных
Дружный табун волков не боится
65
48 39
71
Долго запрягает, да быстро едет
58
45 42
61
Мужик задним умом крепок
48
16 16
23
Риск – благородное дело
77
26 42
71
Не дели шкуру неубитого медведя
68
48 58
81
45
68 74
74
Семь раз отмерь-один раз отрежь
Легче разрушить, чем построить
81
55 65
90
На хотенье есть терпение
35
52 42
68
Законы-то святы, да исполнители —
68
6
16
55
супостаты
Хочешь жить по Закону - забудь о
74
6
29
45
Справедливости, хочешь жить по Совести - забудь про Закон
19
Чужого не захватывай, а своего не
разбрасывай
Взятки гладки, если брать с оглядкой
Не подмажешь – не поедешь
Всяк кузнец своего счастья
Под лежачий камень вода не течет
26
65
55
29
90
81
58
68
16
13
77
71
13
10
81
74
23
35
84
90
В отношении к труду русские иммигранты, так же как и канадцы
полагают, что всякое дело нужно выполнять добросовестно, и честный
труд способствует достижению материального благополучия.
Результаты опроса показали, что русские канадцы меньше нуждаются в коллективе и больше рассчитывают на свои силы, проявляя
индивидуальную активность.
Для русских пути к счастью лежат через несчастье. Страдание –
предпосылка счастья, которое является заслуженной наградой за терпение и перенесенные лишения. Для западного человека счастье приходит с упорным трудом, преумножением материальных благ для себя. С
этой точки зрения страдание – досадная помеха на пути к счастью.
Русские канадцы склонны считать, что достижение счастья не обязательно должно сопровождаться страданием.
За время проживания в Канаде, где коренные жители известны
своей неторопливостью и осторожностью, русские иммигранты также
приобретают эти черты, предпочитая поступать осмотрительно, но, все
же, более рискованно, чем типичные канадцы. Понимая, что не все в
жизни достигается сразу, русские в Канаде, так же, как и сами канадцы
согласны потерпеть, чтобы достичь желаемого.
Опрос показал, что наши соотечественники в Канаде почти так же
бережно относятся к своему имуществу и уважительно к чужому, как и
канадцы.
Весьма характерно отношение русских канадцев к закону. В обществе, провозгласившем одной из своих ключевых ценностей «закон и
порядок» и ревностно следящим за соблюдением норм и правил, иммигранты изменили свое отношение к закону, но, все же, полагают, что
закон и справедливость не означают одно и то же. Также они продемонстрировали и свое отрицательное отношение к коррупции и клановости общества.
Таким образом, наше исследование подтверждает тот факт, что,
несмотря на то, что система ценностей очень устойчива и консервативна, она способна измениться под влиянием новой культурной среды и
значительных перемен в жизни человека, каковыми и является иммиграция. Поскольку ценности являются важнейшим этнодифференцирующим признаком этнической идентичности, то можно говорить о некоторой трансформации этнической идентичности русских мигрантов в
Канаде.
20
Проведенное исследование открывает пути для дальнейшей работы в области этнической идентичности.
Список литературы:
1. Этнопсихология: практикум: Учебное пособие для студентов
вузов / Т. Г. Стефаненко. — М: Аспект Пресс, 2006.— 208 с.
2. Татарко А.Н., Лебедева Н.М. Методы этнической и
кросскультурной психологии. - М: Издательский дом Высшей
школы экономики, 2011. - 237 с.
3. Межкультурная
коммуникация:
учебное
пособие/
А.П.Садохин. – М: Альфа-М: ИНФРА-М, 2013 – 288 с.
4. Телия
В.Н.
Русская
фразеология.
Семантический,
прагматический и лингвокультурологический аспекты. – М.:
Школа «Языки русской культуры», 1996, - 288 с.
5. Аникин В.П. Русские народные пословицы, поговорки, загадки
и детский фольклор. – М.: Государственное учебнопедагогическое издательство Министерства просвещения
РСФСР, 1957, - 240с.
О. В. Беззубова
Вещь-знак и вещь-символ как элементы коммуникации в системе потребления (на примере работ Р. Барта и Ж. Бодрийяра)
Object-sign and Object-symbol as the Communicative Elements in
the Consumption System (on the material of works by R. Barthes and J.
Baudrillard)
В докладе сопоставляются трактовки функции вещи в современной массовой культуре, представленные в работах Р. Барта и Ж. Бодрийяра. Ключевое отличие между рассматриваемыми концепциями заключается в том, что Р. Барт рассматривает культуру (в том числе и современную) в первую очередь как семиотическую систему, тогда как
для Ж. Бодрийяра центральным положением становится установление
различия между семиотическим и символическим.
Ключевые слова: семиотическое, символическое, знак, вещь, потребление
The report compares the treatments of object function in contemporary
culture, presented in the works of R. Barthes and J. Baudrillard. The key difference is that R. Bartes treats culture (including contemporary) primarily as
a semiotic system, whereas J. Baudrillard central position is to establish differences between the semiotic and the symbolic.
Keywords: semiotic, symbolic, sign, object, consumption
21
«Система моды» [1] Р. Барта и «Система вещей» [2] Ж. Бодрийяра
вышли в свет почти одновременно (в 1967 и 1968 гг. соответственно).
Сходство названий, а так же сходство тематики – анализ современной
массовой культуры и системы потребления – наводит на мысль о необходимости сопоставления этих произведений с целью выявления сходства или же различия авторских позиций. В пользу возможности такого
сопоставления говорит также и то, что оба мыслителя, рассуждая о методологических основаниях проделанного ими анализа, опираются на
концепцию Ф. де Соссюра и используют теоретический аппарат семиотики. Так, у Барта система моды трактуется как система различий, для
Бодрийяра так же оказываются важны бинарные оппозиции. Кроме того, оба теоретика современной культуры рассматривают вещь не столько как реальный материальный объект, сколько как носитель значения.
Ключевое различие между рассматриваемыми концепциями, на
наш взгляд, заключается в том, что Барт не противопоставляет символическое семиотическому, рассматривая систему моды (т.е. систему
вещей) как чисто семиотическую систему, корни которой он видит в
системе производства. Следовательно, для Барта существование системы моды обусловлено потребностями производства и сбыта товара, у
Бодрийяра же, напротив, сама социальная система обусловлена системой вещей. Не случайно в последовавших работах («К критике политической экономии знака», 1972 [3]; «Зеркало производства», 1973 [4]) он
подвергает критике понятие производства как категорию марксистской
политэкономии. В этом, на наш взгляд, и заключается ключевое различие между рассматриваемыми концепциями.
В «Системе моды» Барт различает три модуса существования вещи: одежда-образ (например, фотоснимок), одежда-описание (вербализация) и «реальная» одежда. Реальная одежда соотнесена с производством, технологией. Ее технологическая структура выступает как исходный языковой код, по отношению к которому надстраиваются иконическая и вербальная структуры. Отметим, что подобное понимание
отсылает нас к концепту мифа, впервые проработанному Бартом в
«Мифологиях» (1957) [5]. При этом эти производные языки образов и
слов подчиняются закону эквивалентности, взаимозаменяемости, тогда
как исходный язык реальных вещей, очевидно, находится вне этого закона (ботинки и шляпа не могут заменить друг друга как реальные
предметы потребления, но могут участвовать в игре подстановок в дискурсе моды). На этом основании Барт различает задачи социологии и
семиологии. По мнению Барта, социология моды всецело обращена к
реальной одежде (реальным вещам), т.е. тем практикам, типам поведения, которые соотносятся с социальным положением людей, уровнем
жизни, социальными ролями [1, с. 43], тогда как семиология обращается к комплексу коллективных представлений, анализирует моду как
систему производства смыслов. И хотя, выбирая между социологией и
22
семиологией, т.е. сферой чистого смыслопорождения, Барт выбирает в
пользу последней, все же для него производство, реальные вещи и мир
смыслов представляют собой хоть и взаимосвязанные, но самостоятельные сферы. Бодрийяр же выступает против такого понимания. В
отличие от Барта, Бодрийяр рассматривает семиотическое как результат
трансформации описанного Дюркгеймом отношения с «традиционным
символическим объектом» в знак отношений утраченных. Он не только
систематически противопоставляет символическое и семиотическое, но
и развивает последовательную критику чисто семиотической интерпретации системы культурных значений. С этой целью он сравнивает
представление о стоимости товара с семиотическим значением, говоря,
что в обоих случаях мы имеем дело с бинарной оппозицией: формой –
меновой стоимостью, если речь идет о товаре, и означающим, если
имеется в виду значение и содержанием – потребительной стоимостью,
отсылающей к представлению о потребности или же означаемым - референтом. С помощью этой оппозиции (форма – содержание) создается
видимость реальности и объективной цели, т.е. впечатление, что товары
удовлетворяют потребности, а знаки отсылают к фрагментам объективной реальности. [6]
Согласно Бодрийяру, разрушить иллюзию сущностной взаимосвязи формы (означающего) и содержания (независимого от того, идет
ли речь об означаемом, как содержании мысли, или референте как содержании перцепции) возможно, лишь указав на произвольность знака
как единства означающего и означаемого [3, с. 164 - 170]. Произвольность знака свидетельствует о том, что референт – реальность – не есть
нечто внешнее, но представляет собой продукт знака и связанной с ним
редукции опыта. Это – симулякр символического, фантазм [3, с. 176].
Поэтому реальность для Бодрийяра – не более чем эффект реальности, и она не может служить альтернативой знаку. Единственная альтернатива знаку – это символическое как проживаемая и невыразимая в
знаке реальность. (Напомним, что на становление Бодрийяра как критика современной культуры сильное влияние оказала традиция французской антропологической школы и, в частности, «Эссе о даре» М.
Мосса.) В следующей по времени после «Системы вещей» работе
«Зеркало производства», утрачивается уже и означаемое, а остается
только игра означающих. Ту же идею Бодрийяр развивает и в «Символическом обмене», когда говорит о структурной революции ценностей:
означающие отсылают друг к другу, а не к означаемым.
Различие между «системами» Барта и Бодрийяра пролегает также
и в области интерпретации ими феномена потребления, несмотря на то,
что они согласны с тем, что феномен потребления является характерной
чертой именно новоевропейской промышленной цивилизации. Так, для
Барта потребление носит пассивный характер, потребитель усваивает
готовые смыслы, предлагаемые ему мифологией буржуазного общества
23
или системой моды. Что же касается Бодрийяра, то он рассматривает
потребление как «активный модус отношения – не только к вещам, но и
к коллективу, и ко всему миру…» [2, с. 164], определяя потребление как
«деятельность систематического манипулирования знаками» [2, с. 164].
В отличие от вещи-символа, т.е. вещи, опосредующей собой социальные отношения (например, дара), предмет потребления является
произвольным, т.е. вещь становится чистым знаком, утрачивая связь с
«данным конкретным отношением», и обретая смысл только в своей
соотнесенности с другими вещами-знаками [2, с. 165]. При этом, когда
вещь получает статус знака, изменяется суть человеческих отношений,
которые также оказываются отношениями потребления, т.е. опосредованы через вещи, превратившимися в замещающие их (отношения) знаки-алиби. Потребляются не сами вещи, а именно отношения, «обозначаемые и отсутствующие, включенные и исключенные одновремено».
[2, с. 165] Поэтому в современном обществе симулируются не смыслы
(Барт), а именно человеческие отношения (Бодрийяр). «Отношение более не переживается, оно абстрагируется и отменяется, потребляясь в
вещи-знаке» [2, с. 165].
Список литературы:
1. Барт Р. Система моды // Барт Р. Система моды. Статьи по
семиотике культуры. – М.: Издательство им. Сабашниковых,
2003. – С. 29 - 356.
2. Бодрийяр Ж. Система вещей. – М.: Рудомино, 1995. – 172 с.
3. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. – М.:
Библион - Русская книга, 2003. – 272 с.
4. Baudrillard J. Le Miroir de la Production. – P.: Édition Galilée,
1985. – 192 p.
5. Барт Р. Мифологии. – М.: Издательство им. Сабашниковых,
1996. – 320 с.
6. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. – М.: Добросвет,
2000. – 387 с.
О. С. Борисов
Нейронаука и гуманитарное знание
Neuroscience and humanitarian knowledge
В статье показывается тенденция нейронауки редуцировано объяснять культурные процессы, теологические основания и эстетические
категории и проблематезируется возможность такового объяснения,
ждущая своего дальнейшего осмысления.
Ключевые слова: Нейронаука, нейротеология, нейроэстетика,
гуманитарное знание.
24
In article the tendency of neuroscience to explain cultural processes,
the theological bases and esthetic categories and to be put a problem of that
explanation is shown
Keywords: Neuroscience, neurotheology, neuroaesthetics, humanitarian knowledge.
Академик Б. Кедров помещал психологию в центр наук. И действительно, с XX в. фундаментальное смещение здания всех наук от
первоначал философии через спецификации этих наук к психологическим основаниям демонстрирует поставленное еще Кантом определение реальности через восприятие. Феноменология, психология и нейронаука концентрируются вокруг проблемы сознания, отыскивая в работе
нервных сетей, их функциональной структуре, инстинктуальные основания, априорные принципы, врожденные идеи. Например, в работе
«Мозг и душа: как нервная деятельность формирует наш внутренний
мир» К. Фрит [1] в главе «Наше восприятие мира – это фантазия, совпадающая с реальностью», обращаясь к теории информации, нейронной
доктрине и конструкции «электронных мозгов», а также к одной значимой проблеме, заключающейся в изначальном предположении, что объем информации в любом сообщении (раздражителе) полностью определяется этим сообщением (раздражителем), напоминает читателю теорему преподобного Томаса Байеса (1702 – 1761), которой последние 10
лет в научной среде приписывается слава научной революции.
Проблема заключается в том, что в теории информации не учитывается субъект, получающий сообщение, т.е. все воспринимающие математически равны, попадая в поле распространения, получения,
накопления и передачи информации. Однако и «идеальный байесовский
наблюдатель» в этой теореме, которая дает возможность «очень точно
измерять степень, в которой новые сведения должны менять наши
представления о мире», и критерий адекватности использования в своих суждениях новых знаний, не застрахован от ошибки. У нас плохо
получается использовать сведения, когда речь идет о редких событиях и
больших числах, хотя наш мозг, утверждает автор, «не сбивают с толку
ни редкие события, ни большие числа». Когда мы слушаем, например,
мозг, сопоставляет сведения, получаемые от глаз и от ушей, и по движению губ и звуку голоса, совмещая полученную информацию, «игнорирует неубедительные свидетельства и акцентирует убедительные».
Два ключевых элемента в формуле Байерса р(А|Х) и р(Х|А). Величина р(А|Х) говорит, насколько мы должны изменить наше представление об окружающем мире (А) после получения новых сведений (Х).
Величина р(Х|А) говорит нам, каких сведений (Х) мы должны ожидать,
исходя из нашего убеждения (А). «Наше восприятие на самом деле
начинается изнутри – с априорного убеждения, которое представляет
собой модель мира, где объекты занимают определенное положение в
25
пространстве. Пользуясь этой моделью наш мозг может предсказать,
какие сигналы должны поступать в наши глаза и уши. Эти предсказания
сравниваются с реальными сигналами, и при этом, разумеется, обнаруживаются ошибки. Но наш мозг их только приветствует. Эти ошибки
учат его восприятию. Наличие таких ошибок говорит ему, что его модель окружающего мира недостаточно хороша. Характер ошибок говорит ему, как сделать модель, которая будет лучше прежней. В итоге
цикл повторяется вновь и вновь, до тех пор пока ошибки не станут пренебрежимо малы. Для этого обычно достаточно всего нескольких таких
циклов, на которые мозгу может потребоваться лишь 100 мсек». А что
если говорить об априорных убеждениях, диктуемых культурой?
Ошибки, которые отмечает наш мозг в определенных случаях не признаются за таковые, и адепт не желает менять модель мира, довольствуясь раз открытой истиной. Например, «Тот, кто, после того как найдена
истина, продолжает искать чего-то, тот идет лжи» (из Деяний VII Вселенского Собора). Культурная картина мира отличается от научной
картины тем, что, несмотря на мифологическую основу культуры, культурную трансмиссию модели и воспроизводство образца, понимаемые
современной картиной мира как архаичные, неэффективные, ошибочные модели восприятия, в ней живут, к ней возвращаются и в ней продолжают жить.
Несмотря на архаичность культурных адаптивных практик и их
неадекватность современному состоянию культуры, которое, демонстрируя кризис культурных ценностей и новые вызовы, требует поиска
адекватных ответов, и лишь те из сообществ, говорит А. Тойнби [2],
выживали, которые эти ответы находили – несмотря на все это, инерционное сознание вопиет вслед за Достоевским: «и если окажется, что истина не Христом, что мы все заблуждались, то я останусь с Христом,
нежили с истиной». Нейротеология (биотеология) Мэтью Альперса [3]
видит причину религиозности в самосознании и страхе смерти. Осознав
себя, свою смертность и бессмысленность существования, человек оказался, в рамках естественного отбора, перед двумя вариантами решения
проблемы: 1) отказ от сознания и возвращение в прежнее состояние и 2)
выработка компенсаторного механизма, который снимал бы страх
смерти верой в богов (Бога), трансцендентное и вечную жизнь. Второй
вариант стал ответом, закрепившимся генетически, и в мозгу появилась
область, которая отвечает за веру в Бога. Это – фантазия, совпадающая
с реальностью, носителем и транслятором которой становится человек,
не подвергающий, в отличие от Декарта, сомнению догматические
убеждения: «Верую, ибо абсурдно» (Тертуллиан).
Наш мозг прагматичен всегда, однако ошибки, которые совершаем мы есть результат культивирования ценностных и нормативных детерминант, исторически позиционированных данной культурой как истинные, которые являются шумовым фоном, на котором проходящая
26
информация может не воспринимается как значимая для адаптации,
иными словами, не может быть эффективно использована или адекватно воспринята. Таким образом, знания когнитивной науки показывают,
что нивелирование культурных различий как противоречий в ценностных основаниях, сконструированных исторически и воспроизводящихся как образцы, иллюстрирующие архаическую разобщенность человеческого рода в силу различий в условиях существования, достигается на
рубежах исследований функциональной работы мозга, которая, на историческом уровне понимания, ошибки своей работы выдавала за идеал. Идеал самой же историей низвергался всякий раз с расширением познавательного и научного опыта, а кризис маркировал ошибочность
восприятия, открывая дорогу новому синтезу.
Нейроэстетика, предлагающая 10 универсальных законов искусства (максимальное смещение; группирование; контраст; изоляция; решение проблем восприятия; симметрия; отвращение к сходному/общему мнению; повтор, ритм и порядок; баланс; метафора – в главе
«Художественный мозг») [4, с. 50-71; 5] и на биологических основаниях
вскрывающая один из древнейших вопросов философии, психологии и
антропологии, нейротеология, открывающая бога в инстинктуальной
программе на уровне мистического, религиозного и морального проявлений, и когнитивные науки в целом, пересматривающие многие аспекты гуманитарного знания, выводят современные гуманитарные исследования из метафизического регистра в область социальнобиологической парадигмы, обнажая многочисленные проблемы, которые еще ждут своего осмысления.
Теодор Адорно в «Эстетической теории», критикуя психоаналитическую теорию искусства, говорит, что «…Искусством движет желание создать более совершенный мир. Здесь-то и раскрывается во всей
своей полноте диалектика, до которой не в состоянии подняться исследователи, рассматривающие произведение искусство лишь как субъективный язык бессознательного». И ранее: «В процессе художественного
производства подсознательные влечения и мотивы не более чем импульсы и материал наравне с множеством других импульсов и материалов. Они входят в произведение искусства опосредовано, в силу закона
формы; субъект, понимаемый в буквальном смысле слова, тот, кто произвел произведение, играет в нем не больше роли, чем изображенная на
картине лошадь». Произведение не тест тематической апперцепции их
создателя, продолжает Т. Адорно, в таком понимании природы искусства повинен «культ, в который психоанализ возводит принцип реальности, – все, что не подчиняется ему, объявляется «бегством», приспособление же к реальности считается summum bonum (высшее благо)»
[6, с. 15-17]. Однако культура как результат сублимации есть одновременно и результат адаптации в превращенных формах, замещающих
реальность, но несводимых к ней, которые в свою очередь требуют
27
идентичности. В «художниках высшего ранга … чувство реальности
соединялось с представлением об отчуждении от реальности», высказанном в новых формах, действительно, показывая произведение не
только как равное художнику, но и как неравное, «как результат труда
по обработке материала, противостоящего художнику». Искусство ниспровергает реальность, но пользуется для этого материалом самой реальности. Здесь содержание ниспровержения выливается в форму, которая, сообразуясь с законами инварианта структуры, все дальше идет к
несообразию форм друг другу.
Список литературы:
1. Фрит К. Мозг и душа: Как нервная деятельность формирует
наш внутренний мир / пер. с англ. П. Петрова. М.: Астрель:
CORPUS, 2010.
2. Тойнби А. Постижение истории. Сборник /пер. с англ. Е.
Жаркова. М.: Айрис-пресс. 2004.
3. Alper M. 1996. The "God" Part of the Brain.
4. Рамачандран В.С. Рождение разума. Загадки нашего сознания.
М.: Олимп-Бизнес, 2006.
5. Рамачандран В. Мозг рассказывает. Что делает нас людьми
/пер. Е. Чепель. М.: Карьера Пресс. 2012.
6. Адорно Т. Эстетическая теория. М.: Республика, 2001.
С. С. Воронков
Культурная идентичность и проблемы унификации образования
Cultural identity and the problem of unification of education
В статье анализируются основные тенденции, связанные с унификацией системы отечественного образования и соотношение этого процесса с культурной идентичностью обучающихся. Приводится анализ
факторов, влияющих на данную проблему и пути её гармонизации.
Ключевые слова: Унификация, стандартизация, культурная
идентичность, национальных характер, толерантность, система образования, педагогические технологии.
The article analyzes the main trends related to the standardization of
national education and the ratio of this process with the cultural identity of
the students. The analysis of the factors influencing this problem and ways of
its harmonization.
Keywords: Unification, standardization, cultural identity, national
character, tolerance, education, pedagogical technologies.
28
Термин «унификация» понимается как приведение к единообразию различных характеристик тех или иных изделий, документации или
средств общения [1]. Унификация – это распространённый и эффективный метод устранения излишнего многообразия посредством сокращения перечня допустимых элементов. Она является разновидностью систематизации, которая преследует цель распределения предметов в определённом порядке и последовательности, образующей чёткую
систему, удобную для пользования [2]. Унификация позволяет повысить серийность операций и выпуска изделий и, как следствие, удешевить производство, сократить время на его подготовку. С другой стороны, унификация зачастую ведет к увеличению габаритов, массы, снижению КПД, что, как правило, препятствует оптимизации производственного процесса [3].
В последнее время тенденции реформирования российского образования позволяют применять к нему описываемое выше понятие
«унификация». Направленным на унификацию образования, по крайней
мере, в пределах европейского пространства, в настоящее время является Болонский процесс. Практика показывает, что унификация образования не вызывает особых затруднений при осуществлении естественнонаучной образовательной деятельности, где изучаемые материальные
процессы объективизированы и не испытывают влияния социальных и
субъективных факторов (физика, химия, астрономия, медицина и т.д.).
Однако гуманитарные учебные дисциплины (политология, социология,
педагогика, юриспруденция), испытывающие влияние как субъективных, так и национальных факторов, с трудом поддаются процессу унификации [4].
В публикациях по вопросам унификации образования можно
встретить и ряд негативных оценок её последствий, например, мнение,
что унификация образовательного процесса ограничивает вариативность и гибкость учебных планов и программ, ориентирует учебный
процесс на «среднего» обучающегося, без должного учета его интересов и способностей. Унифицированное образование отличается преобладанием объяснительно-иллюстративных методов обучения, направленных на запоминание и воспроизведение обучающимися «готовых»,
«завершенных» знаний, умений и навыков в ущерб эффективному развитию у них способов мышления и действий [5].
И все же, унифицирование образовательного процесса предоставляет широкую возможность использования не только традиционных
(пассивных), но и активных и интерактивных форм и методов обучения
[6]. Использование последних является обязательным требованием федеральных государственных образовательных стандартов, ясно отражающих принципы компетентностного подхода. Среди наиболее распространенных интерактивных форм и методов обучения выделяют интерактивные (в т.ч. виртуальные) экскурсии, кейс-технологии (сase29
study), видеоконференции и вебинары, мозговой штурм, дебаты, деловые и ролевые игры, тренинги и др. Эффективность их использования
неоднократно подтверждалась, но и о трудностях не стоит забывать.
Эти трудности могут заключаться в необходимости преподнесения
большого количества материала за непродолжительное учебное занятие, в использовании данных методов обучения в многочисленной
аудитории, в отборе содержания и методов контроля учебного процесса [7].
Есть и еще один барьер – это сопротивление новым подходам и
методам со стороны обучающихся. Причем связано это может быть не
только с наличием у обучающихся определенного жизненного опыта,
способностей и привычек, но и с их культурной идентичностью. Важную роль в культурной идентичности играет национально-этническое
сознание человека, а также его национальный характер – сложное социальное явление описывающее устойчивые особенности, характерные
для членов того или иного национального (этнического) сообщества и
включающие в себя идеи, интересы, чувства, психический склад, мораль, религию, духовные ценности, мотивы, стремления, социальнопсихологические защитные механизмы того или иного народа, этноса
или нации [3]. Д. С. Лихачев считал, что «Национальные особенности
— достоверный факт. Не существует только каких-то единственных в
своем роде особенностей, свойственных только данному народу, только
данной нации, только данной стране. Все дело в некоторой их совокупности и в неповторимом сочетании этих национальных и общенациональных черт…» [8].
Возникает вопрос, ведет ли унификация и стандартизация образования к утере национальной идентичности, к оторванности человека от
корней и традиций, к его осредненности и обезличиванию? Или же всетаки они ведут к появлению новых культурно идентификационных
групп?
Однозначно ответить на этот вопрос сложно. В настоящее время
формы культурной идентичности становятся все более кратковременными, мобильными, ситуационными, гораздо в меньшей степени предопределяя последующую жизнь человека. Утрата идентичности ведет к
ощущению чуждости окружающему миру и к таким явлениям как отчуждению, ощущению «разорванности бытия», деперсонализации, асоциальному поведению и т.д. В периоды быстрых социокультурных изменений кризис идентичности может принимать массовый характер,
порождая «времена безвременья», периоды «разброда и шатаний», целые и «потерянные поколения». Но смены эпох могут иметь и позитивные последствия, открывая дорогу новому [9].
С учетом тенденций, ориентированных на унификацию, перед
образованием в настоящее время стоит задача формирования общецивилизационной идентичности. Оно должно обеспечивать социализацию
30
новых поколений в конкретных условиях. Особую роль в этом играет
государство, формулируя некоторый заказ к образованию с точки зрения планируемого развития экономики, политической, социальной системы и т. д. Образование становится фактором формирования и цивилизационной, и локальной этнической идентичности, и этот процесс
продолжается всю жизнь. Часто кризис образования связывают с тем,
что социальные институты не готовят людей к реальным потребностям
общества, экономики, культуры. Но надо понимать, что этот идеал будущего не определен и непредсказуем. Не всегда есть возможность
предугадать социальные перемены, которые складываются на наших
глазах и отличаются высоким динамизмом [10].
Обобщая сказанное выше, следует отметить, что для решения задачи укрепления культурной (в т.ч. национальной) идентичности граждан, отечественной системе образования необходимо реализовать целый ряд мер:
Обновить и пополнить теоретические представления о процессах
самоидентификации обучающихся со своей страной и культурой своего
народа.
Создать систему мониторинга процессов формирования культурной идентичности.
Предложить технологии педагогического воздействия на эти процессы.
Претворения этих мер в жизнь требует от образовательных учреждений необходимо разработать (внедрить) комплекс технологий педагогического воздействия на процессы становления культурной идентичности обучающихся, сформировать толерантную образовательную
среду учебного заведения и создать эффективную систему органов ученического самоуправления [11].
Универсальных педагогических технологий формирования культурной идентичности пока не разработано – это дело ближайшего будущего, а пока эта проблема как раз и решается на основе применения
обозначенных ранее активных и интерактивных форм и методов обучения. Модель толерантной образовательной среды в образовательных
учреждениях, в целом, сформирована и опирается на принципы сотрудничества, гуманизации обучения и воспитания, демократизации управления образовательными процессами и системами и др. Что же касается
проблемы развития самоуправления обучающихся, то в настоящее время четко обозначилась тенденция включения его структур в иерархическую вертикаль управления образовательным учреждением (развитие
органов самоуправления обучающихся – требование Федерального закона «Об образовании в Российской Федерации»). Уровень ученического самоуправления предполагает создание управленческих структур в
форме ученического совета, научного общества, клубных объединений
по направлениям, проектно-творческих мастерских и пр. Отношение с
31
более высокими уровнями школьного управления должны строиться
как взаимно-обусловленные и направленные. С одной стороны необходимо руководство и курирование ученических органов самоуправления
со стороны педагогического руководства и коллектива другой стороны,
ученические органы самоуправления должны оказывать реальное влияние на деятельность образовательного учреждения. Это можно достичь,
во-первых, путем включения представителей коллектива обучающихся
в структуры управления более высоких уровней, а во-вторых, путем делегирования полномочий, т.е. выделения зоны компетентности принятия решений ученическими органами управления.
В дополнение к предложенным рекомендациям приведем пример
методики психолого-педагогической диагностики степени сформированности культурной идентичности – это Методика «ОСКИ» [12]. Она
рассчитана на возраст от старших подростков до людей преклонного
возраста и позволяет определить региональную идентичность и склонность к расизму по трем шкалам: социокультурная идентичность, региональная идентичность, расизм. Её использование позволит более объективно подойти к проблеме учета роли культурной идентичности обучающихся при организации образовательного процесса в условиях его
унификации.
В заключение отметим, что в данной теме, в настоящее время,
больше вопросов, чем ответов, что свидетельствует о её актуальности
для психологической и педагогической науки и практики.
Список литературы:
1. ГОСТ 1.1-2002. Межгосударственная система стандартизации.
Термины и определения.– М.: ИПК Издательство стандартов,
2002.
2. Колчков В.И. МЕТРОЛОГИЯ, СТАНДАРТИЗАЦИЯ И
СЕРТИФИКАЦИЯ: Учебное пособие. – М., 2011.
3. Унификация. - http://wikipedia.org
4. Байдаров
Е.У.
Информационно-образовательные
и
воспитательные стратегии в современном обществе:
национальный
и
глобальный
контекст.
Материалы
международной научной конференции, г. Минск, 12-13 ноября
2009 г. - Минск: Право и экономика, 2010.
5. Позитивные и негативные тенденции в системе образования. http://studopedia.ru
6. Журавлева О.П., Михалева Л.П. Интерактивный режим
организации современного образовательного процесса:
учебно-методическое пособие / Краснояр. гос. пед. ун-т им.
В.П. Астафьева. – Красноярск, 2012.
32
7. Капустянская Н. В. Особенности интерактивных методов
обучения. - http://nsportal.ru/shkola/materialy-metodicheskikhobedinenii/library
8. Лихачев Д. С. О национальном характере русских // Вопросы
философии. 1990. № 4.
9. Кадыров А.М.. Культурология. Мировая и отечественная
культура: учебное пособие / А.М. Кадыров. - Уфа, 2011.
10.Брызгалина Е.В. Культурная идентичность образование в
течение жизни: социально-философские аспекты. Диалог
культур в условиях глобализации: XII Международные
Лихачевские научные чтения, 17–18 мая 2012 г. Т. 2. - СПб:
СПбГУП, 2012.
11.Андрюшков А.А. Формирование российской идентичности как
задачи образования: мировоззрения созидающее будущее
//Вопросы образования. – 2011 – № 3.
12.Полюшкевич О.А. Основы анализа гендерной специфики
социальных представлений: учеб. пособие / О.А. Полюшкевич.
- Иркутстк: Изд-во Иркутского гос. ун-та, 2009.
Е. Я. Голубева, О. В. Петрухина
Идентичность формирует идентичность
Identity forms the identity
В статье делается попытка рассмотреть вопросы формирования и
сохранения культурной идентичности в контексте идентичности высшей школы. Взгляд на проблему идентичности вуза, идентичности студента.
Ключевые слова: культура, идентичность, формирование идентичности, творческая школа, мотивация, высшее образование, проблемы
In this paper we attempt to address issues of formation and preservation of cultural identity in the context of the identity of higher education.
Look at the issue of identity of the university, student identity.
Keywords: culture, identity, the formation of identity, creative school,
higher education , problem.
Глобальные
перемены,
произошедшие
в
социальноэкономическом, политическом, идеологическом устройстве государства
привели к социальному многообразию, разнополярности общества, тем
самым осложнив процесс самоидентификации человека в социальном
пространстве. Формирование и трансформация личностной идентичности во всей её разноплановости – процесс, не прекращающийся на протяжении всей жизни человека. Особенно сложно и болезненно этот
33
процесс происходит в молодые годы. В этот период времени особая ответственность за формирование личностной идентичности молодого
человека ложится на высшую школу, дающую ему гораздо больше, чем
просто профессиональное образование. Именно в этот период происходит не только осознание своей профессиональной тождественности, но
и социальное самоопределение, формирование соответствующих нравственных и культурных ценностных ориентиров.
Предполагается, что поступив в вуз, молодой человек должен органично влиться в студенческую среду, приобщиться к новой для него
социальной, профессиональной и культурной общности, ощутить корпоративную сопричастность. Если это произошло можно с большой долей уверенности утверждать, что процесс обучения будет мотивированным, результативным и беспроблемным, а будущий выпускник вуза
станет по-настоящему зрелым, глубоко эрудированным, с богатым
внутренним миром, собственной мировоззренческой позицией, компетентным специалистом. Следует отметить, что успешное осуществление учебно-образовательного процесса невозможно без наличия в вузе
такой среды жизнедеятельности студенчества, которая представляла бы
собой совокупность полноценно развитых социокультурных, нравственно-духовных и культурно-исторических компонентов. При этом
то, как вуз позиционирует себя на рынке образовательных услуг, как он
формирует свою статусность и уникальную идентичность принципиально не только для самого вуза, но и для абитуриента который стремиться в него поступить, для студента, который в нём уже обучается.
Хотелось бы, в первую очередь, акцентировать внимание на том факте,
что идентификация вуза напрямую зависит от сохранения исторического наследия, традиций, памяти об основателях вуза, ректорах, выдающихся профессорах и преподавателях, знаменитых выпускниках,
достижениях вуза.
Так, например, традиция гравировать на поручнях лестничных
маршей имена всех выпускников, которая сохраняется в СанктПетербургском Нахимовском Военно-Морском училище, имеет большое воспитательное значение. Касаясь поручней, курсанты словно прикасаются к истории, словно оживляют память о бывших выпускниках
училища. Мне, кажется, это – очень хороший пример того как традиция
формирует внутреннюю атмосферу и стимулирует процесс самоидентификации курсанта, повышения его самооценки, самоуважения.
История вуза – это тот бесценный груз, который накапливается
годами и не тяготит, а способствует формированию идентичности
учебного заведения, которая непосредственно влияет на формирование
уже личностной идентичности студента в нём обучающегося. Молодой
человек должен гордиться вузом, в котором он обучается, он должен
жить жизнью вуза, знать его историю, поддерживать его традиции.
Если этого не происходит, то обучение в вузе приобретает «транзит34
ную форму» - прибыл, получил, убыл. Корпоративной коммуникации
вуз – студент не образуется, фактический контакт отсутствует и позитивного воздействия первого контактора (вуза) на второго (студент) не
происходит, а, следовательно, вуз в полном объёме не выполняет возложенные на него функции.
В 2014г. исполняется 200 лет со дня рождения барона Александра
Людвиговича Штиглица. В 1876 года по рескрипту Александра II на
средства пожертвованные банкиром и промышленником бароном
Александром Людвиговичем Штиглицом было основано центральное
училище технического рисования, теперь – Санкт-Петербургская Государственная Художественно-промышленная Академия имени А.Л.
Штиглица (СПГХПА им. А.Л. Штиглица). Благодаря тому, что академия носит имя барона Штиглица, это имя в Санкт-Петербурге на слуху,
но мало кто знает о его заслугах перед отечеством, о том, какой это
был уникальный человек. Особенно прискорбно то, что даже студенты,
которые обучаются в академии, носящей его имя, практически ничего
не знают о нём, не знают историю создания своей академии. А должны
были бы знать. В связи с юбилеем на кафедре графического дизайна
студентам 5-го курса уже дважды выдавалось курсовое задание на разработку проекта юбилейного графического комплекса, посвящённого
200-летнему юбилею бароны А.Л. Штиглица. Являясь непосредственным руководителем этих проектов, хотела бы поделиться собственным
мнением о результатах работы над проектами в свете темы данной статьи.
Оба раза работа над проектом начиналась с внутреннего неприятия этой темы студенческой группой, тема казалась очень академичной,
из-за этого маловариативной и не творческой. Изначально работа шла
вяло и неинтересно, без творческих прорывов, вызывая у меня как руководителя тихую панику. Это происходило до того момента, пока не
накапливалась определённая информационная масса, вызывающая у
студентов интерес к личности барона Штиглица, происходила переоценка содержания темы, появлялось понимание уникальности этого
человека, восхищение им, осознание того, что каждый из участников
проекта причастен к этому имени, и является его носителем в настоящее время (штигличанин). Я не склонна к патетике, но словно появлялось второе дыхание. На тему уже никто не роптал, работа оживлялась,
появлялись совершенно неожиданные проектные решения. Наконец историческая память приобрела современный визуальный образ. Например, появилось неожиданное предложение символы, расположенные на
родовом гербе барона Штиглица трансформировать в три девиза академии: «Величие искусства», «Трудолюбие в творчестве», «Верность
школе». Студенты почувствовали свою сопричастность к истории академии, к истории человека её основавшего, появились идеи корпоративной айдентики, новых вузовских ритуалов, атрибутов и традиций.
35
Появилось ощущение тождественности студента и вуза, студента и педагога, появились те скрепы, которые смогли хотя бы на время проекта
объединить студентов и академию. Образовалась возможность поддержать идентичность академии, реанимируя её историю, хотя бы в малой
студенческой группе и через это повлиять на формирование уже личностной идентичности студента.
Подводя итог, можно совершенно определённого говорить о том,
что не заботясь о собственной идентичности вуз теряет свою эффективность, теряет студентов, а следовательно теряет рейтинг. Идентичность
вуза следует рассматривать как нечто глобальное и важное, но при этом
формировать структуру идентичности можно из, казалось бы, незначительных и мелких компонентов, дающих со временем значительный результат. В образовательно-воспитательном процессе нет мелочей или
незначительных фактов.
С. Л. Голубева
Антропология запахов и цифровые технологии
Anthropology of Odor and Computer Technology
В статье рассматривается запах как феномен культуры, его природная и социальная сущность. Современная тенденция увеличения роли искусственных запахов в жизнедеятельности человека приводит к
попыткам создания мультимедийных технологий с возможностью ароматического оповещения, которые, однако, не нашли широкого применения.
Ключевые слова: культура, запах, обоняние, мультимедийные
технологии.
This paper starts with introducing olfaction as a phenomenon of culture which is followed by taking a look at its natural and social origin. The
attempts of combining artificially generated scent with other media content
in order to create olfaction-enhanced multimedia systems have faced difficulties. Thus creating olfaction-enhanced multimedia applications is one of
the latest challenges.
Keywords: culture, olfaction, scent, multimedia, applications.
Проблема изучения запаха как культурного феномена лежит на
границе взаимодействия природы и культуры. С одной стороны, запах это свойство, присущее объекту и воспринимаемое обонянием. Вследствие того, что обоняние физиологично, можно говорить о природной
сущности запаха. С другой стороны, как только сигнал о том или ином
запахе попадает в мозг человека, происходит его обработка, осмысление в сознании на культурно-поведенческом уровне. Запах имеет как
природную, так и социальную сущность. Известный французский этно36
лог, автор “Структурной антропологии“ К. Леви-Строс утверждает, что
’’запахи принадлежат к природному и социальному мирам одновременно” [1, С.163].
В своём труде « Путь масок» автор, ссылаясь на англоязычного
исследователя, применяет к южноамериканским «животным и растительным видам, к людям, с учетом пола, возраста и политических
функций, классификацию на основе запахов, подразделяемых на четыре
категории: strong or gamey (крепкий или с душком), pungent (пикантный
или ароматический), bland (сладкий, нежный), rotten (гнилостный). При
этом, учёный утверждает, что " что запахи относятся не столько к сенсорным категориям, сколько к моральным ценностям. [1, С.163].
Подтверждением этому является наличие во всех языках пословиц, поговорок и крылатых фраз, связанных со словом “ запах”.
Lucri bonus est odor ex re qualibet (Запах прибыли приятен, от чего
бы он ни исходил) (лат.) Деньги не пахнут (русск.)
Servabit odorem testa diu (Сосуд будет долго хранить запах) (лат.)
Odor mortis (Запах смерти) (лат.)
Odor specificus (Специфический запах) (лат.) [ 2]
The sweet smell of victory (Сладкий запах победы) (англ.) [3]
Оdor of sanctity (Аромат святости) (англ.) [ 4]
Запахи фигурируют, как форма выражения отношений:
Вe in bad odor with somebody (быть в плохих отношениях) (англ.)
[4]
Опасений: Smell a rat (чуять недоброе) (англ.) [ 4]
Дело пахнет керосином (рус.)
Smell danger (почуять опасность) (англ.) [ 5]
Ситуаций: Smell fishy (не вызывать доверия) (англ.) [ 5]
Smell like a rose (выйти сухим из воды, выглядеть невинно) (англ.)
[6]
Действий: Smell blood (быть готовым к действиям, к драке) (англ.)
[5]
Wake up and smell the coffee (раскрой глаза) (англ.) [6]
Таким образом, в процессе восприятия запаха в сознании человека, формируются некие культурные смыслы, на основании которых запах может выполнять те или иные культурные функции. Каждой культуре присущи свои опознавательные запахи, связанные с природными
условиями, историей, традициями, обычаями, обрядами, национальной
кухней. Канадские антропологи David Howes и Anthony Synnott
(Concordia University, Montreal) в научном исследовании « Антропология запахов» выделили шесть основных позиций использования обоняния в антропологической классификации:
1. Классификация людей, животных и растений по их естественным запахам.
37
2. Классификация людей, животных и растений по символическим запахам, которые исторически ассоциируются с ними.
3. Классификация групп внутри общества. Например, мужчин и
женщин, детей и взрослых по природным и символическим запахам.
4. Классификация пространства по запахам различных территорий.
5. Классификация космоса посредством запаха. Например, приписывание символических контрастных запахов луне и солнцу (в культуре
Малайзии).
6. Установление системы ценностей, базирующейся на символизации запахов. Например, одни запахи расцениваются, как хорошие,
другие – плохие. И тем и другим приписываются определённые моральные ценности. [7, С.2].
Учёные полагают, что человеческий мозг начал развиваться с того момента, когда первобытные люди стали различать запахи и придавать им особое значение. Однако в современной культуре запахи утратили свою знаковость (по сравнению, например, с восприятием цвета и
звуковых сигналов). Наши предки “мыслили запахами”, в то время как
мы только реагируем на них. Степень этой реакции может измеряться
относительной приятностью, или неприятностью запаха.
David Howes и Anthony Synnott утверждают, что нет никаких помех для воссоздания специальных ароматических кодов в современном
обществе. Авторы также рассматривают использование запахов в процессах коммуникации для различных целей: установления принадлежности данной группе, привлечения внимания противоположного пола,
запугивания врагов, повышения шансов на успех, установления связей,
ароматерапии, в различных ритуалах (свадьбы, похороны). Большое
значение придаётся использованию запахов в метафорах и пословицах
для выражения абстрактных концепций и ценностей. [7, С.3]
Очевидно, что запахи, представляющие один из аспектов отношений природы и культуры, играют важную роль в структурировании
образа мира. Между тем, в последнее время наблюдается тенденция
увеличения роли искусственных запахов в жизнедеятельности человека,
на основании чего можно говорить о навязанных ему функциях, напрямую не связанных с его природой и, соответственно, о возрастающей
роли искусственно созданной обонятельной атмосферы.
Ученые из израильского института Вейцмана (Weizmann Institute)
создали карту запахов. Для создания карты исследователи выбрали 250
базовых ароматических веществ. При их смешивании ученые получали
новые запахи. Тестирование показало, что нервные реакции человека
при восприятии настоящего запах и запаха, полученного с помощью
карты, очень близки. Исследователи считают, что карта запахов поможет «оцифровывать» ароматы и передавать их по Интернету. [8]
38
Одним из первых, кто решил использовать влияние запахов для
усиления эффекта погружения зрителя в атмосферу кино был швейцарский профессор Ханс Лаубе (Hаns Laube). В 1960 году во время демонстрации картины «Scеnt of Mystery», по ходу развития сюжета кинотеатр наполнялся различными ароматами. Но из-за недостаточной вентиляции запахи накладывались друг на друга, а также зрители, сидящие
ближе к распылителю, чувствовали запахи сильнее, чем те, кто находились поодаль. По этим причинам технология Smell-O-Vision не получила своего признания. [9]
Тем не менее, идея передачи тактильных ощущений в цифровой
форме продолжала развиваться. Учёные искали способ использовать
комбинацию всех чувств, чтобы создать мультисенсорную компьютерную среду.
В конце девяностых годов прошлого столетия компания DigiScent
показала миру iSmell - концепт периферийного компьютерного устройства, которое использует определённый запах в зависимости от картинки на экране и может выполнять ароматические оповещения. Однако, в
мае 2006 года редакция журнала PC World назвала iSmell одним из двадцати пяти самых неудачных технических изобретений.
Множество других крупных компаний также взялись за разработку идеи «цифрового запаха». В 2004 году France Telecom представила
Kaori Web - устройство с шестью ароматическими картриджами, которое тоже не имело успеха. [8]
Создание мультимедийных технологий с возможностью ароматического оповещения остаётся амбициозной целью. В настоящее время
периферии, воспроизводящие запах, являются очень дорогими в производстве и эксплуатации и используются только в индустрии развлечений: кино, интерактивные компьютерные игры. Не только технические
и материальные трудности препятствуют успешному созданию электронной версии человеческого носа. Существует мнение, что современная культура теряет интерес к семантическим и информационным коннотациям запаха, которые были совершенно естественными для традиционной культуры. [11, С.11]
Возможно, интернет - технологии, усовершенствовав идею использования запахов, вернут их значение, уже на более высоком
уровне, сначала в виртуальный, а потом и в реальный мир. Это, безусловно, обогатит культуру современного общества и в очередной раз,
подтвердит пророческие слова известного американского художника,
скульптора, дизайнера, кинорежиссера и писателя Энди Уорхола:
«Раньше преобразователями культуры были люди искусства, теперь эта
функция присуща Интернету». [10]
39
Список литературы:
1. Леви-Строс К. Путь масок/Пер. с фр., сост., вступ. ст. и
примеч. А. Б. Островского. - М: Республика, 2000.
2. Пословицы и поговорки народов мира - [Электр. ресурс]. –
Режим доступа: http://www.sayings.ru/world/latin/latin_26.html
[Дата обращения: 13 марта 2014].
3. 3. The Phrase Finder - [Электр. ресурс]. – Режим доступа:
http://www.phrases.org.uk/search.html?cx=partner-pub[Дата
обращения: 07 марта 2014].
4. McGraw-Hill Dictionary of American Idioms and Phrasal Verbs. ©
2002 by The McGraw-Hill Companies, Inc.
5. OneLook dictionary - [Электр. ресурс]. – Режим доступа:
http://www.onelook.com/?w=smell&ls=b [Дата обращения: 15
марта 2014].
6. Cambridge Dictionary of American Idioms Copyright ©
Cambridge University Press 2006. - [Электр. ресурс]. – Режим
доступа:
http://www.usingenglish.com/forum/threads/173226What-does-quot-picking-up-the-slack-quot-mean-here
[Дата
обращения: 07 марта 2014].
7. ANTHROPOLOGY OF ODOR (1990-1994) David Howes and
Anthony Synnott Department of Sociology and Anthropology ,
Concordia University, Montreal, Canada - [Электр. ресурс]. –
Режим доступа:
http://www.david-howes.com/senses/ConsertOdor.htm [Дата обращения:21 марта 2014].
8. OKO.kg
[Электр.
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://www.oko.kg/int/nauka/7586-uchenye-gotovjatsja-peredavatzapakhi.html [Дата обращения:21 марта 2014].
9. Компьютер пресс - [Электр. ресурс]. – Режим доступа:
http://compress.ru/article.aspx?id=9883 [Дата обращения:21
марта 2014].
10.Andy Warhol, “The Philosophy of Andy Warhol (From A to B and
Back Again)”, 1975 - [Электр. ресурс]. – Режим доступа:
http://www.libok.net/writer/7976/kniga/28414/uorhol_endi/filosofi
ya_endi_uorhola/read [Дата обращения:6 апреля 2014].
11.Davide, F., Holmberg, M. & Lundström, I. 2001, "Virtual olfactory
interfaces:
Electronicnoses
and
olfactory
displays",
Communications
Through
Virtual
Technologies:
IdentityCommunity and Technology in the Internet Age, pp. 193220.
40
Д. Ю. Голынко
Визуальный монстр в современном кинематографе: человеческое и
чудовищное с точки зрения биополитики и антропотехники
Visual Monster in Contemporary Cinema: Human and Monstrous
Through the Lens of Biopolitics and Anthropotechnics
В докладе таинственная и пугающая фигура визуального монстра
предстает не только как поэтического метафора ужасающего и Зловещего (в терминологии Зигмунда Фрейда), но и как важнейший концепт,
соединяющий этику, биополитику и антропотехники. Задача исследования заключается в том, чтобы рассмотреть биополитику монстра с
точки зрения различных междисциплинарных подходов, в результате
чего (пост)метафизические, психоаналитические и этические теории
сочетаются с киноведением и интеллектуальной историей, а также с новейшими изысканиями в сфере «экономики знаний» и «креативных индустрий».
Ключевые слова: монстр, кинематограф, современность, биополитика, антропотехника
In the paper the mysterious and intimidating figure of the visual monster is treated not only as the poetical metaphor of terrifying Freudian Uncanny, but also as a significant anthropological – and anthropo-technical –
concept, ethical stance and biopolitical issue. The aim is to characterize the
biopolitics of the monster through the lens of a vast interdisciplinary approach where (post)metaphysical, psychoanalytical and ethical theories coalesce with the elements of film studies and intellectual history, as well as
with new shifts in the understanding of the ‘knowledge economy’ and ‘creative industries’.
Keywords: monster, cinema, contemporaneity, biopolitics, anthropotechnics
Культурная монстрология – дисциплина, изучающая конструирование образа монстра и устойчивые представления о параметрах чудовищного в конкретных культурных традициях. Культурная монстрология сосредоточена на феномене проявления и соприсутствия монстра в
пространстве человеческого. Она занимается описанием традиционных
сред обитания и мифологических ареалов распространения монстра, а
также вопросом о принципах столкновения чудовищного и антропологического (см. [1]). Если обратиться к теории антропотехники (подробно проговоренной в работах Питера Слотердайка [2]), то фигура монстра может быть истолкована как постоянная аутопластика чудовищного, т.е., процесс наслаивания монструозного на человеческое, или,
наоборот, отслаивания человеческого с монструозного. В ракурсе культурной монстрологии фигура монстра всегда сопряжена с моментом
мучительной и часто неуправляемой трансформации человеческого в
41
нечеловеческое, живое в (не)мертвое, естественное в неестественное и
т.д. Мифолог Джозефф Кемпбелл определяет монстра как результат
морфологической гибридизации, французский историк культуры Клод
Капплер видит в монстре анатомический коллаж, полученный путем
рекомбинации несочетаемых инородных органов, а философ и кинотеоретик Ноэль Кэролл в книге «Философия ужаса» описывает монстра
подобно онтологическому смешению (см. [3]).
Теоретическая платформа культурной монстрологии основывается на толкованиях и концепциях чудовищного в философском и естественнонаучном знании – от Античности и средневековья до постмодернизма. Религиозно-метафизическая, мистическая, рационалистическая или деконструктивистская интерпретации монстра предъявлены в
трактатах «О происхождении животных» Аристотеля и «О Граде Божьем» Августина, исследованиях Цицерона и Плиния, Исидора Севильского и Бернарда Клервосского, изысканиях просветителей и Бюффона,
в «Ненормальных» Фуко, «Призраках Маркса» Деррида, «Капитализме
и шизофрении» Делеза и Гваттари, «Множестве» Антонио Негри и
Майкла Хардта, книгах Славоя Жижека. В фокус внимания культурной
монстрологии попадает широчайший «репертуар» монстров – монстров, порожденных элитарной или массовой культурой или возникших
в результате социальных трансформаций, механических вмешательств,
научных экспериментов и органических преобразований. Это десадовский палач-либертен и доктор франкенштейн, инопланетные захватчики тел и гигантские членистоногие, киборги и андроиды, зомби и вампиры, оборотни и привидения, чужие и годзиллы, и многие другие воплощения монструозного (см. [4]).
Культурная монстрология включает в себя монстрологию литературную, занятую анализом мифопоэтических моделей чудовищного в
литературном тексте (как фольклорном, так и авторском), и монстрологию визуальную, осмысляющая приемы и методы визуальной репрезентации монстра, а также конвенциональные правила и стратегии его
изображения в культурном каноне. Августин в книге «О граде Божием»
этимологически возводит понятие «монстр» к глаголу «monstrare» (указывать): монстр указывает на присутствие сокрытого и непредставимого. В эссе Тома Тайлера «Девианты, донестры и развратники» [5] намечены две главнейшие функции, исполняемые монстром в культурном
производстве: это, во-первых, указание на чрезмерное, таинственное и
непознаваемое, во-вторых, различение нормы и аномалии, позволенного и непристойного, человеческого и нечеловеческого. В фундаментальном труде Дэвида Джилмора «Монстры» предложена четкая, хотя и
спорная дифференция между монстром как продуктом фольклорной
демонологии или индивидуального воображения художника и монстром как масштабной политической метафорой [6]. Такая метафора
приравнивает монстра к заранее исключаемой из сферы политических
42
процедур и решений фигуре социально отвергнутого морального или
физического урода, будь то фривольный распутник-либертен или бесправный и неимущий обитатель трущоб-фавел.
С точки зрения генеалогии монстра возможно выделить три доминантных типа чудовищного: монстр как проекция подсознательного
фантазма, материализация непроработанных травм, подавленных влечений, запретных желаний и потаенных страхов; монстр-мутант, полученный в результате психосоматического перерождения или кибернетической перестройки организма; и монстр-сосед, нередко вторгающийся в пространство человеческого извне, обживающий его для себя и
проявляющий равнодушие или враждебность по отношения к ценностям цивилизации и культурному консенсусу. В эссе «Культура монстра (Семь тезисов)» Джеффри Джером Коэн пишет: «Монструозное
тело — это чистая культура. Конструкт и проекция, монстр существует,
чтобы быть прочитанным, этимологически monstrum — это то, что проявляет, предостерегает, глиф, ожидающий собственного гиерофанта.
Подобно букве на странице, монстр обозначает нечто другое по отношению к самому себе, он всегда — смещение». Согласно Коэну, монстр
стоит «на вратах различия», то есть своим чудовищным и чрезмерным
присутствием утверждает этнокультурные, биологические, классовые,
сексуальные, национальные и прочие отличия, проявляемые именно
благодаря настойчивому вторжению монстра внутрь символического
порядка [7]. Кроме того, монстр раздвигает и проблематизирует границы социально и этически допустимого, он преступен, беззаконен и перверсивно эротичен; будучи постоянно изгоняемым и уничтожаемым, он
с тем же постоянством возвращается в статусе вытесненного травматического опыта или коллективного фантазма.
Монстр переопределяет базовое для культурной политики понимание Другого: в книге «Монструозность Христа» Жижек доказывает,
что монстр представляет фигуру Другого не для человека, а для самого
Другого, то есть, монстр являет непостижимую загадку, пугающую
угрозу и фатальное исключение для самого себя [8]. В начале XXI века
после «ситуации постмодерна», упразднившей веру в большие нарративы и поставившей под радикальный вопрос просветительскую идеологию с ее гуманистическими установками, культурная монстрология,
возможно, исполнит роль нового «большого нарратива», позволяющего
переформулировать «что такое человеческое» в условиях актуализации
интереса к чудовищному. В 1990-2000-е годы резко увеличивается эвристическая значимость культурной монстрологии, поскольку именно
она в этот период предназначена вырабатывать знания о социокультурных и биополитических границах человеческого. В эти годы
публикуется ряд ключевых академических изысканий, проблематизирующих фигуру монстра [9].
43
Культурная монстрология анализирует принципы изображения
чудовищного и потустороннего в массовой и популярной культуре,
главным образом, в коммерческом кинематографе. Культурная монстрология сосредоточивается на изучении и классификации чудовищ,
изобретённых в таких кинематографических жанрах, как медицинский
хоррор (где монстр возникает в результате неудачного или преступного
медицинского эксперимента) и биохоррор (где появление чудовища
предрешено массовой эпидемией, инфекционным заражением или экологической катастрофой). В киноиндустрии начала XXI века одним из
доминирующих жанров становится трэш-хоррор, где образ монстра
предстаёт уже не воплощением первобытного страха, а стёртым пародийным клише, ироничным снижением той эстетики ужасного, что
преобладала в классическом хорроре.
Список литературы:
1. Голынко-Вольфсон Д. Демократия и чудовище (несколько
тезисов о визуальной монстрологии) // Художественный
журнал. 2010. № 77/78.
2. Sloterdijk P. You Must Change Your Life: On Anthropotechnics.
Cambridge: Polity, 2013.
3. Carrol N. The Philosophy of Horror. NY, London: Routledge,
1990.
4. Asma S. On Monsters: An Unnatural History of Our Worst Fears.
Oxford: Oxford University Press, 2011.
5. Tyler T. Deviants, Donestre, and Debauchees: Here be Monsters //
Culture, Theory & Critique. 2008. № 49(2).
6. Gilmore D. Monsters: Evil Beings, Mythical Beasts, And All
Manner Of Imaginary Terrors. Philadelphia: University of
Pennsylvania Press, 2011.
7. Monster Theory: Reading Culture. Ed. by Jeffrey Jerome Cohen.
Minneapolis and London: University of Minnesota Press, 1996.
8. Zizek S. The Monstrosity of Christ: Paradox or Dialectic?
Cambridge and London: The MIT Press, 2009.
9. Monsters and Philosophy. Ed. by Charles T. Wolfe. London:
College Publications, 2005.
О. А. Дмитриев
Национальная идентичности в условиях глобализации
National identity in the context of globalization
В статье показана противоречивость влияния глобализации на
развитие национальной культуры. Растущему процессу национальной
унификации противостоит этническая и национальная идентификация.
44
Поиск путей оптимального сочетания этих тенденций - объективная реальность в прошлом и настоящем.
Ключевые слова: глобализация. этническая, национальная ндентичность нация-этнос. нация-государство. мультикультурализм.
In article discrepancy of influence of globalisation is shown on development of national culture. Growing process of national unification is resisted by ethnic and national identification. Search of ways of optimum combination of these tendencies - a reality in the past and the present.
Keywords: globalization, ethnic, national ndentichnost nationethnicity, the nation-state, multiculturalism.
Глобализация сегодня поистине не знает границ. И не только географических, государственных. Она настойчиво и активно проявляется
во всех сферах общественной жизни. Явление глобализации чрезвычайно широкое, многоплановое и рассматривается каждым автором в
зависимости от проблемы исследования. Тема конференции требует
внимания к проблемам культурной идентичности. Влияние процесса
глобализации на развитие национальной культуры и на национальную
идентичность сегодня поистине судьбоносно. Вместе с тем, следует отметить и его противоречивость. Тенденции национальной идентичности
под влиянием процесса глобализации являются предметом обсуждения
в данной статье.
Культура не может рассматриваться как феномен абстрактно общечеловеческий. Культурные универсалии свойственные всем народам
проявляются различно в национальных культурах. Культура имеет конкретную форму и проявляется как национальная культура. Она выступает как механизм функционирования единого пространства смыслов и
исторически сложившихся ценностных ориентации нации. Язык, традиции, обычаи, национальный характер отражаются в национальной
культуре. Национальный язык, нередко называют душой народа. Национальная культура является основой этнической, национальной идентичности.
В наши дни проблема национально-культурной идентичности
обострилась. Глобализация, рост влияния наднациональных организаций, международных банков и транснациональных компаний в управлении экономикой порождает тенденцию ориентации страны на международные стандарты и ценности. Роль глобализации в развитии общества оценивается различно. Одни авторы видят в ней панацею от тоталитаризма, средство утверждения демократических принципов, в том
числе и в сфере культуры. Другие считают, что доминирующим является стремление утвердить господство государств «золотого миллиарда»
и в первую очередь гегемонию США. Эта оценка в последнее время всё
чаще раздаётся и в нашей стране. Приходит осознание сущности идео-
45
логической функции концепции «открытого общества», активно продвигаемой у нас Джорджем Соросом в сфере образования и культуры.
Культурная стандартизация становятся разрушающим фактором
для национальной культуры. Катастрофически быстрое развитие
средств массовой информации, формирование единого информационного пространства приводят к универсализации ценностных ориентаций. Под влиянием глобализации, всё более рельефно проявляется кризис национальной идентичности. Его негативные последствия проявляются повсеместно. Масштабы и глубина кризиса национальной идентичности вызывают всё большую озабоченность, и не только в нашей
стране. Одной из причин столь резкой смены парадигмы всей системы
национальных отношений в целом ряде стран, о чём будет сказано далее, является реакцией на кризис идентичности под влиянием глобализации. Однако характер воздействия глобализации на развитие культуры был бы искажён без учёта его противоречивости.
Как известно противоположности выступают не только в борьбе
но и в единстве. Раскрывать одну сторону этого единства – излюбленный приём фальсификаторов, и не только истории. События последнего
времени, связанные с практически безуспешными попытками ввести
против России санкции, ибо они наносят серьёзный ущерб экономике
их инициаторов, убедительно показали, сколь ощутимы последствия
процесса её интеграции в мировое экономическое пространство. Не
менее значимы и последствия интеграции в сфере культуры. Но это
лишь одна из тенденций, порождённых глобализацией. Противодействие интернационализации культуры проявляется в усилении внимания к вопросам развития национальной культуры, национальнокультурной специфики. Обостряется национальное самосознание российского народа. Оно является основой национальной идентичности.
Идентичность – явление объективное. Человек рождается с определёнными признаками, отличающего его от других новорождённых.
«Я знаю, что где то глубоко внутри меня, в потаённых закутках моей
души и сердца идёт незаметный, ни на секунду не прерываемый труд:
всё, что даёт мне мир, искажается на испанский лад. Я знаю, что свобода ума и чувств, которой я вроде бы обладаю, лишь видимость. Дротик,
летящий к цели, конечно же, полагает, что движется по своему усмотрению и сам наметил себе цель. Однако кинула его чья-то рука… Таков
и я – дротик, брошенный древней рукой моего народа» [1, с. 337], - писал испанский философ и социолог Х. Ортега-и- Гассет.
В цитате быть может некоторая абсолютизация влияния фактора
«принадлежности к массе», характерная для философских воззрений
автора. Но она заставляет задуматься о степени влияния народных корней на формирование личности. Её самоидентификация начинается в
процессе социализации в раннем детстве. Как правило, в 6-7 лет человек познаёт отличия национальной принадлежности. Постепенно эти
46
знания становятся всё более осознанными связанными с понятиями родина, родная природа, родной язык, обычаи, традиции. В 8-9 лет он
идентифицирует себя с Отечеством, с государством. В 10-11 лет национальная идентичность складывается в полном объёме. Ребёнок понимает своеобразие родной культуры [2, С. 249-250].
Язык, территория, родная природа, культура – главные факторы
национальной идентичности. При этом национальная идентичность, как
правило, превалирует над другими видами идентичности. В том числе и
над идентичностью государственной. Исследования последнего времени убеждают: человек готов пожертвовать ценностям общества и государства, но защищает родной язык, веру, традиции, культуру. К национальной идентичности можно относиться с оттенком пренебрежения.
В последнее время эта тенденция проявляется всё более откровенно. Но
её нельзя игнорировать. С ней приходится считаться.
Кризис идентичности не означает допустимость пренебрежительного отношения или элементарной недооценки влияния этого феномена на общественную жизнь. Какого либо ослабления воздействия
национальной идентичности на события в мире не произошло. Более
того, наше время называют эпохой идентичности. Глобализация породила противодействие, пожалуй, равное себе, во всяком случае, не менее масштабное. Взаимосвязь глобализации и роста идентичности, на
наш взгляд совершенно очевидна и не требует аргументации. В литературе рост тенденции к унификации духовной культуры в условиях глобализации рассматривается как «этнический парадокс»
Национальные и этнические проблемы в современном мире становятся всё более острыми и болезненными. Этому способствуют не
только объективные факторы глобализации. Действуют и субъективные. Особенно остро они проявились после развала СССР в условиях
однополярного мира. Либеральные надежды на доминирование общечеловеческих интересов над национальными, ярко проявившиеся у нас
во время перестройки и постперестроечный преиод, не оправдались.
Военные столкновения приобретают всё более резкое национальное и
религиозное содержание. Растёт число националистических проявлений. Мировая политика наполняется новым содержанием. Факторы
национальной идентичности в ней играют существенно возросшую
роль.
Под влиянием глобализации меняется и характер проявления
идентичности. Её классификацию всё чаще рассматривают на основе
уровня развития культуры: этнический, национальный и массовый.
Важно отметить, что исторически каждый из этих типов утверждался в
обозначенной очерёдности. Но предшествующий тип идентичности не
отменялся последующим. Все три уровня сегодня действуют одновременно. Направленность и рамки статьи вынуждают нас не рассмотреть
взаимообусловленность глобализации и массовой идентичности.
47
Итак, этническая и национальная идентичности действуют одновременно. Их общность проявляется в первую очередь в том, что этническое – родовое понятие по отношению к национальному. Но степень
их влияния различна. Как это ни странно звучит, но в период глобализации особенно востребованной оказалась этническая идентичность. В
условиях стандартизации культуры обостряются чувства сопричастности к собственным корням, своему народу, стремление сохранить
наследие родной культуры.
Проблемы национальной идентичности актуальны для нашей
страны исторически сложившейся как многонациональной и поликультурной. Стратегия государственной национальной политики, утверждённая Указом Президента Российской Федерации в декабре 2012 года констатирует: «По данным Всероссийской переписи населения 2010
года, сформированным на основе самоопределения граждан на территории нашей страны проживают представители 193 национальностей
[3]. Так определяет Стратегия, в отличие от Концепции Государственной национальной политики Российской федерации 1966 года, в которой записано: «Российская Федерация - одно из крупнейших в мире
многонациональных государств, где проживает более ста народов, каждый из которых обладает уникальными особенностями материальной и
духовной культуры» [4]. На официальном уровне национальный и этнический типы идентичности совпадают. В странах с парадигмой
нация-этнос, исторически сложившейся и принятой в России различия
между ними сглаживаются.
Акцент на категориях «национальность» и «народы» предопределён необходимостью сказать, весьма кратко, о процессе обсуждения
«Стратегии государственной национальной политики», который предшествовал её утверждению. Проект был принят за основу в сентябре
2012 года и разослан для обсуждения субъектам федерации. Его
направленность наиболее категорично определена в выяснении понятий. Они включены в текст проекта и предшествуют изложению основного содержания. «Российская нация (многонациональный народ Российской Федерации) - сообщество граждан Российской Федерации разной этнической, религиозной, социальной и иной принадлежности, осознающих свою гражданскую общность и политико-правовую связь с
российским государством (согражданство); «общероссийская гражданская идентичность» – общее для граждан Российской Федерации осознание своего российского гражданства, принадлежности к российской
нации; этническая общность (народ, этнонация) – исторически возникшая на основе общих территории, языка и культуры устойчивая группа
людей, обладающая отличительным самосознанием. На территории
Российской Федерации проживают представители 193 этнических общностей» [5].
48
Итак, проект стратегии предопределяет наличие единой «российской нации» и многообразие этносов. Предложенная парадигма предлагает рассматривать национальную принадлежность в стране как гражданство, сохраняя идентичность этническую. Обсуждение проекта показало достаточно резкое неприятие «новой» парадигмы национальных
отношений. Негативная её оценка прозвучала как со стороны представителей национальных республик, так и среди выступающих с позиции
апологетики значимости русского народа в прошлом и настоящем
нашей страны. Представители республики Саха, констатируя, что в
проекте проявилась «эклектика в использовании понятий, выражающаяся то в советской, то в постсоветской, то европейской терминологии,
то в обыденном понимании», так же с озабоченностью отмечают:
«Русский народ низведен до понятия «этническая общность», нет понятия «государствообразующий народ». Звучали и весьма категоричные
заявления: «Данный вариант стратегии государственной национальной
политики приведет к дестабилизации обстановки в стране и развалу
России» [6].
Предложенная Проектом парадигма не является чем - то неизведанным, новым. Это лишь новая попытка, уже в рамках государственно
принятой Стратегии, внедрить у нас исторически сложившуюся в странах Западной Европы концепцию «нация-государство». Рамки статьи не
позволяют рассуждать о её достоинствах и изъянах. Как уже указывалось, она сложилась исторически и для них традиционна. Но в нашей
стране, и, кстати, далеко не только в нашей, сложилась традиция
«нация-этнос». Можно по-разному к этому относиться. Можно согласиться с аргументами Тишкова, наиболее активного и последовательного приверженца этой парадигмы, о целесообразности её принятия с
точки зрения международной политики [7]. Но не менее убедительна и
реакция внутри страны на предложения внедрения сверху парадигмы
«нация-государство».
Кстати, формула проекта Стратегии «российская нация – многонациональный народ Российской Федерации» напоминает другую, –
«новая историческая общность - Советский народ». В постперестроечные времена активно звучали обвинения в ассимиляции народов страны, проявляющейся в утверждении этой общности. Общность «советский народ» не отвергала, на наш взгляд, многонациональность, поликультурность советского общества. Констатация образования исторической, социальной, политической общности Советский народ неизменно
сопровождалось дополнением – «многонациональной общности». Кстати, В.А Тишков рассматривает её как аналог гражданской нации, характерной для стран с парадигмой нация-государство [8]. Общность Советский народ являлась содружеством всех народов. Его функционирование в сфере национальных отношений определялось как процесс расцвета и сближения наци. При этом результаты развития национальной
49
культуры народов страны были столь внушительны, что в мировой истории их сравнить просто не с чем.
Проблемы идентичности в национальной политике СССР более
всего были связаны с утверждениями о предстоящем слиянии наций.
Коммунистическое общество прогнозировалось не иначе как перспектива безнационального человечества. Справедливости ради нужно сказать, что процесс слияния наций рассматривался как перспектива очень
далёкого будущего при полном коммунизме, когда не будет ни классов,
ни государства. Непосредственной задачи на ускорение слияния наций
не ставилось. Специалистами по национальным отношениям, за редким
исключением, она не обсуждалась. Тем не менее, в учебниках и в статьях энциклопедий указывалось на будущность слияния наций. Этот тезис был использован деструктивными силами в период перестройки и, в
какой-то мере, способствовал распаду СССР. Впрочем, это не единственная концепция, утверждавшая, что снять проблемы национальных
и расовых противоречий можно путём преобразования поликультурного мира в монокультурный.
История не раз демонстрировала несостоятельность таких попыток. Они вызывают активное противодействие. Приоритетным его
направлением является консервация этнического самосознания. С ним
приходится считаться. Наиболее масштабным примером является история развития национальных отношений в области культуры, известная
как концепция «плавильного котла». Она утвердилась в условиях формирования американской нации и характерна для американской культуры, компонентами которой стала культура мигрантов различных стран.
Согласно концепции «плавильного котла» культуры различных народов попадая в условия Америки, перевариваются и образуют единую
совершенную американскую культуру. Эта парадигма рассматривалась
в США как господствующая до середины 60-х годов ХХ века. Она сопровождалась политикой жёсткой сегрегации, утверждения расового и
национального превосходства белых и англосаксонцев.
Но в 60-е годы ХХ века в США прошли массовые волнения
негритянского населения и поддерживающих их белых. Выступления
были столь значительны, что определяются, подчас, как народная революция. Последствием выступлений масс стала категоричная смена
всей системы национальных отношений в стране. Культурное многообразие, этническая и расовая толерантность, стали основными чертами
новой парадигмы национальных отношений. Теория и политика многообразия культур, их сохранения и уважения широко рекламируются.
Политика «мультикультурализма» утвердилась и в странах Западной Европы, где исторически установилась парадигма нациягосударство. Начиная с XVIII века понятие «нация» для жителей этих
стран, независимо от их этнической принадлежности, стало синонимом
категориям «народ», «граждане». Но парадигма «нация-государство» не
50
отменила действие идентичности этнической. Определение гражданами
своей национальности по национально-государственной принадлежности всё чаще сменяется разделением по признакам этничности. В Великобритании, например, уроженцы Ирландии, не считают себя англичанами. Французы, не забыли, что их национальная культура включает в
себя баскскую, бретонскую, каталонскую, фламандскую, эльзасскую и
другие этнические культуры. Самосознание, опирающееся на причастность к территории, природной среде, общим предкам, к традициям,
обычаям, культуре становится более существенным, доминирующим
фактором над осознанием общности гражданства. Требования признания суверенитета, например, в Испании басков и каталонцев, обосновываются необходимостью сохранения и развития национальной культуры. Вызывает беспокойство быстрый рост числа мигрантов. Расчёты
на их интеграцию в культуру принимающей страны в условиях культурного многообразия не оправдались. Поиск путей оптимального сочетания тенденций, порождаемых глобализмом и национальной идентичностью, продолжается.
Итак, процессы глобализации требуют интеграции России в мировое экономическое пространство. Но в российском обществе востребован и мощный культурно-этнический идентификационный потенциал
- российская духовность. идеалы, традиции, «У нас накоплен уникальный опыт взаимовлияния, взаимообогащения, взаимного уважения различных культур. Эта поликультурность, полиэтничность живет в нашем
историческом сознании, в нашем духе, в нашем историческом коде. На
этом естественным образом тысячелетие строилась наша государственность» [9], - подчёркивал В.В. Путин выступая по проблеме российской
идентичности на заседании клуба «Валдай». Россия преодолела последствия системного кризиса 90-х годов, и укрепляет общественное согласие на основе ценностей межнационального сотрудничества
Список литературы:
1. Современная этнопсихология Хрестоматия. Мн. Харвест. 2003.
2. Стефаненко Т.Г. Этнопсихология. М., Аспект-Пресс.2008.С.
249-250.
3. Стратегия
Государственной
национальной
политики
Российской Федерации. Утверждена Указом Президента
Российской Федерации 19 декабря 2012 года.
4. Концепция
Государственной
национальной
политики
Российской Федерации. Утверждена Указом Президента
Российской Федерации 15 июня 2006года.
5. Проект Стратегии Государственной национальной политики
Российской Федерации.
51
6. Заключение по проекту «Стратегии государственной
национальной
политики
Российской
Федерации»
/
Государственное Собрание (Ил-Тумэн) республики Соха
(Якутия). http://iltumen.ru/node/
7. Тишков В.А. Забыть о нации. (Пост-националистическое
понимание национализма) // Вопросы философии, 1998.
8. Тишков
В.А..
О
нации.
http://ru.krymr.com/content/article/25361596.html
9. Выступление Владимира Путина на заседании клуба "Валдай"
http://www.rg.ru/2013/09/19/stenogramma-site.html
Е. А. Дядина
Проблемы осуществления культурной идентичности в современном мире
The problems of cultural identity in the modern world
В статье идет речь о проблемах осуществления культурной идентичности в современном мире.
Ключевые слова:
культурная идентичность, глобализация,
национальная культура, инновация, инкультурация.
The article concerns the problems of implementation of cultural identichnosti in the modern world.
Keywords: cultural identity, globalization, national culture, innovation, inculturation
Культурная идентичность – результат осознания принадлежности
к определенной культуре, это способность людей относить себя к данной культуре, к ее стереотипам и символам. Она представляет собой
установление духовной взаимосвязи между собой и своим народом, переживание чувства принадлежности к национальной культуре. Она тесно взаимосвязана с процессами социализации и инкультурации личности, так как только в процессе становления личности осознается принадлежность к «своей» культуре, вырабатывается готовность к пониманию сути других культур, осуществляется ее формирование, отвечающее идее «человека мира».
В современных условиях проблема идентификации приобретает
особую важность и актуальность. В связи с влиянием на нашу жизнь
средств массовой коммуникации и т.д. важнейшей становится задача
осознания системы собственных ценностей и целей. Человек должен
иметь возможность отнести себя к какой-либо системе, которая бы
направляла его жизнь и придавала ей смысл; в противном случае его
способности действовать будут парализованы, человек «потеряет себя».
52
Культурная идентичность и предполагает прежде всего осознание
и принятие ценностных ориентиров, которые в дальнейшем и определяют жизнедеятельность человека, на основании соотнесения с ними
все новые установки либо принимаются как «свои» либо отторгаются
как «чужие». Категории «свои» и «чужие» в данном случае должны пониматься не в этническом или национальном аспекте, а в аксиологическом. Только впитав все ценное своей культуры, человек путем взаимосоотнесения и сопоставления ценностей и норм, в состоянии принять
ценности другой культуры.
Но сегодня процесс и культурной, и личной идентификации не
только представляет определенные сложности, но и иногда не может
быть осуществлен. Рассмотрим некоторые из факторов, негативно на
него влияющих.
В современной культуре происходят значительные изменения,
сущность которых определяется понятием «постмодернизм». Инновационные поиски не только привели к разрыву с предыдущими установками культуры, что особенно ярко проявилось в сфере искусства, но и к
тому, что культура лишилась своего организующего центра и представляет собой неструктурированную совокупность знаковых систем.
Ранее роль такого центра играла религия, в СССР – идеология, и именно они определяли нравственно-ценностную систему, к которой через
систему воспитания и образования приобщалось младшее поколение.
Человек, социализированный в культуре постмодерна, не только зачастую лишен нравственных ориентиров, но и оказывается не способным
идентифицировать свою личность с теми или иными ценностными системами, то есть осознать себя как себя. Разрушаются базовые культурные механизмы социализации и инкультурации.
Оказать влияние на становление личности способна и призвана
традиция. Она формирует ощущение глубинной связи общности человека и его народа, определяет способ мировосприятия, уклад жизни и
поведения, придающих смысл человеческому существованию. Традиция является основой национально-культурной преемственности поколений. Результатом восприятия традиций является развитое национально-культурное самосознание и этнокультурная идентичность. Но жизнеспособность традиции все более и более укорачивается. И это затрудняет и осуществление процесса идентификации, и процесса культурной трансляции.
Кроме того, сегодня часто осуществляется подмена понятий. Под
народное, традиционное проявление культуры нередко подводится так
называемый масскульт, с налетом народности, но созданный с непосредственной и по сути дела с нескрываемой целью – извлечение выгоды. В качестве примера можно привести очень популярный коллектив
«Русская песня», под руководством Н.Бабкиной (само название – заявка
на народность, традиционность). Существует и масса других примеров.
53
Основной чертой культуры в современную эпоху является унификация. Национальные культуры утрачивают свою специфику. Глобализация размывает национальные культуры и в итоге препятствует обретению личностной и культурной идентичности. Глобализация осуществляется как не трудно заметить в форме вестернизации, а точнее американизации. Влияние западной и американской культур на мировую культуру в целом является огромным. Их достижения во всех сферах становятся образцом для подражания.
В современном мире происходят активные трансформационные
процессы, захватившие и сферу культуры, которая под влиянием ряда
факторов существенным образом меняется. Современная культура
сложна и многообразна, включает в себя различные виды, формы, элементы. Она не является только совокупностью ценностей, но содержит
много негативного и даже опасного для существования и развития человека. Кроме того, вот уже столетие культуры всех динамично развивающихся обществ охвачены кризисными явлениями, преодоление которых если и осуществляется то крайне медленно. Все эти факторы не
только осложняют процесс культурной идентификации, но и, в свою
очередь, определяют постановку еще одной проблемы – проблемы экологии культуры.
В. В. Зинченко
Глобальные тенденции институциональных трендов
архитектоники современного мира
Globalization tendencies institutional trends architectonics of the
modern world
В статье исследуются предпосылки системного кризиса существующих форм индустриальной общественной модели, явления кризиса легитимации и мотивационного кризиса. В статье рассматриваются
процессы общественных трансформаций и социальной интеграции в
современных развитых индустриальных системах. Анализируются мировоззренческие, экономические, политические тенденции и перспективы и формы их последующего развития.
Ключевые слова: индустриальное общество, цивилизация, деглобализация, регионализм, коммунитарность.
Study the prerequisites of a systemic crisis of the existing forms of industrial model of society, the phenomenon of crisis legitimation and motivational crisis. In the article the processes of public transformations and social
integration are probed in the modern developed industrial systems. World
view, economic, political tendencies and prospects and forms of their subsequent development are analysed.
54
Keywords: industrial society, civilization, deglobalization, regionalism, communitarianism.
Как и любое новое явление, глобализация имеет как своих сторонников, которые рассматривают ее как благо, поскольку она способна, по их мнению, резко повысить производительность и уровень жизни
во всем мире, так и своих критиков, которые придерживаются более
пессимистичной точки зрения. Они (критики), говорят, что растущая
конкуренция со стороны развивающихся стран с низким уровнем заработной платы сократит количество рабочих мест и снизит заработную
плату в богатых странах, а также предвидится т.н. «гонка вниз», когда
страны снижают заработную плату, налоги, пособия по социальному
обеспечению и ослабляют контроль за состоянием окружающей среды,
чтобы стать «конкурентоспособными» [7, s. 203].
Растущее переплетение экономик, интернационализация финансовых рынков и современный этап развития способствуют процессу
мировой и, частности, экономической глобализации. Согласно анализу
И.Валлерстайна, на основе наднационального, глобального разделения
труда в экономических центрах постепенно развились национальные
индустриальные системы, в которых существует тесная взаимосвязь
между экономикой и политикой. Сейчас наблюдается так называемая
последовательная форма глобализации, развивающаяся в условиях единого рыночного характера мирового хозяйства. Это объективный процесс, который является важным признаком постиндустриальной цивилизации. Сегодняшнему миру присуща значительная степень интегрированности и интернационализации. Национальные экономики постепенно становятся все более интегрированными. Состоялось своего рода
«сжатие» мирового пространства, которое требует новых форм взаимоотношений [8, p. 27]. Проблема не в самом явлении глобализации, а в
способности правительств многих стран приспособить свою политику к
изменяющимся условиям. Что же касается вопросов ведения хозяйства
(экономическая, социально-экономическая сфера), то эти страны принимают все основные правила игры присущие современному мировому
рыночному хозяйству. Будучи одновременно самобытными, уникальными государствами, хозяйничая, исходя из своих принципов, традиций, потребностей, особенностей все они, хотим мы этого или нет, подчинены определенным унифицированным экономическим принципам и
принципам так называемой глобализации [4, s.73], более того, интеграции, явно или часто, неявно выраженной.
Конкурентное давление к тому же подрывает возможности государств в проведении собственной экономической политики. Структура,
практика и логика современной глобальной экономики, основанной на
новейших информационных и телекоммуникационных технологиях,
привела к новому международного разделению труда, которое не толь55
ко способствует изменению баланса экономической власти между ведущими промышленно развитыми странами, но и к развитию тенденции по созданию экономической многополярности.
К числу критических факторов глобального развития относятся
также и подъем новых индустриальных стран (НИС) как равноценных
конкурентов промышленно развитым странам в производстве высокотехнологичной продукции и новая глобальная информационноориентированная экономика, предпочитающая осуществление технологических рывков в развитии за счет внедрения ноу-хау в противовес
предварительно господствующей мысли о получении краткосрочных
преимуществ от использования дешевой рабочей силы и сырья в странах третьего мира. Критики также обеспокоены растущим влиянием
финансовых рынков, способных вызвать экономический хаос, утверждая, что доминирующая концепция глобализации ошибочна, так как
действительно новые оригинальные феномены в экономике не вкладываются в строгое понятие единопланетарности [6, p.19]. Больше подходил бы термин «запутанный порядок», но отсутствие «нового Кейнса»,
который бы описал в строгих категориях закономерности такого порядка, идущего на смену послевоенной модели мировой экономики, заставляет пока пользоваться приблизительной «глобалистской» терминологией. Все процессы, проходящие в мире, приобретают в той или
иной степени глобальный характер. Но существующие тенденции воплощаются в реальность гораздо быстрее, чем их успевают осознать,
как идеологи, так и критики неолиберальной глобализации. А процессы, которые еще несколько лет назад казались невозможными, приобретают все больший размах. «Становится реальностью практически повсеместный отказ от интеграции мировой экономики», – пишет журнал
«Экономист». И хотя в данной статье говорится, о том, что корпорации
продолжают верить в эффективность глобальной сети поставщиков, автор добавляет: «Как и в любой цепи, ее сила определяется самым слабым звеном. По-настоящему опасная ситуация наступит тогда, когда
компании решат, что подобная система поставок уже отжила свое»[1].
Т.н. «деглобализация» рассматривается данным журналом, который является символом идеологии свободного рынка, как негативный процесс.
Хотя многие авторитетные мировые специалисты (в частности, лауреаты Нобелевской премии по экономике Джозеф Стиглиц и Пол Кругман,
профессор социологии Филиппинского университета Уолден Белло и
др.) считают, что деглобализация предоставляет нам значительные возможности. Они видят в деглобализации всеобъемлющую систему, которая должна заменить неолиберальную глобализацию. Как раз тогда,
когда стало болезненно очевидно, что процессы глобализации усиливают социальную напряженность, деформируют национальную экономику и порождают новые противоречия. Система деглобализации, изначально разработанная для развивающихся стран, может оказаться
56
важной и для ведущих государств капиталистического мира. «Идеи, тяга к познанию, искусство, гостеприимство, любовь к путешествиям –
все это явления, которые по самой своей природе являются интернациональными. Мы не желаем оказаться брошенными на произвол мировых сил, которые производят, либо пытаются выработать некую однотипную систему, основанную на принципах свободного капиталистического рынка»[2, s. 34].
Реформа социального обеспечения, которое в результате должно
стать справедливым и общедоступным, является необходимой предпосылкой общественных и частных инвестиций. Решение об осуществлении таких трансформаций достаточно является тяжелым. В большинстве стран ЦВЕ пенсионный возраст или был, или должен быть повышен. Приоритет, очевидно, нужно предоставить помощи детям, инвалидам.
Сельское хозяйство – большой и важный сектор, оно играет значительную роль в решении проблем продовольственного обеспечения
населения, занятости, производительности экономики, использования
земли, финансового баланса и внешней торговли.
Ключевым звеном перехода стран к стабильному прогрессирующему развитию является промышленность. Трансформирующиеся экономики унаследовали сверхиндустриальную и ресурсно-сырьевую
структуру, в которой техника управления производством, финансами и
объемом продаж абсолютно не отвечала требованиям рыночной экономики и потребностям общества. В прошлом основным ограничением в
деятельности производителей обычно была проблема поставок, которые они пытались максимизировать, а вовсе не проблема сбыта, которая сдерживает их теперь. Нужно существенное инвестиционное усилие, чтобы приспособить, модернизировать и заменить определяющие
компоненты производительности, воспитать новые кадры работников и
предоставить им соответствующие квалификационные навыки в менеджменте, создать структуры, где процветали бы инновационные
коммерческие поиски и исследования. Выдвинутое требование радикальных изменений и конкурентное давление со стороны экономик
ОЭСР, а также международное сотрудничество является, возможно, самым эффективным двигателем в некоторых отраслях индустрии. Но в
основном модернизация должна быть «выращенной дома», что предусматривает вложение внутренних ресурсов и формирование среды, в
которой экономическая деятельность направляется коммерчески жизнеспособными конкурентными инвестициями.
В этот период изменений наиболее важным и эффективным является формирование эффективного государственного управления, развитие зрелого гражданского общества, построение социально ориентированной рыночной экономики, нуждающейся в разработке новых соответствующих институтов, которые должны способствовать накоплению
57
и закреплению проведенных трансформаций. При этом, государственное регулирование, общественный контроль и публичность власти,
конкуренция и рыночный выбор являются непременными и важными
составляющими изменений, хотя собственно рыночные силы обычно
усиливают дезинтеграцию, порожденную такими реформами, и часто к
таким масштабам, что реконструкция в опасной степени разлаживается
и осложняется. Достижение изменений с минимумом социального разрушения обеспечивается благодаря влиянию на рынок социальной власти. Например, восстановление Западной Европы после Второй мировой войны было проведено на фоне суровых принудительных мероприятий, которые направляли рынок к четко определенным экономическим
и социальным целям.
Поэтому важным заданием является возобновление публичной
ответственности и построение эффективного государства, способного
обеспечить трансформацию, используя динамизм рынка. В этой связи
естественно, что формирование модели модернизации начинается из
создания эффективной структуры публичных институций и общественной администрации. При обсуждении экономической политики в странах, которые принадлежат к ОЭСР, обычно принимается как должное,
что уже существует эффективный административный аппарат, готовый
и способный воплотить в жизнь широкий спектр экономикосоциальных программ. Такое предположение, иногда безосновательное
даже для экономик ОЭСР, является полностью безосновательным и ничем не оправданным для трансформирующихся экономик. Постсоветские страны унаследовали систему общественного администрирования,
абсолютно непригодную для рыночной экономики. Соответственно,
существенная составляющая процесса трансформации должна быть
направлена на перестройку публичных институций для превращения их
в эффективный инструмент политики в гражданском обществе и рыночной экономике. Среди предложений – внедрение более эффективной
производственной, налоговой и таможенной системы, жёсткой политики против коррупции, возрождения местного самоуправления и вмешательство государства в права собственности.
Следует также отметить, что в переходном процессе государству
выпадает миссия решения двух важных для населения проблем: распределение социального груза для обеспечения социальной безопасности и борьба с безработицей. Было бы крайне неразумным считать, что
с началом перепроэктирования социальной политики нужно ожидать
того момента, когда «нарастающая волна разбросает все лодки» (Конфуций). Не стоит надеяться на то, что транзитивному государству дешево обойдется сохранение унаследованных от прошлого определенных социальных гарантий, особенно ввиду того, что, во-первых, они
умножены на надежду существенного улучшения после начала осуществления реформ и так называемых «антитоталитарных революций».
58
А во-вторых, цена этих социальных благ непременно будет расти в неблагоприятных экономических условиях трансформирующихся стран.
Невзирая на снижение части ВВП, которая направляется на содержание
сферы здравоохранения и образования, большинство стран, которые
трансформируются, находятся в постоянном финансовом затруднении.
Часть ВВП, которой распоряжается государство, не может быть обеспечена новым экономическим порядком, а усиление налогового давления ограничивает экономические стимулы и выступает потенциальным
тормозом роста экономики.
Теперь существует необходимость:
1) создания таких корпоративных структур собственности и контроля, которые в наибольшей степени будут гарантировать то, что менеджеры будут заботиться об интересах владельцев, а не только о личных потребностях, которые не всегда совпадают с интересами владельцев и трудовых коллективов;
2) преодоления конфликтов, порожденных тем, что субъекты,
способные контролировать процесс производства, одновременно являются владельцами доли капитала предприятия. Речь идет о менеджерах,
наемных работниках, поставщиках, конкурентах, потребителях, местной власти и государстве – то есть обо всех, кто может извлечь выгоду
даже невзирая на снижение экономической эффективности компании, а
следовательно, в ряде случаев могут быть незаинтересованными в максимизации прибылей. Особенный аспект этой проблемы связан со значительным распространением приватизированных предприятий, выгоды от деятельности которых не являются однозначными и безусловными для государства и социума.
Управление корпорациями обязательно нуждается в ответе на три
вопроса, которые в контексте трансформации являются системными
для ее осуществления и направления. Первый: как должны быть организованы компании, чтобы выстроить оптимальное взаимодействие
между производственным и финансовым секторами? Второй: какими
должны быть в конечном итоге отношения между корпоративной
структурой, национальной экономикой и социальными целями? Третий:
является ли корпоративная структура благоприятной для эффективного
накопления и наращивания конкурентоспособных производственных
возможностей, способных обеспечить внутренний и внешний рынки, а
также сформировать национальный акционерный капитал, который будет функционировать ради достижения и поддержания высокого жизненного уровня населения?
Международная торговля и финансовая политика играют и еще
долго будут играть центральную роль в переходном процессе экономик
транзитивных государств. На микроэкономическом уровне международные рынки – когда они предлагают открытый доступ – обеспечивают уже готовую ценовую систему. Она может быть стандартом для
59
принятия экономических решений и формирования структуры стимулов, которая выступает средством поддержания конкурентоспособности, отличающимся от того, что присущ высокомонополизированным
экономикам.
Внешняя торговля и иностранные инвестиции – важные каналы
приобретения навыков модернизированного менеджмента и освоения
современных технологий, которые обеспечивают прямой контакт с институциями передовых экономик относительно структур, организации,
юридических принципов рынка и прав собственности, особенно в сфере
контрактного и международного права. Однако справедливым является
также и то, что преждевременные отношения структурно уродливых
экономик с суровым миром международной конкуренции могут повлечь гибель прибыльных и конкурентоспособных предприятий, падения их инвестиционной активности. Торговая политика везде и во все
времена была фундаментальным компонентом экономической политики. Много аспектов трансформации непосредственно предопределены
торговыми отношениями транзитивных экономик с Западом.
Торговая и финансовая политика – существенные детерминанты
общей ориентации макроэкономической политики и содержания макроэкономических результатов и показателей. Доступ к рынкам развитых
стран – это жизненно важный источник распространения на трансформирующиеся экономики современных требований эффективности.
Выход на международные рынки капитала может помочь финансировать дефицит текущих статей платежного баланса и привлекать новые инвестиции. Однако потеря рынков внутри страны и за рубежом,
вызванная большим дефицитом текущих статей платежного баланса,
который сопровождается накоплением задолженности, способна привести как к краткосрочной нестабильности, так и к более длительным
трудностям. Политика валютного курсообразования, которая имеет
непосредственную связь с уровнем инфляции, и, конечно, реальный валютный курс являются ключевыми факторами обеспечения конкурентоспособного экономического роста.
Влияние внешней торговли, как на процесс модернизации, так и
на задолженность регионов (и действительную, и потенциальную) оказалось намного большим с точки зрения трансформации, чем можно
было ожидать. Торговля и международная финансовая политика сыграли значительную роль во всех известных в истории случаях перехода к
современной индустриальной экономике (учитывая и первый, поразительный, исторический пример – промышленную революцию в Великобритании). Ход трансформации в постсоветских странах не является
исключением.
Глобальной экономики сегодня пока ещё не существует; просто
появляется хозяйственная система, в которой экономическое и социальное развитие большей части человечества жестко обусловлен про60
грессом постиндустриального мира и его возможностью влиять на ход
событий в других регионах планеты. Безусловно, хозяйственные и информационные связи становятся все более интенсивными и разнообразными, но их значение в рамках различных социально-экономических
систем остается диаметрально противоположным. Цель «антинеолиберальной деглобализации» заключается в том, чтобы выйти за узкие
рамки концепции экономической эффективности, в которой главной
мотивацией является снижение себестоимости, независимо от того, какие социальные и экологические бедствия могут стать результатом этого процесса. Концепция деглобализации также основывается на том,
что социально-экономические модели, претендующие на всеобщий характер, которые предлагает неолиберализм или централизированный
бюрократический «социализм», не могут нормально функционировать
и не в состоянии обеспечить стабильное общественное развитие. Социально-экономическое разнообразие, подобное тому, которое существует
в природе, должно восприниматься как нормальное явление, которое
следует всемерно поддерживать. Существуют общие закономерности
социального и экономического развития, они были сформулированы,
главным образом, в борьбе против неолиберального гегемонизма и централизованного социализма и критическом анализе причин неолиберального социально-экономического краха. Однако, как эти закономерности водлощаются и формулируются в каждом конкретном случае, зависит от ценностей, жизненных темпов и стратегического выбора того
или иного общества.
Другой весомый аспект модернизации касается проблем макроэкономического баланса и побудительных макроэкономических причин
трансформации. Макроэкономическая стабильность – это предпосылка
не столько реформ и трансформации, сколько их упорядоченного, эффективного и недорогого проведения. Это должно было быть первым
требованием даже в старой системе, упадок которой тесно связан с
несостоятельностью в стабилизации экономики.
Провал стабилизации не обязательно будет влиять на жизнеспособность и скорость трансформации – лишь на ее цену. В этой связи
опыт некоторых прежних советских республик может рассматриваться
как пример, с одной стороны, значительной стоимости многоразовых
неудачных попыток макроэкономической стабилизации, а с другой –
значительного прогресса, который трансформация способна достичь,
невзирая на серьезную макроэкономическую нестабильность. Исключительный акцент на макроэкономической стабилизации и, соответственно, трудностях ее достижения может привести к инертности и
контрреформам. Пространство для политического выбора в условиях
макроэкономической стабилизации является достаточно узким. Оно
становится шире в ходе трансформации, когда, как и во всех рыночных
61
экономиках, более-менее налаживаются правила обмена и выбора, проверяется и настраивается экономический инструментарий.
Итак, подытожим – индустриальное или «постиндустриальное»
общество, основанное на экстенсивном использовании невозобновляемых ресурсов, не может существовать бесконечно долго. Возврат к локальным экономикам, основанным на сельском хозяйстве неизбежно. С
этим трудно не согласиться теоретически, но пока ситуация не станет
критической, большинство людей не воспримет этого мнения. Стало
очевидным, что человечеству необходимо прийти к более рациональной экономики, чем используется сейчас. Увеличение потребления ведет, в конечном счете, в никуда. Возможно, разумнее увеличивать не
потребление, а учиться достигать максимума удовольствия от минимума потребление? И принципиально производить только максимально
качественные товары и услуги как на национальном, так и на региональном, континентальном и мировом уровнях. Производить только
максимально качественные товары и услуги, как на национальном, так
и на региональном, континентальном и мировом уровнях.
Выживание глобализированной цивилизации представляется
столь сложным, что достижение экономической и социальной стабильности, которая бы сопровождалась уважением к человеку, его правам и
свободам, возможно сейчас, к сожалению, лишь в немногих социумах и
в исторически очень короткие периоды. Процесс регионализации экономики, на наш взгляд, несколько замедляет процесс широкомасштабной экспансионистской и экстенсивной глобализации, но это неотъемлемая и логичная фаза глобальности именно на этом витке развития, а
на следующем уже будет объединение между межрегиональными глобальными группировками. Регион является меньшей моделью мира и
именно здесь можно скорее достичь интернационализации, интеграции,
либерализации, унификации, не посягая на национальную самобытность, выявить трудности, противоречия, споры, неприемлемые явления и тогда переходить к высшей ступени в глобальном мире, уже сотрудничая с укрупненными мировыми регионами-полисами. Речь идет,
конечно, о коммунитарных механизмах и принципах в производственных и валютно-финансовых системах региональных группировок. Такой факт еще раз доказывает, что процесс глобализации не есть нечто
авторитарное, а это историческая ступень развития цивилизации, общества – его объективная реальность.
Список литературы:
1. An anatomy of so-called “deglobalisation”//The Economist. Feb
19th 2009.
2. Bello W. The Virtues of Deglobalization (Washington, DC:
Foreign Policy In Focus, September 3, 2009).
62
3. Exner A. Die Grenzen des Kapitalismus: wie wir am Wachstum
scheitern. - Wien : Ueberreuter, 2008. - 223 s.
4. Exner A. (Hg.Ernst Lohoff). Losarbeiten Arbeitslos –
Globalisierungkritik und die Krise der Arbeitsgesellschaft.–
Münster: Unrast Verlag, 2005.-284 s.
5. Gorz A. Kritik der ökonomischen Vernunft. Sinnfragen am Ende
der Arbeitsgesellschaft. – Hamburg: Rotbuch Verlag 2004. - 388 s.
6. Guruge A.Buddhism, Economics and Science: Further Studies in
Socially
Engaged
Humanistic
Buddhism.
–
Bloomington:AuthorHouse, 2008. – 208 р.
7. Inoue Sh. Putting Buddhism to Work: A New Approach to
Management and Business. – Tokyo: Kodansha International
(JPN); 1st edition, 1997. – 176 р.
8. Krugman P.The Return of Depression Economics and the Crisis.New York: W. W. Norton; First Edition edition, 2009.-224 р.
9. Kurz R. Kollaps der Modernisierung: vom Zusammenbruch des
Kasernensozialismus zur Krise der Weltökonomie. - Frankfurt am
Main: Eichborn, 2009. - 288 s.
10.Naisbitt J. Global Paradox.- New York: Avon Books,2006.-392 p.
М. И. Зуй
Теория коммуникативного действия – утопия ХХ века
The Theory of Communicative Action—the Utopia of the XXth
Century
В статье показано, что общественные проблемы и пути их решения определяются состоянием человека и языка. Коммуникация зависима от них. Поэтому коммуникативный подход утопичен.
Ключевые слова: человек, слово, коммуникация, коммуникативный подход.
It is reported that the communication depends on the state of man and
language which defines social problems and ways of it s solutions. Therefore, the communicative approach is utopian.
Keywords: man, word, communication, communicative approach.
В многообразии социально-гуманитарных знаний ХХ века коммуникативный подход играет заметную роль. Предопределенная «лингвистическим поворотом», коммуникативная теория создана Ю. Хабермасом (и другими авторами). Научные претензии теории весьма серьезны: стать основой современного общества и демократии. «В теории
коммуникативного действия циклический процесс, постоянно сочетающий жизненный мир с коммуникативной повседневной практикой,
занимает место той самой совокупности актов общения, которое Маркс
63
и его западноевропейские последователи отвели общественной практике» [1, c. 326].
Коммуникативный подход вполне правомерен. Коммуникация, в
широком смысле, представляет собой разновидность диалогического,
даже полилогического общения, что соответствует социальным реалиям. Современные общественные институты принципиально многополярны, поскольку человек самостоятелен, уже не может быть ведом по
жизни жрецом, вождем, царем. Полноценным авторитетом обладает
только собственная мысль, личный выбор, индивидуальное решение.
Теория коммуникативного действия предполагает, что коммуникация – такой тип взаимодействия, в котором возможны взаимопонимание, личностное отношение, возникающие в результате конструктивного диалога, дискурса, рациональной аргументации субъектами общения собственных позиций, достижения консенсуса. Возникает законный
вопрос: отвечает ли коммуникация сформулированным ожиданиям?
Если отвечает – ей «нет цены», если не отвечает – «грош цена» ей.
Оценивая перспективы коммуникативного понимания общества,
приходится констатировать ее главный недостаток: абстрактное понимание человека. Не учитывается конкретное историческое телеснодушевно-духовное своеобразие человека. По сути дела, человек сводится к рационально действующему существу. Но и так понятый человек
может быть как социальным (редко), так и асоциальным (как правило).
Активно действующие с начала нового времени процессы индивидуализации ведут к асоциальности. За несколько столетий человек стал
асоциальным. Поэтому ожидать, что посредством диалога, соблюдения
дискурсивных правил и форм аргументации достигается подлинное
взаимопонимание – утопично. Достаточно представить «диалог» между
фанатами различных спортивных команд, между адептами различных
религий, между сторонниками различных политических партий, между
разводящимися супругами, между «дедами» и «салагами» в армии и т.д.
Примерам несть числа.
Тем не менее, современное общество можно называть коммуникативным, хотя бы, по причине наличия множества средств коммуникации. Ведущим средством по-прежнему остается слово. Поэтому перспективы коммуникативного действия зависят от состояния слова, соответствующего состоянию человека.
Приблизиться к сущности слова здесь придется предельно коротким путем: интерпретацией первых строк Евангелия от Иоанна. «В
начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» [2]. Казалось бы, проще сказать: «В начале было Божественное Слово». Однако,
изначальность Слова утверждается три раза, в трех вариантах.
Первый вариант означает, что начало мира есть определенная
структура, позволяющая перейти от ничто к миру, от небытия к бытию.
Второй тезис: структура не самодостаточна, в нее должен быть внесен
64
смысл. Подобно тому, как три палочки – «А» – сами по себе ничего не
означают, но становятся буквой «а», если в них вкладывается соответствующий смысл. С тремя палочками можно связать и иной смысл.
Принципиально то, что структура не остается пустой, предстает носительницей смысла. Третье утверждение: структура, в конечном счете,
не случайна, смысл в нее вносится не произвольно, но законосообразно.
В идеале структура открыта не для любого смысла, предполагается их
полное взаимосоответствие.
Проделанный краткий анализ подталкивает к пониманию сущностной аналогии человека и слова. Подобно человеку, слово также обладает своего рода телом, душой и духом. Исторические и индивидуальные различия людей определяются различием сочетания элементов
указанной триады. Соответственно процессы, которым подвержен язык,
объясняются изначальной структурой слова.
Очевидно, может быть утрачен подлинный смысл слова и подменен другим, не соответствующим ему («звезда» в шоу-бизнесе). Или реальный смысл исчезает, но сохраняется «тело» слова, его графическая и
фонетическая форма, ставшая пустым, бессмысленным жестом. Тогда
бессознательным средством «оживления» слова выступают оговорки:
«типа», «типа того», «как бы». Или мертвое официальное слово заменяется нецензурной лексикой (не случайно она «физиологична», то есть
пародирует именно жизненные процессы).
Если слову присуща исходная органичная структура, то она может быть нарушена в случае действия разрушительных причин. Подобно человеку, слово может оказаться «бездушным», «бездуховным»,
«больным», «парализованным», «мертвым»… Тогда одну из самых
влиятельных трактовок языка предыдущего века, связанную с именем
Хайдеггера, следует корректировать. Язык – дом бытия: сформулировано глубоко и красиво. Но и односторонне. В начале, несомненно (в
описанном понимании), было Слово, но потом, со временем, слова,
слова, слова, отягощенные отмеченными отклонениями. Бытие, способное «довольствоваться» таким «домом» – изрядно деградировавший
«бомж». То есть, слово может быть не только домом, но и тюрьмой,
клеткой, борделем, даже «отхожим местом» бытия.
Таким образом, коммуникация вторична по отношению к реальному состоянию человека, выражаемому соответствующим состоянием
слова (языка). В современном обществе имеется слишком много отклонений от пути становления человека, определяемого его телеснодушевно-духовной сущностью. Коммуникация продуктивна в функции
симптома состояния современного социума, но изменить ситуацию ей
не под силу. Поэтому коммуникативный подход к решению актуальных
социальных проблем неизбежно утопичен.
65
Список литературы:
1. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне. Двенадцать
лекций [ Текст] / Ю. Хабермас; Пер. с нем. – 2-е изд., испр. –
М.: Издательство «Весь мир», 2008. – 416 с.
2. Иоан. 1, 1.
В. В. Корнев
Иллюзия реального и реальность видимого
Illusion of the Real and Realness of the Visible
Достаточно ли привычного разделения на «реальное» и «виртуальное» для понимания явлений современной повседневной жизни?
Интересно, что даже типовые сценарии фантастического кино этой оппозицией не удовлетворяются, углубляясь в оттенки и полутона видимого и невидимого. В статье В.В.Корнева обосновывается польза парадоксальных и диалектических взглядов на отношения реального к воображаемому. По мысли автора, воображаемая субъективность противостоит не иллюзорной «реальной личности», а другим ипостасям виртуального, выражающим важные социальные, исторические и культурные факты.
Ключевые слова: виртуальная реальность, видимость, воображаемое, повседневность, реальное, симуляция, симулякр, массовая культура
Is a customary delimitation of “the real” and “the virtual” enough for
understanding of the modern everyday life phenomena? Interestingly, that
even typical sci-fi film scenarios are not satisfied with this opposition. They
immerse in shades and tones of the visible and the invisible. In his article
V.V. Kornev substantiates the advantage of counterintuitive and dialectical
views on the real and the unreal. The author considers that an unreal subjectivity opposes not an illusive “real individual”, but other guises of the virtual
that represents important social, historical and cultural facts.
Keywords: Virtual reality, visibility, imaginary, everyday life, real,
simulation, simulacrum, mass culture
Согласно распространенной точке зрения, мы живем в эпоху торжества визуальности, замены реальности симулякром, социальности –
обществом спектакля, личности – конструктом. В повседневной среде,
в электронной флоре и фауне быта, в виртуальных зеркалах нашей
субъективности это выражается острым ощущением неподлинности
существования, ностальгическим мечтанием о контактах с девственной
природой, «настоящих» временах, людях, вещах, событиях, поступках…
66
Как часто и бывает с самыми распространенными идеями и ощущениями, они верны, но с точностью до наоборот. Ситуация напоминает положение (религиозной) веры в условиях тотальной постмодернистской иронии и цинизма. Здесь тоже первой реакцией является отрицание всякой возможности подлинных чудес, настоящей веры и т.п.
Однако парадокс этого «фетишистского отрицания» (сопровождающегося обычно указанием на времена истинной веры или хотя бы на фигуру «другого», верящего всерьез, назло моему сомнению) состоит в том,
что именно эрозия скептицизма порождает веру в веру, медиаверу через
другого, сублимированную веру от обратного. В книге «Кукла и карлик», где детально анализируется эти парадоксы современного религиозного сознания, Славой Жижек пишет, что «люди, которые провозглашают циничную отстраненность и радикальный прагматический оппортунизм, втайне верят гораздо больше, чем они согласны признать,
даже если они вменяют эти верования (несуществующим) «другим»»
[1, с. 16].
С модным повседневным ощущением «нет, это как-то не так»,
«чего-то не хватает», «все неправильно» – та же самая история. Сегодня
даже массовая культура эксплуатирует некритическое различение реального и видимого, потерянных ностальгических объектов и их отчужденных копий. Эта категориальная двоица используется и голливудскими сценаристами, сочиняющими сюжеты новых фантастических
фильмов, и многими критиками мейнстрима.
Но можно ли согласиться с утверждением, что на некоем историческом этапе всё социальное развитие пошло вкось, игнорируя подлинные ценности и заменяя их прогрессирующей симуляцией? Характерно,
что сам этот вопрос о «правильной» социальности, «правильном» отношении между знаком и референтом будет смещаться все дальше в
глубину веков (не находя должный идеал). Впрочем, если посылка и
верна, все равно исторический процесс врастания симулякров в культуру поневоле наделяет их той самой достоверностью, реальностью,
«аурой», которую ощущает всякий обмирающий на фильме ужасов зритель или заигравшийся в виртуальные стратегии геймер.
Между тем, еще у Жана Бодрийяра проблема симуляции выглядит совсем неоднозначно. В шутку и в серьёз, бодрийяровский симулякр можно назвать «стимулякром»: ведь он не просто подменяет реальность, но структурирует, порождает, стимулирует ее. Так, в «Системе вещей» утверждается, что «симулякр столь хорошо симулирует реальность, что начинает эффективно ее регулировать» [2, с. 49]. В «Символическом обмене и смерти» читаем, что «симулякры – это не просто
игра знаков, в них заключены также особые социальные отношения и
особая инстанция власти» [3, с. 117].
Иначе говоря, если на этапе третьего порядка симулякров, они
выполняют функции реальности, генерируя ценности и социальные от67
ношения, историю и политику, культуру и масскульт, то может ли теперь вообще существовать в старом смысле слова «реальность»? Как
теоретически или практически отделить оригинал от подделки, настоящее от иллюзорного? И что такое вообще это «виртуальное», «видимое», «воображаемое», когда с древнейших времен именно иллюзия
пробуждала самые сильные чувства и мысли, поступки и мечты?
Понятно, почему столь удобной для сценариев голливудских фантастических фильмов оказывается недиалектическая пара «реальное/иллюзорное» – мейнстрим использует то, что хорошо работает:
будь то старая аристотелевская драматургия или поэтика романтизма.
Менее понятна научно-исследовательская инерция, в традициях которой такое же фантастическое противопоставления двух модных категорий и упорное нежелание различать концептуальные оттенки и переходные моменты.
Например, в популярной монографии Д.В. Иванова «Виртуализация общества» читаем: «В любого рода виртуальной реальности человек имеет дело не с вещью (располагаемым), а с симуляцией (изображаемым)» [4, с. 20]. Определяя постмодерн как эпоху развеществления,
автор резюмирует: «виртуальная реальность предполагает взаимодействие человека не с вещами, а с симуляциями» [4, с. 41].
Все это и спорно, и странно, ведь даже с позиций буквалистского
подхода, рамка монитора и физика зрения в процессе включения в виртуальную игру мало чем отличаются от процесса «живого» и «правильного» участия в театральной или живописной реальности. Что уж говорить о кантовской или лакановской «Вещи» как выражении не банальной «реальности», а грозного «Реального», незаметно, но властно
управляющей всей социальной жизнью.
Впрочем, в современном фантастическом кино можно найти прогрессирующую неудовлетворенность черно-белой оппозицией реального/воображаемого. Не случайно, что в продолжениях знаменитой «Матрицы» на смену наивному противоборству людей и машин приходит
сложная иерархия уровней (не)реальности, многоступенчатая феноменология Раба и Господина и настоящая диалектика фантазии и действительности.
Заметно, что в общем итоге голливудская фантастика проявляет
две методологические тенденции отношения к ВР. Первая вполне удовольствуется оппозицией «реальность/симулякр» для описания сюжета
о том, что «все не так, как кажется» («Surrogates», «Avatar», «Oblivion»
и др.). В другом же подходе, «кроличья нора» виртуальной реальности
оказывается намного глубже, социальная реальность тоже фрактально
усложняется, а отношения одного и другого парадоксальны. Так построены вторая и третья часть «Матрицы» (The Matrix Reloaded, The
Matrix Revolutions) братьев Вачовски, «The Thirteenth Floor» Йозефа
Руснака ,« Inception» Кристофера Нолана и др.
68
Как ни смешно такое утверждение, но в данном конкретном случае массовая культура продвинулась дальше, чем критикующая ее
научная теория – ведь аналитический инструментарий последней оперирует повсеместно все той же упрощенной бинарной двоицей.
Но что же можно предложить взамен этой скорее идеологемы,
чем научной абстракции? Здравый смысл подсказывает, что в ситуации
исторической укорененности симулякров (и соответственно воображаемого влияния давно утраченной подлинности) проблема не решается
простым «утверждением» и «восстановлением» ностальгического идеала. В нынешних условиях виртуализации обыденной жизни и триумфа
потребительского сознания, всякий исторический реванш выглядел бы
как постмодернистский карнавал или как восстановление тела без души – то есть оживления культурного трупа, «зомби». Именно такими
«ретрогадами» оказываются на практике многие благие альтернативы
современности – от движений разнообразных сект до научных реинкарнаций теории «официальной народности» и казенной духовности. Собственно иные вузовские конференции, где произносятся настоящие заклинания (в терминологических возможностях XIX века) на спиритическом сеансе воскрешения потерянных общественных идеалов живо
напоминают сюжеты ироничных фильмов ужасов.
Взамен таких зомби-концептов следовало бы разработать систему
действительно новых категорий для анализа «виртуальной реальности»
и «реальности виртуального».
Например, в только что вышедшей на русском языке книге Жижека «Щекотливый субъект: отсутствующий центр политической онтологии» проблема оборачивается так, что виртуальная реальность
«угрожает не «реальности», которая распадается на множество своих
симулякров, а, напротив, видимости» [5, с. 270].
Действительно – разве мы не сталкиваемся сегодня с тем, что
вместо обмена «настоящей жизни» на иллюзию киберпространства,
любой геймер на деле предпочитает одни сугубо символические ценности другим? Например, вместо того, чтобы зарабатывать деньги, строить карьеру, участвовать в выборах и осуществлять другие важные
функции символического обмена в капиталистическом самовоспроизводстве власти, этот несознательный геймер потребляет символические
же ценности коммуникации или творчества, обменивается информацией и электронными продуктами. Словом, вместо виртуального роста в
офисе, он растет как участник сетевой иерархии, «прокачивает» персонажей, «строит» города, одерживает воображаемые победы, получает
нематериальные бонусы. Но разве в первом случае место в служебной
табели о рангах, поощрения в профессиональной деятельности и другие
символические стимулы «реальной» социальной жизни менее условны? Быть может, настоящей альтернативой является в этом случае сознательный выбор между символическими стимулами (например, меж69
ду религиозными конфессиями или идеологическими системами координат), но не выход в некую непосредственную реальность из сферы
воображаемого?
Жижек предлагает провести разграничение не между абстрактными полюсами реального и воображаемого, а «между двумя парами
противоположностей, которые не должны смешиваться в одной оппозиции видимости/реальности: пара реальности и ее симулякра и пара
Реального и видимости. Реальное – это гримаса реальности: скажем, отвратительно искривленное лицо, в котором видимо/явлено Реальное
смертельной ярости» [5, с. 270].
Сама категория «видимости» в серьезном анализе должна потерять однотонное значение ложной именно видимости, а взамен получить феноменологическую интерпретацию символически видимого,
внутренне явленного и т.п. Жижек дифференцирует категорию на четыре уровня: 1) ложное представление, иллюзия; 2) символический вымысел, структурирующий социальный порядок (нормы, правила, обычаи и т.п.); 3) видимость Сверхчувственного как указание на то, что
находится за фасадом знаков, за феноменальной реальностью; 4) видимость как пустота самой реальности – «первофантазия», первичное ничто, «молчание бога» [5, с. 271].
Представим себе, что мы имеем дело с примером вроде бы ложной визуальной репрезентации субъекта в пространстве социальной сети. Виртуальная субъективность во многих случаях сводится здесь
лишь к «аватару» - часто совершенно фальшивой оболочке, не отсылающей дальше ни к каким конкретным и правдоподобным данным. Простейший идеологический анализ «ложной формы сознания» дал бы нам
лишь отрицательные утверждения и поверхностные выводы о лживом
статусе всего субъекта. Между тем, феноменологический подход
наверняка проявил бы и массу положительных результатов: например,
понимание разнообразной социальной детерминации личности (гендерные, политические, эстетические, моральные и прочие характеристики
– словом, проявление большого символического «Другого» в маленьком «другом»). На деле нет ничего пустого и несущественного, например, в воображаемой субъективности женщины, с ее воображаемой
анатомией, символическими характеристиками, позами, жестами и т.п..
Видимость субъективности – это истина ее не внешних, а глубоко внутренних онтологических оснований.
Воображаемая субъективность противоречит не мифическому
«ядру реальной личности», а другим ипостасям виртуального, совокупно выражающим важные социальные и психические атрибуции, исторические и культурные факты. Нет ничего более захватывающего, чем
анализ этих невидимых видимостей, бесплотных репрезентаций Реального.
70
Список литературы:
1. Жижек С. Кукла и карлик: христианство между ересью и
бунтом. М., 2009.
2. Бодрийяр Ж. Система вещей. М., 1995.
3. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.
4. Иванов Д.В. Виртуализация общества. СПб., 2000.
5. Жижек. С. Щекотливый субъект: отсутствующий центр
политической онтологии. М., 2014.
П. Г. Игнатович
Актуализация проблемы национально-культурной идентичности на постсоветском пространстве (на примере Беларуси)
Actualization of the problem of national cultural identity on
post-soviet space (on the example of Belarus)
В статье рассматриваются вопросы формирования идентичности
в современной Беларуси. Обосновывается закономерность актуализации проблемы идентичности. Характеризуется воздействие факторов
глобализации и информатизации на изменения современного социокультурного пространства. Раскрываются тенденции и маркеры идентификации. Выделяются базовые компоненты идентичности, среди которых – территориальная, гражданская, этнонациональная, культурная
и другие субидентичности.
Ключевые слова: современная эпоха, идентичность, факторы
идентификации.
The questions of identity building in modern Belarus is considering in
the article. Consistent patterns of actualization the identity problems are justifying. Impact of globalization and informatization on the changes in modern social cultural space are characterized. Trends and markers of identity are
described. Identity basic components, among them are territorial, civil, ethnonational, cultural subidentity are selected in the article.
Keywords: modern age, identity, identification factors.
Актуализация проблемы идентичности на современном этапе
обусловлена целым рядом противоречивых внутренних и внешних факторов, определяющих современное социокультурное пространство, закономерности и тенденции мирового развития, связанных с последствиями НТР, глобализацией, информатизацией и др. процессами, оказывающими неоднозначное воздействие на формирование идентичности современного человека. С одной стороны глобализация привлека-
71
тельна для него, поскольку апеллирует к универсальным принципам
гуманизма, плюрализма, субъективной активности человека, ментально
освобождает его от пространственных ограничений, накладываемых на
него фактом проживания в данной стране. Появление глобальных форм
коммуникации (спутниковое телевидение, Интернет) даёт возможность
принадлежать к группам и культурам, в которые он физически не погружен, т.е. даёт этим группам культурно существовать в жизни отдельных общностей и обществ. Возникают сообщества, в которых чувство идентичности индивида вырастает из связи с другими (часто пространственно отдаленными) людьми не в результате общего воспитания
и совместного проживания, но вследствие общих интересов, общих
идеалов, или как минимум совпадения мнений. С другой стороны множественность систем ценностей, подходов, типов культурного поведения, расширяя сферу социально и культурно одобряемого, порождает у
человека экзистенциальное напряжение, связанное с необходимостью
делать выбор в условиях неопределенности и даже распадом существующих форм социальной жизни [1, с. 280].
Активность информационных процессов столь велика, что заставляет подчинять себе традиционные элементы культуры и, прежде
всего, изменяет традиционную систему культурной коммуникации. В
результате начинается разрушение локального характера культуры.
Происходит становление некоего общего коммуникационного пространства, которое как бы пронизывает все культуры, навязывая им
общепринятые стереотипы коммуникации [2, с. 35-36].
Современная глобализационная культура в значительной мере
охвачена процессом стандартизации, которой подчинены все сферы:
экономика, политика, наука, образование, искусство. Своеобразной
стандартизации подверглось и общество. В этих условиях неясных социальных и культурных границ функцию первичной социальной идентификации берет на себя массовая культура. Именно она активно навязывает определенные стандарты жизни, поведения, сознания.
В странах, образовавшихся на территории бывшего Советского
Союза к проблемам глобализации и информатизации, превратившими
коммуникационное пространство в мощный фактор трансформации
(часто в негативном плане) современной культуры, добавились проблемы, связанные с разрушением некогда могучего единого государства.
Разрушение
десятилетиями
складывавшихся
хозяйственноэкономических, политических, духовно-культурных связей привело к
тяжелому экономическому кризису, усиливавшемуся деструктивными
явлениями в духовно-культурной сфере. Одним из негативных проявлений этого процесса стало размывание национальной и культурной
идентичности. Господствовавшая ранее идентичность большинством
людей была изменена на новую, проявляющуюся в соотнесении себя с
72
определенной страной постсоветского геополитического пространства,
с изменением ценностных ориентаций и пр.
Сегодня, одновременно с процессами интеграции в мировое экономическое и культурное пространство, Беларусь, в числе других суверенных государств, возникших на постсоветском пространстве, постоянно сталкивается с необходимостью выработки государственных
идейно-культурных установок, способных сохранить культурное разнообразие и самобытность, национальный суверенитет и историкокультурные традиции, которые позволят в процессе интеграции достаточно плодотворно использовать процессы глобализации на благо своих народов и культур, одновременно защитить историко-культурное
наследие и менталитет своих народов от разрушительного влияния глобальной духовной стандартизации [3, с. 27].
В качестве важных эмпирических индикаторов белорусской идентичности выделяют чувство принадлежности, приверженности и общности с группами, презентирующими каждую из базовых составляющих идентичности, таких как этническая (белорусы и др.), территориальная (жители Беларуси), гражданская (граждане Беларуси), культурная (представители белорусской культуры). Каждое из этих чувств
представляет разную степень коллективной субъективности, а также
потенциал перехода идентичности с индивидуального к групповому
(коллективному) уровню, от осознания принадлежности к группе
(идентификация с ней), через общность (единение) с нею к преданности
(приверженности) ей [4, с. 179].
Белорусские исследователи выделяют ряд закономерностей развития национальной белорусской идентичности, которые помогают
сконструировать возможные изменения в соотношении тех или иных
типов идентичности. Среди них – диалектическая взаимосвязь и взаимовлияние внутреннего и внешнего факторов в процессе формирования
и поддержания на соответствующем уровне развития национальной
идентичности; рост гражданской идентичности как приоритетного (но
не единственного) паттерна. Важнейшей предпосылкой, обусловившей
проявление данной закономерности, выступает устойчивость социально-экономического развития Республики Беларусь на современном этапе; замедление (вплоть до резкого снижения) уровня самоопределения
по европейскому критерию и др. [5, с.167-168]. Особую роль в национальной идентичности играет формирование представлений о суверенной государственности как важнейшей ценности. Государственное самосознание является важнейшим фактором, влияющим на национальную идентичность, на самосознание нации в целом.
Являясь полиэтническим (на территории Республики кроме титульного этноса проживают представители 140 этнонациональных
групп, представляющих более 16% населения страны) и поликонфессиональным, белорусское общество являет собой уникальный пример по73
зитивного развития межнациональных и межконфессиональных отношений, что не может не влиять на идентификационные процессы.
На процессы идентификации значительное влияние оказывает отношение к достижениям традиционной культуры. Духовные традиции,
аккумулируя опыт прошлого, выполняют роль своеобразных эстафет,
проносящих сквозь время жизненно важные общественные явления –
представления о добре и зле, о прекрасном и безобразном, о социальной
значимости разных форм хозяйственной деятельности, способов коммуникации и регулирования социальными процессами, вопреки переменчивому времени и всему исторически проходящему.
Близость культур, духовных традиций, ценностей, общность исторических судеб являются серьезными факторами, обусловливающих
интеграцию народов Беларуси и России. Шаг за шагом они восстанавливают порушенные экономические и иные связи, что создает фундамент для формирования на постсоветском пространстве принципиально
новой геополитической социально-экономической конфигурации. Чрезвычайно важное значение имеет формирование единого таможенного и
экономического пространства, в котором кроме двух славянских государств участвует Казахстан. Политические элиты заинтересовано относятся к вопросам участия в интеграционных процессах Украины, в которой сегодня происходят сложные социально-политические процессы,
и других постсоветских стран.
Список литературы:
1. Русецкая В. И. Трансформация процесса идентичности в
современном социокультурном пространстве / В. И. Русецкая
// Социологический альманах. Выпуск 2. – 2011. – С. 279 – 284.
2. Миронов В.В. Коммуникационное пространство как фактор
трансформации современной культуры и философии / В.В.
Миронов // Вопросы философии. – 2006 - №2 – С.27-43
3. Антонович И.И. Духовная ситуация современности и
государственная идея / Вестник Беларускага дзяржаўнага
iнстытута праблем культуры. 2004, № 1(2). С.20-32.
4. Науменко, Л. И. Белорусская идентичность. Концептуализация
понятия / Л. И. Науменко // Социологический альманах.
Выпуск 1. – 2010. – С. 171 – 180.
5. Титаренко Л. Г. Формирование новой модели развития
белорусской идентичности в условиях многовекторного
воздействия глобальных и национальных факторов / Л. Г.
Титаренко // Социологический альманах. Выпуск 1. – 2010. –
С. 162 – 170.
74
А. И. Климин
Экранизация античности в современном кинематографе
(жанр «пеплум» и его развитие)
A screen adaptation of antiquity in modern cinema
(genre of "peplum" and its development)
Статья посвящена судьбе «пеплума» как особого жанра исторического кино. В рамках этого жанра происходила художественная и
смысловая интерпретация античных сюжетов средствами киноискусства, их адаптация к реалиям современной культуры.
Ключевые слова: история кино, жанры кино, античность.
The articleis devoted to the development of «peplum» as a special genre of historical film. As part of this genre occurred artistic and semantic interpretation of ancient stories through film.
Keywords: film history, film genres, antiquity.
На заре ХХ века в молодом европейском кинематографе родился
особый жанр исторического кино, посвященный экранизации античных
и библейских сюжетов и получивший название «пеплум». Его главной
отличительной чертой можно назвать масштабность – она проявляется
и в большой продолжительности фильмов (более двух часов), и в обилии батальных сцен, и в панорамных съемках, и в огромной массовке, и
в невероятно роскошных декорациях [1]. На этом умопомрачительном
фоне историчность нередко отходит на второй план, уступая место пафосу, накалу страстей и зрелищному эффекту.
В первые десятилетия после Второй Мировой войны и в Италии,
и в Америке «пеплум» переживает свой настоящий расцвет. Наступала
эпоха массовой культуры, и зрелищность, массовость и пафос были как
нельзя кстати. В Италии картины на античные сюжеты снимаются в пору неореализма, годы которого стали «золотым веком» для итальянского «пеплума». Центром производства фильмов в послевоенной Италии
стала знаменитая студия «Чинечитта», открытая, впрочем, еще в предвоенные годы. Ее прозвали «Голливуд на Тибре». На площадках студии, в декорациях вновь возрождались мощь и величие Рима. В создание картин весьма активно включились американцы, и в плане актерской игры, и в плане режиссуры, и, наконец, в плане финансирования.
Так, Марио Камерини снял в 1954 г. «Одиссея» с Керком Дугласом в
главной роли.
Американизация жанра «пеплум» естественным образом сделала
Америку его центром, подлинным лидером в эти годы. Здесь он получил свое особое название – «меч и сандалии» («sword and sandal»).
Именно в Америке все характеристики «пеплума» достигли своей полноты и завершенности. Мастерство, мощь и обаяние классического
Голливуда привели в итоге к созданию шедевров. По праву можно ска75
зать, что «кинематографический» Рим нашел свое пристанище в Америке.
Не только библейские, но и античные сюжеты становятся теперь
источниками вдохновения для американских режиссеров. В 1960 году
на экраны вышел знаменитый «Спартак» Стенли Кубрика (в главной
роли Керк Дуглас) – пожалуй, один из лучших художественных фильмов, снятых на сюжет из античной истории. В 1962 г. появилась еще
одна знаковая картина – «Триста спартанцев» режиссера Рудольфа Мате. Она не прошла бесследно для массовой культуры – вдохновленный
картиной, Фрэнк Миллер создал популярную серию комиксов, посвященных царю Леониду и его воинам. Может ли это говорить о том, что
создатели фильма, используя исторический материал, «нащупали» некий образ героя, созвучный современной культуре? Возможно.
Еще одно роскошное действо, созданное на античной закваске,
представлял англо-американский фильм «Язон и аргонавты» Дона
Чеффи (1963). Роскошное, прежде всего, по примененным спецэффектам, самым современным на то время. И ведь это было вполне оправдано, поскольку речь шла об экранизации мифа – как еще можно было
передать на широком экране магию и волшебство древнего предания?
Но важным было даже не это. Американский кинематограф едва ли не
впервые обратился в границах жанра к античному мифу как источнику
сюжета, ведь до этого момента он, – сюжет, – был либо библейским,
либо историческим. Казалось, вот она – «золотая жила» исторических
киногрёз, теперь экранизации мифов будут идти друг за другом, как из
рога изобилия. И, тем не менее, продолжателей «Язона и аргонавтов»
не нашлось [2]. По крайней мере, это не стало тенденцией. Одной из
возможных причин могла быть дороговизна спецэффектов. К античным
мифам в кино вернутся лишь спустя десятилетия.
В 1961 г. начались съемки легендарной «Клеопатры» с Элизабет
Тейлор и Ричардом Бартоном. В прокате «Клеопатра», – несмотря на
невероятные, просто фантастические затраты как финансового, так и
технического, и, прямо скажем, человеческого характера, – показала
весьма скромные результаты, по сути это был провал. Казалось, зритель
уже утомился от масштабных и пафосных картин на темы из древней
истории. Однако, «Клеопатра» являет нам яркий, если не идеальный
пример классического «пеплума», такого, каким он и должен быть.
Можно сказать, что в этой картине жанр достиг своего апогея, за которым неизбежно должен был следовать закат. Вышедший в 1964 г. на
экраны фильм Энтони Манна «Падение Римской империи» с не менее
звездным составом – Софи Лорен, Омар Шариф, лишь подтверждал
грустную закономерность – эпоха классического «пеплума» подходила
к своему завершению.
О возрождении «пеплума» кинокритики неожиданно заговорили в
начале 2000-х годов. Связывают его с выходом на экраны в мае 2000 г.
76
картины «Гладиатор» Ридли Скотта (в главной роли Рассел Кроу). Она
словно бы продолжила сюжетную линию последнего масштабного
«пеплума» – «Падения Римской империи». Картина получила 5 премий
«Оскар». Успех «Гладиатора» как у специалистов, так и у широкой
публики свидетельствовал о том, что вновь пробудился интерес к масштабным историческим кинополотнам [3]. Кстати, за три года до выхода «Гладиатора» Андрей Кончаловский представил на телевизионных
экранах свою «свободную фантазию» на мотивы гомеровской «Одиссеи». На рубеже двух столетий режиссеры и продюсеры вновь обращаются к забытому, казалось бы, жанру. После «Гладиатора» выходят,
буквально, одна за другой картины «Троя» (2004 г., Вольфганг Петерсен), «Александр» (2004 г., Оливер Стоун), «Битва титанов» (2010 г.,
Луи Летерье), «Война богов: бессмертные» (2011 г., Тарсем Сингх) и
другие. Что примечательно, в отличие от фильмов времени расцвета
«пеплума», появляется больше экранизаций сюжетов из мифологии и
древнего эпоса. Также создаются ремейки старых картин, как, например, «Триста спартанцев» Зака Снайдера (2006 г.) и совсем уже свежие
«Триста спартанцев: расцвет империи» Ноама Мурро.
Итак, сюжеты из далекой древности, пусть и сильно переиначенные, обрели благодаря искусству кино новое звучание. Они стали подаваться массовому зрителю доступным для него художественным языком в виде масштабных и захватывающих картин. Развлекательное
начало, конечно, представляется здесь доминирующим. Но ведь речь
также идет и о художественной и смысловой интерпретации античных
тем средствами киноискусства. В последнее время перед нами, конечно,
уже далеко не классический «пеплум». Сюжетная линия подобных картин всё в большей степени черпает основу не столько в истории, сколько в мифологических образах прошлого, в их вольном прочтении. И это
обстоятельство, на наш взгляд, отнюдь не является случайным. Оно
лишний раз подчеркивает мифологизацию современной массовой культуры и современного массового сознания.
Список литературы:
1. Кудрявцев С. Пеплум // Энциклопедия «Кирилл и Мефодий»
[Интернет-ресурс:
URL:
http://www.km.ru/kino/encyclopedia/peplum]. Дата обращения:
29.10.2013.
2. Трофименков М. Боги в прокате [Интернет-ресурс: URL:
http://www.kommersant.ru/doc/1797728].
Дата
обращения:
01.11.2013.
3. Фролов Э.Д. Вместо предисловия: Античность и кинематограф
(к проблеме отражения античности в современной игровой
культуре) // МНЕМОН. Исследования и публикации по
77
истории античного мира / Под ред. профессора Э.Д. Фролова.
Выпуск 11. – СПб.: СПбГУ, Исторический факультет, 2012. –
С. 7 – 14.
А. Н. Крюков
Социальная идентичность в бихевиоризме Мида
Social Identity in Behaviorism of Mead
В своем докладе я хочу проанализировать Дж.Г. Мида о принципах социальной идентификации: 1. Субъект идентичности появляется
через социальное взаимодействие, 2. Идентификация субъекта- это не
‚Я‘ классической философии, и может быть достижима только после
того, как субъект становится объектом. В своем докладе я анализирую
шаг за шагом такие понятия: ‚язык‘, ‚игра‘ и ‚соревнование‘ и диалектика ‚Я‘ и ‚Мне‘.
Ключевые слова: Мид, бихевиоризм, социальное взаимодействие, идентификация.
I would like to analyze in my report two theses of G.H. Mead about
the principles of social identity: 1. Subjects identity is only through social interaction possible, and 2. Identity of a subject is not the ‘I’ of transcendental
philosophy, but it can be identical only after it becomes the status of the object. In my report I go step by step all the stages of forming identity trough:
Language, Play and Game and Dialectic of ‘I’ and ‘Me’.
Keywords: Mead, Behaviorism, Social Interaction, Identification.
В своем выступлении я хотел бы представить и проанализировать
два тезиса американского философа, социолога Джорджа Герберта
Мида (1863—1931).
Тезис 1: Идентификация субъекта возможна только через посредство другого, т.е. через социальное взаимодействие.
Тезис 2: Идентичность сознания формирует не познающее Я в
классическом философском смысле. Я может стать центром идентификации субъекта, только став объектом [1, c. 241].
Мы имеем дело с двумя тезисами, которые как бы находятся в
разных плоскостях и в каком-то смысле несводимы друг к другу. Если
первый тезис носит сугубо социолого-социальный аспект, то второй
эпистимологического толка. Каким же образом их можно сопоставить?
Рассмотрим вкратце основные этапы рассуждений Мида. Речь
идет о так называемом социальном бихевиоризме. Сам американский
ученый обозначает это следующим образом: «… мы начинаем с данной
социальной целостности комплекса групповой активности, в которой
мы анализируем поведение каждой отдельной индивидуальности, формирующей целое» [2, c.7]. Как мы видим, основной принцип заключается в том, что социальная среда первична по отношению к индивидуу78
му. Т.е. принцип бихевиоризма работает здесь в том ключе, что речь
идет об анализе поведения (behavior) отдельного человека, но только в
контексте социума. Это пояснение первого указанного выше тезиса.
Данное положение Мид обосновывает посредством нескольких шагов.
Прежде всего, я введу несколько терминов, которые использует
Мид для того, чтобы обосновать свою позицию. Это: ‚Я‘ (I), ‚Мне‘
(Me), ‚Игра‘, ‚Соревнование‘, ‚Символ‘, ‚Значинмый другой‘ (Geralized
Other) и, в конце концов, ‚Самость‘ (Self).
Рассмотрим, как осуществляется корреляция этих терминов.
Принципиальный момент: самость, как момент идентификации, не существует в то время, когда субъект один. Самость возникает в момент
рефлексии, иными словами необходимо, чтобы субъект стал объектом
самого себя. «Самость как таковая, которая может стать объектом самого себя, имеет существенную социальную структуру, она возникает через социальный опыт».[2, c. 140] Если принять этот тезис за исходную
аксиому, то необходимо понять каким образом осуществляется объектность самости.
Сложно говорить, что Джордж Мид выработал строгую теорию
идентификации субъекта. Первый тезис разрабатывается на нескольких
этапах. Причем нельзя говорить, что эти этапы следуют друг за другом
во временном аспекте. Скорее всего, речь идет о своеобразной синхронии различных уровней проявления социальной идентификации.
Итак, первый уровень обретения самости, или социальной идентификации – это посредством языковой коммуникации, через символы
языка. Сам Мид указывает на своеобразие языкового выражение, вернее данного типа коммуникации. Так, при первичной, архаичной коммуникации посредством жестов или мимики, человек сообщает какуюлибо информацию своему собеседнику, однако он не может видеть себя
со стороны, он имеет в виду только то, что он хочет этим сообщить. В
момент же появления возможности выражения посредством языковых
символов ситуация меняется. Человек оказывается в состоянии воспринять и оценить то, что он говорит. Результат его языковой деятельности
становится объектом для него самого, и в этом случае речь может идти
об упомянутой выше социальной рефлексии. Иными словами, говоря
другому, я слышу то, что я говорю, и воспринимаю это как объектность.
Следующий уровень обретения самости – чрез игру, и, затем через соревнование. Что касается игры, то здесь в каком-то смысле все
просто: посредством того, что дети играют, они обучаются другим социальным ролям, которые их ожидают во взрослой жизни. А тем самым
дети учатся одновременно и разным языкам. Однако то, что формирует
своеобразие концепции Мида - это его рассуждения о последующей
стадии игры – соревновании. Здесь мы уже имеем несколько иного типа
социальную структуру. Есть команда. Есть общая цель, к примеру,
79
бейсбольной команды, – выиграть. Существуют для каждого предписанные социально-игровые функции. Соревнование кардинальным образом отличается от детской игры. В нем все детерминировано: каждому отведена его четкая игрова я роль. Каким же образом возможно,
чтобы субъект приобрел свою объектность и самость, если он лишь
часть структуры? Здесь Мид вводит фигуру значимого другого
(Generalized Other). Это такая позиция, на которую каждый субъект игры ориентируется в своем действии и, благодаря которой, видит себя
как бы со стороны.
Однако, пожалуй, всю остроту своего значения философская позиция Мида обретает в тот момент, когда он рассматривает собственно
способ становления самости (Self). Речь заходит о своеобразной диалектике двух позиций, которые так или иначе могут формировать эту
самость. Этими диалектическими понятиями являются ‚Я‘ (I) и ‚Мне‘
(Me). В упрощенном виде их можно представить таким образом: то, каким меня видят другие и каким образом они воздействуют на меня –
это мое внешнее, или Мне. А то, как я понимаю самого себя и как реагирую на их воздействие – это мое Я. Таким образом, мы имеем дело не
с классическим субъектом, но со своеобразной двойственной структурой субъекта, у которого есть внутренняя и внешние стороны.
После краткого представления основных положений аргументации Джорджа Герберта Мида я хотел бы перейти непосредственно к
анализу его тезисов. В рамках данного доклада остановлюсь на двух
аспектах его теории.
(1) Аспект символического интеракционизма. Мы видели, что
идея Мида заключается в том, что посредством говорения я понимаю
лучше, кто я такой. «Тот, кто говорит что-то, говорит самому себе то,
что он говорит другому, с другой же стороны он не знает, о чем он говорит». [2. C. 147] Как это понять? Возможны, с моей точки зрения, две
интерпретации: 1. Первоначально я говорю самому себе, и если я сам
понимаю сказанное, то и другой может это понять. 2. Сначала я говорю
что-то, и только после того, как я удостоверяюсь, что другие это понимают, я сам могу понять сказанное мною. Вторая интерпретация лишена смысла, поскольку речь идет о сказанном наугад. Первая же уже
предполагает мое собственное предпонимание сказанного, и в этом
смысле нет принципиальной необходимости в социуме.
С другой же стороны, если мы предположим, что данная идея
Мида верна, то это значит, что во многом уровень идентичности субъекта будет зависеть от его степени владения языком. Человек, говорящий на родном языке, будет обладать большей степенью идентичности,
чем иностранец, человек, профессионально работающий с языком, к
примеру литератор, также будет обладать в большей степени ярко выраженной идентификацией. Так ли это на самом деле? Кроме всего
прочего, язык, как структура сам по себе обладает целым рядом слож80
ностей и мифологем, которые скорее затемняют смысл происходящего,
чем раскрывают его. Впрочем, необходимо указать, что предложенный
Мидом в начале 20-го столетия тезис - это скорее только постановка
проблемы, чем ее решение.
(2) Самым интересным и значимым в его теории является, на мой
взгляд, диалектика Я и Мне. Именно здесь в полной мере мы можем
найти обоснование второго в самом начале доклада указанного тезиса.
Мы видим, что схема классического субъекта у Мида не работает.
Трансцендентальный субъект, принципом которого могло бы послужить мыслящее Я в Декартовом смысле, не имеет значимости для социальной философии американского мыслителя. Однако, как ни странно
некоторые принципы немецкой классической философии имеют место
быть в его теории. Джордж Мид указывает на тот факт, что его субъект
ни в коем случае не субъект в Гегелевском смысле [1. C. 241]. Однако
мы можем найти в его текстах указание на то, что позиция Я (I) отчасти
сродни кантианскому Я, или душе [3. C. 240]. Я и душа, конечно же, совершенно разные категории, однако Мид их уравнивает в контексте
размышления об идентичности и в своих рассуждениях в каком-то
смысле повторяет кантианскую дилемму: 1. если мы хотим обнаружить
в нашем сознании нечто, что могло бы быть сродни душе, то мы этого
сделать не сможем. 2. Наши представления сопровождает Я, однако
ухватить само это Я, нам достаточно сложно. В каком-то смысле Мид
решает эту кантианскую проблему, однако не в трансцендентальнофилософском ключе, но в русле анализа социального взаимодействия.
Для Мида также существует та же самая проблема: Я, как полюс идентичности, вроде бы существует имплицитно, однако его мы не можем
воспринять в настоящем, иначе бы он тотчас стал бы объектом. Но в
этом случаем мы не понимаем субъект идентичности.
И Мид предполагает следующее решение проблемы. Поскольку
речь в трансцендентальной философии идет об интроспекции, то, по
всей видимости, схватывание самого себя как идентифицированного Ясубъекта, действительно сложно осуществить, поскольку в этом случае
субъект тотчас же превращается в объект. Если же заведомо говорить о
процессе идентификации как социальном процессе, то можно утверждать, что моя самость – это то, каким меня видят другие. С этим мы
уже знакомы, когда рассматривали диалектику Я и Мне, но американский социолог утверждает нечто новое: объектность моего Я появляется также в тот момент, когда я представляю себя в воспоминании. Причем, я вспоминаю Я не просто как объект, но как действующее Я. В
общем и целом диалектика Я и Мне разрешается в контексте временной
аналитики: в моих прошлых воспоминаниях я воспринимаю свое идентифицированное Я, как действующий субъект, но, одновременно и как
такой субъект, который оценивается как бы со стороны взглядом друго-
81
го и меня самого, как внешнего наблюдателя [о временной аналитике
Мида см. 4, с. 164 и далее].
Необходимо заметить, что это достаточно неоднозначная процедура обретения собственной идентичности. В каком-то смысле эта тема
сродни экзистенциальной концепции Сартра, для которого сущность
человека определяется именно его поступками, а не тем что он сам о
себе может думать [5, с. 322]. И тогда концепция временной идентификации Мида демонстрирует, как свою силу, так и некоторые проблемы.
В том, что мое прошлое меня характеризует – с этим сложно не согласиться. Это хорошо согласует с сартрианской теорией. Однако критерием этого прошлого по Миду в отличие от Сартра становится сам субъект, дающий оценки. А это значит, что и мое восприятие зависит от того, каким образом я сам свои поступки и оцениваю. Но так ли оценивают мои поступки, мои действия другие? Вопрос все же остается открытым: а как быть с настоящим, в котором действует Я, как субъект, существуют ли критерии для того, чтобы идентификация могла быть
осуществлена, по крайней мере, в настоящем?
Некоторые выводы.
Социальная философия Мида это, конечно, не классическая
трансцендентальная философия с ее пониманием субъекта, как самодостаточной позиции. Социальный аспект рассмотрения проблемы идентичности (тезис 1) переходит на уровень эпистемологический (тезис 2)
и имеет своим следствием двойственную структуру субъекта, Я и Мне.
Однако эта структура предполагает скорее диалектическую, все время
изменяющуюся модель, в зависимости от социальных обстоятельств,
что порождает новые вопросы по поводу идентичности. Моя самость –
это нечто постоянное или все же изменяющееся со временем в зависимости от социальных обстоятельств?
Список литературы:
1. Mead G.H. Die soziale Identität. In: Gesammelte Aufsätze. Bd. 1.
F.a.M., 1980.
2. Mead G.H. Mind, Self and Society. From the Standpoint of a Social
Behaviorist. Chicago, London, 1992.
3. Mead G.H. Der Mechanismus des sozialen Bewusstseins. In:
Gesammelte Aufsätze. Bd. 1. F.a.M., 1980.
4. Joas H. Praktische Intersubjektivität. Die Entwicklung des Werkes
von G.H. Mead. F.a.M., 1980.
5. Сартр Ж..-П. Экзистенциализм это гуманизм. // Сумерки
богов. М., 1990
82
В. Е. Леонов
Идентичность как бесконечный UPGRADE
Identity as infinite UPGRADE
В статье рассматривается проблема обусловленности потребностей и способностей социально-экономическим строем современного
общества. Показывается, что единственно возможным способом идентичности, который адаптивен к требованиям современного социума,
является непрерывная активность в сфере потребления и постоянная
готовность к модификации собственных навыков и способностей в сфере производства. Особое внимание обращается на то, что в наиболее
явной форме последнее можно наблюдать в связи с развитием информационных технологий.
Ключевые слова: общество потребления, идентичность, критическая теория, мифология информационных технологий
The article deals with the problem of conditionality needs and abilities
of the socio- economic structure of modern society. It is shown that the only
possible way but the identity that is adaptive to the demands of modern society is a continuous activity in the sphere of consumption and constant readiness to modify skills and abilities. Particular attention is drawn to the fact
that in the most explicit form can be seen recently in connection with the development of information technology.
Keywords: consumer society, identity, critical theory, mythology of
information technology
Современное общество потребления – это относительно недавний
социально-исторический феномен, который первоначально возник в
странах Запада и который окончательно утвердился там в качестве господствующей парадигмы социальной организации после окончания
Второй Мировой войны. В конце XX в. стандарты этой парадигмы были восприняты на политическом уровне и постепенно стали более или
менее успешно воплощаться в практику организации хозяйственной деятельности в Китае, а также в бывших странах СЭВ. Ф. Фукуяма в связи с этим имел все основания говорить о «конце истории» [1].
Сравнивая это общество с тем, которое существовало в странах
Запада до XX в., обычно отмечают, что внешнее отличие между ними
связано с повышением уровня материального благосостояния в абсолютном выражении значительной массы населения и, в связи с этим,
значительном ослаблении уровня политического противостояния между
основными классами общества. В частности, по словам Ю. Хабермаса,
в современном западном обществе, «роль работающего по найму теряет
свои болезненно пролетарские черты благодаря непрерывному повышению жизненного уровня» в силу чего «теория классового сознания
больше не находит эмпирического подтверждения» [2, с. 130-133].
83
Следует понимать, что антагонистические противоречия прошлого не исчезли совсем, а трансформировались в особую динамическую
структуру, одной частью которой является предпринимательская активность как стремление к прибыли, а другой, – новый «класс» потребителей (на самом деле все тех же наемных работников), которые ради
сохранения и, даже, более того, для повышения эффективности функционирования ориентированной на прибыль системы, оказались допущены к соответствующим благам. Поэтому современное «общество потребления» с его совершенно определенными приоритетами и стандартами – это не досадная случайность, которая возникла «вдруг» и «неизвестно откуда», а закономерное следствие имманентной логики функционирования капиталистического способа ведения хозяйства.
Критикуя доктрину homo economicus, согласно которой потребности людей безграничны и последние хорошо осведомлены в них,
представители Франкфуртской школы, Т. Парсонс, Д. Гэлбрейт и Ж.
Бодрийяр отмечают, что в современном обществе в действительности
не существует свободного и осознанного выбора потребителей, удовлетворяющих «свои» потребности. По словам Парсонса, устойчивость и
распространенность так называемого «экономического поведения» –
это не результат «единообразия человеческой природы», ее эгоизма или
гедонизма, а следствие «определенных особенностей структуры социальных систем» [3, c. 333].
Современные потребности – это не некие спонтанные влечения,
которые принадлежат субъекту, а производное от функции, которая
определяется господствующим способом организации производства и
которая реализуется посредством совершенно определенных механизмов маркетинга и рекламы. В силу этого «потребности» надо определять «не как потребительскую силу, «освобожденную» обществом
изобилия, а как производительную силу, затребованную функционированием самой системы, ее процессом воспроизводства и выживания» [4,
с. 85]. Следует заметить, что представления теоретиков бихевиористского направления экономической теории с их идеей «подталкивания»
вполне органично согласуются с выше представленной интерпретацией
[5].
Экстернальная заданность «потребностей» совершенно естественно согласуется с соответствующими требованиями к «способностям». Пресловутый императив компетентности требующий от субъекта соответствующих «компетенций» есть следствие структурных изменений в организации производства, которому больше не нужен переменный капитал, раз и навсегда соединенный с определенным технологическим процессом, а нужны гибкие специалисты, которые готовы переучиваться и постоянно встраиваться в изменяющиеся модели модульной системы производства [6].
84
Следствием всего этого является то, что в рамках тех требований,
которые теперь принято предъявлять к способностям и потребностям,
любое упоминание о т.н. «идентичности» (в смысле какой-либо «подлинности» и «неизменности») выглядит просто анахронизмом и вообще
является вредной иллюзией, следование которой находится в противоречии с требованиями макроэкономического роста и необходимости
соответствия структурным особенностям современного типа организации производства. Единственный способ идентичности, который оказывается возможным в этих условиях, является полный отказ от всякой
идентичности или, если выразиться диалектически, допустима лишь
идентичность как постоянная изменчивость.
Среди всего множества артефактов, которые создаются в рамках
современной культуры, средства hardware и software представляют собой продукты такого рода, которые в силу самой их природы, являются
наиболее гомогенными по отношению к существующему способу производства и потребления. Что касается аппаратных средств, то такая
гомогенность стала возможной благодаря, в общем-то, исторической
случайности, которая стала возможной благодаря технологической революции в микроэлектронике, а также в связи с изобретением такого
новшества, как открытая архитектура PC. Что касается программных
средств, то здесь речь идет о, так сказать, истинной гомогенности, которая является следствием виртуальной природы software и которая
находит свое выражение в возможности бесконечного upgrade.
Следует заметить, что подобный взгляд на компьютеры может
показаться странным, так как обычно в последних принято видеть пример рациональности, и можно сказать, воплощение разума. Действительно, когда о последних заходит речь, как правило, начинают говорить об информационной революции и о том, что современное общество живет в условиях, когда количество накапливаемой и обрабатываемой информации растет экспоненциально.
Представляется, что в подобных утверждениях есть что-то сомнительное. Собственно порой не понятно, какая такая информация растет
семимильными шагами? Лет 15 назад можно было сражаться с монстрами в Doom II на компьютере, работающем с частотой 50 МГц, который имел 16 Мб оперативной памяти и диск в 500 Мб. Позднее для
этой же битвы, но уже в Doom III, следовало иметь пару гигагерц на
двух ядрах, гигабайт оперативной памяти и диск в 100 Гб. Сейчас и эти
аппаратные требования выглядят сильно устаревшими и новые поколения геймеров бьются со свиньями в Angry Birds на еще более мощных и
компактных машинах. Что же получается? Объем обрабатываемой информации за 15 лет увеличился в сотни раз. Но как быть с ее содержанием? Порой кажется, что аппаратные требования современных игр выступают в качестве легитимирующего фактора upgrade для большин-
85
ства, так как офисные приложения не особенно требовательны в этом
смысле.
В связи с этим становится понятным, каким образом современные
компьютерные технологии связаны с описанной выше идентичностью.
Иметь отношение к информационным технологиям, обрабатывать информацию с помощью самого быстрого компьютера, пользоваться последними версиями программ и заниматься постоянным upgrade – значит быть современным. Конечно, желательно это делать сознательно и
самому, но, если что, производители соответствующих продуктов вам
помогут, сказав что, например, поддержка данной операционной системы заканчивается и без upgrade до новой системы вы оказываетесь в
небезопасной зоне (в случае с Windows XP) или сделают программное
upgrade бесплатно за вас, одновременно превратив ваше старое устройство в практически неработоспособное (в случае с установкой iOS 8.0
на iPhone 4), и, тем самым, ненавязчиво намекнув на необходимость
сделать аппаратный upgrade и быть современным.
Список литературы:
1. Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. 1990. № 3.
С. 84-118.
2. Хабермас Ю. Отношения между системой и жизненным миром
в условиях позднего капитализма // THESIS, 1993. Вып. 2. С.
123-136.
3. Парсонс Т. О структуре социального действия. М.:
Академический проект, 2000.
4. Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.:
Библион - Русская книга, 2004.
5. Thaler R. H., Sunstein C. R. Nudge: Improving Decisions about
Health, Wealth and Happiness. New Haven and London: Yale
University Press. 2008.
6. Болтански Л., Кьяпелло Э. Новый дух капитализма. М.: Новое
литературное обозрение, 2011.
Е. К. Луговая
О некоторых аспектах проблемы культурной идентичности в
глобальном мире
Some aspects of the problem of identity in a globalized world
В докладе утверждается, что проблема культурной идентификации имеет разную остроту для западной (христианской) и традиционной культур. Локальный характер последней придает ее носителям
ощущение защищенности и наполненности жизни смыслом, тогда как
86
последовательное развитие христианской идеи универсальности и беспочвенности человека обернулось для европейцев потерей своих духовных ориентиров и уверенности в своей культурной принадлежности.
Ключевые слова: глобализация, культурная идентичность, киберпространство, транспорантность.
The report argues that the problem of cultural identity has a different
sharpness for Western (Christian) and traditional cultures. Local character of
the latter gives its holders a sense of security and a sense of fullness of life,
whereas the consistent development of the Christian idea of the universality
of human and baseless turned out for Europeans lost their spiritual guidance
and confidence in their cultural identity.
Keywords: globalization, cultural identity, cyberspace, transparency.
Явление глобализации уже давно стало реальностью современной
культурной ситуации, однако, осмысление ее последствий для человека
и человечества продолжается, вызывая по-прежнему множество споров
и разногласий. Одним из таких последствий считается проблема культурной самоидентификации. Не отрицая важности самой проблемы, хочется обратить внимание на то, что она не носит глобального характера,
ограничена почти исключительно рамками западной (христианской)
ментальности, не задевая жизненных интересов представителей, так
называемых традиционных культур. Традиционные культуры не только
доказали свою живучесть, приспособляемость к любым изменениям, в
том числе к условиям индустриального и информационного обществ,
более того, сегодня они переходят в наступление.
Особенностью, теперь можно добавить спасительной, традиционных культур является их локальный характер, под которым понимается
не только привязанность к географическому месту существования, но и
сплоченность социального тела. Они представляют собой разросшуюся
родовую общину, не утратившую духовную и телесную целостность;
единое социальное тело складывается здесь из множества единичных
тел, которые не ведут борьбу за высвобождение, а, наоборот, следуют
принципу: «счастье быть частью». Сплоченность представителей традиционного общества, в котором человек еще слит со своим родом, в
свою очередь растворенным в природе, носит по большей части телесный характер («лицом к лицу», «плечом к плечу», «рука об руку»), ибо
осознание предметного мира происходит у человека параллельно с осознанием своего тела. В традиционном обществе тело является условием
любого восприятия и понимания пространства в целом; близостью к
собственному телу человек и оценивает мир, наделяя его бинарным характером: значимо только близкое (ко мне), все далекое (от меня) –
чуждо и безразлично. Естественно, что традиционные культуры не способствуют развитию свободной личности, способной самостоятельно
87
нести ответственность за свой выбор, воспитание здесь ограничивается
воспроизведением признанного образца.
Христианство впервые предложило человеку искать свою идентичность не в локальном пространстве, а в трансцендентном Духе. (Античный космополитизм, обесценив границы территорий, не вышел за
пределы эмпирического пространства, а буддизм не ставил вообще перед человеком задачу самоидентификации.) Идеологии христианства в
принципе чужд культ земли, родины, наоборот, она исповедует идею не
только бездомности, но и беспочвенности человека. Зато воспитанная
христианством западная культура одержима идеей свободной личности
и ее прав, в том числе права на преобразование этого природного мира
на неприродных (духовных, человеческих) началах. То есть христианство дает человеку санкцию на научно-техническую модернизацию
действительности.
Важно учесть и то, что христианство настаивает на единстве человеческого рода и его истории, а потому на универсальности человеческой личности и демократических ценностей (в каждом надо видеть
себе подобного и признавать его права), что и послужило поводом для
экспансии европейской цивилизации. А вот традиционные культуры не
живут иллюзией универсального закона, не испытывают потребности
выстраивать диалог, они просто охотно заимствуют материальные достижения западного мира, при этом сохраняя полную непроницаемость
для его системы ценностей (персонализма). Фронтального открытого
противостояния с Западом традиционные культуры избегают, они действуют исподволь, но наверняка, дожидаясь ослабления противника,
когда он сам измотает себя попытками осуществить утопию единого
человечества.
К чему же привела западную часть человечества страсть к переменам? Сегодня мы все являемся свидетелями ускорения всех социальных процессов (технологических, экономических, политических), но
главная проблема состоит в том, что « ускорение внешнее преобразуется в ускорение внутреннее». [1, с.132] Конечная цель глобализации так
и не достигнута, но уже очевидны утраты. Во-первых, мы потеряли
пространственную определенность: с момента появления глобальной
информационной паутины и образования кибернетического пространства людей стало невозможно разделять физическими препятствиями и
временными расстояниями. В кибернетическом пространстве все движется со скоростью света, а это ведет к дематериализации реальности.
Стремление к прозрачности, проницаемости, транспорантности уничтожает физический мир, с его тяжестью, непроницаемостью и инертностью. Характерно, что сторонники киберпространства сравнивают
его с христианским раем, так как личность здесь, наконец, освобождается от ограничений, связанных с физическим существованием. [См. 2]
88
Во-вторых, мы теряем телесную полноценность и оформленность.
Парадоксально, но постоянные манипуляции с собственным телом ради
приведения его в соответствие с принятыми в обществе стандартами
формы, запаха и цвета лишили нас способности слышать и чувствовать
его. И, наконец, можно говорить об утрате европейцами своей духовной
основы – веры в личность и ее рациональные возможности. Для соответствия новой реальности человеку потребовалось стать пластичным,
приспособляемым, освободиться от избыточной сложности. Долговечность, надежность – эти идеалы прошлых эпох уже не применимы ни к
вещам, ни к людям; важным сегодня считается умение «вливаться» и
«быть в курсе». «Прозрачность» делает людей «интерактивными», доступными для всевозможных комбинаций и связей, но не для ответственной мысли. Люди поверили в свою одинаковость и почти добровольно отказались от собственной уникальности, человек стал безразличен к собственной субъективности, к собственному отчуждению, к
собственному мнению. Для виртуальной реальности подходят только
виртуальные люди, и современное западное общество преуспело в созидании своих новых членов, причем не только за счет обезличивания,
омассовления людей, но и за счет привлечения эфемерных персонажей,
сконструированных моделей, «детей из пробирки». Вся эта эфемеризация жизни во всех ее проявлениях неизбежно ведет к кризису адаптации, возрастанию числа случаев психического расстройства, потери
душевного равновесия и к полной невозможности самоидентификации.
Несколько слов хочется сказать о ситуации в русской культуре.
Принадлежность к христианской культуре сделала нас «всемирно отзывчивыми» (Достоевский), но все исторические попытки доказать Западу, что мы свои, никогда не встречали взаимности и понимания, нам
грубо указывали на наше место. (Место, кстати, у нас просторное, важно оказаться его достойным.) И вот сегодня, с приходом понимания об
отсутствии у западной цивилизации светлых перспектив на будущее, у
нашего народа появляется шанс сделать сознательный выбор в пользу
сохранения своей самобытности, своей культуры, своей духовности,
чтобы не раствориться в этом глобальном мире.
Список литературы:
1. Тоффлер О. Столкновение с будущим // Иностранная
литература. 1972. № 3. С. 132-136.
2. Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и
общества. М.: Издательство «Весь мир», 2004.
89
Е. Ф. Матвейчук
Утопия «общечеловеческих ценностей» и реальные ценностные ориентиры
Utopia of "universal values" and contradiction of real life
В современном управлении массовым сознанием агрессивно используется технология «общечеловеческих ценностей». Автор показывает, что понимание мировой истории как противоречивой, часто жестокой, даже кровавой, перетасовке критериев различения «своих» и
«чужих» позволяет обрести иммунитет к одной из самых изощрённых
и эффективных манипулятивных технологий, размывающей реальные
ценностные ориентиры, а с ними и здравый смысл.
Ключевые слова: технология «общечеловеческих ценностей»,
ценностные ориентиры.
In modern management of mass consciousness the technology of "universal values" is aggressively used. The author shows that the understanding
of world history as inconsistent, often cruel, even bloody, a reshuffle of criteria of distinction "" and "others" allows to find immunity to one of the most
sophisticated and effective manipulative technologies, washing away real
valuable reference points, and with them and common sense.
Keywords: technology of "universal values", valuable reference
points.
Сегодня реально наблюдаемому в истории культуры «незавершимому диалогу мировоззрений - последних позиций в отношении высших ценностей» [1. с. 351] противопоставляется умозрительное изобретение - некий якобы «абсолютный ценностный стандарт» для людей
всех культур и эпох, который под термином «общечеловеческих ценностей» агрессивно используется в управлении массовым сознанием. В
результате наблюдается утрата массовым сознанием способности различать «добро» и «зло».
Не случайно технология «общечеловеческих ценностей», сводящая на нет понятия «добра» и «зла» под предлогом их относительности,
работает в тесном «тандеме» с технологией «толерантности», ответственной за добровольный отказ людей от права на собственный этический выбор. Действительно, зачем иметь право на такой выбор, если
договорились, что и выбирать-то не из чего?
Однако, у технологии «общечеловеческих ценностей» есть своё
«уязвимое место». Заключается оно в том, что избавиться от понятий
«добра» и «зла» под предлогом их относительности не так-то просто.
Оказывается, что за этими понятиями стоит мощная культурноисторическая традиция различения «своих» («хороших») и «чужих»
(«плохих»). Она-то, эта традиция, и является универсальной, данной
нам в эмпирическом опыте, основой всякой нравственности, един90
ственной реальной почвой для формирования в истории культуры двух
диаметрально противоположных ценностных установок, воплощаемых
в понятиях «добра» и «зла.
Именно потому, что понятия «добра» и «зла» неотделимы от
представления о «своих» и о «чужих», так трудно и даже невозможно
убедить людей, что противостояния добра и зла - не существует.
Наоборот, это противостояние постоянно напоминает о себе тем, что
протекает в режиме острых внутриобщественных напряжений и сводит,
тем самым, на нет все попытки создания «универсальной морали».
Тем не менее, такие попытки постоянно возобновляются. А на
подготавливаемой ими почве вступает в свою завершающую фазу
борьба за монопольное обладание статусом «носителя добра».
Религиозная сфера тоже оказывается втянутой в эту борьбу, реализуемую одновременно и в различении «своих» и «чужих» (по формальному критерию «истинной веры»), и в объединении тех и других
под единой «крышей общечеловеческих ценностей». Известно, что за
прообразы указанных ценностей достаточно часто выдаются именно
моральные императивы ведущих мировых религий. Хотя на самом деле
речь в этих религиях всегда идёт не об «универсальной морали», а как
раз о такой, которая различает «своих» и «чужих» (по разным, разумеется, критериям).
Основным полем борьбы за «общечеловеческие ценности» становится в истории культуры именно секулярная сфера: главным образом в ней эти «ценности» постоянно, хотя и не слишком успешно, конкурируют с другими идеологиями за право доминирования в массовом
сознании. Это видно, в частности, по ситуации в России, где прежнее,
реалистичное восприятие жизни как противоречивого единства (диалога) двух ценностных установок постепенно вытесняется пропагандой
«относительности» этих установок, пропагандой невозможности и
ненужности их различения, то есть - утопией «общечеловеческих ценностей».
Стараниями СМИ утопия назойливо внедряется в сферу «коллективного бессознательного». Отсюда, из этой сферы, неподконтрольная
критической рефлексии, она незримо воздействует на общественный
менталитет, камуфлируя реально присутствующую в нашей жизни
напряжённость отношений между носителями двух диаметрально противоположных ценностных установок: между духовно своими - дорожащими всей историей, культурой и целостностью своей страны, и духовно чужими — рассматривающими страну проживания как лишь
«охапку хвороста» для разного рода «костров», будь-то «мировая революция» или «мировая демократия».
Но тем острее встаёт задача нейтрализации этой идеологической
«бомбы замедленного действия». Избавиться от неё и понять, что единство мировой истории проявляет себя в противоречивой, часто жесто91
кой, даже кровавой, перетасовке критериев различения «своих» и «чужих» - означает обрести иммунитет к одной из самых изощрённых и
эффективных манипулятивных технологий, размывающей реальные
ценностные ориентиры, а с ними и здравый смысл.
Скажут, что заострение внимания на «своих» и «чужих» - это
разжигание социальной розни, призыв к гражданской войне? Какая может быть гражданская война между теми, кто хочет навести порядок в
собственном доме (а это - подавляющее большинство населения страны), и тем ничтожным, но шумным и наглым меньшинством, которое
хочет помешать наведению порядка. Просто здравомыслящее большинство должно указать безответственному меньшинству на его место.
Причём сделать это тем необходимее, что настоящую (смертельную)
угрозу нравственному здоровью общества представляет не донесение
до подрастающих поколений всей правды о противоречиях реальной
жизни, а, наоборот - её замалчивание, помогающее «чужим» маскироваться под «своих».
В середине ХХ века наши отцы и деды сумели, отчасти и ненадолго, вернуться к реальным ценностям, то есть сумели понять, что мир
делится на «духовно своих» (на тех, кто хочет навести порядок в собственном доме) и на «духовно чужих» (на тех, кто делает свой гешефт
на разного рода «мировых революциях» и «новых мировых порядках»).
Результатами этого кратковременного возвращения к здравому смыслу
явились победа в самой страшной в мировой истории войне и создание
общественного строя с социально-ориентированной экономикой, с передовой промышленной базой, с мощными научными и инженернотехническими кадрами, с яркой культурой и техникой. Самый же главный результат был тот, что наши отцы и деды не только выжили сами,
но и обеспечили дальнейшее существование нас самих.
Сумеем ли повторить их духовный подвиг мы - граждане нынешней России?
Сумеем - если научимся воспринимать навязываемые нам оценки
исторических явлений, процессов, событий и личностей не как свидетельства «объективной, научно доказанной истины», а как выражение
идеологических установок и ценностных предпочтений тех «референтных групп», которые в момент вынесения оценок находились или находятся у власти.
Научиться такому восприятию самим и научить ему подрастающие поколения, раскрыть им глаза на окружающую их действительность как на арену принципиально неискоренимого взаимодействия
двух диаметрально противоположных ценностных установок - значит
защитить от воздействия технологии «общечеловеческих ценностей».
92
Список литературы:
1. Бахтин М. М. Собр. Соч.: В 7 т. М.: «Русские словари»;
«Языки славянской культуры», 1997. Т. 5.
Г. Ф. Медведев, В. В. Яновский
Государственная политика в области культуры и искусства:
основы и перспективы
State Policy in the Field Of Culture and Arts: Fundamentals and
the Prospects
В статье рассмотрены проблемы культурной политики в современной России, которые постоянно привлекают внимание исследователей. Поэтому анализ концепции культуры, содержания и целей культурной политики, как она организована в развитых странах, основные
существующие концепции его развития и их применимости в нашей
стране, которая представлена нами, будет способствовать развитию
стратегии новой культурной политики современной России.
Ключевые слова: культурная политика, концепция, культура,
искусство, государственная политика.
Paper considers the problems of cultural policy in modern Russia,
which continually attract attention of researchers. Therefore the analysis of
culture concept, content and objectives of cultural policy, how it is organized
in developed countries, the main existing concepts of its development and
their applicability in our country, which is presented by us, will contribute
the strategy development of the new cultural policy in modern Russia.
Keywords: cultural policy, concept, culture, the arts, public policy.
Процесс реформирования социо-культурной сферы в контексте
демократизации российского общества ведет к смене парадигмы государственной политики России:
от сохранения и содержания сети учреждений культуры – к обеспечению услуг в сфере культуры и созданию условий доступности
культурных благ;
от просвещения населения – к формированию духовного потенциала общества.
Обычно люди готовы улучшить качество жизни, обеспечивая
удовлетворение потребностей, относящихся к нижним уровням пирамиды Маслоу и не собираясь проявлять интересы, соответствующие ее
верхним уровням.
Отсюда популярность кулинарных шоу, сведений из частной
жизни звезд шоу-бизнеса и т.п. Говоря в терминах менеджмента, массовая культура утилитарна, она обслуживает почти исключительно базо-
93
вые, физиологические потребности человека. Так легче управлять и таким образом проявляется политическая сущность культурной политики
и воспроизводится деление общества на массы и на элиту, на тех, кто
управляет и тех, кто подчиняется.
Для воспроизводства элиты перераспределение жизненных
устремлений из сферы инстинктов в сферу социальных достижений
просто необходимо. Потому и «высокая» культура по определению
элитарна. Элитарна совсем не потому, что записи произведений Баха
или Чайковского недоступны, но потому, что потребность обращаться к
ним является прерогативой элиты, ее знаками отличия. Мы здесь больше говорим не о России, не успевшей еще реструктурировать общество,
в том числе в сфере производства и потребления культурного продукта.
На западе общество более структурировано, разделение на элиту и массу имеет выраженную культурную основу, различие в семейных традициях, образовании, того, что составляет социальный капитал личности.
В России мы до сих пор в основном имеем дело с социальным капиталом, наработанным в годы советской власти, с последствиями уникального социального эксперимента по транслированию высокой культуры
в массы, определения ее в качестве нормативной для всех, эксперимента по нормативной замене высокой культурой культуры массовой.
Советский эксперимент показал, что при помощи целенаправленной государственной культурной политики, массы можно менять лишь
отчасти. Они все равно испытывают потребность в «массовом», в том,
что обслуживает «нижние», базовые уровни человеческих потребностей. Оказалось, что только целенаправленная культурная политика
может подготовить массы к восприятию образцов высокой культуры и
способствовать формированию потребности в них.
Российское государство отличается от других стран не только
размерами территории, но и уровнем развития регионов, их экономической и культурной разнородностью. Некоторые из них уже перешли к
постиндустриальной модели развития, другие продолжают развиваться
преимущественно в рамках индустриальной модели, третьи не могут
выйти за рамки преимущественно аграрной модели развития. Только
понимание особенностей региона может сделать культурную политику
эффективной, высокотехнологичной и менее затратной. Естественно,
что решение столь масштабной цели требует решения большого числа
задач.
В обществе культурная политика почти неизбежно служит сохранению его социального деления. Культурные отличия очень важны в
эгалитарных обществах, они служат своеобразным проявлением социальной иерархии. Они определяются как заметные отличия между теми,
кто вверху социальной пирамиды, от тех, кто составляет массу в ее основании. В США, например, выявлена статистически значимая закономерность - чем люди богаче, тем больше они обращаются к искусству,
94
классической музыке. Это не значит, что зарабатывая больше денег,
американцы просветляются духовно. Это означает лишь, что они начинают играть роль экономической элиты, которая по определению находится во взаимодействии с элитой культурной.
Высокая культура это вообще нечто «лишнее», избыточное для
повседневной жизни масс, востребованными оказываются в основном
рекреационные функции культуры. В большинстве своем люди готовы
оплачивать эту культуру напрямую или опосредованно, потребляя рекламу, испытывая потребность в основном в том, что утилитарно, в
том, что помогает улучшить качество жизни в их понимании. Обратимся к культурной политике в постсоветской России. Заметим, что она не
имеет единства на уровне идей, а также слабо структурирована. Эклектика и отсутствие организующей идеи и есть ее идея и стиль. И такое
положение вполне закономерно для последней четверти века, ситуации,
когда советский социально-культурный эксперимент по определению
высокой культуры как нормативной для всех закончился.
Взгляд на культурную политику как на совокупность продуманных действий, направленных на достижение социально допустимых целей, связан с анализом инструментов (средств, мер) ее осуществления:
экономических, политико-правовых, организационных. Баланс стимулирующих и репрессивных инструментов в конкретной культурной политике довольно точно указывает на уровень свободы творческой деятельности в данном обществе.
Каковы основные характеристики культурной политики Европы
конца ХХ века? Эти годы стали временем модели общественного администрирования на основе принципа децентрализации как формы партнерства центральных (национальных) органов государственной власти
и регионов. Однако само понятие «децентрализация» не имеет однозначного толкования. В культурной политике этот термин может означать как децентрализацию культурной деятельности, так и децентрализацию полномочий по принятию решений. Например, в странах Северной Европы были созданы специальные национальные учреждения по
организации гастролей в сфере театра и музыки, обмена художественными выставками. Однако успех этой политики был ограниченным. В
Западной Европе, напротив, сформировались тенденции перехода к децентрализации полномочий принятия решений, но формы и направления этого процесса сильно различались в зависимости от политических
и административных традиций. Во Франции децентрализация подразумевала создание региональных дирекций по делам культуры, подчиненных центральному правительству. В других европейских странах,
особенно в Швеции, Финляндии, Дании, децентрализация означала передачу полномочий принятия решений региональным или местным выборным органам. При этом государство несло ответственность за основное направление развития культурной политики и за некоторые осо95
бо важные сферы, такие как финансирование национальных институтов
культуры, международные культурные связи, сохранение историкокультурного наследия и т. п. Основная цель такой децентрализации состояла в том, чтобы четко распределить обязанности между различными уровнями административного управления.
Государства с федеративным и конфедеративным административным устройством, такие как Германия, Австрия, США, Швейцария,
Российская Федерация представляют пример третьего типа децентрализации. В этих странах право принятия решений в области региональной
культурной политики полностью принадлежит региональной администрации. Государственная власть осуществляет вспомогательные и/или
незначительные координирующие функции.
При помощи так называемых «проектов смешанного использования» и сотрудничества частные инвесторы, государственные управленцы и представители культуры пытались достичь каждый своей цели:
Частные инвесторы пытались найти способы создания нового рыночного сектора и использовать культуру для того, чтобы привлечь состоятельных клиентов.
Городские власти стремились сделать свои территории привлекательными; менеджеры культуры видели в этом возможность оказывать
прямое влияние на власть и рассчитывали на финансовые поступления,
как от частных, так и от государственных инвесторов.
С этими процессами связано зарождение инструментального подхода к культурной политике. В самом простом приближении под этим
подразумевается использование культурной жизни для достижения целей, напрямую с ней не связанных (например, использование театральных постановок для взрослых в целях пропаганды здорового образа
жизни). Вместе с тем очевидно - любая культурная деятельность и, соответственно, любые инвестиции в культуру непременно имеют социально-экономический эффект и содействуют благу общества в целом.
Таким образом, в рамках инструментального подхода принципиальная
ценность культуры определялась ее способностью служить различным
политическим целям и стратегиям, направленным на общественное развитие или решение социальных проблем. О распространенности инструментального подхода свидетельствует возникновение опасений,
что «культура и искусство превратятся в утилитарные инструменты,
поставленные на службу чисто политическим целям». Видимо, подобные заявления обоснованны, но нельзя отрицать, что расширение пространства влияния культурной политики, значительное расширение
круга ее акторов не может не играть позитивной роли для развития, как
самой культуры, так и общества в целом.
Примерно в то же время на смену традиционной концепции экономического развития, согласно которой экономический рост рассматривается как улучшение материальных условий жизни населения, при96
шла более широкая. На Стокгольмской конференции 1998 г. ЮНЕСКО
предложила государствам-членам превратить культурную политику в
один из ключевых элементов стратегий развития. Мировой банк в 1999
г. провозгласил, что будет выделять займы развивающимся странам в
том случае, если в их программах будут учитываться культурные факторы. Однако одних только политических заявлений на национальном
уровне, что культура может и должна быть важным фактором развития
человеческого потенциала, явно недостаточно. Параллельно децентрализации развивалась концепция «креативного управления» культурой.
На языке менеджмента это означает, что управление осуществляется
через сетевые структуры, форумы, институты и административные системы, что далеко не обязательно означает «бюрократический» стиль
воплощения политики, а подразумевает гибкость и открытость дальнейшим инновациям».
Для последней четверти ХХ века в целом можно констатировать с
определенной долей уверенности, что культурная политика - новая
сфера мыследеятельности. Сфера, в которую включены массовые политические технологии, дизайн и художественное проектирование, юридическая (правовая) и финансовая деятельность, имидж-мейкинг и развитие общественных связей, реклама и маркетинг, архитектурное проектирование и формирование среды обитания - от визуальной среды современного города до экологической среды жизнедеятельности в целом.
Новые качественные изменения пронизывают все аспекты существования общества и человека. Интернет и электронные коммуникации открывают все новые возможности для развития демократии, устанавливает равенство участников коммуникации в выборе темы дебатов
и свободу от давления и контроля на разных полях деятельности: социальной, экономической, финансовой (циркуляция денег), политической.
Новые качественные изменения пронизывают все аспекты существования и бытия человека. Индивидуальная человеческая активность выступает как никогда прежде двигателем развития современного «технизированно-информативного» социума. Из объекта человек превращается в субъект собственной деятельности и поступков, который способен
целенаправленно преобразовывать объективную действительность и
осуществлять творческое саморазвитие, адаптируясь к переменам.
В рамках социо-культурного подхода культура предстает в качестве основополагающей подсистемы общества. Она изначально, по
определению, рассматривается как находящаяся во взаимодействии и
переплетении с политической и экономической подсистемами. Обязательным аспектом такого подхода является императив диалогичности,
когда культурный фактор становится органичным элементом других
подсистем. Одновременно политические и экономические феномены
97
имеют культурное измерение, способны играть роль определенного
культурного контекста.
Возможность преодоления традиционного подхода состоит в осознании того, что фактически культурная политика, как и любая другая,
всегда представляет собой борьбу интересов и поиск компромисса. Тем
самым процесс определения ориентиров культурной политики персонализируется.
В эпоху рыночных перемен культурные институты продолжали
функционировать как консервативные институты, не способные
направлять экономическое и социальное развитие отдельных территорий. Сегодня многие российские культурные институты привержены
идее передавать «сверху» широкой публике универсальные, проверенные временем культурные ценности, которыми владеют лишь профессионалы.
Пониманию и формулировке культурного человека, как субъекта
культурной политики способствовало творчество Н.А. Бердяева и его
центральная идея - проблема творчества и свободы, где смысл и цель
человеческой жизни в продолжении творческого развития мира. Свободное время, деньги, энергия и высокий образовательный уровень показатели, которые способны развить качества личности как культурного политика. Качество культурной активности людей связано не
только с посещением мероприятий, организованных профессионалами
культуры - выставок, статусных спектаклей и т.д., сколько с собственным творчеством (не только художественным, любым, техническим,
научным и др.).
Подводя итог анализу определения категории культурной политики, мы хотели бы согласиться с директором центра изучения культурной политики университета Уорик О. Беннеттом (Warwick's Centre
for Cultural Policy расположился в г. Ко́вентри на востоке английского
графства Западный Мидлендс), точно подметившим: «Трудность термина «культурная политика» заключается в том, что его значение непостоянное. Его параметры никогда не закреплены. Это означает, что
культурная политика постоянно воспроизводит проблему своих собственных терминов и будет это делать в будущем».
В современной России очевидным становится стремление к поиску выхода за рамки толкования культурной политики как ведомственного инструмента, используемого государством. Усиливается тенденция представить культурную политику как пространство взаимодействия различных субъектов и акторов, благодаря усилиям которых
формируются стратегии реальных действий в области культурной политики, как во всей России, так и на региональном уровне. Приходится
с сожалением констатировать, что реальные исследования по данной
проблематике все еще носят локальный и несистемный характер.
98
Далее мы попробуем разобраться в вопросе - какова должна быть
роль государства в реализации культурной политики и в формировании
модели ее финансирования? По-видимому, есть все основания говорить
о том, что в современной России реально доминирующей остается модель административного распределения. Предпринимаются, конечно,
попытки модификации социальной политики российского государства,
но едва ли можно утверждать, что они затрагивают область культурной
политики как таковой.
Определяя целесообразные пределы и формы государственного
регулирования развития социально-культурной сферы, важно опираться
на накопленный опыт. Он показывает основные роли государства по
отношению к культуре и искусству:
«Помощник».
Когда государство все свое внимание концентрирует на поддержании и развитии разнообразия как в некоммерческом профессиональном, так и в любительском творчестве, достигая это поддержкой скорее
культурной деятельности в целом, а не каких-то отдельных стилей и
направлений. Источники финансирования в данном случае оказываются
разнообразными, а роль правительства состоит исключительно в поощрении этого разнообразия всеми силами (прежде всего — законодательно и налоговой политикой). Классический пример «помощника» —
государственная поддержка культуры в США.
«Патрон»
Государство концентрирует свое внимание больше на том, чтобы
обеспечить стандарты профессионального творчества и деятельности.
Например, оно поощряет художественное мастерство с помощью стипендий и более активно участвует в культурной жизни, чем «помощник». Типичный пример такой ситуации — Великобритания.
«Архитектор»
Помощь культуре и искусству со стороны государства является
частью его программы повышения благосостояния общества. В основе
его политики лежат скорее стандарты общества, чем профессиональные
стандарты профессиональной среды сферы культуры. Сама же поддержка выражается исключительно в долгосрочном прямом государственном финансировании. Пример «архитектора» — Франция.
«Инженер»
Государство владеет и распоряжается средствами осуществления
культурной деятельности и художественного творчества. Например,
оно поддерживает то искусство, которое отвечает его политическим целям и стандартам. Примером такой государственной политики является
бывший СССР.
В условиях становления рыночной экономики очевидным становилось понимание - в складывающейся ситуации культура как социальный институт перестала выполнять прежние функции, запрограммиро99
ванные административной системой, сложившейся в СССР. Возникла
необходимость учета обратной связи. Особое значение стал приобретать поиск адекватных, соответствующих новым тенденциям общественного развития, моделей управления сферой культуры.
Управление культурой постепенно превращается в процесс выявления и согласования различных интересов, - это творческий процесс, в
котором идет совместный поиск истины, вырабатывается единое мнение, растет информированность и компетентность каждой из участвующих сторон и, в конечном счете, достигается компромисс мнений и
позиций, находится более адекватное ситуации решение проблем.
В современной ситуации учреждения культуры уже не могут существовать в условиях тотального контроля, но еще не в состоянии
обойтись без финансовой поддержки со стороны государства и региональной власти. Таким образом, особенностью современной управленческой ситуации в культурном секторе России является то, что она реализуется государством на уровне федеральной власти с опорой на два
различных подхода: собственно рыночный и административнокомандный. Федеральная власть фактически склоняет субъекты культурной политики на местах к тому, чтобы они действовали как рыночные субъекты, но в рамках жесткой административной системы. Следствием является то, что региональный социум все меньше соглашается
признавать за органами государственного управления исключительное
право выражать общественные интересы в сфере культуры. Это означает ослабление способности государства оказывать реальное воздействие
на деятельность учреждений культуры, с одной стороны, и все большее
отчуждение деятельности государственного сектора от реальных проблем населения, с другой.
Слабость государственной культурной политики на федеральном
уровне фактически транслировалась на уровень региональный, а с него
продвинулась еще дальше, захватив отдельные организации культуры.
Отсутствие четко выраженных приоритетов культурного развития регионов и низкий рейтинг культуры как объекта финансирования у власти способствовали обострению в среде региональных элит противоречий, вызванных разногласиями относительно предпочтительных для
приоритетной поддержки сфер культуры; наметились прямо противоположные оценочные тенденции, отражающие конфликтные позиции
представителей законодательной и исполнительной власти, отдельных
групп лоббирования.
Безусловно, на характер культурной политики в России заметное
влияние оказывает стремление использовать в российских условиях
модели западной политики, сформировавшиеся на другой экономической и политической почве. Однако прямым заимствованием такая политика не будет реализована.
100
Сегодня перед сферой культуры ставится задача научиться зарабатывать деньги, чтобы хотя бы частично покрывать расходы. Концепция партнерства явилась для России инновационным подходом в том
смысле, что впервые в истории страны культура рассматривалась не
только как затратная сфера, но предполагалось, что она может перейти
от позиции «просителя» денег у государства или региональной администрации к позиции «выживания за счет собственных усилий». Правда,
некоторые критики до сих пор считают данную стратегию неоправданной, утверждая, что она ведет к коммерциализации культуры, однако в
условиях недостатка финансовых средств едва ли могут быть найдены
иные каналы для поддержания национальной культуры.
Сложность реализации концепции партнерства или рыночной модели состоит, на наш взгляд, в другом. Реализовать данную модель
можно лишь тогда, когда изменится восприятие работников сферы
культуры, и они будут согласны действовать как рыночные акторы. Одновременно в обществе и в массовом сознании сформируется позитивный образ рыночной концепции, что позволит сфере культуры функционировать «по другим правилам».
Сегодня в России существует объективная необходимость сохранения большого сектора культурных услуг для людей с ограниченными
финансовыми возможностями, а большинство работников сферы культуры обычно делают свой выбор в пользу стратегии патернализма. Государство склоняется же в пользу стратегии партнерства или рыночной
модели, которая порождает ожидание, что сфера культуры начнет сама
зарабатывать деньги и обеспечивать свое воспроизводство за счет собственных ресурсов и усилий творческих работников или менеджеров.
Таким образом, имеются сигналы относительно возможностей и
целесообразности осуществления разных моделей управления в сфере
культуры. Патерналистская концепция принципиально отличается от
рыночной или партнерской, но каждая из них находит в России своих
сторонников. Поэтому можно говорить не только об их непростом сосуществовании, но и об определенном напряжении между этими двумя
моделями на национальном и на региональном уровне. Поиск концептуальной модели культурной политики для России должен идти не в
направлении «освоения» современных западных теорий, а по принципу
их «осмысления». Конструирование новых моделей не может осуществляться исключительно за счет отказа от более ранних социальных
завоеваний, в основу новых стратегий должны быть положены анализ и
обобщение работающих и адекватных схем реализации культурной политики, осуществлявшихся на протяжении десятилетий. В этой связи
наибольшее число шансов быть востребованной при разработке новой
культурной политики имеет сегодня в России интегративная методология, одновременно отражающая глобальные тенденции.
101
Освоение новых управленческих технологий имеет особое значение для страны, где культура признается национальным богатством.
Положительные перспективы развития национальной культурной политики появятся у России, когда будет соответствие предлагаемой модели
культурной политики социально-экономической ситуации в стране.
Особое значение данный вопрос приобретает в контексте межбюджетного взаимодействии между федеральными и региональными органами
управления.
А. В. Морозов
Толерантность как важнейший принцип межкультурного
диалога на евразийском цивилизационном пространстве
Tolerance as an essential principle of intercultural dialogue on
Eurasian civilizational space
В статье рассматривается толерантность как важнейший принцип
осуществления эффективного межкультурного диалога на пространстве
СНГ. Наряду с внедрением толерантных отношений в современном обществе подчёркивается необходимость овладения культурой эмпатии.
Делается вывод о необходимости осуществления комплекса научных,
образовательных и культурных мероприятий, направленных на активизацию межкультурного диалога.
Ключевые слова: межкультурный диалог, толерантность, эмпатия, интеграция.
Tolerance as an essential principle of realization of effective crosscultural dialogue on space of the CIS is examined in the article. The necessity of capture the culture of empathy is underlined along with introduction of
tolerant relations in modern society. The conclusion about need of implementation of a complex of the scientific, educational and cultural actions directed on stimulation of cross-cultural dialogue is drawn.
Keywords: cross-cultural dialogue, tolerance, empathy, integration.
18 ноября 2011 года произошло важное геоцивилизационное событие – президентами Республики Беларусь, Республики Казахстан и
Российской Федерации были подписаны Декларация о евразийской
экономической интеграции и Договор о Евразийской экономической
комиссии (ЕЭК), которая непосредственно займётся созданием к 2015
году институтов Евразийского экономического союза. По сути, во втором десятилетии XXI века формируется третий «праксеологический»
этап евразийского движения и соответствующей идеологии [1], когда
евразийство переходит из области научных и общественнополитических дискуссий в сферу политтехнологий и практических действий по реализации конкретного интеграционного проекта. В рамках
102
евразийской интеграции выстраиваются, прежде всего, взаимовыгодные экономические и межкультурные отношения в рамках самобытного
цивилизационного блока; на последующем этапе предполагается политическая интеграция по опыту Европейского Союза, предполагающему
равенство партнёров по интеграции. Евразийский экономический союз,
а затем и Евразийский союз рассматривается как «мощное наднациональное объединение, способное стать одним из полюсов современного
мира и при этом играть роль эффективной «связки» между Европой и
динамичным Азиатско-Тихоокеанским регионом» [2, с. 1].
В связи с этим представляет несомненный научный интерес анализ роли толерантности как основополагающего принципа межкультурного диалога на евразийском цивилизационном пространстве.
В начале XXI века межкультурный диалог стал ключевым понятием международной и внутренней политики; в условиях кризиса доминировавшей на Западе на протяжении последних десятилетий политики и практики мультикультурализма межкультурный диалог рассматривается (цитирую координатора Совета Европы по вопросам межкультурного диалога, с июня 2012 года заместителя генерального секретаря
Совета Европы Габриелу Баттаини-Драгони) как «профилактический
метод предотвращения конфликтов внутри общества, как политический
ответ на угрозы, вызванные культурным многообразием, как противодействие социальному расслоению, стереотипам, расизму и дискриминации» [3, с. 1].
7 мая 2008 года в Страсбурге на 118 сессии Комитета министров
иностранных дел стран-членов Совета Европы была утверждена «Белая
книга» по межкультурному диалогу» [4]. В «Белой книге» содержатся
концептуальные основы и условия межкультурного диалога, который
понимается как «открытый и уважительный обмен мнениями на основе
взаимопонимания и уважения между отдельными людьми, а также
группами людей различной этнической, культурной, религиозной и
языковой принадлежности, имеющими разными исторические корни»
[4, с. 10].
«Белая книга» закрепила основные необходимые условия межкультурного диалога: соблюдение прав человека, демократия и верховенство закона; соблюдение равного достоинства и взаимоуважения;
гендерное равенство; борьба с барьерами, препятствующими межкультурному диалогу [4, с. 20-23].
В рамках концепции межкультурного диалога интеграция (социальная интеграция, вовлечённость) понимается как двусторонний процесс и способность людей жить вместе, уважая достоинство каждого
индивида, принципы общего блага, плюрализм и многообразие, на основе солидарности и отказа от насилия, а также как их способность
принимать участие в социальной, культурной, экономической и поли-
103
тической жизни. Понятие интеграции охватывает все аспекты социального развития и все направления политики [4, с. 11].
Безусловно, важнейшим принципом межкультурного диалога
следует признать принцип толерантности, обозначающий терпимость к
иному мировоззрению, образу жизни, поведению, обычаям и традициям. Толерантность представляет собой норму цивилизованного компромисса между конкурирующими культурами и обеспечивает сохранение разнообразия, естественного права на отличность, непохожесть,
специфику.
В процессе реализации политики межкультурного диалога на
евразийском цивилизационном пространстве необходимо совершенствовать толерантные отношения во всём их многообразии (этническую
толерантность как терпимость в отношениях между представителями
разных этносов; политическую – между субъектами политики; толерантность, представленную в пространстве взаимоотношений «резидент – мигрант»; толерантность в аспекте «регионы – центр» и др.).
Внедрение принципа толерантности должно осуществляться на
основе активизации эмпатийной составляющей духовных культур проживающих на евразийском цивилизационном пространстве народов.
В современной теории межкультурных коммуникаций межличностный аспект эмпатии понимается как разделение (сопереживание)
чужих чувств и состояний в качестве инструмента познания человека
иной культуры. Ярко выраженная эмпатия является одной из составляющих готовности к межкультурному диалогу, которая рассматривается
нами как интегрированное качество личности, характеризующееся
наличием систематизированных знаний в сфере межкультурного взаимодействия (когнитивная составляющая), мотивацией к совместной деятельности в условиях диалога культур (мотивационная составляющая),
проявлением этнической толерантности по отношению к представителям различных культур (этическая, поведенческая составляющие), владением практическими приемами этой деятельности (операциональнотехнологическая составляющая). В целом, готовность к межкультурному диалогу можно рассматривать в качестве компетентности современного специалиста, а овладение культурой эмпатических отношений –
важнейшим условием успешного осуществления процесса межкультурного диалога.
Необходимо развитие диалога на всех уровнях – внутри обществ,
между обществами, отдельными группами и гражданами наших государств, а также между евразийским цивилизационным сообществом и
остальным миром. На укрепление межкультурного диалога должен
быть направлен комплекс научных, образовательных и культурных мероприятий на евразийском цивилизационном пространстве. Многообразные научные форумы, фестивали, концертно-зрелищные и спортивные мероприятия объединяют в общем созидательном действии пред104
ставителей различных народов, культур. Творческий диалог с теми, кто
готов принимать участие в межкультурном диалоге на основе реализации принципа толерантности, может и должен стать отправной точкой
эффективного процесса взаимодействия и взаимовлияния.
Таким образом, проведённый анализ позволил сформулировать
следующие выводы:
Межкультурный диалог – это динамичная форма культурного обмена, залог устойчивого цивилизационного развития, толерантных отношений в обществе, сохранения и преумножения культурных ценностей в условиях глобализирующегося мира;
Интенсификация диалогической парадигмы является основой оптимизации интеграционных процессов на евразийском цивилизационном пространстве и инструментом решения проблем национальной и
международной безопасности при сохранении идеалов гуманизма в качестве доминанты социального прогресса;
Политиками, деятелями науки, образования и культуры должна
быть разработана система мероприятий, реализация которой будет призвана совершенствовать толерантные отношения в процессе межкультурного диалога наших народов и тем самым подкрепить позитивные
интеграционные процессы на евразийском пространстве СНГ.
Список литературы:
1. Морозов А.В. Теория и практика межкультурной
коммуникации в процессе реализации идеологии евразийства /
А.В.Морозов // Традыцыйная і сучасная культура Беларусі:
гісторыя, актуальны стан, перспектывы: матэрыялы навук.
канф. (Мінск, 6 снеж. 2012 г.) / Мін-ва культуры Рэсп.
Беларусь, Беларус. дзярж. ун-т культуры і мастацтваў; рэдкал.:
В. Р. Языковіч (старш.) [і інш.]. – Мінск: БДУКМ, 2013. – С.
13-18.
2. Путин В.В. Новый интеграционный проект для Евразии –
будущее, которое рождается сегодня / В.В.Путин // Известия –
2011. – 4 октября. – С. 1-2.
3. Баттаини-Драгони, Г. Содействие межкультурному диалогу:
«Белая книга» Совета Европы / Г. Баттаини-Драгони // Совет
Европы [Электронный ресурс]. – Страсбург, 2012-2013. –
Режим доступа: http:// www.coe.int. – Дата доступа: 24.11.2013.
4. «Белая книга» по межкультурному диалогу: Утверждена
министрами иностранных дел стран-членов Совета Европы на
118 сессии Комитета министров, Страсбург, 7 мая 2008 года //
Информационный офис Совета Европы
в России
[Электронный ресурс]. – М., 2013. – Режим доступа:
http://www.coe.ru. – Дата доступа: 24.11.2013.
105
А. П. Неустроева
Россия: Многообразие культур и толерантность
Russia: Diversity of Cultures and Tolerance
В статье рассматриваются исторически сложившиеся межэтнические, межкультурные отношения в многонациональной Российской Федерации в аспекте толерантности и идея толерантности во взаимодействии этнокультур: “Единство в многообразии”. Отдельно подчеркивается важность воспитания у молодежи толерантного отношения к представителям других национальностей, религий и культур.
Ключевые слова: культура России, многонациональное государство, взаимодействие этнических культур, толерантность в межнациональных межкультурных отношениях.
The article considers historically inherited cross-ethnic cross-cultural
relations in the multinational Russian Federation focusing on the aspect of
tolerance and the idea of tolerance in the interaction of ethnic cultures: “Unity in diversity”. The author emphasizes the importance of educating young
people to be tolerant to other nationalities, religions and cultures.
Key words: culture of Russia, multinational state, the interaction of
ethnic cultures, tolerance in cross-ethnic and cross-cultural relations.
Россия - Евразийская страна, и на ее огромной территории (1/6
часть суши) в настоящее время проживают (компактно и рассеянно)
представители 182 национальностей; таким образом, современная демократическая Россия – это одно из самых многонациональных государств в мире. История «собирания земель» Российского государства
насчитывает более тысячи лет. Присоединение территорий не всегда
было мирным; открытие и освоение новых земель сопровождалось пополнением палитры этнического разнообразия нашей отчизны. Коренные народы были, как правило, другого вероисповедания, другой культуры и менталитета, говорили на другом языке. Вынужденные проживать бок о бок, представители разных этносов, разных религиозных
конфессий: христиане и мусульмане, буддисты и иудеи, развиваясь и
взаимодействуя в рамках единого государства, единой политикоэкономической системы, искали и находили пути мирного сосуществования в толерантном отношении к другой культуре, другим обычаям и
традициям.
Современная Россия – это многонациональное, поликонфессиональное, мультикультурное общество. Исторически сложившийся многонациональный состав населения Российской Федерации и уникальные особенности этнических культур народов России требуют бережного отношения; обязывают сохранять, развивать и гармонизировать
межкультурные взаимоотношения. По словам выдающегося режиссера
106
современности Народного артиста России Александра Сокурова, «мы
разные и нам эту разность нужно уважать и ценить» [1].
Распад СССР и возникновение новых суверенных государств на
территории бывшего Советского Союза, таких как Украина, страны
Прибалтики, Беларусь, Молдова, страны Закавказья и средней Азии
привело к напряженности в межнациональных отношениях и конфликтности внутри бывшей единой общности - советского народа. В
ходе изменения политической модели и структурного переустройства в
обществе, вследствие экономических социальных потрясений и обнищания населения возникают межэтнические конфликты на территории
РФ (в частности, Чеченские войны, кровавые столкновения в Северной
Осетии, терроризм в Дагестане). Как правило, питательной средой, существенной подпиткой межэтнических конфликтов бывает неспособность договариваться: пойти на уступки, найти компромисс, вести позитивный толерантный диалог, в том числе, в межрелигиозном и межкультурном аспекте. В наши дни очень важно в процессе формирования
межнациональных общений придерживаться идей толерантности. В
конце XX – начале XI века идея толерантности представляет собой доминирующую тенденцию в обсуждении расовых, этнических, культурных, сексуальных и социальных отличий. Культурный мир современной России базируется на толерантном отношении к каждой из этнических культур, образующих пестрое мозаичное полотно национальной
культуры федеративного государства. Последнее время в мире все чаще
звучит формула: «Единство в многообразии» [2]. Культурное многообразие становится опорной точкой, связующим звеном в общении многонациональных народов демократической России, диалога народов и
взаимопонимания. Открываются новые этнокультурные центры, проводятся всероссийские и международные фестивали, концерты фольклорных ансамблей. Правительство уделяет особое внимание воспитанию
молодежи в духе толерантного отношения к инаковости, другой религии, другой культуре, другой традиции. Представители культурных
элит прилагают немало усилий для формирования толерантных взглядов на многообразие культур и равенство народов, населяющих Россию, перед Конституцией Российской Федерации у молодежи.
«Нет других нитей, кроме культур, которые бы связывали людей
в любви друг другу» [3]. Это высказывание – кредо художника – подтверждено действием. В августе 2010 года режиссер набрал курс по
специальности «Режиссер кино и телевидения» в КабардиноБалкарском государственном университете в городе Нальчике, по признанию мастера, «без всякой экономической выгоды», исключительно
из желания научить не только профессии, но и поделиться с учениками
знаниями русской, европейской культуры. Его студенты, представители
кавказских народов: осетины, балкарцы, кабардинцы, чеченцы – многонациональная «семья», продемонстрировали заинтересованное отноше107
ние к изучению русской культуры и толерантное восприятие разных
культурных традиций. Слова А. Сокурова о том, что «Россия без культуры превратится в национальные группки, которые будут ненавидеть
друг друга» [4], сегодня звучат как предостережение против невежественно-агрессивного антитолерантного поведения экстремистски
настроенных групп молодежи в межкультурных отношениях многонациональной России (беспорядки на Манежной площади в 2010 г.; события в Бирюлево в 2013г.)
Список литературы:
1.
2.
3.
4.
Сокуров А.Н. Интервью. Аргументы недели. 2. 03. 2014.
Тишков В.А. Этнология и политика. М., 2001.
Сокуров А.Н. Интервью. Новая газета. М., 30.05. 2011.
Сокуров А.Н. Интервью. Московские новости. М., 29.04. 2011.
А. В. Петров
П. Рикёр о повествовательной идентичности человека
P. Ricoeur about human’s narrative identity
В статье определяется значение повествовательных способностей
человека в формировании его идентичности, выявляются способности
автора и читателя на трех стадиях развития художественного произведения.
Ключевые слова: Рикёр, повествовательная идентичность, способности человека, автор, читатель.
The purpose of this article is to define the meaning of human’s narrative abilities which help him to construct his identity. The article shows the
author and the reader’s capacities on three stages of the artwork development.
Keywords: Ricoeur, narrative identity, man’s capacities, author, reader.
В творчестве П. Рикёра понятие «повествовательной идентичности» занимает одно из центральных положений. Данный концепт мыслитель эксплицирует как «форму идентичности, к которой человек способен прийти посредством повествовательной деятельности» [1, с. 61].
Под повествовательной деятельностью философ понимает, прежде всего, действия автора, целью которых является создание рассказа. Воспроизводя истории, основанные на личных воспоминаниях, человек, по
мнению философа, формирует свою идентичность. Нарратор словно
живёт во временном опыте произведения, пока им ведётся повествование: «нарративное действие переобозначает мир в его временном изме-
108
рении в той мере, в какой рассказывать, повествовать – значит заново
совершать действие, следуя побуждению поэмы» [2, с. 99]. Безусловно,
повествовательная деятельность автора затрагивает сферу идентичности читателя, который «может сказать, что узнал себя в таком-то персонаже из такого-то сюжета», а значит, обрёл свою идентичность [3, с.
98]. Т.о., создавая или читая рассказы о себе, мы формируем свою
идентичность. Но за счёт чего реализуется это формирование? По
нашему мнению, одну из главных ролей в данном процессе играют повествовательные способности человека.
Необходимо отметить важность идей Рикёра о взаимосвязи между реальной жизнью личности и его рассказом как нарративным выражением антропологического опыта. Данная связь фундируется феноменом «мимесиса», т.е. подражания. Французский философ создаёт свою
концепцию подражания, опираясь на «Поэтику» Аристотеля. С точки
зрения Рикёра, каждый рассказ проходит три стадии развития: мимесис
I, мимесис II, мимесис III. Реализация каждого из этих этапов требует
наличия определённых способностей от автора и читателя, взаимодействие которых является целью образования тройственной структуры
мимесиса.
На стадии «мимесис I» проявляются способности автора к повествованию. Нарратору необходимо собрать рассказ из «разрозненных
кусочков» различных жизненных историй. Весь смысл понятия мимесис-1, по мнению Рикёра, состоит в умении автора «подражать действию, или репрезентировать действие, значит, – прежде всего, предпонимать, что есть в нем от человеческого действия: его семантики, его
символики, его временности» [2, с.79]. Такое предпонимание, с точки
зрения философа, характерно и для читателя, воспринимающего литературную интригу, основанную на литературной и текстуальной миметичности. «Мимесис I» выступает в роли посредника между этапом
предвосхищения автором своих творческих идей на пути создания текста и образованием самого художественного произведения. По мнению
И.С. Вдовиной, «какой бы новаторской ни была поэтическая композиция, она укоренена в предпонимание мира действия» [4, с. 183]. С подобным мнением нельзя не согласиться. Действительно, именно авторское предпонимание обеспечивает целостность художественного произведения, а также реализует удачную модель интриги. Но за счёт чего
реализуется нарраторская префигурация? По нашему мнению, данный
феномен фундируется способностью автора к повествованию, рассказу.
Именно творческие возможности автора обеспечивают рождение художественного произведения.
«Мимесис II» - это этап непосредственно самого повествования,
цельная последовательность событий, осуществляющая переход к реализации третьей фазы подражания. Именно посредническая функция
«мимесиса II» является основной целью этого периода: «мимесис-И об109
ретает интеллигибельность благодаря своей посреднической миссии»
[2, с. 66]. В поле мимесиса II большое значение имеет понятие интрига,
которая является результатом повествовательных возможностей автора.
Степень достоверности литературного труда влияет на демаркацию нами (при чтении) вымышленных идей рассказчика от реальных
жизненных событий. Одним из главных критериев фикции, можно считать вымышленные способности героя к действию. В зависимости от
того какими возможностями наделит автор своего героя, определяется
степень доверия читателей к произведению. Но, почему этот уровень
реалистичности играет такую большую роль в вопросе становления
коммуникации автора и читателя? Забегая вперёд, отметим, что любое
чтение как взаимодействие нарратора и реципиента, фундируется со
стороны последнего сопереживанием главным героям вымышленного
произведения. Читатель, испытывавший когда-то похожий опыт, чувства, что и вымышленный персонаж романа, симпатизирует ему, что во
многом способствует сближению автора и читателя в процессе взаимодействия.
В «мимесисе-III» осуществляется встреча между автором и читателем. Происходит столкновение мира текста и мира реципиента: «а
стало быть, взаимопересечение мира, конфигурированного поэмой, и
мира, в котором разворачивается реальное действие с его особой временностью» [2, с. 87].
Читатель обладает определённой (подвластной только ему) возможностью воспринимать целостное художественное произведение:
«Мимесис-Ш обретает всю полноту, лишь, когда произведение разворачивает некий мир, который присваивается читателем. Это — мир
культуры» [2, с. 64]. При встрече с текстом, читатель испытывает определённые эмоции, получение которых можно трактовать как процесс
катарсиса. «Катарсис — это очищение, или… центр которой находится
в зрителе» [2, с. 64]. Человек при знакомстве с произведением может
испытывать целую гамму эмоций, от ужаса и сострадания до облегчения и удовольствия. Эти переживания также основываются на некоторых возможностях «Я». Если автор создаёт текст на основе способности
к повествованию, то читатель обладает возможностью сопереживать
главным героям вымышленного произведения.
Таким образом, повествовательные возможности человека играют
важную роль в формировании его нарративной идентичности на трёх
стадиях «мимесиса». Автор рассказа определяет себя за счёт своих способностей к предпониманию рассказа и созданию достоверной интриги
в повествовании. Читатель реализует свою самоценность в умении воспринимать целостное произведение, а также определённым образом сопереживать героям рассказа.
110
Список литературы:
1. Рикёр П. Повествовательная идентичность / / Поль Рикёр в
Москве. – М.: Канон, 2013. – С. 61-75.
2. Рикёр П. Время и рассказ. Том первый. – СПб:
Университетская книга, 1998. – 313 с.
3. Рикёр П. Путь признания. – М.: Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН), 2010. – 268 с.
4. Вдовина И.С. Памяти Поля Рикёра / / Вопросы философии. –
М.: «Наука»
О. А. Прасолова
Парадигма современной социальной реальности в философии
Ж. Деррида
Paradigm of modern social reality in the philosophy of Jacques
Derrida
В статье говорится о том, что последние десятилетия XX – начало
XXI вв. отмечены событиями, которые существенным образом трансформировали современную реальность и сформировали новый взгляд
на общество, концептуализировавшийся в философских, социологических, культурологических и других теориях под названием постмодернизма. В нем все большую роль играют элементы неопределенности,
виртуализации, субъективизации.
Ключевые слова: постмодернизм, философские проблемы,
субъективизация.
The article says that the last decade of XX - beginning of XXI century.
marked by events that significantly transformed the contemporary reality and
formed a new view of society, conceptualized in the philosophical, sociological, cultural and other theories called postmodernism. It increasingly important role played by the elements of uncertainty, virtualization subjectivity.
Keywords: postmodernism, philosophical problems, subjectivization.
Последние десятилетия XX – начало XXI вв. отмечены событиями, которые существенным образом трансформировали современную
реальность и сформировали новый взгляд на общество, концептуализировавшийся в философских, социологических, культурологических и
других теориях под названием постмодернизма. В нем все большую
роль играют элементы неопределенности, виртуализации, субъективизации.
Нацеленность на деконструкцию реальности, философских проблем и категорий, являющаяся ведущим принципом философствования
в постмодернизме, оказала серьезное влияние на современное состоя-
111
ние социальной мысли. В стремлении постичь современный социальный мир, философы–постмодернисты уходят от классических парадигм
и подходов. Это выражается, в первую очередь, в пересмотре основных
категорий социальной теории и в отказе от таких понятий, как «общество», «социальная реальность», «объективная реальность», «человек»,
«прогресс». В постмодернистских социальных теориях не только критикуется предыдущее знание и отвергаются устоявшиеся категории, но
и вводятся новые понятия, отражающие особенности современных социальных явлений: «гиперреальность», «симулякр», «виртуальная реальность», «транс-политика» и т. д.
Это нашло свое выражение в социальной мысли французского
философа-постмодерниста Жак Деррида. Он осуществляет подробный
анализ современного состояния социальной реальности сквозь призму
нашего исторического прошлого, тесно связанного с идеологией марксизма. В работе «Призраки Маркса» философ обращается к посмертной
судьбе К. Маркса и к осмыслению исторических судеб его учения, которое оказало значительное влияние на историю развития всей западной Европы с середины XIX века и по наши дни.
Деррида полагает, что марксистский проект общественного преобразования изначально был призрачным, неосуществимым в полной
мере в реальной действительности. Коммунизм не только начинался как
призрак, воплощения которого ждали, но таковым и остался. Сегодня
же наследие Маркса превратилось в призрак, который заклинает вся
Европа, боясь его возвращения. Однако, марксизм – наше общее историческое прошлое, к которому нельзя не обращаться для осмысления
современных социальных процессов.
Процесс порождения призраков, набирающий обороты в современном обществе, был проанализирован Марксом еще в «Капитале».
Ученый видит в денежных знаках лишь мнимость, симулякр, призрачный образ, который присутствует в реальной действительности, но не
обладает статусом бытийственности. Когда государство выпускает
банкноты с определенным денежным курсом, они магическим образом
трансформируются в золото, становятся эквивалентны золотому фонду.
Хотя в действительности это просто бумага, наделенная знаковостью.
Современность Ж. Деррида называет временем, когда новый мировой порядок в лице США пытается установить свой неокапитализм и
неолиберализм, утвердить свою гегемонию в мире. Принципы современного общественного строя основываются на свободном рынке, экономическом и политическом либерализме. Новый мировой порядок
напоминает Деррида заговор против марксизма, «заклинание» марксизма, мобилизацию всех ресурсов на борьбу с марксизмом. Этот заговор – проявление тревожности и беспокойства самих заговорщиков, которые боятся, что у марксизма будет новое лицо, по которому его возвращение не сразу узнают.
112
Ж. Деррида выделяет в современном обществе три взаимосвязанных типы культуры, называя их дискурсами: политически маркированный дискурс «политического класса»; медийный дискурс и дискурс интеллектуальный, научный, академический. Философ-постструктуралист
полагает, что политико-экономическое господство в современном мире
осуществляется на основе техно-медийной власти. Именно среда медиа
порождает сегодня в обществе призрачность и засилье призраков.
В современном обществе господствующим является дискурс не
только о смерти марксизма, но и о конце истории, счастливое завершение которой провозглашено Ф. Фукуямой в связи с триумфом капитализма, либеральной демократии и рыночной экономики. Книга Фукуямы «Конец истории и последний человек», превратившись в популярную игрушку медиа, представляет собой новое Евангелие, благая весть
которого заключается в союзе либеральной демократии и свободного
рынка. Считая прогноз на завершение истории несостоятельным, Ж.
Деррида усматривает во взглядах американского футуролога прозападную, прохристианскую направленность.
Провозглашая скорый конец истории, Ф. Фукуяма полагает, что
все человечество движется к осуществлению либеральной демократии
как к идеалу. И хотя история XX века была насыщена многочисленными, зачастую трагическими эмпирическими событиями (две мировые
войны, ужасы тоталитаризма фашистского, сталинского и т. д.), она
движется к идеальной цели – либеральной демократии, которая объединит весь мир. Это движение к политической свободе во всем мире.
Ф. Фукуяма считает, что именно поражение и падение так называемых
марксистских государств открывает всему миру путь в светлое будущее
к осуществлению либеральной демократии.
Деррида считает легкомысленными идеи Фукуямы о том, что общественное развитие достигает своего идеала, высшей формы человеческой организации, «земли обетованной» с триумфом экономического
и политического либерализма, с победой капитализма, когда человек
работает в меру своих сил и массовое производство дарит ему возможность присваивать в неограниченном количестве товары, быстро удовлетворяя свои потребности. В западных государствах с провозглашенной демократией выборное представительство и парламентская жизнь
оказались искажены не только под влиянием социально-экономических
проблем, но и под влиянием различных медийных органов, сферы информации и коммуникации. Сегодня выборная демократия и политическое представительство поставлены под сомнение, так как власть медиа
формирует призрачную политику. «Если во всех западных демократиях
существует тенденция больше не уважать профессиональных политиков и даже партийных работников как таковых, - отмечает Ж. Деррида,
- то происходит это не только из-за такой-то личной непригодности, такой-то ошибки или такой-то некомпетентности, такого-то скандала, по113
лучившего большую, чем обычно известность, ставшего громким, а на
самом деле зачастую произведенного, а то и разработанного какойнибудь медийной силой. Дело в том, что политик все больше – и даже
исключительно – становится персонажем медийной репрезентации в
тот самый момент, когда преобразование публичного пространства –
как раз с помощью медиа – ведет к утрате у политического существенных черт власти и даже компетенции, которые он прежде сохранял в
структурах парламентского представительства, в сопряженных с ними
партийных органах и т. д.» [1, c. 119-120]. Философ-постмодернист
констатирует превращение политика под действием медийной власти в
«марионетку в театре телевизионной риторики» [1, c.120]. «Полагая себя действующим лицом истории, он зачастую рискует (теперь это
слишком хорошо известно) стать всего лишь действующим лицом телевизионной программы» [1, .120]. Таким образом, медиа лишают политика легитимной власти, сами превращаясь во властный элемент управления обществом.
Анализируя современное состояние общественного развития, Ж.
Деррида обращается к ключевым проблемам и противоречиям, существующим сегодня. Выделяя десять главных «язв нового мирового порядка», он стремится показать, что «эйфория формальной и законнической
риторики
прав
человека,
свойственная
либеральнодемократическому и социал-демократическому капитализму» [1, c. 120]
все больше походит «на самую нелепую и бредовую галлюцинацию и
даже на все более вопиющее лицемерие» [1, c.120]. К важнейшим проблемам современного общества, на которые политика закрывает глаза,
относятся: безработица, которая связана с тем, что «функция социальной бездеятельности, не-труда и недостаточной занятости вступает в
новую эру» [1, c. 121]; массовое отстранение бездомных граждан от
участия в демократической жизни государств, депортация иммигрантов
и т. д.; непрерывная экономическая война европейских стран как между
собой, так и со странами Восточной Европы, между Европой и США,
США и Японией; противоречия в самом концепте либерализма между
идеалами и реалиями свободного рынка (например, барьеры протекционизма и налог на импорт во многих европейских государствах призваны защитить эти же государства от дешевой рабочей силы, не имеющей
социальной защиты, и от дешевых товаров); усугубление проблемы
внешнего долга, которая влечет за собой бедность и отчаяние в жизни
большого количества людей; увеличение индустрии вооружения и незаконная торговля оружием; увеличение производства атомного вооружения теми же государствами, которые стремятся от него защититься;
увеличение количества межэтнических войн и конфликтов; растущая
власть государств-фантомов, таких как мафиозные кланы, наркосиндикаты, на всех континентах; ухудшающееся современное состояние
114
международного права и его институтов в связи с политикой «двойных
стандартов».
Последней из этих глобальных для европейского сообщества проблем Ж. Деррида уделяет наибольшее внимание. По его мнению, хотя
международное право сегодня совершенствуется, нормы его применения и трактовка внушают опасения. В реальности современные государства неравны перед законом. Экономически устойчивые государства, претендующие в области между народной политики на гегемонию, господство, извращают нормы между народного права, трактуют
его в угоду себе же и ставят военную мощь на его службу. Многочисленные примеры показывают, как лидеры мировых держав ограничивают суверенитет более слабых стран, насаждают в них свою политику
под лицемерным предлогом помощи в решении так называемых гуманитарных проблем.
Завершая анализ и констатацию проблем современного общественного строя, Ж. Деррида заключает: «Вместо того, чтобы в восторге перед концом истории воспевать пришествие идеала либеральной
демократии и капиталистического рынка; вместо того, чтобы торжествовать по поводу ″конца идеологий″ и конца великих освободительных дискурсов, не будем пренебрегать этими подавляющими данными,
составленными из бесчисленных индивидуальных страданий: никакой
прогресс не позволяет игнорировать того, что – в абсолютных цифрах –
никогда на земле такое большое количество мужчин, женщин и детей
не находилось в рабском положении, не голодало и не истреблялось»
[1, c.126].
Коммунизм был призраком, потянувшим за собой миллионы людей к реализации в действительности утопии, к достижению идеала абсолютной жизни, которая не осуществима в эмпирической реальности и
может быть только абсолютной смертью. Как и проект коммунистического общественного устройства, либеральная демократия является
призрачным проектом, грядущим и никогда не достижимым в силу своей абсолютной идеальности.
Коммунистические государства, партии, ячейки, все то, что Деррида называет «машиной по производству догм и аппаратом
″марксистской″ идеологии», сегодня уже не существуют. Однако учение Маркса кардинальным образом изменило всю историю развития
человечества. Марксизм – наше общее прошлое, от которого нельзя
просто так отмахнуться, забыть, оставить пылиться на полках истории.
Марксистское наследие слишком многое определяет в развитии современного общества. В настоящее время не вымирают в марксистском
смысле, а кардинальным образом трансформируются понятия государства, партии, профсоюза, власть. Анализ их изменения будет неполным
вне нашего марксистского наследия.
115
Список литературы:
1. Деррида Ж. Призраки Маркса. Государство долга, работа
скорби и новый интернационал. Пер. с фр. / Перевод Б.
Скуратова. Под общ. ред. Д. Новикова. М.: Logos-altera, изд-во
«Ecce homo», 2006. – 256 с.
В. А. Птицын
Олимпиада по компьютерной графике «Народный узор»:
венок дружбы народов России
Tte Olympic games on computer graphics «The national pattern»:
the wreath of peoples of Russia friendship
Рассматриваются основные подходы к содействию укреплению
дружбы народов России в среде Учебно-воспитательной Интернетсистемы (УВИ-системы) в условиях глобализации. Показывается, что
базовые принципы, построения УВИ-системы могут быть выработаны
на основе русского менталитета, что обеспечит межкультурное взаимодействие и укрепление дружбы народов России. Приводится пример
практической реализации звена УВИ-системы: Олимпиада по компьютерной графике «Народный узор», рассматриваются особенности этой
Олимпиады.
Ключевые слова: Интернет-система, дружба, воспитание, Россия, традиция
The main approaches to assistance to strengthening of the people
friendship of Russia in the environment of Teaching and educational Internet
system (UVI-system) in the conditions of globalization are considered. Is
shown the basic principles, creation of UVI-system can be developed on the
basis of the Russian mentality that will provide cross-cultural interaction and
strengthening of peoples of Russia friendship. The example of practical realization of a link of UVI-system is given: The Olympic Games on computer
graphics "A national pattern", features of these Olympic Games are considered.
Keywords: Internet-system, friendship, education, Russia, tradition
В информационный век появились новые, доселе не известные
возможности целенаправленного и эффективного воздействия на внутренний мир людей с помощью информационно-коммуникационных
технологий. Вследствие этого границы национальных мультимедийных
пространств не совпадают с географическими границами государств.
Поэтому «многие традиционные национальные и этнические культуры
претерпевают существенные изменения, а некоторые из них могут оказаться не только деформированными, но и полностью разрушенными»
116
[1, с. 145]. В связи с этим перед народами всех стран встала проблема,
каким образом в условиях глобализации не отстать в технологическом
развитии и одновременно сохранить свою национальную самобытность,
защитить, таким образом, свои прошлое, настоящее и будущее. Для
России, как многонациональной страны, эта проблема актуализируется
еще один аспект: как в условиях глобализации с использованием информационных технологий укрепить традиционную дружбу народов
России?
Автор данной статьи в ряде работ, например [2, 3], исследовал
принципы построения УВИ-системы (открытой, свободно расширяемой
системы сайтов и пользователей: индивидуальных и коллективных), содействующей, во-первых, воспитанию, лежащему в русле отечественных духовных и национальных традиций, во-вторых, эффективному
обучению школьников и молодежи компьютерным наукам. Поскольку
дружба народов является одной из фундаментальных российских духовных традиций, то и УВИ-система должна ориентироваться на сплетение венка дружбы в киберпространстве и в реальной жизни.
Поскольку русская культура является стержневой для России,
принципы построения УВИ системы представляется целесообразным
искать прежде в русских духовных и национальных традициях. Учитывая взаимопроникновение и взаимообогащение культур народов России, следование русским духовным и национальным традициям обеспечит наиболее адекватное общероссийское звучание УВИ-системы, в которую должны входить как сайты, выполняющие задачи культурного
взаимообогащения, так и сайты полностью ориентированные на национальные и религиозные традиции различных народов России.
УВИ-система, в фундамент которой положен русский менталитет,
следовательно, и «традиции мессианизма соборной русской культуры»
[4, с. 23], уважения к другим народам, укрепления единой семьи народов России, будет наилучшим образом содействовать рассматриваемой
нами задаче: содействия укрепления дружбы народов России.
Учитывая традиции соборности и коллективизма русского менталитета, основными идеями, обеспечивающими межкультурное взаимодействие участников проектов системы, могут быть, во-первых, взаимопомощь участников УВИ-системы в выполнении собственных проектов, во-вторых, осуществление совместных конкретных дел на благо
России: в киберпространстве и в реальном мире.
Отметим, что одни и те же сайты могут одновременно выполнять
задачи, и развития национальных культур различных народов России, и
культурного взаимообогащения участников системы. Примером такого
проекта является Интернет-олимпиада по компьютерной графике
«Народный узор» [5], разработчиком которой является автор данной
статьи.
117
Олимпиада «Народный узор» имеет следующие особенности. Вопервых, в преподавание компьютерной графики (создание народных
узоров на компьютере) вносится гуманитарное содержание, ориентирующее участников на национальные традиции своих народов. Внесению гуманитарного содержания способствует также и рекомендация
участникам Олимпиады прикладывать к компьютерным работам родиноведческие пояснительные записки, раскрывающие историю, художественные особенности и символику первоисточника узора, построенного на компьютере. Во-вторых, Олимпиада имеет несколько номинаций,
отражающих различные компьютерные реализации народных узоров:
графика, выполненная в графических редакторах и программируемая
компьютерная графика. Интересной особенностью Олимпиады, соединяющей компьютерные технологии с гуманитарными знаниями, является и то, что в номинации на алгоритмизацию участникам Олимпиады
предлагается создать алгоритм рисования одного из народных узоров,
присланных детьми в предыдущие годы. Например, в 2013-2014 учебном году в качестве задания на алгоритмизацию был взят чувашский
народный узор «братство и солидарность». Мудрая символика этого
узора актуальна во все времена и для всех народов России.
Говоря о символике народных узоров, необходимо обратить внимание и на возникающие здесь «подводные камни»: языческая символика народных узоров находит отражение в пояснительных записках
участников Олимпиады. Эта проблема разбирается нами в [6], поэтому
отметим здесь только то, что согласно [7] проблема неоязычества актуализируется в эпоху глобализации, несущей через массовую культуру
бездуховность.
Второй негативный фактор выполнения работ по народным узорам: регионализация мышления участников, которая имеет религиозный и национально-культурный аспекты.
Оба указанных негатива могут быть смягчены присутствием в
УВИ-системе упомянутых выше проектов конкретной деятельности в
киберпространстве и в реальной жизни на благо России.
При рассмотрении при рассмотрении вопросов сплетения венка
дружбы в среде УВИ-системы необходимо вспомнить и мысль У. Бека
о том, что: «Из ловушки глобализации нет национального выхода. Но
есть, пожалуй, выход транснациональный» [8, с. 286]. Поэтому целесообразно расширять пространство реализации УВИ-системы: организовывать Интернет-проекты межнационального взаимодействия детей из
разных государств, образовавшихся из республик Советского Союза.
Олимпиада по компьютерной графике «Народный узор», в которой участвовали дети от Калининградской области до Хакассии, от
Ставропольского края, до Мурманской области, помещая на единое информационное поле узоры разных народов России, созданные на ком-
118
пьютерах детьми, содействует сплетению традиционного венка дружбы
народов нашей дорогой Родины.
Список литературы:
1. Колин К. К. Философские проблемы информатики. М.: Бином,
2010. с. 264.
2. Птицын В. А. УВИ-система как один из инструментов
обучения
информатике
и
воспитания
детей
в
информационную эпоху. // Материалы XX Международной
конференции «Применение новых технологий в образовании».
Троицк: Тровант, 2009. с. 44-47.
3. Птицын В. А.
Использование
традиций
коллективной
взаимопомощи русского народа при построении УВИ-системы
// Вестник Челябинской государственной академии культуры и
искусств. 2011. № 2 (26). с. 19-23.
4. Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы. Проблемы наследия
русской словесности. М.: ИРЦ, 2010. 480 с.
5. Птицын В. А. Сайт «Олимпиада ‘Народный узор’ по
компьютерной графике» [Электронный ресурс]/ Режим
доступа http://computer.mgou.ru/.
6. Птицын В. А. Проблемы национального воспитания в
киберпространстве при обучении компьютерным наукам //
Новые
образовательные
стратегии
в
современном
информационном
пространстве.
СПб.:
РГПУ
им.
А. И. Герцена, 2014. с. 160-164.
7. Скворцов Л. В. Информационная культура и цельное знание
М.: МБА, 2011. 440 с.
8. Лисеев И. К. Философия Биология Культура. М.: ИФРАН,
2011. 315 с.
М. Г. Семёнов
Глобализация как угроза культурной идентичности
Globalization as a threat to cultural identity
В данной статье предпринимается попытка рассмотреть противоречивость феномена глобализации, раскрыть потенциальные риски глобализации для культуры и указать одну из главных причин появления
этого феномена.
Ключевые слова: глобализация, культурная идентичность, инструментализм.
119
This article is aimed at observing the contradictions of such a phenomenon as globalization, where we can hedge potential risks for cultures and
point out one of the main reason of this phenomenon.
Keywords: globalization, cultural identity, instrumentalism.
Сегодня, глобализацию можно охарактеризовать как общую философско-антропологическую основу для большинства стран и народов,
платформу, на которой происходит смешение культур, социальных
структур, государственных институтов и мн. др. По сути, глобализация,
это новая конфигурация межличностных и межкультурных отношений,
которая включает в себя слияние «глобального» и «локального».
Один из наиболее крупных теоретиков глобализма – Р. Робертсон
неслучайно, популяризируя термин «глобализация», впервые, вводит
термин «глокализация» [1]. Глокализация – это своего рода обратный
эффект от ожидаемого исчезновения границ между одной локальной
зоной и другой. Иначе говоря, для того чтобы та или иная культура
смогла выйти на уровень межкультурной коммуникации она должна
усилить свои позиции и быть конкурентоспособной по отношению к
другим. Однако реализация подобного плана пока затруднена, прежде
всего, агрессивным характером самой глобализации. Вместо «диалога
культур» на практике мы наблюдаем стремление подавить «голос» той
или иной культуры, навязать свою политику, правовые нормы или
культурные ценности. В связи с этим, можно привести пример, теории
«столкновения цивилизаций» С. Хантингтона, исходя из которой
столкновение цивилизаций в той или иной мере неизбежно.
Конечно, глобализация неизбежна хотя бы в силу научнотехнического прогресса, развития информационных технологий, расширения рынка труда и пр. Большинство сторонников, так называемой
историко-генетической интерпретации глобализации и глобальной
культуры (Р. Робертсон, У. Бек и др.) связывают ее с техническим прогрессом или с объективными историческими процессами. Тем не менее,
с другой стороны, нельзя не отрицать, что за глобализацией и сопутствующими ей теоретическими концептами стоят интересы меньшинства, которые вступают в противоречие и с «диалогом культур» и с сохранением культурной идентичности и вообще с необходимостью сохранения суверенитета той или иной страны. Сторонников этой точки
зрения также не мало. Среди них такие фигуры как С. Хоффман,
М. Остермаер, Б. Стиглер и др.
Как уже было отмечено, с технической точки зрения, глобализация неизбежна. Как правило, на базе этой предпосылки, выстраивается
основа глобализации – расширение финансовых рынков и международной торговли. В то же время, означает ли это, что расширение внешних
рынков торговли как-то относится к «повышению благосостояния в мире» или еще к одному лозунгу на вроде «укрепление диалога культур»?
120
Скорее всего, роль глобализации здесь преувеличена, поскольку в данном случае она стоит лишь на стороне транснациональных корпораций.
Рядовой гражданин вместе с этим получает лишь новый набор инструментов, выраженный в новых товарных единицах. Другим важным моментом, связанным с расширением рынка труда, является возможность
каждого индивида сегодня раскрыть более полно свой потенциал. Действительно, в этом случае нельзя отрицать, что у каждого сегодня появляется возможность выхода на мировой рынок услуг, что, тем не уравновешивается соответствующим уровнем конкуренции. Более того,
аналогом подобной стратегии может выступать такой феномен как «экзистенциальная миграция» или тип «всемирного кочевника».
Не только у отдельного человека, в условиях глобализации появляется возможность интегрироваться в мировое пространство, но также
и у отдельных стран есть свои образцы научно-индустриальных, инновационных центров и наукоградов (Силиконовая долина, Бангалор, Медиконовая долина, Кремниевая долина Китая и т.д.). В связи с этим,
примечательно упомянуть книгу Т. Фридмана «Плоский мир», где автор показывает, каким образом мир становится «плоским», то есть «выровненным, с нарождающимися глобальными элементами культуры,
особенно технологическими» [2, с.83]. Иначе говоря, несмотря на то,
что некоторым цивилизациям, например, таким как Индия или Япония,
пока еще удается в полной мере сохранять свою культурную идентичность, то большинство стран уже входят в мировое пространство, где
нельзя будет провести четкие границы между тем или иным государством или культурой. Уже сегодня эти границы прочерчиваются скорее
пунктиром.
Необходимо признать, что утрачивается не столько культурная
идентичность, какого либо народа, сколько сама необходимость сохранения своей уникальности. Понимая это, современный философ
Р. Рорти вводит инструментальный подход [3, с.16-18] к описанию критериев эффективности той или иной культуры. Таким образом, это дает
нам право рассматривать как культуру, так и какой-либо культурный
или исторический феномен в качестве более или менее эффективного
инструмента. Так как успешность взаимодействия с внешним миром зависит от количества самых разнообразных методов и инструментов, то
не только их сохранение, но и их приумножение было бы потенциально
полезным для науки и общества. Однако, несмотря на все попытки философов и культурологов проанализировать механизмы глобализации и
оценить эти последствия, их увещевания остаются без внимания.
Во многом, это происходит, потому что большинство ученых рассматривают глобализацию уже как сформировавшийся и тем более,
неизбежный процесс, пытаясь найти в этом больше плюсов, чем минусов. Более того, многие берут за точку отсчета глобализации некую
техническую составляющую (или историческую необходимость),
121
например появление сети Интернет, однако недооценивают самую
главную – финансово-экономическую. Практически ни в одном учебнике нельзя встретить взаимосвязь между отвязкой доллара от «золотого стандарта» в 1971г. (что и повлекло за собой так называемый колеблющийся валютный курс), с глобализацией. Однако именно с тех пор
американская валюта использовалась в осуществлении международных
расчетов и в мировой торговле в целом. Однако если мы будем рассматривать глобализацию именно через призму этих событий, тогда эта
проблема тут же превратится в квазифилософскую или квазикультурологическую, что, однако, пошло бы на пользу исследованиям такого
комплексного и неоднозначного феномена как глобализация.
Список литературы:
1. Robertson R. Glocalization: Time-Space and HomogeneityHeterogeneity. / Featherstone M., Lash S., Robertson R.
(ed.), Global Modernities. London. Sage, 1995.
2. Федотова Н.Н. Мультикультурализм и культура развития. //
Журнал социологии и социальной антропологии. т.IX, №.3.,
2006.
3. Рорти Р. Случайность, ирония и солидарность. – М.: Русское
феноменологическое сообщество, 1996.
А. П. Смирнова
Русская интеллигенция как отражение российской действительности
Russian intelligentsia as a reflection of the Russian reality
В статье рассматриваются особенности такого явления как русская интеллигенция. Показано как повлияла на становление русской
интеллигенции политическая ситуация в России. Также анализируется
отношение русской интеллигенции к власти и народу в процессе поиска
своей идентичности.
Ключевые слова: русская интеллигенция, интеллектуал, интеллигент, оппозиционность.
The article discusses the features of the phenomenon of the Russian intelligentsia. Shown as influenced formation of the Russian intelligentsia political situation in Russia. Also analyzes the attitude of the Russian intelligentsia to power and the people in the search for his identity.
Keywords: Russian intelligentsia, intellectual, intelligent, opposition.
Тема русской интеллигенции является одной из самых обсуждаемых тем со времен начала ее формирования в 1860-х годов, когда в
122
культуру приходят разночинцы и вплоть до сегодняшнего дня. В феномене русской интеллигенции слились воедино все особенности противоречивого русского характера и российской действительности.
Начать с того, что существует книжное представление об интеллигенции, которое формируется в процессе исканий и дискуссий, осуществляемых представителями самой интеллигенции, и обыденное
представление людей, далеких от дискурса интеллигентов, но наблюдающих их со стороны. Сами интеллигенты пытаясь обозначить свое
место в историческом процессе, говорят о нравственных характеристиках интеллигенции, видят ее главную роль в утверждении ценностей
культуры и гражданского общества. «Обыденные представления затрагивают отдельного интеллигента как тип человека вежливого, неконфликтного, хорошо образованного и социально адаптированного» [1].
Кроме этих различий, неопределенности представлению о том, кто такой интеллигент, добавляет амбивалентность самосознания интеллигенции. Те, кто по своим социальным и идеологически обусловленным
характеристикам, лежащим в основе исторически сложившегося представления об интеллигенции, могут быть причислены к последней, или
считают себя недостойными быть причисленными к этой группе, или,
даже, считают для себя оскорблением быть названными интеллигенцией. Очень хорошо это видно на примере социологического исследования представлений о русской интеллигенции, проведенного Е. Бакшутовой, доцентом кафедры общей и прикладной психологии ПГСГА [1].
Следующий аспект является необходимым для понимания явления «русской интеллигенции». Культурное развитие России во многом
определялось и определяется заимствованием и адаптацией к российской действительности западных образцов поведения, мышления, быта.
Так и само понятие «intelligentia» пришло к нам из западной культуры,
прошло период осмысления и приспособления к российским реалиям и
вновь вернулось на Запад в качестве, не имеющего названия в западных
языках слова «intelligentsia». Как пишет М. Л. Гаспаров, понятие «интеллигенция» в русском языке и в русском сознании эволюционирует:
«сперва это «служба ума», потом «служба совести», и, наконец, если
можно так сказать, «служба воспитанности» [2, с. 8]. Для интеллигенции как службы ума на Западе существует устоявшиеся слова:
intellectuals, les intellectuels. Существует много синонимов, отражающих
службу воспитанности, как у нас, так и на Западе. В общем смысле интеллигентность как воспитанность – это умение уважительно общаться
друг с другом в обществе, видеть в других равных себе. Смысл, который вкладывается в слово «интеллектуал» тоже однозначно определен.
Интеллектуал – работник умственного труда на государственной зарплате. Интересно, что понятие «интеллектуал» прижившись в русском
языке, имеет скорее негативный смысл. Западный интеллектуал не тождественен русскому интеллигенту. Интеллектуал – это лишь специалист
123
умственного труда. Русский интеллигент – это нечто большее. У него
есть совесть. Причем наличие совести обязательно, наличие образования – нет. Образование без совести – это, по меткому выражению Солженицына, «образованщина» [3]. Образованщина – «весь образованный
слой, все, кто получил образование выше семи классов школы», но не
имеет нравственной основы.
Откуда же берется понятие интеллигенции как «службы совести»? Здесь мы согласимся с М. Л. Гаспаровым, что все дело в российской политической действительности. «Западная государственная машина, двухпартийный парламент с узаконенной оппозицией, дошла до
России только в 1905 г. До этого всякое участие образованного слоя
общества в общественной жизни обречено было быть не интеллектуальским, практическим, а интеллигентским, критическим – взглядом изза ограды» [2, с. 9]. Когда власть носит случайный, непредсказуемый
характер, когда властью занимаются не профессионалы-политики и отсутствует налаженная двухпартийная система, где каждая из партий поочередно примеряет на себя роль оппозиции, то возникает вопрос отношения интеллектуалов к власти. Таким образом, интеллектуалы в
западном смысле становятся интеллигентами в русском смысле. Вместе
с задачей продвижения культурных ценностей и идеалов гражданского
общества, особенностью русской интеллигенции становится оппозиционность.
Еще одной особенностью русской интеллигенции становится ее
«межеумство», которое выражается в том, что русская интеллигенция
оторвалась от народа, но до западных интеллектуалов не дотягивает.
Тема отношения интеллигенции к народу является ключевой для самосознания интеллигенции. Это отношение эволюционировало от чувства
вины и долга перед народом до ненависти к нему, до убеждения, что
это народ должен интеллигенции и виноват перед ней. Источник чувства долга перед народом – это приход в культуру разночинцев, выходцев из тех слоев, просвещением которых они собирались заниматься.
«… Если Чехов, сын таганрогского лавочника, смог окончить гимназию
и университет, он чувствует себя обязанным постараться, чтобы следующее поколение лавочниковых сыновей могло быстрее и легче почувствовать себя полноценными людьми, нежели он» [2, с. 10]. Со временем просвещенность и воспитанность должна была распространиться
на всех людей, и тогда можно было бы говорить об отношении равных
между собой людей в обществе. Амбивалентность русской интеллигенции и в этом чувстве долга перед народом проявила себя. С одной стороны интеллигенция берет на себя заботу о народе, с другой стороны
испытывает презрение к нему, выступающему в образе «мещан». Если
они, интеллигенты, заботятся о выживании человечества как вида, то
мещане думают только о своем выживании. Со временем и осталось
только презрение и ненависть к народу. Народ неблагодарен, не ценит
124
всего того, что сделала и делает для него интеллигенция. Интеллигенция пострадала по вине народа во время Великой Октябрьской революции и в событиях после нее. Все это парадоксальным образом сочетается с мнением о том, что больше интеллигентности можно найти в простых, неученых людях. Хотя известно со времен Сократа, что добродетель без знания – это ложная добродетель.
Отношение к власти со стороны интеллигенции тоже эволюционировало. Оппозиционность осталась. Критически относиться ко всему,
что делает власть – устоявшаяся традиция. Однако если раньше любые
возможности ведения диалога с властью исключались и считались грехом, то теперь сотрудничество с властью вполне приемлемо и рассматривается как служение отечеству. Если в былые времена интеллигенция
делилась на две группы: диссиденты, которые шли в дворники и истопники, чтобы только не служит власти, и те, кто пытался уклониться от
участия в политической жизни, уйдя в научные области, не связанные с
политикой. Но и тех и других объединяло стремление избежать по возможности политической деятельности. Сейчас интеллигенция тоже разделилась на две группы. Одна группа поддерживает власть, вторая
группа составляет оппозицию власти. Справедливости ради, следует
сказать, что всегда существовали представители интеллигенции, которые поддерживали любую власть, тонко чувствуя, куда дует ветер и какую выгоду можно извлечь из существующего положения. Но это исключение, которое только подтверждает правило. Характерной чертой
русского человека является его поистине безграничная способность
адаптации к любым условиям, присуща эта способность и русской интеллигенции. Интеллигенты, те, которые поддерживают власть и те, которые противостоят ей, искренне ненавидят друг друга и борются между собой за звание «совести нации».
Остается только надеяться, что критерий совести как основы
национального самосознания сменятся просвещенностью и интеллигентностью в смысле уважительного отношения к ближним своим как к
равным без ненависти и самоумиления. А случится это только тогда,
когда интеллигенция перестанет заниматься установлением отношений
с одной стороны с народом, с другой стороны – с властью, а станет подавать положительный пример чувства собственного достоинства и
стремления к познанию.
Список литературы:
1. Бакшутова Е. Что мы знаем об интеллигенции? Исследование:
Социальные представления о русской интеллигенции
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://www.amilner.com/wp-
125
content/uploads/2010/02/intelligentsia.doc
(дата
обращения:
06.04.2014)
2. Гаспаров
М.Л.
Интеллектуалы,
интеллигенты,
интеллигентность // Российская интеллигенция: история и
судьба. – М.: Наука, 1999. – С. 5 – 14.
3. Солженицын А. Образованщина // Новый мир. – 1991. № 5. –
С. 28 – 46.
Б. С. Соложенкин
Культурная идентификация: самоопределение и пароль
Cultural identification: self-determination and parol
В данной статье вопрос культурной идентификации рассматривается как подлежащий решению только с учетом сохранения различия
между двумя его полюсами, несводимыми друг в другу. Каждая идентификация либо есть признание себя кем-либо, соответственно выбору
и желанию (всегда вопрос бессознательного и связи с ним), либо же это
пароль для образования сообщества (вопрос рефлексии и диалога между участниками).
Ключевые слова: Культурная идентификация, рефлексия, бессознательное, язык, само-идентификация.
In this article the question of cultural identification is considered according to the difference between two points of view. From the one side
identification presented as declaration of own choice and desire and from the
other side it is communication between members of society. First approach
put the unconsciousness and existencial analytic in its basis and the second
have deal with reflection and the theory of communication.
Keywords: cultural identification, reflection, unconsciousness, language, self-identification.
Вопрос идентификации себя в каком-либо культурном пространстве подразумевает то, что в этом пространстве остается открытым сама
позиция, которую можно занять, из которой можно говорить, осуществлять логику того или иного дискурса. Так этот вопрос выглядит
со стороны внешнего наблюдателя: займи позицию в сообществе взглядов и мнений (это хорошо проясняет логика социального интеракционизма – [1]), найди пароль для вхождения сообщества. Идентификация
тогда – те самые слова, которые обеспечивают набор действий.
Известно также, что бывают самые разнообразные идентификаторы [2. Введение]. Те, что поставляются нам биологически (их неоднозначность обеспечивается культурной огранкой – например, детство
начинается и кончается у европейца и бушмена в разном возрасте и поразному ритуализировано): пол, возраст, фенотип, и те, которые более
126
связаны с выбором судьбы (человек обеспечивает их однозначность):
профессия, географическое положение, социальная и политическая позиции.
В рамках данной статьи наш интерес направлен на обретение
смысла, на воспроизведение понимания культуры как свободы. Ведь
если идентичность – языковой параметр, предугадывающий исполнительный язык дискурса, то ему можно соответствовать, не имея всего
того, чем обеспечивают машины желания своего агента: телом, воспитанием, образом действия. Так понятая идентичность есть позиция
трансформации, соответствующая Сартровскому пониманию сознания
как отстранения [3. Ч.1 Гл. 5]. Это отслаивание мировых позиций с «Я»,
ведь это «Я» ни есть этот конкретный политик, не эта пожилая дама, ни
даже ego cogito.
Здесь следует различать два подхода к этой трансформационной
идентичности (как предлагает нам автор диссертации о самосознании –
[4. Гл. Медитация и рефлексия.]): медитацию и рефлексию. Согласно
нему, медитация воспроизводит в рамках сознания как отстранения вопрос о том, что же наполняет данный момент времени. Этот вопрос
звучит так: «что есть «Все»»?. «Все» не используется в качестве квантора или определяющего начала. Подобная трактовка увела бы нас как
раз во второй подход. «Все» - если рассматривать его как раскрывающийся смысл - предполагает исчезновение границ сущего: каждое конкретное, претендующее на «Все», становится частью другого – а нечто,
определенное как часть, является уже целым, из которого не выбраться
и самому медитирующему.
Второй подход – введение различий, где всеобщее закрепляется
за метой, за паролем или паролями. Если в первом случае мы представляем возможность той или иной целостности говорить за нас и, наиболее полно проявляясь, именно оно (божество, социальный институт,
другая машина желания – что оказалось близким нам) получается агентом действия, а во втором случае (здесь мы не пренебрегаем одним
случаем ради другого. Мы учитываем возможности двух подходов в их
взаимодополнительности) наш выбор называется разумным и самостоятельным, ввиду участия в совместной коммуникативной практике.
За счет бережного обращения с различием и способности снять
его с «себя», обретается пресловутая идентичность. В том-то и дело,
что она не закодирована в ДНК, и не ниспослана свыше. Сухачев [5]
подчеркивает в своей статье по генеалогии нацизма: идентичность
нациста – смесь условий «крови» (обладающие силой медитативного
признания: да, я есть именно это, «я есть русский») и рефлексивного
определения. То, что обладает значением для человека в рамках его экзистенциального выбора, перемешивается с тем, что выбирается как
правила группового отбора, коллективного функционирования.
127
Наша задача следующая: уметь отличать ситуацию и место личного признания с той их неизбежной огранкой в поле социального взаимодействия. Иначе говоря, возможное должно всегда оставаться в
пределах само-идентификации, а необходимое принадлежать сообществу, настоящему или же будущему. Так и получается два словаря: один
из имен, кодирующих идентификацию для-себя, а другой – для-другого.
Список литературы:
1. Гоффман И. Представление себя другим в повседневной
жизни. Москва: КАНОН-пресс-Ц, 2000.
2. Предовская М. М. Модификация и трансформация культурной
идентичности. Диссертационное исследование. СПб: 2009.
3. Сартр Ж. П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической
онтологии / Пер. с фр., предисл., примеч. В. И. Колядко. — М.:
Республика, 2000.
4. Иванов О. Е. Самосознание как основа метафизики: (Опыт
филос. пропедевтики; Отв. ред. П. А. Сапронов; С.-Петерб. инт богословия и философии.: 1995.
5. Сухачёв В. Ю. К генеалогии современного русского
национализма // Этничность. Национальные движения.
Социальная практика. Сборник статей. Санкт-Петербург:
Петрополис, 1995, СС.271-286.
Н. Н. Сотникова
Культурная идентичность как основа цивилизации
в концепции С.Хантингтона
Cultural identity as a basis for the concept of civilization
in Huntington
В статье представлены основные идеи С.Хантингтона по проблеме соотношения культуры и цивилизации. Отмечается, что американский политолог считал культуру внутренним элементом и сущностной
основой цивилизации. Автор статьи утверждает, что сущностью культуры Хантингтон признает религию, которая есть основа существования различных цивилизаций.
Ключевые слова: Хантингтон, культура, цивилизация, религия,
идентичность.
The article presents the main ideas of Huntington on the problem of
correlation of culture and civilization. Notes that American political thought
and culture of the internal element essential basis of civilization. The author
argues that the essence of culture Huntington recognizes religion, which is
the basis of the existence of different civilizations.
Keywords: Huntington, culture, civilization, religion, identity.
128
В философско-политической концепции американского политолога и журналиста-международника Сэмюэля Хантингтона, представленной им в работе «Столкновение цивилизаций», осмысливаются проблемы и противоречия современного цивилизационного процесса. Проблемы и противоречия современного глобализированного мира, по его
мнению, неразрывно связаны с важной культурологической проблемой,
соотношения культуры и цивилизации. Данная проблема не нова в философии, она исторически решалась по-разному: во-первых, в традициях немецкой философии противопоставляются культура и цивилизация
(О.Шпенглер); во-вторых, отождествление культуры и цивилизации
(А.Тойнби); в-третьих, признание культуры внутренним, сущностным
элементом цивилизации. Хантингтон излагает в своей работе именно
эту последнюю точку зрения, решая проблему соотношения культуры
и цивилизации.
Культура, по мнению американского мыслителя, есть не что иное
как «культурная идентичность», в которой выражено главное различие
социального бытия и бытия природного. Культурная идентичность
представлена определенными структурными элементами: «язык, религия, история, обычаи, социальные институты, субъективная самоидентификация людей»[1, с.49]. Главным элементом культурной идентичности, по Хантингтону, является религия, способная объединить и разделять людей, «религия разделяет людей еще более резко, чем этническая
принадлежность»[1, с.130]. Язык как средство общения и понимания
людьми друг друга следует всегда за религией.
Для характеристики современного мирового процесса Хантингтон использует термин «индигенизация», означающий «возрождение
незападных культур», процесс их возрождения происходит на основе
религий, которые исповедуются странами исламской и китайской цивилизаций. Основными причинами возрождения интереса к религии в
конце XX века, по Хантингтону, являются: во-первых, реакция на атеизм, который был распространен в СССР и с его распадом, происходит
поиск новой идентичности; во-вторых, научно-техническая модернизация, приводящая к разрушению традиционных ценностей и снова к поиску культурной идентичности в странах исламско-китайского блока.
Процесс поиска культурной идентичности в этих странах приводит к
переосмыслению традиционных религий и возникновению фундаменталистских течений в религии. Глубокий анализ современных религиозных процессов в мире позволил Хантингтону предсказать процессы
будущего, где главными станут противоречия не национальные, а религиозные. Однако его преувеличение роли религии в системе культуры и
жизни человечества можно охарактеризовать как религиозный детерминизм.
129
Хантингтон отстаивает мнение, что помимо религии и языка в
культуре важное значение имеет субъективная идентичность. Он останавливается на осмыслении «субъективной самоидентификации людей», личностной, которая является основой для идентичности групповой и национальной. Проблема самоидентификации «Я» была поставлена в культурной антропологии (Э.Ротхакер), как проблема соотношения «Я и Другого». В концепции Хантингтона эта проблема трансформируется в проблему соотношения «Я и Другого, Чужого», исповедующего другую религию, говорящего на другом языке, утверждающего
свои ценности и традиции. Объединение людей на основе религии,
языка и традиций будет основой культурной идентичности, которая составляет сущностную основу цивилизации. Именно культурная общность, по мнению Хантингтона, способствует сотрудничеству, развитию различного рода взаимосвязей и коммуникации, как внутри цивилизации, так и в объединенных цивилизациях. Отсутствие культурной
общности порождает боязнь и дефицит доверия, которые необходимы
для сотрудничества, а также порождает противоречия и конфликты.
Поместив проблемы осмысления культуры в свою философскополитическую концепцию, американский ученый придерживается идеи,
что культура неразрывно связана с властью, «культура всегда следовала
за властью», ибо власть узаконивала ценности культуры. Так, по мнению Хантингтона, было в античном мире, римская власть утвердила
ценности своей культуры, в XIX веке западная власть учреждала европейские ценности в форме колониализма в завоеванных странах, а в
конце XX - начале XXI века «американские технологии» распространяют ценности западной цивилизации на современный мир. Возрождение и активное развитие незападных культур ведет к бунту против ценностей западной культуры, хотя эти ценности привлекательны для
народов мира материальным благополучием, создающим представления о морально-культурном превосходстве.
Культура как сущностная основа цивилизации, в концепции Хантингтона не тождественна цивилизации. Цивилизация представляет собой, если можно так сказать, внешнюю оболочку культурного целого, в
этом главное отличие культуры и цивилизации. Однако цивилизации,
как утверждал американский мыслитель, «есть культурные целостности
самого широкого уровня, поэтому центральное место в глобальной политике занимают конфликты между различными цивилизациями»[1, с.
188]. Кроме того, культура с развитием цивилизации практически не
меняется. Цивилизации же могут «развиваться, распадаться и сливаться», образуя субцивилизации, например, европейскую и исламскую.
Хантингтон отмечал, что современный исторический процесс многообразен и представлен в ХХ веке несколькими цивилизациями: западная
цивилизация, существующая в двух ее формах (европейская, североамериканская), исламская цивилизация, представленная в трех формах
130
(арабская, турецкая, малайская), китайская цивилизация, включающая в
себя Гонконг, Тайвань на основе общности культур, за которой видится
будущее на континенте.
По мнению Хантингтона, будущее развитие современного глобального мира связано с противопоставлением культуры западной всем
незападным культурам, что приводит к появлению «линий разлома».
Американский мыслитель выделил основные «линии разлома», по которым возникают противоречия между цивилизациями, приводящими
их к конфликтам и столкновениям. Главными «линиями разлома» он
считал противоречия, возникающие между цивилизациями. Во-первых,
политические противоречия, которые представлены были «холодной
войной и железным занавесом». Во-вторых, религиозные противоречия,
между христианством, православием и исламом, между исламом и индуизмом, причем культурные противоречия, основанные на религии,
приходят на смену блокам холодной войны и будут основой для будущих «линий разлома». Итогом его размышлений является признание
межкультурных различий более фундаментальными, чем политические
и идеологические. Основной «культурный разлом» будет проходить
между Западом и остальным миром, который представлен исламским
Югом, конфуцианским Китаем и Японией, а также Россией, причем
России отводится особая роль. После распада СССР Россия вновь обретает культурную идентичность, где основой становится православная
религия и спор между славянофилами и западниками.
Хантингтон спрогнозировал основные «линии разлома» в Югославии, Украине, хотя эти прогнозы будущего развития, возможно, были частью предполагаемой будущей геополитической программы
США. Как отмечается В.В. Афанасьевым, что Хантингтон, вероятно, в
своем делении мира на цивилизации исходил из геополитических интересов США в различных регионах мира. Эта логика преобладает в концепции его мировой политики, где он старается анализировать все современные проблемы в мире через призму возможных угроз для мирового господства Соединенных Штатов[2, с.478].
Хантингтон придерживается мнения, что различия между культурами есть и они будут таковыми даже в период глобализации, следовательно, невозможна универсальная цивилизация и единая культурная
идентичность для всего мира. Люди различных культур имеют различные представления о мире, о свободе, об отношениях между человеком
и обществом, о Боге, следовательно, будущее человечества представляет собой противоречивый, конфликтный процесс. Однако он высказывает мысль о том, что массовая культура как явление в духовной жизни
западной цивилизации, возникшая в Соединенных Штатах, может дать
основу для универсальной цивилизации. Но данная идея не получила
развития в концепции Хантингтона.
131
Итак, концепция культуры, культурной идентичности как основы
цивилизации, предложенная Хантингтоном, представляет интерес, ибо
проблемы культуры помещены им в философию политики. Сама культурологическая концепция может определяться как религиозный детерминизм, считающий религию наиважнейшим структурным элементом культуры и современной политики глобального мира.
Список литературы:
1. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М.: Изд-во АСТ:
Астрель. 2011. 511 с.
2. Афанасьев В.В. Либеральное и консервативное//Шпенглер О.
Политические произведения. М.: КАНОН. 2009. 526 с.
О. И. Тарасова
Сетевая идентичность в сетевом социотехносе
Network identity in the network sotsiotehnose
В условиях сетевого общества антропологическая идентичность
подменяется идентичностью сетевого технического типа.
Ключевые слова: человек, идентичность, сетевое общество, дискретность.
In the conditions of the network society the anthropological identity is
replaced by the identity of technical network type.
Keywords: human, identity, network society, discretion.
Проблема идентичности и ее негативных трансформаций это
важная составляющая современного антропологического кризиса. Понятие идентичности содержит в себе идею постоянства, тождества, преемственности, устойчивости, и самосознания. Она включает в себя осознание внутреннего единства личности при восприятии окружающего
мира, в разное время и разных пространствах; сохранение продолжающегося единства деятельности в процессе изменения деятельности и
поведения, тождество/совпадение личных и социальных/культурных
мировоззренческих установок; чувство включенности человека в какую-либо общность. В сфере антропологических исследований идентичность имеет три основные модальности – психофизиологическую,
социальную и личностную, в «расшифровке» которых раскрывается
дилемма тождественности и не тождественности самому себе, целостности и способности к саморазвитию как ответ на изменяющуюся реальность; идея единства постоянства и изменчивости человека, его потенциал гибкости и устойчивости. Кризис идентичности может быть
132
показателем процесса духовного, культурного, социального (само)отчуждения человека в современном мире.
Идентичность всегда представляет собой не «одноразовую форму», но развертывающийся во времени процесс освоения человеком новых социальных, культурных, психологических норм, правил, характеристик, ролей, и одновременно преодоление старых. В пространстве
культуры и повседневности, основанной на антропологических параметрах
человека,
огромной
значимостью
обладает
ценность/потребность «укорененности в бытии». При стремительных
трансформациях социокультурного пространства, распространения
электронно-виртуальной реальности и «третьей природы», ужесточения
параметров социотехнического бытия человека нарастают предпосылки
для развития кризиса идентичности подрастающих поколений, которые
утрачивают способность к целостности, устойчивости, гибкости, при
непосредственном взаимодействии с реальностью.
В повседневной жизни человек становится все более зависимым
от скорости и объемов потоков информации, доступа к информации и
комфортности информационных технологий. С точки зрения исследователей социальных и информационных процессов, эволюция «информационного общества» ведет к формированию и появлению «сетевого
общества», в котором продолжает возрастать значимость информации,
знаний, информационных технологий. Происходит становление глобального информационного пространства, которое должно обеспечить
доступ к информационным услугам, способствовать эффективному взаимодействию в любых видах деятельности, удовлетворять информационные потребности и запросы людей. Новое социальнотехнологическое пространство глобализирующейся цивилизации, подверженное процессу предельной формализации, «не вмещает» в себя
многие антропологические характеристики, что взаимосвязано с размыванием, кризисом, утратой идентичности, и процессом самоотчуждения
человека. При нарастающей скорости социокультурных трансформаций, когда необходимо привыкать не к переменам, а к скорости перемен, человеку становится трудно поддерживать свою внутреннюю целостность и согласованность мировоззренческих позиций, происходит
размывание устойчивых границ, ценностей, социальных категорий, на
основе которых человек определял себя.
В современных исследованиях отмечается, что во всемирной сети
интернет - коммуникаций происходит трансформация человеческой
идентичности, когда подлинным остается только сетевой IP адрес, а все
остальное – маски или функции человека частичного, мозаичного,
фрагментарного и дискретного. Виртуальному миру целостность человека не нужна, потому что в сети каждый ник и логин могут жить свой
индивидуальной обособленной «жизнью». В сетевой идентичности растет абстрактное «количество идентичностей», человеку приходится
133
примерять постоянно растущее количество ролей, связанных со нарастающей скоростью социокультурных перемен. Утрата целостности и
само тождественности человека постепенно подменяется способом
«технической сборки» в «коллективного сверх - индивида».
Условием происхождения коллективного сверх индивида является процесс дезиндивидуации человека. Социотехнические индивиды,
стремящиеся к отличительной «персонализации №№…» остаются, а
самобытность, неповторимость, уникальность, индивидуальность, и что
важно, самостоятельность – утрачивается. Массовизация общества – результат деятельности конвейера массового обучения. А процесс дезиндивидуации ведет человека к состоянию «техносообразности» и не отличимости от техники [2; 31-32].
Развитие социотехноса – продолжение процесса дезиндивидуации. Техника условие «успешного про явления сверх-индивида. Она
способствует со-членению его элементов и групп в единое целое»[2;
35]. Простейшим проявлением сочленения социотехнических индивидов являются социальные сети в новом информационно-сетевом обществе. Социальные сети – новое масс-медиа явление, усиливают основные принципы письменного технического взаимодействия, сводя на нет
антропологические качества общения, создавая перспективу сетевой
управляемой толпы матричного общества. «Что означает дезиндивидуация для человеческой культуры? Прежде всего, утрату традиционных
канонов, определявших жизненный путь индивидуального человека на
протяжении длительного времени, не прошедшего в дезиндивидуации
точку невозврата. …До какой стадии технической трансформации естественного индивида мы останемся правомочными признавать за ним
статус самостоятельного вменяемого человека?» [2; 36-37].
Процесс тотальной сетевизации всех сфер жизнедеятельности создает опасность перехода к организации жизни и общества матричным
способом, т.е. перспективу развития социальной, культурной и антропологической контр-эволюции: от манипулируемой массы (толпы) к
управляемым сетевым матрицам, контролируемым коллективным биороботам. С точки зрения социокультурной динамики, в отношении
идентичности происходит контр-антропологический поворот и нарушение важнейшего, базового принципа соотношения устойчивости и изменчивости, и утрата гибкости - «переменные, которым следует быть
гибкими, были зафиксированы, те же, которым следует быть относительно устойчивыми и меняться только медленно, были брошены на
произвол судьбы» [1; 465].
Современный кризис идентичности связанный со становлением
массового сетевого общества выносит на повестку дня такие вопросы
как проблемы национальной и государственной безопасности в процессе развития технологий трансляции знаний, мировоззренческих и деятельностных установок.
134
Список литературы:
1. Бэйтсон Г. Экология разума. – М.: «Смысл» 2000. – 476 с.
2. Павленко А.Н. Цивилизьяна // Человек. 2008. № 5. С. 25 – 38.
В. И. Терехова
Особенности культурно-познавательного туризма в условиях
глобального мира
Features of cultural tourism in a global world
Процессы взаимодействия сделали мир более открытым, но вместе с тем более сложным для восприятия. Глобализация действительности затронула все сферы жизнедеятельности людей и сферу отдыха в
том числе. Индустрия туризма стала более востребована. В современных условиях особое значение имеет такой вид туризма, как культурнопознавательный. Именно его можно рассматривать как средство развития культурных связей и межгосударственного сотрудничества, что соответствует установке Межпарламентской конференции по туризму.
Ключевые слова: культурно-познавательный туризм, глобальный мир, культурные связи, межгосударственное сотрудничество.
The interactions made the world a more open, but at the same time
more difficult to understand. Globalization really affected all spheres of human activity and recreation services including. The tourism industry has become more in demand. In modern conditions of particular importance this
kind of tourism, as a cultural and cognitive. It can be seen as a means of developing cultural relations and interstate cooperation, which corresponds to
the setting of the Interparliamentary Conference on Tourism.
Keywords: cultural tourism, global peace, cultural ties, cross-border
cooperation.
Межпарламентская конференция по туризму совместно со Всемирной туристской организацией в апреле 1989 года приняла Декларацию по туризму, которая была объявлена как инструмент международного сотрудничества и сближения народов. В Декларации сформированы следующие положения: «С помощью туризма человек может познать неизведанное, понять и почувствовать мир во всей его полноте,
это революция, предоставляющая всем гражданам мира возможность
путешествовать, революция, в которой они, испытывая чувство гордости, могут принимать участие. Туризм выступает в качестве позитивного и постоянно действующего фактора в расширении взаимопонимания,
знаний друг о друге, а значит, в укреплении мира». [1, с. 4]
Прошло ровно двадцать пять лет со дня принятия этого важного
документа. Мир стал иной. Природа и сущность глобальных тенденций
135
современного мира породили множество вопросов. Антропологи и историки, видные политики и экономисты едины в том, что глобализационные процессы носят объективный характер, и глобализация окружающего мира – неоспоримый факт, но к каким последствиям и результатам придёт человечество в итоге, однозначных ответов нет.
Процессы взаимодействия сделали мир более открытым, но вместе с тем более сложным для восприятия. Глобализация действительности затронула все сферы жизнедеятельности людей и сферу отдыха в
том числе. Индустрия туризма стала более востребована. Потребность в
туризме вызвана такими мотивами, как стремление к познанию нового,
неизвестного, восстановление здоровья, посещение центров культуры,
участие в спортивных мероприятиях. Путешествие позволяет человеку
получить доступ к разнообразным культурным ценностям и большому
объёму информации. Потребность человека в получении информации о
новом побуждает его к путешествию как средству получения этой информации. В свою очередь, мотивы туризма зависят от многих факторов, которые можно разделить на несколько групп, каждая из них
включает различные виды мотивов. Например, мотивы в сфере культуры включает желание человека познакомиться с культурным наследием
страны пребывания, увидеть различные памятные места, посетить музеи, художественные галереи, театры. Психологические факторы включают мотивы соответственно психологическим потребностям человека.
Автор статьи считает, что в современных условиях особое значение
имеет такой вид туризма, как культурно-познавательный. Именно его
можно рассматривать как средство развития культурных связей и межгосударственного сотрудничества, что соответствует установке Межпарламентской конференции по туризму.
Существуют разные точки зрения на туризм и его социальнокультурное влияние. Однако все авторы едины в одном: контакт местного населения с туристами имеет непосредственное социальнокультурное значение. Величина прямого социокультурного воздействия
туризма определяется уровнем различия социально-культурных характеристик постоянно проживающего населения туристской дестинации и
туристов. Одна из основных потребностей человека во время путешествия заключается в необходимости почувствовать себя комфортно в
новой среде. Добиться такого состояния возможно только через самоотождествление с культурными ценностями, характерными для среды
пребывания. Это позволит вписаться в социокультурное пространство и
свободно ориентироваться в нём.
Культурно-познавательный туризм как ничто иное способствует
ознакомлению человека одной культуры с культурными ценностями,
традициями другого. Стиль общения, форма общения и результат общения – три звена одной цепи. Человек находит скрепу с другим чело-
136
веком и его средой или нет. Идентифицирует себя с «похожим» или отрицает, называя его «чужим».
Идентичность путей исторической эволюции собственного народа и других не может не интересовать человека. Такие аспекты культурной антропологии как общественное сознание, общественное мнение, образ жизни людей, формы производства и потребления представляют ценность для любого этноса. Вместе с тем у каждого народа есть
особенное, самобытное, что выделяет его от других. И вопрос заключается в том, насколько это особенное вписывается в общее. От ответа зависит результат – мир и сотрудничество или конфликт и отчуждение.
Культурно-познавательный туризм способствует формированию
у человека определённого отношения к той культурной среде, которая
более близка, понятна и комфортна с точки зрения общения. В результате разнообразие полученных впечатлений трансформируется в сознании человека в определённые установки, стереотипы, либо в иллюзии,
последнее было бы нежелательно.
Таким образом, культурно-познавательный туризм можно рассматривать как некий инструмент взаимопонимания между народами,
их сближения с учётом уважения и сохранения их самобытности, развития и мира. Каждому этносу должны быть предоставлены не только
равные права, но и равные возможности в сохранении и передаче другим своих культурно-национальных ценностей. Только в этом случае
мировое сообщество будет спасено от культурного однообразия. Унификация культуры приведёт к усилению неравенства, обезличиванию
культуры и, возможно, к процессу разобщения и жёсткого противостояния.
«Туризм XXI века должен служить идеям интеллектуальной и
нравственной солидарности человечества, уважения, принятия и правильного понимания многообразия культур мира. … Уважение и понимание других культур способствует миру и взаимопониманию» [2, с. 910]
Современный мир невозможно представить без процесса коммуникативного общения и диалога межнациональных культур, носителем
которого выступает конкретный человек. Таким образом, культурнопознавательный туризм способствует налаживанию диалога между носителями различных национальных культур, что служит сближению и
сотрудничеству.
Список литературы:
1. Гаагская Декларация Межпарламентской конференции по
туризму 1989 г. - М., 1989 г.
2. Декларация принципов терпимости ЮНЕСКО, 1995 г. – М.,
1996 г. С. 9
137
Н. М. Тимченко
Проблемы культуры и идентичности в условиях
глобализации
The problems of culture and identity in globalization’ conditionals
В статье акцентировано внимание на то обстоятельство, что состояние современного культурного пространства, его динамика во многом определяются технологической мультимедийной средой (радио, телевидение, Интернет, сотовая, спутниковая связь и др.).
Ключевые слова: глобализация, культура, идентичность, трансформация.
The attention of this article is focused on the fact, that nowadays cultural space, its dynamics are determined by technological and multimedia
environment (radio, TV, Internet, mobile communication, satellite communication, etc.).
Keywords: globalization, culture, identity, transformation.
Глобализация, как основополагающая характеристика и одна из
ведущих тенденций возрастания в современном социальном мире процессов взаимозависимости и взаимообусловленности объектов и явлений, имеющих объективный, ускоряющийся характер, порождает два
взаимно связанных процесса, характеризующихся сложными антиномичными аспектами переосмысления духовно нравственных ориентаций и ценностей.[1] С одной стороны, интегрируются, универсализируются жизненные миры, идеи, ценности различных культур народов,
способствующие их взаимообогащению. С другой – наблюдается прямо
противоположный процесс, ведущий к дифференсации, многоликой
фрагментации, социально-культурного пространства различных стран и
повышению потенциальной опасности утраты той или иной общностью
своей культурной самоценности.
Несмотря на то, что глобализация связана, прежде всего, с мировыми экономическими процессами, она существенно затрагивает и
культурную среду общества, ведет в значительной мере к кризису культурной идентичности личности. Процесс глобализации «взламывает»
культурные системы, что приводит к пересмотру человеком традиционных ценностей и усвоенных норм. Кризис культурной идентичности
личности, сопровождающейся целым рядом неблагоприятных явлений
и тенденций, проявляется как на личностном, так и на социальном
уровне, и сопровождается потерей ориентиров в историческом пространстве, утратой идеалов, личностных смыслов бытия.[2]
В этих условиях претерпевает существенные изменения и культурная ситуация. Она отличается антиномичностью и непредсказуемостью развития своих основных тенденций. Так, меняется представление
о сущности межкультурного диалога, который, в отличие от того смыс138
ла, который вкладывали в это понятие М. Бахтин и Д. Лихачев, начинает мыслиться как внутри-культурный диалог в унифированном культурном пространстве. Несмотря на неоднозначность понятия «универсальная культура», под данным концептом всё чаще понимают следование западноевропейскому культурному образцу и приведение всех
культурных стратегий в соответствие с выработанными европейской
культурой понятиями, что находит свое отражение в трактовке сущности глобализации как вестернизации или американизации. Стремление
к унификации культурного пространства в условиях глобализации приводит к формированию подвижной, мозаичной культуры, деформирует
механизм культурной трансляции и преемственности, искажает диалектическое единство высокой и низкой составляющих локальных культур.
Это приводит к разрушению традиций, фиксирующих определенную,
свойственную тому или иному обществу картину мира, и делает проблему соотношения индивидуального-общего (массового) одной из
центральных. Проблема идентичности, поиск основания устойчивости
человеческого бытия в условиях быстроменяющегося мира приобрели
особую актуальность в условиях глобализации.
Глобализационные процессы для нашей страны оказываются
особенно сложными, поскольку Российское общество переживает сегодня полномасштабные изменения в институциональной и символической сфере.[3]. В результате произошедших с советским обществом
трансформаций, как социум, так и индивидуумы утратили свои «образы» и системы социокультурных ориентаций. В повседневную жизнь
россиян входят новые, ориентированные на Запад, ценности, целевые
установки, утверждаются новые жизненные практики и модели поведения.
Нынешняя ситуация характеризуется не столько сменой цивилизационных парадигм, сколько трансформацией «культурного ядра».
Растущая скорость глобальных взаимодействий порождает «разрыв»
между интенсивностью инновационных процессов и способностью их
адекватного усвоения, что отражается на социокультурном уровне во
всех сферах жизнедеятельности человеческого бытия.
Сущностным аспектом в современном обществе является наблюдаемый процесс детрадиционализации, затрагивающий многообразные
стороны жизни общества и человека - от сексуальности до выбора профессии, от этнических идентификаций до организации собственного
времени. Пристальное внимание уделяется детрадиционализации института семьи, ведущее назначение которой - сохранение, развитие и
передача последующим поколениям духовных ценностных ориентаций,
социального опыта. Преобладание ценностей потребления и самореализации, личной свободы, растущая индивидуализация жизни влекут за
собой нежелание людей взваливать на себя лишние обязательства,
139
ограничивать собственные желания и интересы, способствуют развитию эгоистических устремлений личности.
Явление детрадиционализации жизненного мира сопровождается
утратой надежности и прозрачности бытия человека. Нынешняя обстановка, когда традиции теряют свою силу, освобождая индивида от многочисленных ситуаций личностного выбора и ответственности за него,
человек вынужден гораздо активнее создавать и воссоздавать собственную идентичность в новой реальности. Функции традиции замещаются
суррогатными «заменителями» в виде продуктов массовой культуры,
ролью СМИ, различных социальных организаций, религиозных течений, потребительской идеологией и т.п. В современных условиях культурная традиция не может рассматриваться как «само собой разумеющееся» знание, на которое полагается человек в своей повседневной
жизни, но вынуждена подвергаться интерпретации, истолкованию в
рамках современности, где посредством заимствований происходит
проникновение культурных новаций из одних культур в другие.
Таким образом, традиции становятся не основой пассивного восприятия человеком уже устоявшихся, жестко зафиксированных установок, ценностей и стереотипов, а компонентом предельно многообразного, плюралистичного информационного пространства, в котором он в
настоящее время живет.
Создание и развитие информационного пространства в условиях
глобализации задает язык, к которому вынуждены приспосабливаться
культуры и изменять традиционную систему культурной коммуникации. Распространение «псевдокультурного» поля общения в результате
межкультурного и международного контактов, как простого обмена
общими значениями и стереотипами без необходимости понимания
другого, приводит к демонтажу традиционных смыслов и смысловых
структур, отрицанию привычных символов и ценностей, изменению
стереотипов и норм поведения в жизнедеятельности людей.
Настоящее время уникально тем, что никогда в истории развития
человечества не происходила так быстро смена культурных ценностей,
как в современных условиях. Вектор глобализации, с которым связано
ускорение темпов социальных и культурных трансформаций, усиление
фрагментированности и сегментации всех сфер общественной жизни,
приводит к динамичному обновлению ценностных предпочтений людей. Новые ценности входят в ценностную систему общества, не успевая адаптироваться и пройти «культурную обработку» временем. В результате на смену достижениям долгосрочных целей и задач приходит
краткосрочная перспектива планирования собственной деятельности,
что обесценивает понятие доверия, верности, преданности каким-либо
отношениям, жизненным принципам, моральным нормам, нравственным идеалам.
140
Современный кризис культурной идентичности человека обуславливается целым рядом причин социального характера. С одной
стороны, это изменение степени близости человека и социальной общности. поскольку на смену прежней тесноте связи человека и общности,
когда человек как бы вмонтирован в общественное целое, тесноте уходящей корнями в традиционно-сословный тип общества, приходит
своеобразное дистанцирование человека и общества, в котором он живет. Отчуждение от традиций, норм, ценностей своей культуры, приводит к тому, что доминирующим личностным типом в глобальном обществе становится фрустрационная личность, сознанию, которой присущи
инфантилизм, стереотипия, упрощение способа мышления под воздействием виртуальной культуры. С другой- это изменение типа связи человека и общности, в рамках которой на смену «сильным взаимодействиям» приходят «слабые взаимодействия». Человек современного
общества обладает большой степенью свободы самореализации, когда
общность не только ставит жесткие пределы этой самореализации, но
оптимально способствует, сама служит ей средством становления. Современные информационные технологии объективно предоставляют
человеку колоссальные возможности для самореализации и удовлетворения своих потребностей, как в производственной сфере, так и формировании собственногодосугаи мира развлечений. И наконец, изменение характера социальной идентификации человеком, когда он идентифицирует себя с общностью в соответствии со своими ценностными
ориентациями, мировоззренческими установками и собственным выбором.
Следовательно, размывание социальных общностей, ведущее к
масштабной массовизации общества; деградация социальных связей, в
рамках которой происходит подмена масштабности социальных задач
партикулярными устремлениями, а также размывание устоев социально-групповой идентификации (как ситуация социальной «бездомности»), влекут за собой ослабление коммуникативной поддержки субъективной реальности, вызывая кризис идентичности на всех ее уровнях
(личностной, социальной, культурной) под влиянием практики глобализации.
Список литературы:
1. Чернова А.А. Становление глобального информационного
общества: проблемы и перспективы. – М., 2003г.
2. Хренов Н. А.Культура в эпоху социального хаоса. М.:
Едиториал УРСС, 2002.
3. Лапин Н. И. Пути России: социокультурные трансформации.
М., 2000.
141
Т. В. Титовец
Национально-культурная идентичность белорусов:
структура, содержание, тенденции развития
Belarusians national and cultural identity: content, structure and
evolution trends
В статье рассматривается проблема национально-культурной
идентичности белорусского народа. Осмысливаются вопросы белорусской идентичности на постсоветском пространстве в условиях глобализации. На основе анализа структуры и содержания национальнокультурной идентичности представлены тенденции её развития.
Ключевые слова: идентичность, идентификация, субидентичность, принципы идентификации.
Problem of national and cultural identity of Belarusian people is discussed in the article. Belarusian identity issues are conceptualized in the
post-soviet space in the globalization period. Trends of national and cultural
identity are shown on the basis of it’s content and structure analysis.
Keywords: identity, identification, sub-identity, identification principles.
Национально-культурная идентичность выступает важной категорией сознания народа. Интерес и актуализация темы национальной
идентичности возрос в постсоветский период, это обусловлено национальным подъемом среди населения бывших союзных республик и
необходимостью осмысления социально-культурных преобразований.
В 90-х годах наблюдался переход от исследования социальной идентичности личности к изучению коллективной – региональной, культурной, национальной. Если «социальная идентичность личности трактуется как чувство значимой принадлежности личности к группе, то в
свою очередь коллективная (групповая) идентичность – это тождественность группы самой себе, приверженность ее членов групповым
целям, смыслам, идеалам» [1, с. 177]. Рост национального самосознания, смена советской идентичности, глобализация – все это актуализировало тему исследования белорусской идентичности.
Становление национальной идентичности белорусов осложнялось
условиями догоняющей модернизации и глобализации, а также необходимостью выработки аксиологических приоритетов современного общества [2, с. 233]. Проблема осмысления белорусской идентичности актуальна и сегодня, ее исследование осуществляется по двум направлениям, с одной стороны – это рассмотрение исторического самоопределения белорусской нации как носителя коллективного мышления, а с
другой – истории становления белорусской нации, ее современное состояние и тенденции развития, где особое внимание уделяется структурным компонентам национальной идентичности.
142
Структура национально-культурной идентичности состоит из
двух компонентов: когнитивный и аффективный. Когнитивный компонент представляет собой совокупность знаний белорусов о своем народе, территории, национальной символике, традициях, обычаях и обрядах, его выражение осуществляется через представления о своем народе, которые формируют уникальную систему идентификационных признаков. Это религия, менталитет, историческая память. Аффективный
компонент выражается через чувства национального самоуважения,
гордости за свою страну. Примером аффективного компонента является
чувство гордости белорусов за свою страну, показавшей высокие спортивные достижения на зимней Олимпиаде в Сочи.
В качестве базовых компонентов белорусской идентичности белорусский исследователь Науменко Л.И. выделяет: территориальную,
гражданскую, этническую и культурную субидентичности. Структурные элементы белорусской идентичности имеют разную степень выраженности и проявления. Так, территориальная субидентичность представляет собой внутреннее осознание индивидом принадлежности к
территории. Среди белорусского населения она является основополагающим и наиболее выраженным структурным компонентом. Это подтверждается результатами исследования, проведенными Институтом
социологии НАН Беларуси, согласно которым, ведущими объединяющими критериями для белорусов являются: территория проживания и
чувство принадлежности к родной земле [3, с. 51]. Исторически сложилось, что окончательное определение границ современного белорусского государства произошло только в послевоенный период. Обретение
независимости и территориальной целостности привело к возрастанию
роли территориальной субидентичности.
Чувство принадлежности и ощущение себя гражданином Республики Беларусь отражает категория – гражданская субидентичность, которая формируется в процессе восприятия образа своей страны и проявляется в патриотизме и любви к Родине. Среди белорусского населения люди старшего поколения чаще других отождествляют себя с
«народом Беларуси» и меньше других – с «европейцами», у них максимально выражены патриотическая и советская идентичность. Молодежь
демонстрирует высокие обобщенные показатели идентичности европейской. Это говорит о сложности абстрагирования белорусских граждан от советского прошлого.
В отличие от гражданской, этническая субидентичность выражает
чувства принадлежности индивида к этносу, отождествление его с
представителями одной этнической группы. Для Беларуси характерна
«размытость, стертость и слабая выразительность» границ между разными этническими группами – как «свидетельство не только спокойных межэтнических отношений, но и позитивного этнического «Мыобраза белорусов» [3, с. 51-55]. Этническая субидентичность проявля143
ется в отношении белорусов к своей истории и культуре. Культурная
субидентичность – в принятии и осознании аксиологического компонента культуры, который заключен в историко-культурном наследии,
ментальных характеристиках и единстве исторического пути белорусского народа. Культурная субидентичность наиболее слабо выражена
среди представителей белорусского этноса, это обусловлено протекающими процессами глобализации и тенденцией мультикультурализма.
Рассмотрев структуру и содержание национально-культурной
идентичности, можно выделить основные тенденции её развития:
- возрастание роли территориальной субидентичности, связанное
с обретением национальной независимости и формированием территориальной целостности Беларуси;
- становление и развитие гражданской субидентичности при сохранении приверженности к советской идентичности;
- актуализация этнической субидентичности (формирование позитивного этнического «Мы-образа белорусов»);
- размытость культурной субидентичности, связанная с неоднородностью культурного пространства в условиях глобализации и мультикультурализма.
Список литературы:
1. Науменко, Л.И. Белорусская идентичность. Концептуализация
понятий / Л.И. Науменко // Социологический альманах / Нац.
академия наук Беларуси; Ин-т социологии; редкол.: И.В. Котляров
(гл. ред.) [и др.]. – Минск, 2012. – Вып. 1. – С. 171-180.
2. Екадумов, А.И. Белорусская идентичность и базовые ценности в
эпоху глобализации / А.И. Екадумов // Философско-гуманитарные
науки. сб. науч. ст. Вып. 5 (10) / под ред. А.Ф. Беркова. – Минск:
РИВШ, – 2008. С. 232-238.
3. Науменко, Л.И. Белорусская идентичность. Содержание. Динамика.
Социально-демографическая специфика / Л.И. Науменко //
Издательство: Минск: Беларус. Навука, 2012.
Л. В. Хелантеря
Культурный аспект в понимании окружающего пространства
Cultural Dimension in Attidudes toward Environment
Узкое понимание окружающего пространства как экологической
природной среды недостаточно для разработки эффективных методов
обучения во всех этапах и формах образования в целях устойчивого
развития. Для развития установок и отношения к окружающему пространству, соответствующих устойчивому развитию, необходимо учи-
144
тывать роль культурного пространства, представляющего собой этические и эстетические представления и предметы, языковое окружение и
культуру поведения. Особое значение это приобретает в процессе обучения и интеграции взрослых мигрантов и в частности зарубежных студентов.
Ключевые слова: окружающее пространство, устойчивое развитие, культура, установки
The understanding of environment in a narrow sense solely as natural
environment does not suffice to establish effective methods in all stages and
forms of education for sustainable development. The emergence of sustainable environmental attitudes requires also considering the role of cultural dimension, consisting of ethic and aesthetic values, languages and manners. It
is of special importance in the education and integration of adult migrants
and, in particular, of foreign students.
Keywords: environment, cultural dimension, sustainable development, culture, attitudes
Понимание окружающего пространства зачастую сводится к его
узкому пониманию через экологическую призму восприятия как окружающей природной среды [1, с. 10]. Опираясь на результаты исследований в психологии и педагогике за последнее десятилетие необходимо,
однако, отметить, что такое узкое понимание не всегда дает достаточной основы для прикладных исследований [1, с. 11]; [2, с. 66], а также
для разработки и внедрения в практику эффективных методов обучения.
Восприятие мира человеком должно быть направлено на охват
всего многообразия и разносторонности всего окружающего пространства с целью его сохранения и развития. Поэтому одним из исходящих
предпосылок нашего исследования является понимание окружающего
пространства через принципы устойчивого развития, в соответствии с
которыми рассматриваются экологический, экономический, социальный и культурный аспекты окружающего пространства. Под экологическим пространством традиционно понимается природная экологическая
среда во всем ее многообразии. В экономическое пространство входят
предметы и действия, связанные с производством, обслуживанием и
другой подобного рода деятельностью. Социальное пространство
включает в себя взаимоотношения и включенность в группы людей.
Культурное пространство представляет собой этические и эстетические
представления и предметы, языковое окружение и культуру поведения.
Культура с понятийной точки зрения рассматривается исследователями неоднозначно, по мнению Катрийны Сойни, культура понимается в широком смысле «как образ жизни человека, включающий все
материальные и нематериальные формы проявления», узкое понимание
включает в себя искусство и высокую культуру [3, с. 18]. Поэтому не145
удивительно, что культурное пространство нередко остается за рамками
многих исследований, связанных с окружающим пространством и
устойчивым развитием, и, в частности, касающихся установок по отношению к окружающему пространству (в дальнейшем УОП
«environmental attitudes»).
Установки определяют относительную устойчивость поведения
человека, соответственно, посредством изучения установок возможен
поиск наиболее эффективных методов формирования поведения, соответствующего принципам устойчивого развития. УОП – установки по
отношению к окружающему пространству – включают себя готовность
познавать окружающее пространство в соответствии с собственной
точкой зрения и вести себя спонтанно без анализа сложившейся ситуации. УОП формируется на основе личного опыта человека, но большая
часть из них перенимается от общественного опыта и культуры.
Для определения места культурного пространства в современных
педагогических исследованиях УОП был подобран материал реферативных журналов по экологическому воспитанию и образованию. Он
включает в себя подборку научных статей, содержащих отчеты о результатах исследований по УОП за последние 10 лет в одном из ведущих научных изданий «Исследования в экологическом образовании»
(Evironmental Education Research). В ходе исследования было проанализировано 90 статей, содержащих в тексте термин «установки по отношению к окружающему пространству» «environmental attitudes» или же
его синонимичные соответствия. На основе предварительного прочтения выделено 16 исследований, касающихся непосредственно изучения
УОП.
Предварительные результаты проведенного контент-анализа указывают на то, что понимание УОП многими исследователями ограничивается его трактовкой через призму экологического пространства. В
части исследований подчеркивается необходимость учета роли культурного пространства, так как наблюдается зависимость УОП от гендерных и этнокультурных характеристик. При изучении УОП через
призму благополучия человека (human well-being) особую роль культурное пространство приобретает при изменении окружающего пространства, например, при миграции, которая имеет во всем мире нарастающую тенденцию.
Новое окружающее пространство является «плацдармом» для
развития УОП посредством освоения новой культуры в широком смысле его понимания. Активизируя деятельность зарубежных студентов к
перениманию опыта нового общества и культуры, вырабатываются
адекватные установки по отношению к новому окружающему пространству, что, в свою очередь, влияет на благополучие, как на индивидуальном, так и общественном уровне как одного из факторов устойчивого развития.
146
Применение результатов проведенного исследования на практике
заключается в учете особенностей культурного пространства при разработке учебных планов, материалов и методов обучения взрослых и в
частности зарубежных студентов, направленных на развитие УОП, соответствующих устойчивому развитию. Освоение обучаемым нового
культурного пространства в широком смысле его понимания является
задачей, которую можно решить благодаря междисциплинарному сотрудничеству в высшем образовании.
Список литературы:
1. Tani, S. Multiple Meanings but Limited Visions: the Concept of the
Environment in Environmental Education, с. 3-13. Sustainable
Development through Education: proceedings of the International
Conference on Environmental Education. Helsinki, 14 June 2005 /
Sirpa Tani (ed.). Research report / University of Helsinki,
Department of Applied Sciences of Education, 2005 – 268с.
2. Giffort, R. and Sussman, R. Environmental attitudes, с. 63-80. The
Oxford Handbook of Environmental and Conservation Psychology/
Susan D. Clyton (ed.). Oxford University Press, 2012 – 700с.
3. Soini, K. Kestävä kehitys ja kulttuuri, с. 12-25. Kestävä kasvatus
kulttuuria etsimässä/ Paula Toivanen (ed). SUOMEN
KULTTUURIPERINTÖKASVATUKSEN
SEURAN
JULKAISUJA 6, Erweko Oy, Helsinki, 2013 – 42 с.
М. А. Цветкова
Проблемы культурной идентичности в современных фильмах
в контексте новых цифровых технологий
Issues of cultural identity in modern films in the context of new
digital technologies
В статье раскрыты особенности культурной идентичности а киноискусстве эпохи новых цифровых технологий.
Ключевые слова: культурная идентичность, современный кинематограф, цифровые технологии.
The article covers special features of cultural identity and cinema art
of the epoch of new digital technologies.
Keywords: cultural identity, modern cinema, digital technology.
Общие свойства и элементы стереокино – отнюдь не открытие.
Они существовали с ранних времен истории кинематографа.
Впервые о стереокино заговорили в 1890 году, когда Уильямом
Фриз-Грином был запатентован метод производства стереоскопическо147
го фильма. В описании процесса указывалось, что «изображения с двух
плёнок проецируются на экран рядом друг с другом; зритель надевает
стереоскоп, который совмещает два изображения в одно целое». После
этого долгое время велись эксперименты, которые бы позволили усовершенствовать производство подобных фильмов. Первый стереоскопический фильм “Сила любви” вышел на экраны только в 1922 году.
Развитие этого направления кинематографа было крайне затратным, а демонстрация вызывала определенные сложности воспроизведения и восприятия, поэтому, не смотря на живейший интерес публики,
съемки трехмерных фильмов были исключительно редки. Хотя именно
стереокино является наиболее органичным для нашего зрения. Каждый
из наших глаз имеет несколько отличающуюся от другого «точку зрения», и только наш мозг позволяет нам видеть мир объемным, соединяя
2 плоских образа в единую пространственную картину.
«Золотой век» стереокинематографа начался в 1952 году, с демонстрации первой стереоскопической цветной киноленты «Господин
Дьявол», снятой Архом Оболером.
Трехмерные фильмы стали чаще появляться на экранах кинотеатров, но их количество нельзя было даже условно сопоставить с количеством двухмерных фильмов.
Несмотря на технические сложности съемки и демонстрации, некоторые кинематографисты верили, что стереоскопичность изображения – это непреложное выразительное средство языка кино.
"Сомневаться в том, что за стереокино – завтрашний день, это так
же наивно, как сомневаться в том, будет ли завтрашний день вообще. А
потому, что, на мой взгляд, живучи только те разновидности искусства,
которые в своей природе своих особенностей воплощают сокровенные
стремления, глубоко заложенные в самой природе человеческой. Дело
не только в том, что сюжетно воплощают произведения, но и в том, посредством каких черт своеобразия своей разновидности они это осуществляют” – [С.М .Эйзенштейн, 3].
Еще 50 лет кинематографисты бились над техническими проблемами производства пока, наконец, не произошла своего рода реформация в мире кино: появилась цифра. Цифровые технологии определили
совершенно другой уровень работы с изображением и позволили поновому взглянуть на проблему объема в фильмах. Как и в случае со
звуком и цветом, объем в кино изначально воспринимался не более чем
аттракцион, для привлечения внимания публики. Но, в отличие от двух
первых, не мог так же быстро стать действенным инструментов в руках
режиссеров по причине технического несовершенства. Режиссеры не
хотели учиться с ним работать, да и возможности для экспериментов
были крайне ограниченны. Объемные фильмы требовали привлечения
дополнительных капиталов, которые выделялись исключительно под
148
гарантированное получение прибыли, поэтому в основном стереокино
развивалось исключительно в жанровом кинематографе.
На сегодняшний день техническое обеспечение уже не является
главной проблемой: 3D фильм можно снять даже на мобильный телефон, но вот по части теоретических методов работы с трехмерным
изображением мы недалеко ушли от 1922 года.
Стереокино по-прежнему остается востребованным в основном в
области жанра. Трехмерным эффектом завлекают любителей фантастики, триллеров и прочих сказочных форм кинореальности. Это породило
стереотип, определяющий стереокино, как поверхностное и малопривлекательное с художественной точки зрения. Череда картин, зачастую
даже не снятых, а переконвертированных в 3D, вполне подтверждает
это положение: «Алиса в стране чудес» Т. Бертона, киносериал «Пункт
назначения» (продюсеры Д. Вонг и Г. Морган), «Рождественская история» Р. Земекиса, «Обитель зла» П. Андерсона, - эти и подобные им
фильмы нельзя назвать принципиально новыми в плане использования
трехмерности.
Однако есть и другой подход. Индустрия кино стала интересоваться 3D фильмами, и к особенностям их художественной выразительности стали присматриваться крупные режиссеры. “Аватар” Джеймса
Кэмерона, в котором трехмерность служит драматургическим приемом,
поддерживающим главную идею фильма, “Пина. Танец страсти” Вима
Вендерса, открывшего путь трехмерного видения в неигровые картины,
“Жизнь Пи” Энга Ли, своими работами эти режиссеры доказали, что
обоснованное использование объема открывает дополнительные возможности для создания художественных образов особого рода в современном кино.
Мы рассматриваем 3D технологии как новый, неизученный,
неразработанный инструмент киноязыка, применение которого придает
кинематографу новые измерения.
На сегодняшний день мировой кинематограф стоит перед вызовом времени: традиционная система кинопоказа и производства вытесняются новыми технологиями и в частности технологиями 3D. Это открывает широкие горизонты для киноиндустрии, но при неграмотном
использовании новейших технических разработок, может привести к
утрате культурной и художественной ценности производимой кинопродукции.
Чтобы избежать этого, необходимо выявить те сложности и
ошибки, которые прослеживаются в ряде работ с применением новых
технических средств и отметить удачные примеры их использования.
На сегодняшний день в России существует достаточно большое
число кинокомпаний, снимающих фильмы с применением 3D.
Одни компании самостоятельно занимаются их разработкой (кинокомпания «Базелевс»), другие прибегают к помощи западных парт149
нёров («ЦентралПартнершип»), но и в том, и в другом случае, основной
целью является увеличение кассовых сборов за счёт зрелищности, которую обеспечивают 3D технологии.
На наш взгляд, такой подход может быть оправдан с точки зрения
продюсеров и прокатных компаний, но кинематографисты, непосредственно причастные к творческому процессу создания фильма, должны
прибегать к использованию 3D с большой осторожностью, следить за
тем, чтобы не нарушалась уникальная специфика киноязыка, сформированная за весь предшествующий период истории кинематографа.
Необходимо понимать, какие преимущества и недостатки скрывают в себе различные виды 3D технологии и применять их только в
том случае, когда это оправданно идейно-художественным своеобразием фильма.
Чаще всего возможность применения 3D учитывается уже при
разработке сценария, анализируется реакция зрителей, исследуется
возможность работы с 3D на монтажном уровне (диагональный монтаж,
использование трёхмерной перспективы для выделения деталей и нюансов, на которые хочет указать режиссёр). К сожалению, у нас в стране
этим вопросам пока не уделяется должного внимания.
Необходимо подготовить теоретическую базу, позволяющую правильно использовать 3D, сохраняя тем самым статус кино, как вида искусства.
Что же нового дают современному кинематографу цифровые технологии в плане культурной идентификации?
Во-первых, это новый этап экранного воплощения культурных
инвариантов восприятия мира. Противоречие между внешними социальными статусами и социальной сутью героев кинематографа и культурных объектов обретает новое измерение [Э.И Макаревич, О.И. Карпухин; 2, с. 39]. Зритель может находиться во «внутреннем» пространстве героя, получать особое ощущение атмосферы действия, прибавляя
к привычному ощущению мизансцены чисто физическую глубину воспринимаемого пространства.
Во-вторых, это чрезвычайно существенно и для монтажной картины мира, позволяя автору фильма конструировать пространство с
учетом традиционных механизмов культурной идентификации, неоднократно описанных ранее философами и культурологами [Г.Гачев, 1, с.
68], при необходимости нарушая их ради необходимого эффекта. Один
из самых ярких примеров – «Аватар « Д. Кэмерона, с его разделением
на мир «цивилизации» и мир «природы». Разделение в данном случае
реализовано на всех уровнях – от традиционной для кино работы с цветом и звуком до игры с пространствами – «замкнутое и серое» для цивилизации, открытое и полноцветное для «природного» мира, до агрессивно наступающего на зрителя пространства машин – и дарящего
ощущение свободы и полета пространства природы.
150
Таким образом, сложнейшие понятия и представления о кризисе
современной цивилизации получили шанс на эстетическое воплощение
с помощью современных цифровых технологий.
Список литературы:
1. Гачев Г.Д. Национальные образы мира. – М.,1988.
2. Макаревич, Э.Ф., Карпухин, О.И. Глобальные коммуникации и
культурно-политическая
экспансия
//
Социальногуманитарные знания. - 2007. - № 3. - С. 61-76.
3. Эйзенштейн С.М. О стереокино. Электронный ресурс, доступ
http://kinoru.ucoz.ru/publ/s_m_ehjzenshtejn_1947g_o_stereokino/3
-1-0-504.
В. П. Щербаков
Культурная идентичность на глобальном рынке
Cultural identity in the global market
В докладе рассматривается история становления этнокультурной
идентичности и современные представления о множественной идентичности, свойственной человеку современной глобализированной
культуры.
Ключевые слова: этнокультурная идентичности, культура, современность.
This report examines the history of ethno-cultural identity and modern
conceptions of multiple identities, inherent to man modern globalized culture.
Keywords: ethno-cultural identity, culture, and modernity.
О культурной идентичности довольно много пишут и говорят в
последнее десятилетие, откликаясь на очевидную логическую несовместимость ее с процессами глобализации, которую в означенное десятилетие заметно усилили новации в сфере информационных технологий.
Глобальное коммуникативное пространство выявило очевидную проблему, которая заключается в сопротивлении традиционных форм
культуры, основанных на идеологии «почвы и крови», принципиальной
открытости нового «мира без границ», привлекающего человека манящими образами дальних стран и «чудес света», виртуальная близость
которых не столь уже и обманчива, будучи обеспечена динамично развивающейся индустрией туризма. Сезонное «переселение народов»
приводит к столкновению виртуального мира с реальным, в котором
избавиться от границ оказывается намного сложнее. В результате на
курортах воспроизводится картографическое разделение не желающих
151
назойливого соседства отдыхающих, не желающих расставаться с культурными границами и несущими их на себе подобно панцирю черепахи.
Во многом подобное положение дел противоречит модернистским тенденциям преодоления этнокультурной и религиозной замкнутости «старого мира» для создания нового мира, времени и человека,
заставляя говорить если и не о провале проекта Просвещения, то о его
незавершенности и изрядной долей сомнения по поводу завершимости.
Все это заставляет обратиться к истокам возникновения этнокультурной идентичности как первой формы собственно индивидуального самосознания принадлежности к группе. Этнокультурная Я-идентичность
приходит на смену родовой Мы-идентичности коллективных форм социальной организации первобытного человека. На протяжении последних тысячелетий мировой истории было реализовано несколько стратегий преодоления этнокультурной разобщенности и постепенного
формирования универсальной «общечеловеческой» идентичности,
окончательно утверждение которой мы и наблюдаем сегодня.
Первые формы новой идентичности были экспортированы из
древнегреческих полисов в виде человека-гражданина в Римскую империю, которая стремилась интегрировать множество разнородных племен и народов в единое централизованное государство граждан. Однако
компромисс между политической и религиозной (по сути, этнокультурной) идентичностями привел к тому, что к концу империи римский
пантеон насчитывал уже несколько тысяч божеств, с соответствующим
графиком торжеств. В этих условиях неизбежным стало появление и
распространение христианства – первой монотеистической религии,
прямо заявляющей о необходимости преодоления этнокультурной раздробленности. «А теперь вы отложите все: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших; 9не говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его 10и облекшись в нового, который
обновляется в познании по образу Создавшего его, 11где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» [Послание к Колоссянам святого
апостола Павла. Гл.3. Ст.8-11]. Действительно, утверждение христианской веры и централизованной церкви позволило создать новый христианский мир средневековой Европы, населенной людьми нового типа
– «homo viator». По словам Ж. Ле Гоффа «этот период – момент творения современного общества, цивилизации, умирающей или мертвой в
своих традиционных крестьянских формах, но живой в созданных ею
основах наших социальных и ментальных структур. Он породил город,
нацию, государство, университетеы, машины и мельницы, часы и время, книгу, вилку, белье, личность, сознание и, наконец, революцию»
[2,7] . Революционные изменения этой эпохи касаются, прежде всего,
сферы публичной жизни, опосредованной политическими и экономиче-
152
скими процессами глобализации, пути которой довольно запутаны и
далеки от образа победного шествия по прямой.
Так, например, в 17 веке наряду с экономическими процессами
создания торговых сетей и кредитной системы, формирующими основы
глобального рынка, начинается политический процесс создания и
укрепления национальных государств. Именно в это время в европейской политической философии утверждается идея национальной идентичности «народа» как субъекта права и истории. Согласно рассуждениям итальянского философа П. Вирно, эта идея Т. Гоббса по очевидному недоразумению вытесняет гораздо более перспективную идею
множественности Б. Спинозы. В результате призрак народа оказался
разрушительнее и опаснее «призрака коммунизма». Вирно указывает,
что каждый субъект является переплетением неповторимой уникальности и анонимной универсальности, т.е. несет в себе как родовые свойства и качества, так и приобретенные в опыте жизни в конкретной социальной и культурной ситуации. В свою очередь, в этих приобретенных качествах также можно выделить универсальные и уникальные [1,
90-95]. Таким образом, каждый человек оказывается множественностью, что позволяет ему быть открытым другому не только на экзистенциальном сознательном уровне, но и на неосознаваемом уровне
включенности во множество социальных и жизненных практик.
Именно множественность субъекта является, таким образом, подлинным основанием глобализации жизненного мира человечества. В то
время как индивидуализация может быть признана архаическим наследием и идеологической конструкцией, навязывающей как отдельным
людям, так и целым народа иллюзию обособленности и уникальности.
Логика множественности позволяет представить процесс становления
современной глобальной культуры как непрерывное конструирование
индивидуальности из множественных форм общественной жизни.
Вслед за Марксом теперь уже с большим основанием можно утверждать, что генезис индивидуальности происходит как ее постоянно возрастающее обобществление, включенность во все большее количество
социальных связей и отношений. Другими словами, индивидуальность
становится все более универсальной.
Наиболее очевидно этот процесс проявляется в сфере экономики
и науки. Универсализация в равной степени присуща организации экономических отношений и научному сообществу, создающему универсальные правила, нормы и законы. Наука и экономика в равной степени
глобальны, создавая предпосылки для возникновения новой общности
людей – универсальных индивидов, не знающих родины и господина,
способных говорить на одном языке и следовать универсальным правилам, которых становится все больше. Это означает современный индивид гораздо больше символически «нагружен» общественными практиками, чем архаический член небольшой родовой общины.
153
Возможно, именно этим объясняется парадокс «индекса счастья»,
согласно которому в лидерах наиболее счастливых стран на уровне индивидуального переживания оказываются моноэтнические страны с невысоким уровнем развития экономики и науки [3]. Это маленькое счастье похоже на состояние алкоголика или наркомана, находящегося в
замкнутом мире индивидуальных переживаний и неспособных принять
ответственность за происходящее вне этого мира.
Этнокультурная идентичность в глобальном мире становится
элементом индустрии досуга, стимулируя многочисленных туристов
расширять индивидуальный опыт и преодолевать границы привычного.
Но носителями этой идентичности являются такие же индивиды глобального мира и рынка, вполне осознающие коммерческий смысл представления, после даже вполне искреннего участия в котором они приобщаются к универсальным благам цивилизации и возвращаются в свое
благоустроенное жилище, чтобы приобщиться к миру глобальной
культуры в виде телевизора, компьютера и холодильника. Тот факт,
что этнокультура является сегодня элементом конкурентной борьбы на
глобальном рынке туризма, подтверждается успехом глобальной сети
Макдональдс в Китае. Возможно, трогательная забота о сохранении
культурного разнообразия, проявляемая сегодня ЮНЕСКО, является
бессознательной заботой о расширении поля множественности практик,
включаемых в ареал глобальной культуры современности, поскольку
«культурное разнообразие расширяет возможности выбора, имеющиеся
у каждого человека, оно является одним из источников развития, рассматриваемого не только в плане экономического роста, но и как средство, обеспечивающее полноценную интеллектуальную, эмоциональную, нравственную и духовную жизнь» [4, статья 3].
Список литературы:
1. Вирно П. Грамматика множества: к анализу форм современной
жизни. М.: Ad Marginem, 2013.
2. Ле Гофф Ж. Другое средневековье. Время, труд и культура
Запада. Екатеринбург, 2000.
3. The
Happy
Planet
Index –
Report
2012
//
http://www.happyplanetindex.org/assets/happy-planet-indexreport.pdf.
4. Всеобщая декларация ЮНЕСКО о культурном разнообразии. //
http://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/cultural_di
versity.shtml
154
Е. Л. Яковлева, С. В. Гузенина
Обретение социокультурной идентичности посредством
народной мифологии
The attainment of social and cultural identity through ethnic mythology
Статья посвящена проблематике обретения социокультурной
идентичности личности посредством народной мифологии. По мысли
авторов, в основе процесса социокультурной идентичности личности
лежит усвоение многовекового коллективного опыта, передаваемого
через народную мифологию; при этом на макроуровне возрождение
народных традиций способствует формированию единого мировоззрения и духовного пространства, обретению национальной самобытности
и в конечном итоге - народного единства.
Ключевые слова: миф, коллективное мировоззрение, мифологические представления, социокультурная идентичность.
The article is devoted to problems of gaining social and cultural identity of a personality by means of popular mythology. According to the authors
' idea, the basis of the process of socio-cultural identity of persons is the assimilation of centuries of collective experience transmitted through the folk
mythology, while on the macro level, the revival of folk traditions contributes to the formation of a common world view and spiritual space, the attainment of national identity and ultimately national unity.
Кeywords: myth, collective worldview, mythological notions, social
and cultural identity
В современном мире безудержного соблазна и безумного потребления, человек начинает терять ценностные основания своей жизни и
самого себя: все виртуально-нереально, текуче и зыбко. Прогресс, выйдя из-под контроля, явил ризомную нелинейность бытия, в которой
«сжал» расстояния и исказил время. Человек, постепенно погружаясь в
пучину сетевого Ничто, начинает жить в ситуациях пропавших/неизвлеченных/сокрытых смыслов, испытывая «одиночество в сети», несмотря на окружающий «гул коммуникации/информации». Модус человеческой жизни смещается с поиска себя/смысла своей жизни к
искусственной жизни-напоказ и гламурной театрализации, о чем говорят многочисленные шоу и набирающий обороты лайфлоггинг. Заметим, утверждаясь именно таким образом, человек теряет свое «самое
само» (А.Ф. Лосев), превращаясь в симулякр/пустую карикатуру на себя. Жизненное разнообразие/множество возможностей приводят человека к состоянию пограничности, которое из временного переходит в
разряд постоянных, а также «переходности-к», которую можно пояснить как готовность в любое мгновение стать Другим. Жизнь по принципу «переключения каналов» лишает постоянства и преданности че155
му-то определенному, а само бытие личности при этом становится поверхностным.
Испытывая искушение попробовать все существующее / несуществующее, личность не получает удовлетворения. Более того, человек
оказывается настолько «разобранным», что теряет свою цельность, самодостаточность и идентичность. Все социальные «подпорки» (сообщества/коллективы/семьи) сегодня становятся нестабильными, временно-подвижными. Эта ситуация лихорадит современность, выступая
симптомом заболевания человеческого духа. В связи с этим фокус
нашего исследовательского интереса направлен на поиск Нечто на примере процесса обретения личностью своей социокультурной идентичности.
Каждый из нас обязательно отождествляет себя с какой-либо
культурой, когда разделяет ее ценности как личные. В этом случае происходит осознание причастности к социокультурным традициям, которые не должны быть забыты, а потому, отвечая за их преемственность,
мы передаем их из поколения в поколение. Типичные формы социального поведения в ситуации социального взаимодействия, закреплённые
в исторической памяти каждого народа, находят своё отражение в
национальном духовном наследии, которое является неотъемлемой частью и личностного развития, и гарантом исторического пути этноса
[1].
Для русской культуры характерна высокая концентрация духовности, которую нередко связывают с религиозностью, стремлением к
поиску высшего смысла жизни и абсолютного совершенства. Установка
на возвышение духовности всегда присутствовала в русской культуре,
неслучайно в России почитались отшельники, юродивые, бессеребренники, то есть те, кто, пренебрегая мирскими благами, искал высшие духовные идеалы. Все такие социальные коллективные установки проявили себя ещё в мифотворчестве, которое либо в отрывочном, либо в
значительно преображенном виде (чаще в сказках) дошло до нас.
В коллективном сознании любой этнической группы можно обнаружить мифы как особую символическую форму, обладающую игровой
природой.Сам миф как исторически первая форма мировоззрения присутствует во всех культурных эпохах, выступая в качестве ее основной
составляющей, и современность не является в этом смысле исключением. Сущность игровой природы мифа обнаруживает себя в фантазировании, творчестве, наличии множества символических значений и их
интерпретации, развертывании сюжетной линии и взаимодействии героев внутри нее, воплощении через ритуал, чувственном восприятии.
При этом все перечисленные компоненты невозможно отделить друг от
друга: они представляют собой некое синкретическое единство, образующее гармоническую целостность, присущую человеческому бытию[2].
156
По мысли авторов, посредством мифа и его игровой природы
нахождение и обретение социокультурной идентичности будет представлять собой естественный процесс, доставляя человеку одновременно радость и отдохновение. Последнее присуще игре и мифу как культурным феноменам. Обретение своей этнической идентичности, социального «Я» приходит к человеку с первыми сказками уже в детстве,
которые необходимо сохранить в своем сердце и пронести через всю
жизнь.
Россия/Русь – олицетворяют собой женское начало. При этом
женские образы в славянских мифах и сказках довольно разнообразны.
Вспомним, Мокошь/Макошь, Ладу, Бабу-Ягу или Царевну-лягушку.
Все эти образы сами по себе не однозначны, являя собой непостижимость русской души. Так, Мокошь/Макошь по своему семантическому
значению близка мойрам (паркам) из древнегреческого пантеона: она
пряла нити судьбы. Неслучайно ее изображали с длинными руками, которыми она работала по ночам. Б.А. Рыбаков считает, что у славян Мокошь/Макошь была одной из почитаемых богинь, олицетворяющих
судьбу, удачу, плодородие и благоденствие. На столь многозначную
функцию богини указывает этимология слова, где слог ма связан со
словом «мать», а кош – «жребий» или «корзина для зерна» [3].
Богиня Лада, являющаяся плодом фантазии «кабинетной мифологии», тем не менее, довольно часто встречается в песенном фольклоре.
Она олицетворяет весну, весенние работы, покровительствуя любви и
браку. Если вспомнить образ Руси весной, то она, действительно, преображается в невесту – становится юной, яркой, благоуханной, желанной. Неслучайно весенние образы России многообразно воспеты в художественном творчестве (поэзии, литературе, живописи, музыке).
Неоднозначным является сказочный образ Бабы-Яги. Олицетворяя собой страшную старуху-волшебницу (на что указывает этимология
слова – ужас, опасный, сердиться), она, тем не менее, помогает героям
сказок в их путешествиях-инициациях. Не случайно атрибутами этой
героини являются все темное/страшное (лес, дикие звери), которое
необходимо победить герою. Подчеркнем, что агрессия и злоба Бабыяги являются больше эмоциональными и иррациональными, поэтому
Бабу-Ягу можно считать необходимым персонажем культурного становления личности. Вспомним метафизическую закономерность бытия
человека: только через призму зла познается добро. В связи с этим
можно утверждать, что образ Бабы-Яги выступает в качестве маркера/предела нравственного, задавая своими антипоступками пример обучения нужным, важным поступкам и единственно-верному действию в
пограничной ситуации морального выбора. В образе Бабы-Яги дан ментальный конструкт, представлен социальный опыт народа:ее избушка
на курьих ножках передает отсутствие устойчивости и зыбкость существования (всегда на грани жизни и смерти), в то же время практиче157
скую мудрость и гибкость, поскольку олицетворяет вполне реальную
человеческую возможность повернуться в любую сторону, исполняя
приказы сильнейшего.
Образ Царевны-лягушки даже в своем названии являет собой кентавричность антропологического и зооморфного. Она транслирует аксиому обновления старого посредством творческого начала (она ткет
красивый ковер, печет вкуснейший хлеб, шьет чудо-рубаху). Если мы
обратимся к истории культуры России, то именно творчество является
ее стихией: в каких бы тяжелых условиях порой не находились русские
люди, везде они проявляли творчество, смекалку и находчивость. Так
человек посредством сказки получает первые уроки жизни и образцы
социальной идентификации: если ты с нами, будь таким же. В образе
Царевны-лягушки отражаются и коллективные мировоззренческие основы через мифологические представления о Творце [4].
Социокультурная идентичность и духовное становление растущего человека обретается посредством мифа (не является исключением и
славянская мифология) который постепенно, расширяя свои рамки,
формирует сознание личности, мягко и при помощи увлекательного повествования предлагая человеку свою систему координат. В мифических сюжетах зачастую человек оказывается в ситуации деления мироздания на три части – Небо, Землю и подземный мир. Однако со временем мифологическое сознание было вытеснено, его следы мы наблюдаем сегодня лишь косвенно. Негаснущим отблеском архаичного гилозоизма в русском ментальном пространстве остается сакрализация земли,
а также особое отношение к небу, лесу, ветру, полю (во многих русских
сказках, былинах и песнях человек обращается к солнцу, реке, берёзе,
дубу за советом, говорит с ними как с искренними друзьями, просит о
помощи) [1].
Возрождение славянской старины (мифов, сказок, примет, загадок, праздников) и традиций способствует обретению духовных корней и более полной социокультурной идентификации каждого человека, гармонизации культурной сферы, межгрупповых отношений, сглаживанию противоречий, поскольку посредством единой культуры мы
обретаем свою неповторимую,самобытную нацию, когда ощущая себя
частью и полнокровным представителем единой социальной и культурной общности, человеку становится хорошо не там, где его нет, а там,
где он есть.
Список литературы:
1. Гузенина С.В. К особенностям русского ментального
пространства / С.В. Гузенина // MЕЃУНАРОДНА научна
конференција (5; 2014; Свети Николе) Mеѓународен дијалог:
исток – запад: (култура, славјанство и економија): зборник на
158
научни трудови / Петта меѓународна научна конференција;
[уредувачки одбор Jordan Михајловски, Наталија Сафонова,
Стојан Пржоски].- Свети Николе: Mеѓународен центар за
славјанска просвета, 2014.
2. Яковлева Е.Л. «Человек играющий» и творящий. – Казань:
Изд-во «Познание» Института экономики, управления и права,
2011. – 180с.
3. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. – М.: Наука, 1994.
4. Баранов Д.А., Мадлевская. Е.Л. Образ лягушки в вышивке и
мифопоэтических представлениях
восточных
славян
(семантический комментарий) // Женщина и вещественный
мир культуры у народов Европы и России: [Сборник статей] /
[Сост. Л.С. Лаврентьева, Т.Б. Щепанская; отв. ред. Т.А.
Бернштам].- СПб: Петербургское востоковедение, 1999.
159
РАЗДЕЛ II. СРЕДСТВА МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ
В МНОГОПОЛЯРНОМ МИРЕ КУЛЬТУРЫ
С. Н. Дурнев
Фоновое знание как одно из основ национального PR
Background knowledge as a basis for national PR
В статье анализируются основные тенденции, связанные с тем,
что на сегодняшний день PR является стремительно развивающейся отраслью науки и практического знания, поскольку процессы организации коммуникативного пространства общества происходят именно в
рамках PR. Результатом теоретических и опытных изысканий в указанной сфере стало признание необходимости говорить о PR не только в
целом, но и о его национальных особенностях, обусловленных менталитетом как устойчивой совокупностью психических, интеллектуальных, эмоциональных и культурных особенностей, присущих определенной этнической группе, нации, народности.
Ключевые слова: коммуникативное пространство, PR, менталитет, национальные особенности.
The paper analyzes the main trends related to the fact that today is a
rapidly growing PR industry science and practical knowledge, as processes
of the organization of communicative space of society are taking place within the PR. The result of theoretical and experimental research in this area has
been recognition of the need to talk about PR, not only in general, but also on
its national peculiarities caused mentality as a stable set of mental, intellectual, emotional and cultural characteristics inherent in a particular ethnic
group, nation, nationality.
Keywords: communicative space, PR, mentality, national characteristics.
На сегодняшний день PR является стремительно развивающейся
отраслью науки и практического знания, поскольку процессы организации коммуникативного пространства общества происходят именно в
рамках PR. Результатом теоретических и опытных изысканий в указанной сфере стало признание необходимости говорить о PR не только в
целом, но и о его национальных особенностях, обусловленных менталитетом как устойчивой совокупностью психических, интеллектуальных, эмоциональных и культурных особенностей, присущих определенной этнической группе, нации, народности.
В свою очередь, одной из характерных черт менталитета являются т.н. фоновые знания, которое Е.М. Верещагиным и В.Г. Костомаровым определяются как «общие для участников коммуникативного акта
знания» [1]. В самом общем виде – это специфические факты истории,
особенности географической среды, предметы материальной культуры,
160
этнографические и фольклорные понятия и т.д. и т.п., которые являются
понятными для всех коммуникантов, обеспечивают общение.
Из ряда видов фоновых знаний нас, применительно к теме работы, будут интересовать страноведческие знания, являющиеся частью
русской национальной культуры. Так, человеку, посредственно знакомому с русской историей, будет трудно оценить по смыслу вставленное
в контекст речи выражение «Незваный гость хуже татарина», хотя для
русских людей очевидно, что сказавший данную фразу явно досадует о
пришедшем в гости не вовремя или без приглашения. Данное понимание связано с исторической памятью о более чем двухсотлетнем иге татар над удельной Русью.
Другой пласт фонового знания, связанный с исконно русскими
ассоциациями растительного и животного мира: если береза, то молодая девушка («Берёзки - как девоньки в сарафанчиках беленьких»); если
рябина, то тоже молодая, но только одинокая, ждущая любви девушка
(«Как же мне рябине к дубу перебраться»); если медведь, то хозяин
(«Человек на родной стороне, что медведь в лесу»). Подобного рода
нюансы понимания доступны, как правило, только русскому человеку,
как, впрочем, и многочисленные крылатые фразы и выражения известных киногероев, политиков, вобравшие в себя многоликий мир фоновых знаний.
За примерами далеко ходить не надо – вспомним лишь два высказывания президента РФ Путина В.В., с переводом которых на иностранные языки так озадачились профессионалы и которые, в то же
время, не потребовали никаких усилий для понимания со стороны русской аудитории. Итак, «Некоторые в Европе, когда говорят о нашей интеграции в евразийском пространстве, аж из штанов выпрыгивают: то
ли штаны маловаты, то ли в штаны наложили»; «Надо исполнять закон
всегда, а не только тогда, когда схватили за одно место» [2].
Вполне очевидно, что в первом случае речь идет, во-первых, о невероятных усилиях европейских политиков («из штанов выпрыгивают»), во-вторых, о несоизмеримости ими желаемого и возможного
(«штаны маловаты»), а, в-третьих, их сильном испуге («в штаны наложили»). Вторая крылатая фраза также не вызывает сомнений в ее смысле - но только для русских людей, мгновенно оценивших все оттенки
словосочетания «одно место», в то время как переводчикам пришлось
«попотеть», чтобы передать весьма приближенный смысл фразы словами «Invece oggi bisogna chiarire che tutti devono rispettare le leggi del
Paese» - «Надо всем дать понять, что все должны соблюдать законы
своей страны» [3].
Суммируя сказанное, еще раз подчеркнем, что значительная разница в национальных менталитетах, в частности, фоновых знаниях, является одной из основ национального PR.
161
Список литературы:
1. Фоновые знания и имплицитная информация. [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://linguistic.ru/index.php?cid=3.
(дата обращения 02. 02. 2014).
2. Судьба России в XXI веке. [Электронный ресурс]. Режим
доступа:
http://russia-xxi.blogspot.ru/2012/10/blogpost_2021.html. (дата обращения 02. 02. 2014).
3. Места надо знать. [Электронный ресурс]. Режим доступа:
http://izvestia.ru/news/283472#ixzz31CLB3nbR. (дата обращения
02. 02. 2014).
Е.В. Лучук
Проблемы взаимообусловленности морали и политики в СМИ
(контент-мониторинг медиа-освещения России в зарубежных
изданиях в связи с событиями на Украине)
The problem of correlation of morals and politics in the media
(content-monitoring the media coverage of Russia in foreign
publications in connection with the events in Ukraine)
В статье рассматривается проблема отношений между моралью и
политикой в системе международных отношений (на примере украинского кризиса). Информационно-коммуникативное взаимодействие
между политическими субъектами в международных отношениях предполагает потенциал для «мягкой силы»; на примере украинских событий, автор пытается показать, как средства массовой информации имеют возможность влиять на международные конфликты.
Ключевые слова: Медиа, мораль, политика, международные
конфликты, информационно-коммуникативное взаимодействие.
The article considers the problem of relations between morality and
politics in the system of international relations (on the example of the
Ukrainian crisis). Informational-communicative interaction between political
actors in international relations suggests the potential for "soft power"; on the
example of the Ukrainian events, the author tries to show how the media
have the ability to influence international conflicts.
Keywords: Media, morality, politics, international conflict, informational-communicative interaction.
В истории философской мысли проблема о взаимоотношении морали и политики трактовалась по-разному. Она прошла развитие от
полного отрицания каких бы то ни было связей между ними (Н. Макиавелли и Т. Гоббс) до признания, что мораль и политика могут быть
приравнены друг к другу. Взаимодействие морали и политики многооб-
162
разно. Политическая борьба неминуемо сопровождается столкновением
моральных установок. Политике свойственны определенная стратегия и
законы, нарушать которые невозможно безнаказанно, но вместе с тем в
свои стратегические цели политика включает моральные ценности, таким образом, внутреннюю моральную ориентацию. Политика в тактике,
в выборе средств и целей исходит из их действенности и доступности,
однако не должна пренебрегать их моральной оправданностью. Мораль
оказывает влияние на политику через нравственные оценки и направления. Политика тоже оказывает действие на мораль в сторону ее попирания.
Помню, как трудно было доказать бабушкам, что вовсе не обязательно то, что написано в газете, - правда. «Но ведь вот тут же написано!» - удивленно говорили они, искренне не понимая, что я вообще
имею в виду.
Теперь мы находимся в принципиально другой ситуации. Наша
проблема не в том, что опубликованное может оказаться враньем, а в
том, что в потоке дезинформации что-то может оказаться и правдой.
Принято хвалить плюрализм мнений и свободу СМИ, считается,
что государственные СМИ - это плохо. C этим можно спорить. Следует
указать на чисто технический, так сказать, пользовательский момент: на
одном-единственном государственном канале правду ото лжи отличить
проще, чем когда вокруг тебя роятся и тебе в уши что-то шепчут десятки телеканалов, сотни сайтов и тысячи блогов. Новая медиасреда декларирует возможность правды для каждого - и в этом смысле она похожа на лотерею, где каждый имеет шанс получить выигрышный билет,
но получит его только один из миллиона.
Еще лет десять назад одним из самых популярных слов в Интернете было «пруфлинк» - то есть ссылка, подтверждающая достоверность информации, адрес страницы, на которой находится оригинал.
То, что слово это почти полностью исчезло из обихода, не случайно растворилась сама иллюзия, что в Сети хоть что-то может быть достоверно, что где-то может быть хоть одна страница со статусом оригинала. Любое видео и любая фотография могут быть смонтированы в видео- или фоторедакторе, любой сайт можно взломать или подделать,
любой очевидец может оказаться ботом - сеть куда более виртуальна,
чем мы думали, и в этой ситуации вопрос о том, какую дезинформацию
ты копируешь, какую дезинформацию считаешь правдой и, в конечном
счете, какова твоя дезинформационная картина мира, - это (привет старику Марксу) вопрос идеологии и только ее.
Есть старинный анекдот про Гоги, которого просят доказать, что
треугольник равнобедренный, в ответ на что тот восклицает: «Мамой
клянусь!» Сегодня этот анекдот актуален как никогда. Мамой клянутся,
что у Януковича золотой сортир, что людей на Майдане отстреливает
163
московский спецназ и что лидеров киевской оппозиции похищают
спецслужбы.
На рубеже XX и XXI веков система международных отношений
вступила в новую фазу своего развития, на первый план выдвинулись
информационно-коммуникативные технологии, усилились процессы
глобализации современных средств массовой коммуникации и информации, сформировалась глобальная медиа-система. Эти процессы привели к изменению значения и роли информации в современном обществе: информация, распространяемая по каналам средств массовой
коммуникации, стала одним из основных ресурсов и приобрела огромное значение для социально-политического и международного взаимодействия.
Информационно-коммуникативное взаимодействие между политическими субъектами международных отношений, включая конфликтную и кооперативную коммуникацию, можно рассматривать как специфический уровень международной системы, обладающий потенциалом "мягкой силы" - влиянием, основанным не на прямом навязывании
той или иной позиции посредством структурного или физического
насилия, а на убеждении, трансляции и внедрении в массовое сознание
определённых ценностей, образов, установок.
Благодаря этим возможностям, средства массовой информации
обладают способностью оказывать воздействие на международные
конфликты: освещая события, они могут способствовать обострению
конфликта, доведению его до уровня открытого непримиримого противостояния сторон или же, наоборот, смягчению конфронтации, созданию условий для достижения взаимного компромисса, формированию
атмосферы взаимного доверия и трансформации противоречий в мирный контекст.
Конструктивный потенциал средств массовой информации проявляется в том, что посредством них создаётся пространство, в рамках
которого осуществляется социальное взаимодействие, реализуется публично-политическая деятельность и управление коммерческими, социально-политическими, благотворительными проектами акторов международной политики. Распространение средств массовой коммуникации
является необходимым условием модернизации и стабильного развития
общества, которое, в свою очередь, является фактором политической
стабильности. Конструктивная роль СМИ проявляется также в том, что
они предоставляют разнообразные источники информации, точки зрения, формируя пространство для публично-политических дебатов; осуществляют мониторинг эффективности власти, выявляя факты коррупции, злоупотреблений, халатности. Информируя граждан о происходящих в мире кризисах, природных катастрофах, войнах, СМИ способны
уменьшить число потенциальных жертв и помочь властям и гражданскому обществу в решении проблем. Средства массовой информации
164
(телевидение, радио, пресса) также могут играть огромную роль в урегулировании конфликтов и постконфликтного восстановле-ния.
«Информационная война» и «информационная эпоха» - словосочетания для нас привычные; проблема, однако, в том, что речь тут
должна идти, как все больше и больше становится понятно, не столько
об информации, сколько о дезинформации.[1]
Правду говорить легко и приятно, но эффекта она дает значительно меньше, нежели ложь, - во всяком случае, если задача состоит в том,
чтобы вызвать ажиотаж, заставить людей поддаться эмоциям, в конечном счете - сформировать общественное мнение.
Геббельс говорил, что ложь должна быть чудовищной, но развитие человеческого духа не стоит на месте, новое правило гласит: куда
лучше чудовищное количество мелкой лжи. Контент-мониторинг медиа-освещения России в таких изданиях как: "Liberation", Франция,
"BBCRussian.com", Великобритания, "Foreign Policy", США, "Die
Zeit", Германия и L'Opinione", Италия (конфликтные и кооперативные
компоненты) посвящён анализу кооперативных и конфликтных характеристик образа России в прессе США и Европы, осуществлённому посредством методик компьютерного контент-мониторинга текстов, а
также содержательной интерпретации выявленных количественных закономерностей частоты упоминания кооперативной и конфликтной
компонент.
Результаты анализа свидетельствуют, что в статьях американских
изданий о России категория "Власть" словаря Лассуэлла в процентном
отношении значительно опережала все остальные, что означает пристальное внимание прессы США к вопросам реализации власти в России. Среди подкатегорий категории "Власть" первое место по частоте
занимала "Властьконфликт", за ним следует "Властькооперация", из чего можно сделать вывод о том, что в фокусе внимания анализируемых
изданий находились, во-первых, политические конфликты внутри России, а также внешнеполитические кризисы и конфликты с её участием,
и лишь во-вторых, вопросы их разрешения, урегулирования и другие
формы властной кооперации. Данные контент-мониторинга наиболее
часто упоминаемых слов демонстрируют, что в фокусе внимания анализируемых американских изданий преобладали тематики энергетики и
государственности, международных отношений.[2]
Сравнение показателей России с результатами аналогичного анализа, реализованного по выборке с ключевым словом "Украина" продемонстрировало, что в российской выборке категория "Властьконфликт"
занимает первое место, опережая на девять позиций аналогичную категорию в украинской выборке. Это позволяет сделать вывод, что освещение политических конфликтов с участием России в американской и
европейской прессе ведётся гораздо более интенсивно, чем в отношении Украины.
165
Достаточно высокие показатели частоты встречаемости категории
властькооперация в российской и менее высокие, но значимые - в украинской выборке, свидетельствуют о внимании американской и европейской прессы к переговорам и договорённостям в политической сфере
двух стран.
Контент-анализ наиболее часто упоминаемых слов в российской и
украинской выборке показывает, что, если в первой доминирует тематика энергетики и государственности (внутренней политики), то во второй - преобладает сфера энергетики и милитаристская тематика, а также отношения Украины и США. Таким образом, можно заключить, что
украинский дискурс в американской и европейской прессе является более конфликтным, чем российский, так как тематика энергетики напрямую соотносится с конфликтом с США вокруг "ядерного досье" России.
Анализ конфликтных и кооперативных компонент образа России
в американской и европейской печатной прессе 2014 года показал, что,
несмотря на то, что Россия и США совместно с Евросоюзом находятся
в мирных отношениях, конфликтная компонента в американской и европейской прессе выражена достаточно отчётливо, что свидетельствует
о том, что потенциал этих изданий был направлен на ухудшение имиджа России в США и Евросоюзе и усиление напряжённости между
странами на международной арене.
Таким образом, глобальная медиа-система является центром
"мягкой силы", оказывающим значительное влияние на международную политику посредством медиа-покрытия государств мира, осуществляющим управление кооперативно-конфликтным взаимодействием политических акторов посредством конструирования "картины реальности" их поведения и взаимодействия и транслирования её на глобальную аудиторию и формирования имиджей акторов международных
отношений в мирном контексте.
Невероятная активность Запада во всем происходящем не имеет
ничего общего ни со стремлением защищать права человека на Украине, ни с благородным желанием помочь «бедным украинцам», ни с заботой о сохранении целостности Украины. Она имеет отношение к геополитическим стратегическим интересам. И действия России вовсе не
продиктованы стремлением «защитить русских, украинцев и крымских
татар», а продиктованы все тем же самым: геополитическими и национальными интересами. [3]
Критик Константин Мильчин недавно сформулировал замечательное правило: если вы видите ссылку на сенсационную, шокирующую информацию, то с вероятностью 95% - это фейк. Из этого правила
нам, живущим сегодня, нужно сделать один практический вывод - о
необходимости ведения личной информационной гигиены.
166
Мы чистим зубы, моем руки и учим детей не облизывать все вещи подряд - а самим нам нужно научиться не ходить по ссылкам на незнакомые информационные ресурсы, не обсуждать факты, достоверность которых может быть подвергнута сомнению, и строить суждения
больше на теоретической необходимости явлений, чем на сообщениях о
них.
Есть достоверный анекдот из жизни К.И.Чуковского: рассказывают, что, когда он обсуждал с редактором текст «Мойдодыра», редактор придрался к строчке «а нечистым трубочистам стыд и срам». Редактор усмотрел в этих словах неуважение к рабочему классу. Чуковский
спросил, какую замену тот предложит. Предложено было: «а нечистым,
всем нечистым, стыд и срам». На что Чуковский возмутился, сказав, что
клерикальную пропаганду он в своем тексте не допустит, - и в результате строка осталась в первозданном виде.
Нынешний сетевой трубочист вылезает из недр Мировой паутины, обвешанный сенсационными разоблачениями, карманы его забиты
шокирующими фактами, видеороликами, «которых никогда не покажут
по центральным каналам», руки и шея его замазаны свидетельствами
очевидцев, из одного уха торчит «моему знакомому позвонили и рассказали», из другого - «в одном закрытом сообществе пишут». И он в
самом деле похож на черта.
Поток информации в современном мире настолько разнообразен
и противоречив, что самостоятельно разобраться в нем не в состоянии
ни отдельный человек, ни даже группа специалистов.
СМИ пользуются двумя основными способами распространения
информации - последовательным и фрагментарным. Первый способ
чаще использует пресса, последовательно и разносторонне освещая в
статьях и других публикациях ту или иную политическую проблему.
Второй способ (фрагментарная подача информации) особенно распространен на телевидении Он создает для слушателей ряд трудностей.
Дробление информации, придавая видимость ее разносторонности и
оперативности подачи, препятствует непрофессионалам - подавляющему большинству граждан сформировать целостную картину политических явлений или событий Оно дает коммуникаторам дополнительные
возможности манипулировать аудиторией, акцентируя ее внимание на
одних сторонах события и умалчивая или затемняя другие. Фрагментарность подачи информации в конечном счете дезориентирует слушателей, либо гасит их интерес к политике и вызывает политическую апатию, либо вынуждает их полагаться на оценки комментаторов. Многие
исследователи фрагментарный способ подачи информации считают
спецификой телевизионного жанра, следствие присущего ему свойства,
называемого “давлением визуальности”.[4] Суть этого свойства состоит
в том, что в силу своих аудиовизуальных возможностей телевидение
ориентировано на передачу главным образом визуализируемой, т. е.
167
имеющей зрительный образ информации. Поскольку же научная и другая серьезная информация обычно плохо совместима с экранным изображением, то она оставляется для печатных коммуникационных средств
и радио. Такое “разделение труда” между СМИ было бы вполне допустимо и даже целесообразно для демократического общества, если бы
оно сопровождалось соответствующим перераспределением времени
аудитории в пользу журналов, газет и книг. Однако общей тенденцией
современного мира является растущее влияние телевидения как наиболее привлекательного средства получения политической и иной информации и относительное ослабление воздействия на население печатной
продукции и радиопередач.
Присущее телевидению “давление визуальности” проявляется не
только во фрагментарной подаче информации в соответствии с возможностями ее экранизации, но и в ритуализацаи и персонализации политических сведений. Телевидение обычно предпочитает передавать
информацию, которая может быть заснята телекамерой, т. е. показывать
конкретные лица, предметы и т. п. Поэтому на экранах доминируют
легкодоступные для телеобъектива дипломатические и иные ритуалы,
официальные встречи, визиты, пресс-конференции и т. д. Абстрактные
же положения, раскрывающие наиболее глубокие причины тех или
иных политических явлений, не поддаются видеозаписи и, как правило,
не попадают в передачи. В результате такой подачи информации политика чрезмерно персонализируется, внимание зрителей концентрируется главным образом на политических лидерах, которые обычно даже не
получают возможности подробно изложить свои взгляды и цели политики. Фрагментация, ритуализация и персонализация информации уводят телевидение на путь показа внешней, поверхностной стороны политических явлений. Сущностные же взаимосвязи в этом случае не раскрыты. Без должного внимания остается сам процесс политического
волеобразования и принятия решений, составляющий стержень политики.[5]
Прежде всего, необходимо отметить одну из важных особенностей восприятия российской действительности, которая характерна в
большей степени для западной печати ("Нью-Йорк Таймс", "Таймс",
"Экономист", "Тайм", "Монд", "Либерасьон", "Вельт", "Цайт"). В большинстве публикаций о России главная роль отводится Путину, он фактически отождествляется с Россией. Что же касается внешней политики, то почти везде встречаются указания на непосредственные действия
президента. Для сравнения можно сказать, что при освещении внешней
или даже внутренней политики Франции, Германии или других государств западные журналисты значительно реже указывают главу государства (или правительства). На Путина в западных СМИ возлагается
ответственность практически за все, что происходит в России, а также
за действия Москвы за пределами страны. При освещении внешней по168
литики России европейские (прежде всего, французские и немецкие)
обозреватели более терпимо и сдержанно относятся к ее действиям на
международной арене. На Россию возлагались надежды, что она вместе
с Европейским союзом сможет сдерживать США от их "гегемонистских
устремлений". Как это ни парадоксально, но политика США объективно способствовала росту положительных оценок политики России. В
дальнейшем эти тенденции только укрепились. В американской и британской печати мы нередко сталкиваемся с тотальной критикой России
и ее действий. Война в Чечне явилась отдельной большой темой, способствующей складыванию в целом негативного образа России. Чеченская проблема явилась главным фактором резко негативного отношения
к политике России. Кроме чеченского вопроса, для создания общего
негативного восприятия России западной общественностью использовалось уголовное преследование Михаила Ходорковского и Платона
Лебедева, масштабы теневой экономики, коррупция, отсутствие заметных успехов в судебной реформе. Россию в иностранной прессе чаще
обвиняли в "непомерных амбициях", не соответствующих потенциалу,
и "имперском поведении", например, в отношении стран СНГ и Прибалтики. При этом определяющим фактором явилась война в Ираке и
российская позиция по этому вопросу. Печатные СМИ играют немалую
роль в формировании общественного мнения. В западной прессе
наблюдается рост негативного отношения к России. Они оказывают
влияние как на широкую аудиторию, так и на политическую, экономическую и научную элиту Запада. Это напрямую сказывается на негативных тенденциях (в том числе малая, по сравнению, например, с Китаем или Индией, динамика роста инвестиций в российскую экономику). Подавляющее большинство простых европейцев и американцев
очень слабо интересуются тем, что происходит внутри России, и обращают внимание на Россию только в случае какого-то глобального конфликта, который задевает всех.[6]
Список литературы:
1. Алексеева И. В. Геополитика в России. Между Востоком и
Западом. СПб, 2006.
2. Василенко И.А. Геополитика современного мира. - М.:
Гардарики, 2007.
3. http://echo.msk.ru/blog/pozner/1282702-echo/
4. http://www.geopolitics.ru/
5. http://inosmi.ru/russia/20140320/218776753.html
6. http://jyrnalistedu.ru/zarubsmi/174-tematika-publikacij-o-rossiivedushhix-pechatnyx-izdanij-zapada.html
169
О. Н. Моталкина
Освещение ситуации на Украине в российских и иностранных СМИ
Coverage of the situation in Ukraine in the Russian and foreign
media
В статье говорится о том, что в современном мире средства массовой коммуникации, наряду с нанотехнологиями, являются мощной
движущей силой общества, оказывая на него определенного рода влияние, изменяя его процессы развития и преобразовывая устоявшиеся модели бытия. В основе деятельности СМИ лежит информация, как элементарная, базисная единица любого продукта (газетной статьи, видеорепортажа, публикации в блоге, т.д.).
Ключевые слова: российские СМИ, информация, газетные статьи, видеорепортажи, публикации в блоге.
The article said that in today's world of mass communication, along
with nanotechnology, are a powerful driving force of society, providing him
a certain kind of influence, changing its processes of development and transforming the established model of existence. At the core of the media is information, such as elementary, basic unit of any product (newspaper articles,
video footage, blog postings, etc.)
Keywords: Russian media, information, newspaper articles, video reports, blog postings.
В современном мире средства массовой коммуникации, наряду с
нанотехнологиями, являются мощной движущей силой общества, оказывая на него определенного рода влияние, изменяя его процессы развития и преобразовывая устоявшиеся модели бытия. В основе деятельности СМИ лежит информация, как элементарная, базисная единица
любого продукта (газетной статьи, видеорепортажа, публикации в блоге, т.д.).
В данном контексте наиболее ценным представляется определение «информация» А. Я.Фридланда, которое заключается в следующем:
«информация - это понимание (смысл, представление, интерпретация),
возникающее в аппарате мышления человека после получения им данных, взаимоувязанное с предшествующими знаниями и понятиями» [1,
c.29]. Информация, как выражение смысла, включает в себя определенное знание, которое может храниться, передаваться, а также порождать
другое, новое знание. Восприятие информации осуществляется с помощью органов чувств, а ее интерпретация выполняется посредством
мыслительных процессов в форме размышлений, рассуждений и умозаключений.
Особую роль, как в восприятии, так и в интерпретации информации играет интуиция и подсознание. Вся информация, которая не была
170
обработана сознанием по разным причинам (большой объем информации, не актуальность проблемы, физическое недомогание, др.), оседает
в подсознании, где она может вступить во взаимодействие с ранее имеющейся в бессознательном «хранилище» информацией таким образом,
что в один момент в результате определенных обстоятельств информация из подсознания перейдет в сознание, или начнет воздействовать
бессознательно на мысли, поступки и поведение в целом людей.
Среди основных свойств информации, имеющих первостепенную
важность, можно выделить следующие: полнота, точность, объективность, достоверность и адекватность. К сожалению, информация, являясь инструментом влияния на массовое сознание, не всегда несет в себе
перечисленные характеристики. Очень часто информация преподносится населению в том виде, в котором ее хотят видеть лица, заинтересованные в сокрытие правдивых фактов. Информационная война, наряду
с политической и экономической, разразившаяся в ходе событий на
Украине, является ярким примером манипулирования сознанием и действиями людей посредством дезинформации и искажения фактов.
Украинский конфликт на мировой арене СМИ освещается в трех
направлениях: пророссийском, проукраинском и прозападном. Участники информационной борьбы прибегают к разным способам регулирования новостных потоков, начиная от искаженной интерпретации выступлений высокопоставленных лиц и прямых обвинений, доходя до
более радикальных, например, задержка и депортация журналистов.
Последние упомянутые меры так называемого контроля были применены к корреспондентам некоторых российских телеканалов и газет
(ВГТРК, Россия, Коммерсант, Аргументы и факты), которые дают основания полагать, что запрет на въезд представителей СМИ является
явным нежеланием видеть происходящие события в ином свете. Борьба
за вещание ведется вплоть до захвата телевышек и их особая охрана,
как стратегически важных объектов страны, как это произошло в Краматорске, где попеременно отключали вещание то российских, то украинских каналов.
Другим интересным случаем, связанным с украинскими событиями, является увольнение главного редактора «Ленты.ру» Галины Тимченко. Что это: последствия предупреждения Роскомнадзора о распространении экстремистского материала, ограничение свободы слова или
стечение обстоятельств? В своем обращении к читателю журналисты
«Ленты.ру» представляют свое видение сложившейся ситуации: «Мы
считаем, что это назначение (Алексея Гореславского в качестве нового
главного редактора) является прямым давлением на редакцию «Ленты.ру» [2]. Некоторые западные СМИ (Reuters, The New York Times,
The Wall Street Journal, The Guardian) не упустили возможность, чтобы
процитировать данное обращение.
171
Настоящая журналистская война разразилась в Новом Свете, поводом которой послужили публичное заявление Лиз Уол о своем уходе
с канала «Russia Today America» и критика Эбби Мартин действий России по отношению к Украине. Вполне очевидно, что уход Лиз Уол был
запланирован (о чем свидетельствуют сообщения в Twitter до начала ее
выступления и сразу же после него) и является своеобразным PRходом. Заявление Эбби Мартин было прокомментировано RT: «Журналисты вправе выражать собственное мнение не только в частном порядке, но и в эфире. Это касается и комментариев Эбби по вопросу Украины» [3]. Сама Эбби Мартин продолжает работать на канале RT, редакционная политика которой расходиться с личным мнением журналистки о происходящем на Украине. Причем, Эбби Мартин отказалась от
предложения самой разобраться в ситуации на месте, а некоторые
агентства, в частность National Journal, сообщают, что Мартин узнала о
данном предложении из статей прессы. Таким образом, действия двух
ведущих взбудоражили общественное мнение, которое разделилось на
две группы, с одной стороны, те, которые обвиняют российский канал в
жесткой цензуре и давлении, с другой, те, которые напоминают, что
американские каналы также продвигают свою позицию по вопросу
Украины, преследуя свои интересы.
Европейская общественность также выражает свое негодование
об односторонней подаче информации о ситуации на Украине. В качестве примера могут служить результаты сетевого опроса телеканала
Citizen.TV. Жители Лондона выразили недовольство по поводу того,
что информация об украинском кризисе подается однобоко. Кроме того, как заверили граждане, отсутствует возможность познакомиться с
отличным от общепринятого на западе взглядом на происходящее вокруг Украины.
Изобилие информации по украинскому вопросу, как в российских, так и в зарубежных СМИ дает повод усомниться в ее полноте и
достоверности, так как предоставляемые данные порой разняться и достаточно субъективны. Узнать правду можно, увидев все своими глазами, но, естественно, не предоставляется такая возможность. Тогда остается поглощать то, что вещают СМИ, а кому верить - дело лично каждого.
Список литературы:
1. Фридланд А. Я. Об уточнении понятия «информация» / А. Я.
Фридланд //Педагогическая информатика, 2001, № 4, с. 28-36.
2. Дорогим читателям от дорогой редакции [Электронный
ресурс]. Режим доступа: http://lenta.ru/info/posts/statement/(дата
обращения 18.04.2014).
172
3. RT защищает ведущую Эбби Мартин, отвечает на обвинения в
пропутинской пропаганде [Электронный ресурс]. Режим
доступа: http://russian.rt.com/inotv/2014-03-05/RT-zashhishhaetvedushhuyu-Ebbi-Martin (дата обращения 19.04.2014).
В. Е. Новаторов
Маркетинг личности специалиста по связям
с общественностью
Marketing personality of PR specialist
Рассматриваются общие черты и отличительные особенности
маркетинга личности. Обосновываются составляющие личностной
культуры специалиста по связям с общественностью. Раскрываются
средства и методы, используемые специалистом в процессе самомаркетинга.
Ключевые слова: личность, культура личности, маркетинг, связи
с общественностью, самомаркетинг.
This article discusses common features and distinctive features of
marketing personality. The article describes the components constituting personal culture specialist in public relations. The paper reveals the means and
methods used by the expert in the process of self marketing.
Keywords: personality, culture identity, marketing, public relations,
self marketing.
Специалист по связям с общественностью в современном многополярном мире занимает особое положение. Находясь в гуще событий
политического, экономического и социального характера, он выступает
в роли связующего звена между многочисленными организациями
(предприятиями, фирмами, учреждениями, учебными заведениями и
т.п.) и столь же многочисленными общественными слоями, органами
управления, финансовыми кругами и группами влияния. Современный
«пиарщик» - это своего рода посол организации, ее полномочный представитель, дипломат, а в каких – то случаях и миротворец. Столь высокий социальный статус предполагает наличие у специалиста адекватной
личностной и профессиональной культуры, способности жить и действовать по жестким законам рынка. А для этого ему необходимо в совершенстве знать маркетинг личности и владеть соответствующими
маркетинговыми технологиями.
О маркетинге личности (маркетинге отдельных лиц, персональном маркетинге) россияне узнали вскоре после распада СССР, практически одновременно с началом перехода страны на рельсы рыночной
экономики. Одним из первых нам поведал о маркетинге отдельных лиц
американский маркетолог Ф. Котлер, определивший его как «деятель173
ность, предпринимаемую для создания, поддержания и изменения позиций и/или поведения по отношению к конкретным лицам» [1, с.645] .
В первые рыночные годы маркетинг отдельных лиц рассматривался у
нас исключительно как инструмент политического влияния на массы,
достаточно вспомнить неоднократные выборы президентов, губернаторов, мэров и т.д., в ходе которых российский электорат вдоволь наслушался словесной трескотни, исходившей от политических кандидатов и
их доверенных лиц. Не менее шумными и еще более назойливыми стали вошедшие в моду «раскрутки» звезд шоу – бизнеса: пресловутая
«фабрика звезд», бесконечные хит – парады, инсценированные бракоразводные процессы и т.п. В ход шло все – сочиненные ловкими «журналюгами» легенды, взаимный компромат, телевизионные «поединки»,
подтасовки и инсинуации, случались даже заказные покушения на конкурентов. Лишь позднее пришло осознание того, что подобные акции
никакого отношения к маркетингу не имеют, а собственно маркетинг
отдельных лиц не может и не должен «обслуживать» исключительно
политических кандидатов и знаменитостей из сферы шоу – бизнеса, он
с успехом может применяться по отношению к самому широкому кругу специалистов – деятелей науки, спортсменов, мастеров искусств, высококвалифицированных врачей и юристов, представителей делового
мира, менеджеров и маркетологов, в том числе специалистов по связям
с общественностью.
В настоящее время уже и студент – первокурсник знает: любой
маркетинг начинается с товара. Искушенные деятели рынка утверждают: у кого нет товара, у того нет ничего. А это значит, что специалист
по связям с общественностью должен не только идентифицировать себя
как товар – личность, но и обрести соответствующие потребительские
свойства и качества. Бесспорно, слово «пиарщик» звучит хлестко и
привлекательно, у экзальтированных особ оно вызывает своеобразный
драйв. Стать же квалифицированным, а значит востребованным пиарщиком не так-то просто. Сфера профессиональной деятельности специалиста по связям с общественностью исключительно широка и многообразна. Сегодня он присутствует на брифинге, завтра улаживает конфликт в арбитражном суде, послезавтра выступает по местному телевидению, на днях ему предстоит общаться с учеными, на следующей неделе он проводит встречу со спонсорами, а еще ему надо успеть подготовиться к презентации, пригласить на «корпоратив» артистов местного
театра, написать пару пресс-релизов, условиться о встрече с ректором
университета кино и телевидения, объясниться с зарвавшимся конкурентом, провести в соседней школе профориентационную беседу… А
это значит, что «пиарщик» должен быть прежде всего человеком высокой культуры – политической и правовой, нравственной и эстетической, экономической и экологической, речевой и лингвистической. Известно, что такая культура с рождением не дается, она формируется в
174
процессе чтения художественной литературы, общения с искусством,
овладения иностранными языками, непрерывного самообразования и
самовоспитания. А это значит, что в период обучения в вузе студенту
должны быть созданы все необходимые условия для культурного роста
и развития. Понятно, что совмещение учебы с работой, порой не имеющей никакого отношения к избранной специальности, систематические пропуски учебных занятий, равнодушное отношение к художественной литературе, высокие цены на билеты в кино и театры, а порой
элементарная «ленность души» не способствуют всестороннему и гармоничному развитию личностной культуры будущих специалистов.
Ценовая политика в маркетинге личности специалиста по связям
с общественностью весьма своеобразна. Она определяется стоимостью
обучения на внеплановых местах, размером студенческой или аспирантской стипендии, ожидаемым должностным окладом по избранной
специальности, возможностью хотя бы изредка снимать (или сниматься) рекламные ролики, печататься в престижных журналах, участвовать
во всевозможных грантах, проектах, программах и т.п. Многое здесь зависит от самого специалиста, уровня его профессиональной подготовки, умения генерировать идеи, налаживать деловые контакты с полезными субъектами PR. Как и в былые советские времена, низкооплачиваемые специалисты вынуждены совмещать работу сразу в нескольких
местах, что не способствует целенаправленному творческому росту и
развитию. Наконец, PR-специалист должен знать себе цену, в прямом и
переносном смыслах, в особенности, когда спрос на профессионалов
такого профиля велик.
Сбыт в маркетинге личности так же весьма своеобразен. Государственное распределение выпускников по местам работы, как известно,
отменено. И хотя формально в вузах функционируют службы трудоустройства и связи с выпускниками, все–таки приходится признать, что
трудоустройство молодого специалиста в наше время ложится на … его
собственные плечи. Специалист по связям с общественностью в этом
плане – не исключение. О чем же ему в таком случае следует заблаговременно побеспокоиться?
Во–первых, быть готовым продемонстрировать, если понадобится, свои профессиональные знания, умения и навыки. Именно продемонстрировать, а не просто предъявить диплом об окончании вуза. Это
могут быть выполненные, в порядке испытания, срочные разовые поручения, специальное «входное» тестирование, участие в какой-либо PR –
акции.
Во – вторых, уметь четко и определенно изложить свои творческие планы, профессиональные притязания, желательные условия работы, которые позволили бы не просто выполнять повседневную рутинные поручения, но расти по карьерной лестнице.
175
В – третьих, продемонстрировать полный порядок в личном деле
и/ или портфолио: наличие всех необходимых для трудоустройства документов, их состояние.
В – четвертых, «обнаружить» свободное владение профессиональным языком, продемонстрировать соответствующую информированность о положении дел в избранной сфере профессиональной деятельности.
В – пятых, иметь приемлемый для предстоящей работы внешний
вид, включая одежду, обувь, прическу, грим. Здесь одинаково нежелательны как излишняя вычурность (прическа модели «ирокез», кольца и
серьги в мыслимых и немыслимых местах, татуировка на видимых частях тела и т.п.), так и чрезмерная убогость.
В других случаях полезно заранее определиться по некоторым
частным вопросам : важен ли для поступающего на работу PR- специалиста возраст руководителя приглашающей его на работу фирмы, удобно ли ему будет работать под руководством директора – женщины, каков имидж приглашающей фирмы, каково состояние морально – психологического климата в коллективе, «гендерный состав» персонала организации и т.п.
Не менее важно иметь представление и о том, как воспринимает
специалиста приглашающая сторона, как позиционирует себя сам специалист: как «товар длительного пользования» или как «факир на час»;
как работник «на каждый день» или как «специалист эксклюзивной
профессии»; как принципиальный профессионал или как «согласный на
любую работу подчиненный, лишь бы хорошо платили».
Специалист по продвижению, а связи с общественностью – часть
продвижения, должен умело выстраивать и собственную коммуникационную политику. Здесь одинаково важны как внешние, так и внутренние коммуникации. Так, связи с внутренней общественностью могут
выстраиваться на таких основаниях: его добросовестная работа, скорее
всего, будет замечена и оценена руководством; его внешнее обаяние
(культура поведения, эстетика одежды, манера держаться, культура
устной и письменной речи) укрепит к нему доверие руководителей и
коллег ; открытое выражение им профессиональных собственных планов и творческих намерений не должны вызывать напряженности в отношениях с коллегами; участие в эмоциональной жизни коллектива,
умение ладить с окружающими, в первую очередь - с руководством, создадут благоприятные предпосылки для его продвижения по службе;
товарищеская взаимопомощь, наставничество – это возможность учить
других и учиться у окружающих. Не меньшее значение имеют и внешние связи PR-специалиста, укрепляющие его собственный статус, его
репутацию, его имидж: выступления в прессе и по телевидению, участие в общественных акциях, проводимых за пределами организации,
участие в работе депутатских групп, выполнение обязанностей народ176
ного заседателя в суде, обращение с официальными письмами в вышестоящие инстанции, деловые контакты с зарубежными волонтерами,
меценатами, инвесторами и т.п.
Из всего сказанного вытекает весьма важный вывод: маркетинг
специалиста по связям с общественностью – это в превалирующей степени его самомаркетинг. Оснований для такого заключения более чем
достаточно. Во–первых, речь идет об особом классе товара: товаре –
личности. Это единственный товар из всех известных в теории маркетинга, который способен сам себя совершенствовать, улучшать, модернизировать. Во–вторых, общекультурная основа личности формируется
задолго до вступления специалиста в ту или иную должность. В этом
заслуга семьи, школы, учреждений дополнительного образования,
культурно – досуговых учреждений, учреждений искусств, средств массовой коммуникации и др., так что работа над собой начинается будущим специалистом PR не с «чистого листа». В – третьих, профессиональная база специалиста по связям с общественностью системно и целенаправленно формируется в период его обучения в высшем или среднем профессиональном учебном заведении, где ведется подготовка по
соответствующей специальности или направлению. Важно только, чтобы педагогические усилия преподавателей органично дополнялась самообразовательной деятельностью будущего специалиста.
Итак, маркетинг личности специалиста по связям с общественностью – это не какая-то эпизодическая акция, но целенаправленная систематическая образовательно – воспитательная деятельность, составляющими которой выступают товар, цена, сбыт и продвижение. Осуществляемый в этой области маркетинг, в сравнении с промышленным,
торговым или банковским маркетингом, носит более локальный, камерный характер. Но и такой маркетинг нуждается в управлении (маркетинговое исследование и анализ рынка, сегментация и выбор целевого сегмента, разработка комплекса маркетинга и/или индивидуального
маркетингового плана, позиционирование, реклама и паблисити и др.).
Здесь мы имеем дело с самопозиционированием, самоимиджированием,
самоменеджированием и опять же с самомаркетингом, о чем подробно
и обстоятельно рассказано в недавней монографии автора «Маркетинг
личности» [2].
Список литературы:
1. Котлер Ф. Основы маркетинга .- М.: «Прогресс», 1991.- 735 с.
2. Новаторов В.Е. Маркетинг личности.- М.: МГУКИ, 2007.- 400
с.
177
М. Г. Романин
Фандрайзинг как средство развития организаций сферы
культуры
Fundraising as a means of development organizations in the
sphere of culture
В статье говорится о том, что сфера культуры, которая в основном представлена некоммерческими организациями, обеспокоена проблемой финансирования. В условиях конкуренции выживаемость духовного наследия нации носит фундаментальный характер и выводит на
первый план поиск источников денежных средств на стабилизацию и
дальнейшее развитие организаций сферы культуры.
Ключевые слова: фандрайзинг, сфера культуры, конкуренция,
некоммерческие организации.
The article says that the sphere of culture, which is mainly represented
by non-profit organizations, concerned about the problem of funding. In the
competitive survival of the spiritual heritage of the nation is fundamental and
puts a premium on finding sources of funds to stabilize and further development organizations in the sphere of culture.
Keywords: fundraising, the sphere of culture, competition, non-profit
organizations.
Сфера культуры, которая в основном представлена некоммерческими организациями, обеспокоена проблемой финансирования. В
условиях конкуренции выживаемость духовного наследия нации носит
фундаментальный характер и выводит на первый план поиск источников денежных средств на стабилизацию и дальнейшее развитие организаций сферы культуры. Эти организации функционируют в области
развития производства и улучшения вкуса, интереса потребителей, удовлетворения спроса на культурные продукты. Организации сферы культуры могут создаваться не только с целью получения прибыли, но также для культурных, образовательных, духовных, общественных целей.
Так, музейной институции необходимо не только работать с собственной коллекцией, но и мобилизовать силы на привлечение посетителей, используя маркетинг. Наряду с образовательными функциями,
школы искусств должны принимать активное участие в общественной
жизни населения, способствуя гуманизации граждан, осознанию подрастающим поколением себя жизненно важной частью сообщества [6].
Необходимо организовать равный доступ к культурным ценностями
всех слоев населения, для чего планировать проведение мероприятий на
открытых пространствах с привлечением альтернативных источников
финансирования. Можно сформулировать следующие задачи по совершенствованию и развитию культурного потенциала россиян:
178
1. Введением механизмов менеджмента, маркетинга, коммуникации, стимулируя обучение персонала, совершенствовать работу учреждений культуры;
2. Повысить качество, востребованность и разнообразие культурных услуг и продуктов;
3. Способствовать популяризации музейных коллекций, поддержке инновационных проектов с целью презентации культурно - исторического наследия и повышения уровня качества музейного продукта;
4. Содействовать развитию талантов молодого поколения, расширению спектра культурных услуг путем совершенствования системы
дополнительного образования детей и устойчивого ее функционирования;
5. Модернизировать инфраструктуру библиотечных услуг, библиотечного дела, поддерживая более значимые проекты и раскрывая
возможности библиотек 21 века;
6. Поддерживать финансово учреждения культуры с целью доступа в них всех социальных групп, обеспечивая конкурентоспособность на рынке культурных услуг;
7. Развивать местное народное творчество, чтобы популяризировать народные художественные промыслы, стимулировать таланты;
8. Разнообразить культурное и информационное пространство,
поддерживая инновационные, социально значимые культурные проекты, развивающие диалог с современностью [2].
Для того чтобы обеспечить решение этих задач, необходимо привлечение альтернативных источников финансирования. Так, фандрайзинг в последнее время становится иногда единственным способом
существования организаций сферы культуры. Под ним мы понимаем
процесс привлечения источников финансирования, обоснование потребности и соотношение интересов обеих сторон [1].
Фандрайзинг относительно молодое явление в нашей стране,
непрерывно связанное с развитием благотворительности. Наиболее
перспективным и более понятным для потенциальных инвесторов стал
проектный фандрайзинг, так как подразумевает в большинстве случаев
извлечение прибыли от вложений и контроль за потраченными средствами на любом этапе реализации проекта. Оперативный фандрайзинг
менее подвержен аудиту, так как поступление денежных средств носит
как точечный (оплата аренды помещений, заработной платы сотрудников и т.д.), так и долгосрочный характер вложений.
Фандрайзинг по способу осуществления может быть внутренним
и внешним. Внутренний фандрайзинг – это поиск потенциальных инвесторов, который осуществляется под заранее обозначенные проекты
самими сотрудниками организации сферы культуры. Его эффективность состоит в том, что он позволяет индивидуально подходить к каждому инвестору без посредничества. Привлечение спонсоров может
179
осуществляться с помощью электронной почты, факса, но самый продуктивный – через личное знакомство или письменное предложение [8].
Многие творческие коллективы перешли на рыночный формат
отношений, так как проблема меценатства в нашей стране стоит особенно остро. Поэтому необходимо приобщать спонсоров к благородному делу развития сферы культуры, делая их сопричастными к созданию
шедевров мировой культуры, сохранению наследия поколений из чувства патриотизма, религиозных и личных побуждений, предлагая сотрудничество сторон. Надо самим организациям задавать себе вопрос:
«Как, кто и почему должен нас финансировать?» для построения правильного механизма привлечения денежных потоков извне - грамотно
рекламировать свои проекты, делая их привлекательными для инвесторов, формируя круг финансовых друзей через службу развития. Успех
фандрайзинга зависит от правильной подачи информации, стиля поведения персонала организации сферы культуры, создания качественных
и доступных услуг, формирования партнерских отношений с общностью интересов всех сторон.
Самым продуктивным, в случае системного фандрайзинга, стало
создание фондов, имеющих свой устав и расчетный счет, что значительно упрощает процедуру перевода денежных средств меценатами.
Для создания привлекательного имиджа в глазах спонсоров, необходимо иметь в составе учредителей фонда известных, хорошо себя зарекомендовавших, персон [7].
Организационное обеспечение фандрайзинга состоит из штата
высококвалифицированных сотрудников, волонтеров, общественников.
Франдрайзинговые компании подразумевают наличие хорошей технической базы для удобной работы: компьютеры с выходом в интернет,
телефоны, средства передвижения для личных контактов, обеспечивающие успех деятельности. Информационные и инновационные технологии стали неотъемлемой частью фандрайзинга. Сведения о спонсорах, рекламные материалы, счета организаций в электронном виде значительно облегчили поиск финансовых вложений. Фандрайзинг - это
творческая работа по привлечению средств. Сотрудники должны практически жить этим и быть хорошими психологами, чтобы заинтересовать филантропа на пожертвование без выгоды для него, делая его сопричастным к судьбе России и обеспечения ее будущего [1].
Сейчас на Орловщине финансово поддерживаются все значимые
культурные проекты как из бюджета области, так и из внебюджетных
источников. Сумма финансирования из альтернативных источников составляет в среднем до 200 млн. рублей ежегодно. Заработную плату работникам сферы культуры планируется повысить до уровня средней по
региону до конца 2018 года, в том числе за счет привлеченных денежных средств. В театральных и концертно – зрелищных учреждениях на
сегодняшний момент она выше, чем в муниципальных.
180
Уже давно визитной карточкой Орла стали ежегодные Троицкие
хороводы в Орловском Полесье, Тургеневские дни в Спасском - Лутовиново, фестивали бардовской песни, молодецкие игры в Сабуровской
крепости, далеко перешагнувшие границы области [3].
В апреле 2014 года несколько сотен юных талантов из 17 регионов области приняли участие в конкурсе – фестивале «Обрядовая культура Орловского края». Детей наградили подарками и премиями за
лучшие работы и выступления. Все это было бы не возможно без участия спонсоров и меценатов. К 200-летию со дня рождения
И.С.Тургенева намечаются мероприятия по проведению и празднованию этого знаменательного события. Орловщина всегда готова с радушием встретить своих гостей. Особую роль в финансировании этого
проекта играют почитатели великого писателя из ближнего и дальнего
зарубежья, и сами орловчане.
Ни одно более или менее значимое мероприятие в Орловской области не обходится без участия спонсоров. Традиционно ими являются
«МТС», «Европа», «Гринн», «Мегафон» и т.д [4].
Истинная культура облагораживает жизнь орловчан, так как ничто не заменит непосредственного общения с талантливыми людьми,
знакомства с произведениями искусства и культуры. Организации сферы культуры являются составной частью национальной экономики, но
экономические модели, успешно применимые для материальной сферы
производства непригодны, для производства духовного.
Список литературы:
1. Исследование фандрайзинга организаций сферы культуры.
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http
http://www.ronl.ru. – (дата обращения: 01.04.2014)
2. О ведомственной целевой программе развития «Развитие
культуры в городе Ярославле» на 2012 — 2014 годы.
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://www.femida44.ru/biblioteka/zakonodatelstvo-yaroslavskoyoblasti. (дата обращения: 03.04.2014)
3. Орловской культурой можно гордиться [Электронный ресурс].
–
Режим
доступа:
http://epressa.su/news/culture/orel_culture_can_be_proud_of. (дата
обращения: 05.04.2014)
4. Роль местных бюджетов в финансировании социальной сферы
[Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://odiplom.ru/gmu/rol-mestnyh-byudzhetov. (дата обращения:
06.04.2014)
181
5. Причины государственного финансирования деятельности в
сфере культуры [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://kultura-socio.ru. (дата обращения: 07.04.2014)
6. Фандрайзинг [Электронный ресурс]. – Режим доступа:
http://www.sbornet.ru/publics. (дата обращения: 08.04.2014)
7. Фандрайзинг в сфере культуры [Электронный ресурс]. –
Режим доступа: http://a-a-ah.ru/city/moscow/event/tvorcheskielaboratorii. (дата обращения: 09.04.2014)
8. ФАНДРАЙЗИНГ В СФЕРЕ КУЛЬТУРЫ [Электронный
ресурс].
–
Режим
доступа:
http://cyberleninka.ru/article/n/fandrayzing-v-sferekultury#ixzz2zLxfaNue. (дата обращения: 10.04.2014)
Р. В. Росляк
Управления украинской кинематографией
(на примере тематического планирования 1920-х гг.)
Management of Ukrainian cinematography
(for example thematic planning of the 1920 s.)
В статье анализируются особенности процесса становления тематического планирования в украинской кинематографии в 1920-х гг.
Ключевые слова: кинематография, ВУФКУ, тематическое планирование.
The article analyzes the characteristics of the process of formation of
thematic planning in Ukrainian cinema in the 1920s.
Keywords: cinema, VUFKU, thematic planning.
Тематическое планирование выпуска кинофильмов являлось
мощным рычагом управления кинематографией, неотъемленной частью
общегосударственного процесса планирования. Благодаря тематическому управлению советские государственные и партийные органы в
значительной мере обеспечивали «правильное» направление работы
киностудий. Именно в 1920-х гг. происходит становление процесса тематического планирования.
Первые, довольно робкие шаги по планированию выпуска фильмов были сделаны еще в 1919 г. Всеукраинским кинематографическим
комитетом. Но в условиях гражданской войны (когда отсутствовали соответствующие материальные, финансовые, технические ресурсы) эти
попытки не дали ощутимых результатов.
В начале 1922 г. на базе Всеукраинского кинокомитета было создано Всеукраинское фотокиноуправление (ВУФКУ), которое получило
монопольное право на всю кинофотопромышленность на территории
УССР.
182
В первое время планирование выпуска кинопродукции в значительной степени носило абстрактный характер, без учета реальных возможностей. Например, в соответствии с планом производственной работы, утвержденным пленумом ВУФКУ, в 1923 г. украинская кинематография должна была снять 24 фильма, в том числе – 10 «агитационного содержания» [1]. Нереальность такого плана была очевидной, поскольку выполнение плана ложилось на плечи всего трех съемочных
киногруп. В результате в 1923 г. на экраны вишло только четыре игровых фильма, два из которых были созданы в предыдущем году [2, с.187188].
Не удалось избежать абстрактности и конкретики в планировании
и в следующие годы. Не совсем понятным был принцип построения как
самого производственного плана ВУФКУ на 1925-1926 операционный
год [3] (который состоял из исторического, научного, детского, крестьянского, художественного, агитударного циклов), так и отбора тем
по циклам (например, в художественный цикл вошли следующие темы:
современная жизнь Бессарабии, Галичины, комсомола, Красной армии,
национальных меньшинств).
Украинская кинематография фактически до 1928 г. не имела четко разработанных тематических планов. Это открыто признавали и ее
руководители. На это были свои веские причины. Это и недостаточный
контроль со стороны государственных и партийных органов; некоторые
элементы рыночных отношений, характерных для НЭПа, но противоречащих государственной административно-командной системе управления.
Но уже в скором времени ситуация начинает существенно меняться. В конце 1920-х гг. в обществе все ощутимее усиление тоталитарной идеологии, а в народнохозяйственном комплексе – процессов
централизации в общесоюзном масштабе. Начиная с 1928 г., в СССР
планирование экономики осуществляется централизовано – в соответствии с пятилетними планами. В понимании советских руководителей –
кинопроизводство ничем особым не отличалось от, скажем, производства стали или выращивания зерновых. Соответственно, и функционирование «десятой музы» в такой же степени подлежало планированию.
Первый пятилетний план развития кинопромышленности в Украине, в частности, предусматривал увеличение числа киноустановок с
2060 до 9200; производство 315 художественных фильмов,
251 научного полнометражного и около 750 короткометражных [4]. Тематическое же планирование осуществлялось на операционный год.
Какие же требования предъявлялись к «новым» темпланам?
Председатель правления ВУФКУ И.Воробьев, исходя из того, что кино
– наиболее интернациональная сфера искусства, считал необходимым
строить темплан таким образом, чтобы фильмы понимали не только
украинские, но и советские, даже зарубежные зрители. Вроде бы, ниче183
го нового не сказано. Но, выходя из этого, с одной стороны – была дана
отмашка сократить количество фильмов исторического направления и
не увлекаться «романтикой и лирикой прошлого», с другой – указание
всесторонне освещать современность [5].
Тематический план ВУФКУ на 1928-1929 операционный год состоял из пяти разделов: «Социально-бытовые темы», «Темы, освещающие национальную политику», «Темы из истории социальных движений в Украине», «Теми из давней истории Украины», «Темы детских
фильмов». Больше половины тем (всего 18) приходилось на первый
раздел. Причем, художественный отдел ВУФКУ дал четкие «установки» авторам. Вот некоторые из них: даже, если сценарий о негативном
явлении, автор не должен давать упаднических сочинений, наполненных отчаянием и безисходностью, а наоборот – проникнуться бодрым,
жизнерадостным настроением. В процессе работы над сценарием обязательно учитывать три принципиальных момента: лозунги индустриализации, культурной революции и национальной политики [6, с.18].
Несмотря на усилия руководства ВУФКУ, темплан 1928-1929
операционного года провалился. Больно уж инерционным был государственный аппарат: пока темплан составляли, согласовывали и широко
обсуждали, свои собственные производственные планы составили и
начали выполнять кинофабрики …
Недостатки попытались учесть при планировании в следующем
году. Вышеупомянутый И.Воробьев предлагал создать сценарные мастерские, привлечь к написанию сценариев новые кадри литераторов,
оптимизировать механизм заказа сценариев, а также для выполнения
темплана максимально привлечь общественность [7]. В результате проект темплана на 1929-1930 операционный год был еще больше заидеологизирован. Красной линией в темплане проходила тема, выдвинутая
И.Сталиным, об усилении классовой борьбы по мере продвижения к
социализму.
Украинская кинематография должна была выпустить 40 игровых
фильмов. Но для перестраховки количество тем увеличили почти в два
раза (71 тема). Темплан на 1929-1930 операционный год состоял из социально-политического, социально-производственного (на городском и
сельском материале), антирелигиозного разделов, раздела «Культурная
революция и быт» и других – всего одинадцати [8].
В тоже время, тематический план недостаточно был сбалансирован, в некоторых разделах была нарушена внутренняя логика; недостаточно был продуман и алгоритм прохождения сценариев. Вследствие
этого темплан удалось реализовать только частично – главным образом
за счет уже готовых сценариев.
Таким образом, на протяжении 1920-х гг. в украинской кинематографии осуществлялось становление процесса тематического планирования. На смену фактически безсистемному планированию в начале де184
сятилетия пришла более четкая (хотя еще со многими недостатками)
система. В конце 1920-х гг. тематическое планирование – уже неотъемлемая часть общегосударственного планирования. С каждым годом тематическое планирование осуществляется под все возрастающим идеологическим давлением, вследствие чего киноискусство становится все
больше зависимым от государства.
Список литературы:
1. На последнем пленуме ВУФКУ в Харькове намечен план
дальнейшей производственной работы… // Театр. – К., 1923. –
№12 [18-25 апреля]. – С.11. – (Кинохроника).
2. Корнієнко І. С. Півстоліття українського радянського кіно. –
К.: Мистецтво, 1970. – 228 с.
3. Кандєєв Ю. Дорога в кіно // Кіно. – 1926. – №9. – С.16.
4. Галевич В. Кіно України через п’ять років // Кіно. – 1928. –
С.3.
5. Воробйов І. Тематичний план українського кіно // Кіно. – 1928.
– №8. – С.1.
6. Художній відділ ВУФКУ. Що робитиме українське кіно 19281929 року: Орієнтовний тематичний план ВУФКУ // Кіно. –
1928. – №9. – С.17-24.
7. Воробйов І. На громадський суд // Кіно. – 1929. – №13. – С.14.
8. Що робитиме українське кіно: Орієнтовний тематичний план
ВУФКУ на 1929-30 рік // Кіно. – 1929. – № 14. – С.15-16.
Н. С. Севрилова
Психосемантический подход к исследованию медиадискурса
Psycho-semantic approach to the study of media discourse
В работе представлен теоретический анализ возможностей использования методов экспериментальной психосемантики в исследовании влияния медиа на аудиторию СМИ. Представленный анализ показывает, что традиционный структурно-функциональный подход к исследованию медиавлияния как в социологии, так и в психологии, сегодня не соответствует актуальной сложности изучаемого феномена. В
рамках социологии СМК новая парадигма научных исследований определяется как «социальная топология». В психологической науке ей соответствует психосемантический подход к исследованию сознания.
Ключевые слова: медиапространство, медиадискурс, дискурсивное поле, субъективная система значений, экспериментальная психосемантика.
185
The paper presents a theoretical analysis of possibilities of using the
methods of experimental psychosemantics in the study of the influence of
media on the media audience. Submitted the analysis shows that the traditional structural-functional approach to the study of media influence in sociology and psychology today does not correspond to the complexity of the
studied phenomenon. In the framework of sociology mass communication
media a new paradigm of scientific research is defined as "a social topology". In psychological science, it is psycho-semantic approach to the study of
consciousness.
Keywords: media space, media discourse, discursive field, subjective
system of values, experimental psychosemantics.
Влияние медиа на аудиторию является традиционным объектом
исследования в таких науках как социология и психология. Известно,
что история теоретического осмысления влияния медиа, насчитывает
ряд этапов. Первоначально медиавлияние описывалось как тотальное.
Модель «шприца» предложенная в работах У. Липмана и Г. Ласвелла
предполагала, что при верном подборе сообщений правильно организованное медиавоздействие однозначно приводит к желаемому результату. Однако, в ходе исследований американского психолога
К. Хофланда, было обнаружено, что на согласие аудитории воздействует множество факторов. В их числе, особенности источника (искренность, компетентность, привлекательность, авторство, мнение окружающих и проч.); характеристики сообщения; характеристики получателя
(пол, тип личности, интеллект, самооценка, вовлеченность) и другие
[1]. Схожие данные получил П. Лазарсфельд, создавший «двухступенчатую модель коммуникации», где медиа воздействуют не прямо, а через наиболее активную часть аудитории – «лидеров мнений». [2].
Во второй половине ХХ в. стало понятно, что концепции медиавлияния, основанные на технической модели передачи информации
Шеннона-Уивера («источник информации → сообщение → приемник»), неадекватны для описания сферы медиа. В частности, М. Маклюэн показал, что медиа являются инстанцией многомерно конституирующей социум. Смысл известного афоризма этого автора «the
medium is the message» состоит в том, что СМК это не просто одна из
социальных институций, а метасистема, устанавливающая социальный
порядок в социуме [3]. Многочисленные исследования, проведенные в
70-х – 90-х годах, выявили множественные и разнонаправленные эффекты, которые позволяют описывать медиавоздействие и как «сильное» и как «слабое». «Результаты научных исследований показали, что
воздействие СМИ может быть либо когнитивным (воздействовать на
мышление или обучение), либо поведенческим, либо эмоциональным,
что медиавоздействие может быть также прямым, непрямым, кратковременным, долговременным, перемежающимся … или совокупным»
186
[4; с. 78]. Иными словами, невозможно заранее точно определить каким
будет то или иное воздействие.
Представляется, что столь неутешительный итог почти столетних
исследований маркирует, прежде всего, методологическую слабость
подхода, описывающего социум как совокупность отдельных социальных объектов (институтов, классов, социальных групп и проч.) и функциональных связей между ними. Представляется, что более релевантной для рассматриваемой проблемы является методология, описывающая социум как топологическую (сохраняющую непрерывность при
деформации) структуру (социальное пространство), где невозможно
выделение социальных объектов, но только полей – зон социального
пространства, связность внутри которых выше чем между ними. Первым эту методологию в явном виде сформулировал П. Бурдье.
В рамках социальной топологии сама постановка вопроса о влиянии одного социального объекта (субъекта влияния) на другой (объект
влияния) является контрпродуктивной. Процессы, происходящие в одной части социального пространства, в той или иной степени изменяют
всю топологическую структуру, а степень этого изменения зависит от
уровня связанности с зоной, где начались процессы изменения. Топологический подход также предполагает, что «запущенные» изменения, по
механизму обратной связи, влияют на источник изменений. Данный
подход к медиасистеме описывается концептом «медиапространство».
С. И. Шелонаев определяет медиапространство как «относительно автономную многомерную часть социального пространства… Функциональным предназначением медиапространства является обеспечение связности социального пространства с опорой на специфические,
присущие только ему средства (традиционные СМИ и WWW), которые
обеспечивают производство и потребление символической продукции в
форме массовой коммуникации. Медиапространство репрезентирует
социальное пространство, одновременно оказывая на него вторичное
структурирующее влияние путем взаимодополняющих социальных
практик индивидуальных и коллективных медиа-агентов, обладающих
специфическим габитусом и структурой социального капитала» [5; c.
78].
Влияние медиа на социальную структуру, в рамках концепции
медиапространства, мыслится по механизму «установления повестки
дня» (agenda-setting) [6]. С точки зрения М. Маккомбса и Д. Шоу,
предложивших эту модель, влияние состоит в «строительстве повестки
дня» («agenda-building»). Когда медиа обращаются к освещению тех
или иных событий и проблем, они (проблемы) начинают восприниматься как значимые. В общественном сознании происходит актуализация
проблемы («priming»). Значимость иных проблемных зон снижается и
формируется соответствующая «повестка дня». Эффект влияния основан на невольном запоминании тематики, которая чаще всего фигури187
рует в медиапространстве. Суть эффекта ограничивается тем, что медиа
способны внушить своей аудитории, что определенные проблемы существуют и требуют своего решения, но далее этого их влияние не простирается.
Конкретным механизмом, обеспечивающим установление повестки дня в общественном сознании, может выступать медиадискурс.
Кратко медиадискурс может быть определен как «тематически сфокусированная, социокультурно обусловленная речемыслительная деятельность в масс-медийном пространстве» [7; с. 16]. Транслируемый
медиадискурс формирует «дискурсивное поле» – «смесь интеллектуального и социального полей, здесь словесное взаимодействие трансформируется в определенный тип социальной практики» [8; с. 47]. Социальные агенты, включенные в медиапространство (в частности, аудитория), примыкают к транслируемому дискурсу – входят в дискурсивное поле, занимая в нем определенную позицию.
В. И. Ильин определяет наличие в дискурсивном поле следующих
социальных позиций: 1) «основоположник» – «владелец» дискурса обладающий приоритетным правом на его развитие; 2) «апостол» – агент
поля, обладающий правом интерпретации основополагающих текстов
применительно к конкретным ситуациям; 3) «проповедник», который в
своих социальных практиках демонстрирует связь между дискурсом,
конкретным социальным действием и получаемым результатом; 4) «активист» – тот, кто достаточно глубоко включен дискурсивное поле, но
не в полной мере обладают его специфической идентичностью; 5) «пассивный» – член поля, глубоко не вникающий в его логику, и 6) «случайный» – тот, кто лишь поверхностно знаком с дискурсом.
Таким образом, влияние медиа на аудиторию выступает как вовлеченность в медиадискурс, а сила этого влияния варьируется по социальным позициям: от «случайного» до «апостола».
Одной из ключевых проблем медиапсихологии, предметом исследования которой является влияние медиа на индивидуальное и групповое сознание, является то, что социологическая модель функционирования медиапространства, представленная выше, делает контрпродуктивной исследовательскую деятельность психологов, основанную на
традиционном структурно-функциональном подходе. В частности, многочисленные исследования одного из основателей когнитивной социальной психологии К. Хофланда, которые и сегодня считаются классикой медиапсихологии, выполнены именно в модели Шеннона-Уивера.
Однако, представление о медиапространстве как топологической структуре, хотя и не ставит под сомнение полученные результаты, указывает
на существенную ограниченность методологической и, соответственно,
методической базы данных исследований, проведенных с помощью
традиционных психологических тестов.
188
Методологической и методической альтернативой здесь могут
выступать психосемантический подход к исследованию сознания и методы экспериментальной психосемантики. Как отмечает В. Ф. Петренко
«в задачу психосемантики входит реконструкция индивидуальной системы значений, через призму которой происходит восприятие субъектом мира, других людей, самого себя, а также изучение ее генезиса,
строения и функционирования. Психосемантика исследует различные
формы существования значений в индивидуальном сознании (образы,
символы, коммуникативные и ритуальные действия, а также словесные
понятия)» [9; с. 6].
В отличие от традиционных структурно-функциональных представлений о психике, где последняя выступает как совокупность психических объектов (процессов, состояний, свойств), психосемантика описывает сознание как многомерную топологическую сеть значений –
субъективное пространство конструктов в целом составляющих «карту» действительности («образ мира»). В соответствии с принципами
семиотики, субъективные значения маркируются словами, что дает
возможность исследования субъективной сети значений через определение меры связности между словами.
В отличие от традиционных методов психодиагностики, (наблюдение, интервью, анкетирование, тестирование и проективные методики), в основе которых лежит изучение межиндивидуальных различий,
психосемантические методы опираются на изучение внутрииндивидуальных различий. Иными словами, результаты оценки испытуемым семантического объекта сравниваются не с результатами оценки этого
объекта другими испытуемыми, не с групповой нормой, а с собственными оценками этим испытуемым других объектов.
Основным методом репрезентации содержания сознания субъекта
и, одновременно, результатом исследования в экспериментальной психосемантике, выступает построение субъективных семантических пространств. Технологически это реализуется как оценка испытуемым
предлагаемых объектов по определенным признакам. В качестве признаков для оценки могут быть предложены стандартные наборы пар
полярных прилагательных (методика семантического дифференциала
Ч. Осгуда) или эти признаки могут быть сформированы самим испытуемым (метод «репертуарных решеток» Дж. Келли). Также в качестве
признаков могут быть использованы цвета, геометрические фигуры или
изображения, с помощью которых испытуемый обозначает предъявляемые ему понятия (метод «цветовых метафор» И. Л. Соломина). Полученные данные обрабатываются с помощью методов математической
статистики (многомерное шкалирование, кластерный анализ) с целью
получения «матрицы сходства», состоящей из количественных показателей степени субъективного сходства каждого объекта со всеми другими объектами [10].
189
Не трудно заметить, что методология экспериментальной психосемантики родственна социальной топологии и представлениям о медиасистеме как многомерном медиапространстве, формирующим дискурсивные поля. Это создает новые возможности исследования влияния
медиа на субъективные представления аудитории, которое понимается
как степень вовлеченности в те или иные дискурсивные поля. Эта вовлеченность может оцениваться, в частности, как сходство между
структурой значений, характерных для определенного дискурсивного
поля (медидискурса) и индивидуальной структурой значений.
В заключение отметим, что, несмотря на довольно долгую историю развития методов экспериментальной психосемантики, прицельные исследования влияния медиа на субъективную систему значений
аудитории и сегодня весьма редки, что открывает перед психологами
большие возможности изучения эффектов медиа в современной топологической парадигме.
Список литературы:
1. Гулевич О. А. Убеждающая коммуникация. – М.: Изд. РПО,
1999. – 80 с.
2. Lasarsfeld P. Et al. The People's Choice. – N.Y., 1948.
3. Маклюэн М. Понимание медиа. – М.: Кучково поле, 2007. –
464 с.
4. Брайант Дж., Томпсон С. Основы воздействия СМИ. – М.: ИД
«Вильямс», 2004. – 432 с.
5. Шелонаев С. И. Медиапространство: опыт социологического
анализа. – СПб.: Астерион, 2012. – 178 с.
6. McComhs М., ShawD. The agenda-setting function of mass-media
// Public opinion quarterly,1972. – V.36, № 3. – P. 176 -187.
7. Кожемякин Е. А. Массовая коммуникация и медиадискурс: к
методологии исследования // Научные ведомости БелГУ.
Серия: Гуманитарные науки, 2010. – №12. – С.13-21.
8. Ильин В. И. Феномен поля: от метафоры к научной категории
// Рубеж (альманах социальных исследований), 2003. – № 18. –
С. 29-49.
9. Петренко В. Ф. Многомерное сознание: психосемантическая
парадигма. – М.: Новый хронограф, 2009. — 440 с.
10.Соломин И. Л. Современные методы психологической
экспресс-диагностики
и
профессионального
консультирования. – СПб.: Речь, 2006. – 280 с.
190
А. В. Федоров
Холодная война сквозь призму советских мультфильмов 1949
года
The Cold War through the prism of Soviet cartoons – 1949
Эпоха «холодной войны», породившая взаимную идеологическую
конфронтацию коммунистических и капиталистических государств,
охватывала все категории медиатекстов, включая мультипликационные/анимационные. Мультфильмы использовались властью как рычаги
донесения необходимых конфронтационных идей в привлекательной
фольклорной, сказочной упаковке, дабы воздействовать не только
взрослую, но и на детскую аудиторию.
Ключевые слова: мультфильм, холодная война, идеология, медиатекст.
The period of "cold war", engender mutual ideological confrontation
communist and capitalist states, covering all categories of media texts, including cartoon / animation. Cartoons used as levers of power required reports confrontational ideas attractive folklore, fairy pack, that affect not only
adults but also children audience.
Keywords: cartoon, cold war, ideology, media text.
В наших предыдущих работах [1; 2 и др.] мы не раз обращались
к технологии герменевтического анализа медиатекстов [3; 4]. На сей
раз в качестве примера будут использоваться советские анимационные
медиатексты 1949 года на тему «холодной войны».
Эпоха «холодной войны» стала источником создания множества
как антисоветских / антикоммунистических, так и антизападных / антибуржуазных медиатекстов в рамках временного интервала 1946-1991
годов (после того, как 5 марта 1946 года У.Черчилль произнес свою
знаменитую Фултонскую речь, содержащую резкую критику политики
СССР, а в августе-сентябре 1946 года по инициативе И.В.Сталина были
приняты «антикосмополитические» постановления «О журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров и мерах по
их улучшению» и «О выписке и использовании иностранной литературы»).
Бесспорно, даже в эпоху пика «холодной войны» — как в США,
так и в СССР — были медиатексты и с положительными персонажами
страны «вероятного противника». В СССР позитивно очерченные зарубежные герои в основном появлялись в экранизациях литературной
классики, действие которых разворачивалось в прошлом (во всяком
случае — до 1917 года). Что же касается западных персонажей периода
1940-х, то они встречались в советских медиатекстах при условии их
антиимпериалистических, антибуржуазных взглядов и поступков, а еще
лучше — прямой поддержки коммунистических идей.
191
Однако, конечно же, большинство советских медиатекстов на тему современной западной жизни в разгар «холодной войны» создавалось с целью изобличения и обвинения буржуазного мира и империализма.
В этом отношении весьма любопытна перекличка реальных событий по обе стороны «железного занавеса». Да, можно согласиться с
М.И.Туровской в том, что «атмосфера взаимной подозрительности,
хамства, цинизма, страха, сообщничества и разобщенности, окрасившая
последние годы сталинизма и полностью вытесненная из отечественной
«темы», могла реализоваться лишь в конструкции «образа врага» [5,
с.106]. Но, увы, весьма похожая атмосфера, несмотря на все американские демократические традиции, возникла и в процессе «охоты на
ведьм», развязанной примерно в те же годы сенатором Дж. Маккарти
по отношению ко многим тогдашним голливудским режиссерам и сценаристам, обвиненным в сочувствии к коммунизму и СССР. При этом
обе эти взаимно враждебных тенденции нашли похожие медийные
версии, где подлинные факты в той или иной степени сочетались с
идеологической и эстетической фальсификацией.
Можно с уверенностью утверждать, что медийный образ западного врага сформировался в СССР (как, впрочем, и образ советского врага
в западных медиатекстах, направленных против СССР) еще в 1920-х –
1930-х годах и в дальнейшем эффективно эксплуатировался в течение
многих десятилетий: в подавляющем большинстве это был образ захватчика/агрессора, чужого/иноверца, шпиона/преступника, варвара/дегенерата, а если и интеллектуала, то опять-таки враждебного,
злобного и жестокого.
В этом контексте так называемый План Маршалла, разработанный в 1947 году госсекретарем США Дж. К. Маршаллом, трактовался
советской пропагандой как угроза социалистическому лагерю. План
Маршалла действовал в странах западной Европы (Великобритании,
Франции, Западной Германии, Италии, Нидерландах) с 1948 по 1951
год и стал, как известно, одним из наиболее эффективных экономических проектов по возрождению разрушенных войной государств. Разумеется, миллиардные вложения в развитие Европы были сопряжены с
политическими условиями антикоммунистической направленности.
Отсюда понятно, что в СССР План Маршалла был воспринят враждебно, и советские медиа конца 1940-х были наводнены статьями, направленными против этой акции.
Идеологическая пропаганда эпохи холодной войны не могла
обойти и художественную сферу жизни в СССР. Так в дополнение к
Постановлениям Политбюро ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», «О репертуаре драматических театров и мерах по их улучшению» в феврале 1948 года вышло Постановление Политбюро ЦК
ВКП(б) «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели», где обличались
192
композиторы, «в творчестве которых особенно наглядно представлены
формалистические извращения, антидемократические тенденции в музыке, чуждые советскому народу и его художественным вкусам. Более
того, в апреле-мае 1949 года в СССР был разработан специальный
«План мероприятий по усилению антиамериканской пропаганды на
ближайшее время», предусматривавший «систематическое печатание
материалов, статей, памфлетов, разоблачающих агрессивные планы
американского империализма, антинародный характер общественного и
государственного строя США, развенчивающих басни американской
пропаганды о «процветании» Америки, показывающих глубокие противоречия экономики США, лживость буржуазной демократии, маразм
буржуазной культуры и нравов современной Америки».
И надо отметить, что все три антизападных мультфильма, снятые
в 1949 году, — «Скорая помощь», «Мистер Уолк» и «Чужой голос» —
полностью отвечали задачам данного плана. В первом из них разоблачалось коварство Плана Маршалла, во втором — алчность и лживость
американской буржуазии, а в третьем — тлетворность и формализм
джазовой музыки.
Понятие «холодная война» тесно связано с такими понятиями, как
«информационно-психологическая война», «идеологическая борьба»,
«политическая пропаганда», «идеологическая пропаганда», «пропаганда» (здесь и далее под «пропагандой» мы будем понимать целенаправленное регулярное медийное внедрение в массовое сознание той или
иной идеологии для достижения того или иного намеченного социального эффекта) и «образ врага». По справедливому определению
А.В.Фатеева, «образ врага» — идеологическое выражение общественного антагонизма, динамический символ враждебных государству и
гражданину сил, инструмент политики правящей группы общества. …
Образ врага является важнейшим элементом «психологической войны»,
представляющей собой целенаправленное и планомерное использование политическими противниками пропаганды в числе прочих средств
давления для прямого или косвенного воздействия на мнения, настроения, чувства и поведение противника, союзников и своего населения с
целью заставить их действовать в угодных правительству направлениях» [6].
В этом смысле в мультфильмах «Скорая помощь», «Мистер
Уолк» и «Чужой голос» ощутим ясный пропагандистский посыл,
направленный на то, чтобы убедить аудиторию в том, что:
- План Маршалла построен на коварном замысле американских
империалистов под маской экономической помощи обобрать и ввергнуть в нищету население европейских стран («Скорая помощь»);
- даже притворяясь на какое-то время пацифистом, западный
буржуй рано или поздно обнаружит свою агрессивную, алчную сущность («Мистер Уолк»);
193
- навязываемая Западом дисгармоничная и развязная «музыка
толстых» (джаз и т.п.) должна быть бескомпромиссно отвергнута истинными ценителями музыкальной классики и подлинно народных мелодий («Чужой голос»).
В качестве продуктов массовой/популярной культуры, советские
мультфильмы 1949 года на тему конфронтации с западным образом
жизни опирались на фольклорные и сказочные источники, в том числе
на традиционные сказочные представления о волках как о негативных и
злобных существах, сороках – как бестолковых балаболках, зайцах как
вечных жертвах хищных животных и пр. Таким образом, в «Скорой
помощи» и «Чужом голосе» фольклорно-сказочные имиджи зверей и
птиц переносились на западные и советские ценностные представления,
помогая укреплению имиджа Запада как вражеского и чуждого СССР.
Базовые драматургические стереотипы медиатекстов:
- в мир простых персонажей вторгаются представители западных
ценностей: экономических («Скорая помощь»), музыкальных («Чужой
голос»), пытаясь обмануть, завлечь, ограбить, испортить художественный вкус; однако — раньше или позже — простые персонажи понимают коварство этих акций и начинают с ними бороться;
- западные буржуазные персонажи могут на какое-то время прикинуться пацифистами («Мистер Уолк») или благодетелями («Скорая
помощь»), однако, их негативная, звериная суть все равно выплывет
наружу…
Скромный облик простых персонажей; роскошная обстановка
жизни западных буржуев. Быт западных капиталистов («Мистер Уолк»)
показан со значительной долей гротеска.
Типология персонажей
Возраст персонажа: 50-60 лет (Мистер Уолк и его супруга), возраст персонажей-животных определить труднее, но, по крайней мере,
они не старики…
Внешний вид, одежда, телосложение персонажа: персонажи одеты в зависимости от социального статуса, хотя бедный заяц получает
поначалу от буржуев новый дорогой костюм (потом-то его, как и
остальных зайцев ждет печальная судьба быть полностью ограбленным). Внешность простых персонажей, как правило, привлекательна, у
«буржуинов» и их прихвостней, напротив, — отталкивающая…
Уровень образования: авторы не делают акцента на степени образованности своих персонажей.
Социальное положение, профессия персонажей: социальное положение персонажей-буржуев и простых персонажей (вне зависимости
— люди, или животные) существенно отличается. Профессия персонажей акцентируется только выборочно (алчные бизнесмены из «Скорой
помощи» и «Мистер Уолка», певцы из «Чужого голоса»).
194
Семейное положение персонажей также зависит от конкретных
сюжетов фильмов. Скажем, у Мистера Уолка семья есть, а вот зайчишке из «Скорой помощи» семью создать не удается, так как понравившаяся ему молодая зайчиха считает его оборванцем…
Черты характера: алчность, жестокость, подлость, целеустремленность, враждебность, хитрость, сила (буржуазные персонажи); доверчивость, наивность, способность к сопротивлению буржуазным влияниям (простые персонажи). Буржуазные персонажи показаны злыми,
грубыми и жестокими, с примитивной лексикой, активной жестикуляцией и неприятными тембрами голосов. Положительные персонажи,
напротив, обладают приятными голосами (особенно Соловей из «Чужого голоса»). В целом характеры всех персонажей указанных выше
медиатекстов прочерчены пунктирно, без углубления в психологию.
Ценностные ориентации (идейные, религиозные и др.) персонажа:
во всех трех «конфронтационных» мультфильмах 1949 года у отрицательных персонажей четко проявлены буржуазные, империалистические, модернистские ценности в купе с ориентацией на насилие как
средство решения проблем. Ценности положительных персонажей
близки к «традиционно народным».
Поступки персонажа, его способы разрешения конфликтов: поступки персонажей продиктованы развитием упомянутых выше стереотипных фабул медиатекстов.
Выводы. Эпоха «холодной войны», породившая взаимную идеологическую конфронтацию коммунистических и капиталистических
государств, охватывала все категории медиатекстов, включая мультипликационные/анимационные. Мультфильмы использовались властью
как рычаги донесения необходимых конфронтационных идей в привлекательной фольклорной, сказочной упаковке, дабы воздействовать
не только взрослую, но и на детскую аудиторию.
Список литературы:
1. Федоров А.В. Анализ аудиовизуальных медиатекстов. М.,
2012. 182 с.
2. Федоров А.В. Анализ культурной мифологии медиатекстов на
занятиях в студенческой аудитории // Инновации в
образовании. 2008. № 4. С.60-80.
3. Eco, U. (1976). A Theory of Semiotics. Bloomington: Indiana
University Press.
4. Silverblatt, A. (2001). Media Literacy. Westport, Connecticut –
London: Praeger, 449 p.
5. Туровская М.И. Фильмы «холодной войны» // Искусство кино.
1996. № 9. С.98-106.
195
6. Фатеев А.В. Образ врага в советской пропаганде, 1945-1954.
М.: Изд-во РАН, 1999.
Л. Б. Хазиев
«Инстаграм» как способ продвижения социально-культурных
проектов и программ
«Instagram» as a way to promote socio-cultural projects and programs
В статье рассматривается Российский опыт применения технологий социальной сети «Инстаграм» в сфере культуры. Описывается алгоритм проведения конкурсов с использованием официальных хэштегов социально-культурных организаций.
Ключевые слова: «Инстаграм», «Инстаграм-технологии», хэштег, Академия ведущих шоу-программ, социальные сети.
The article deals with the Russian experience of social networking
technologies «Instagram» in the sphere of culture. Paper describes the technology of the competition with official hashtags of socio-cultural organizations.
Keywords: «Instagram», «Instagram-technologies», hashtag, school
of masters of ceremonies, social networking.
Сегодня ни для кого уже не секрет, что для полноценной и плодотворной работы в современных рыночных условиях широко используются технологии маркетинга. Они представляют собой «стратегии и
тактики, которые компания использует для победы на рыночном пространстве» [1, с. 36]. В арсенале сегодняшних маркетинговых технологий все существующие каналы продвижения товаров и услуг: начиная
от демонстрации изделий на витринах и заканчивая созданием благоприятного имиджа в социальных сетях. «Инстаграм» – еще один популярный инструмент продвижения на рынке. Это программа для быстрого редактирования и публикации фотографий с мобильных устройств
нового поколения. Ее относят к виду социальных сетей, однако, в отличие от привычных для нас «Вконтакте», «Одноклассников» и «Фейсбук», в программе используются только фотографии, снятые пользователями. Другими словами «Инстаграм» – это «мгновенная» фотохроника каждого человека. К фотографиям можно писать комментарии, тем
самым обмениваться мнениями по каким-либо темам или событиям.
Выкладывая публикацию в сеть, у пользователей есть возможность
подписать свои фото с помощью специализированных ссылок – хэштегов (#). Они используются для классификации фотографий по «миниразделам», которые создают сами пользователи. Например, человек
публикует свое фото с подписью или комментарием «#природа». В
196
дальнейшем же найти фотографии всех пользователей с этим хэштегом
в сети не представляет никакого труда.
В настоящее время среди пользователей «Инстаграм» не только
люди, но и организации, желающие знакомить своих подписчиков с новыми товарами и услугами. Фирмы «обзаводятся» собственными официальными хэштегами и именами пользователей для того, чтобы их
могли быстро найти в сети. Однако для того, чтобы «подписать» людей
на свою «фотохронику» и подписаться самим организациям приходится
ухищряться различными способами, поскольку, что такое надоедливая
реклама сегодня знает каждый. Желая завладеть вниманием пользователей, организации очень часто проводят конкурсы в «Инстаграм».
Принцип очень прост: компании призывают людей разместить их хэштег на своих страницах на скорость. Инициаторы конкурсов призывают пользователей выставить хэштег и скриншот (снимок с экрана) с их
символикой, и первые N количество человек получают различные призы: от приглашений на концерт до турне по Миру.
Социально-культурная сфера, находясь в рамках сегодняшней
рыночной формации, также может применять эти технологии, поскольку реклама будущего – это не телевидение, радио и газеты, а сарафанное радио и интернет. А если быть точнее – приложения на смартфонах,
айфонах и других устройствах, имеющих выход в Интернет. Примеров
использования таких технологий сегодня еще не совсем много. Приведем некоторые из них:
- Международный музейный проект «Culture Themes» объявил 22
января 2014 г. Днем музейных селфи и предлагал посетителям музеев
делать автопортреты на фоне любого экспоната и подписывать хэштегом #MuseumSelfie, а представители самих музеев призывали в этот
день устанавливать и их хэштеги. «Указывая сегодня хэштег
#MuseumSelfie, не забывайте про #музейарсеньева», — писали на своем
официальном сайте представители Приморского музея.
- В дни проведения Международного фестиваля балета «Мариинский» представители театра предлагали использовать их официальный
хэштег: #BalletFestival2014.
- Если же говорить о кинотеатрах, то они уже давно продвигают
свои услуги с помощью хэштегов. Каждому вышедшему фильму в прокат автоматически присваивают свою официальную ссылку.
- Объединения по интересам также не остаются в стороне. В «Инстаграм» встречаются хэштеги клуба «Огонёк» в Ховрино
(#ogonek_club, #ЗажгиСвоюЗвезду), общества любителей страшного
кино (#klubkrik) и т. д.
В марте 2014 года в Омске уже в пятый раз проходила международная Академия ведущих шоу-программ «Сибирский вариант». Ежегодно на 4-5 дневные семинары съезжаются более 170 представителей
event-индустрии из разных уголков России и ближнего зарубежья. Бу197
дучи проектом, в первую очередь, коммерческим организаторы каждый
год стараются придумать что-то новое и интересное для своих слушателей. На «Сибирский вариант» приглашаются звезды праздничного
бизнеса для обмена опытом, привлекаются специалисты (режиссеры,
хореографы, психологи, юристы и т. д.) для проведения мастер-классов.
В Академии проводят конкурсы профессионального мастерства, а также издают внутрикорпоративную газету. Для рекламы и ведения организационной работы устроители активно используют социальные сети,
работу со СМИ и т. д. В этом году, с целью большей популяризации
своей деятельности и мы решили попробовать «Инстаграмтехнологии». Участникам предлагалось размещать на время проведения
семинаров хэштеги под своими фото, которые они снимали на занятиях
и вне учебы. По условиям конкурса самое интересное фото получает
приз – скидку (15%, 10% или 5%) на участие в Академии в следующем
году. В ходе проведения конкурса нам удалось проследить и выработать алгоритм организации и реализации подобных состязаний.
На самом первом этапе выбираются официальные имя и хэштег.
Аккаунт и хэштег должны быть одинаковыми, чтобы не запутать людей. Если мероприятие предполагает международное взаимодействие,
то имеет смысл писать хэштег латинскими буквами.
С выбранного аккаунта необходимо подписаться на всех потенциальных участников конкура. Это сделать обязательно, поскольку
профили «Инстаграм» бывают закрытыми.
На третьем этапе объявляется сам конкурс, и озвучиваются правила.
Обработка результатов. В поиске «Инстаграм» набирается официальный хэштег конкурса и просматриваются все имеющиеся публикации с этой ссылкой. Отбираются лучшие и присуждаются места. Для
удобства можно также использовать веб-сайты в Интернет, целями которых является генерация хэштегов в сети.
Имеет смысл вывить самое популярное фото по количеству лайков, поскольку фотографии, отмеченные участниками в качестве понравишихся, могут также просматриваться и их друзьями по «Инстаграм».
В результате:
Организаторы конкурса получили большее количество подписчиков (с момента его объявления их численность увеличилась почти в 10
раз).
Возросло общее количество публикаций в сети «Инстаграм», отснятых в Академии (на момент завершения конкурса их было более
600).
Пользователями также были осуществлены многочисленные переходы на официальный сайт и группу «Вконтакте» Академии ведущих.
198
Мы были просматриваемы и интересны и другим представителям
профессионального сообщества (не участникам конкурса).
Стоит отметить, что и после конкурса популяризация нашей деятельности не остановилась. После семинаров участники до сих пор
продолжают выкладывать свои фотографии, и если они имеют хоть какое-то отношение к Академии (прямое или косвенное), то официальный
хэштег «Сибирского варианта» в своих публикациях они уже прописывают традиционно.
В «Инстаграмме», в своих уже аккаунтах делились впечатлениями о моментах, проведенных на Академии и сами педагоги, что тоже не
маловажно.
К слову сказать, хэштеги сегодня используются не только в «Инстаграм». Поисковые запросы с хэштегами можно также осуществлять
и в «Фэйсбук», и «Вконтакте» и других соцсетях. Однако в рейтинге
популярности «Инстаграм» пока что стоит на первом месте.
Список литературы:
1. Траут, Д., Райс, Эл Маркетинговые войны. СПб: Питер, 2008.
Иштван Хорват
Роль современных средств коммуникации в дипломатии
Role of the contemporary technologies of communication in diplomacy
Развитие информационных технологий постепенно изменило
практику классической дипломатии. Современные СМИ и Интернет
значительно перестроили работу публичной коммуникации, и вместе с
другими факторами создали основу публичной дипломатии. Разработанные министерством иностранных дел и венгерскими загранпредставительствами официальные информационные материалы в виртуальном
пространстве дали возможность российским гражданам знакомить с
принципами, практикой и результатами внешней политики Венгрии, и
предоставлять пользователям „сети” полезную информацию о нашей
стране.
Ключевые слова: дипломатия, информационные технологии,
средства коммуникации.
Development of the communication technologies has step by step
changed the practice of classical diplomacy. Contemporary means of mass
media and Internet have restructured the activity of public communication
and together with other factors have created basis for public diplomacy. In
the virtual space the Ministry of Foreign Affairs and diplomatic missions of
199
Hungary are able to reach directly the Russian citizens and inform them on
the principle, practice and achievements of the foreign policy of Hungary.
Keywords: diplomacy, information technology, communications.
Дипломатия – это организованная деятельность, направленная на
развитие международных отношений. На основании Венской конвенции о дипломатических сношениях от 1961 г. основными функциями
дипломатии являются: представительство аккредитующего государства
в государстве пребывания; ведение переговоров с правительством; выяснение всеми законными средствами условий и событий в государстве
пребывания и сообщение о них правительству; защита интересов аккредитующего государства и его граждан; развитие отношений между
аккредитующим государством и государством пребывания в области
экономики, торговли, науки и культуры. Государства осуществляют
данный вид деятельности обычно с помощью дипломатических представителей, Министерства иностранных дел и полномочных представительств (посольств и консульских учреждений). Дипломатическая коммуникация долгое время заключалась в личной аудиенции между послом одного правителя и правителем «принимающей страны». Отношения между аккредитующей страной и гдавами миссии тоже принимали
личный характер.
Развитие информационных технологий многократно увеличило
количество каналов и источников коммуникации. Это развитие постепенно изменило практику классической дипломатии. Телекоммуникация отодвинула на задний план личное общение. Перечисленные выше
функции дипломатии были дополнены такой новой задачей, как распространение информации об аккредитующей стране. Современные
СМИ и Интернет значительно перестроили работу публичной коммуникации, и вместе с другими факторами создали техническую основу
публичной дипломатии (public diplomacy). Публичная дипломатия поддерживает задачи классической дипломатии вместе с формированием
коммуникационных сетей и принимающей и поддерживающей среды в
странах-партнерах. Публичная дипломатия это совокупность деятельностей, направленных на то, чтобы органы власти, общественные организации, предприятия и частные лица одной страны оказывали влияние
на правительство, организации, предприятия и частных лиц других
стран посредством информирования о внутренних процессах и двусторонних отношениях.
Помимо экономической и военной власти (hard power/жесткая сила) на международную конкурентоспособность и внешнеполитическую
свободу действий государства влияет еще и привлекательность страны
(soft power/мягкая сила). Венгрия тоже осознала важность привлекательного образа страны, и поэтому открыта к общению не только с ди-
200
пломатами, но и другими представителями общества принимающей
страны, в том числе журналистами.
Появление Интернета означает возникновение нового места действия в публичной дипломатии, а для негосударственных участников
международной арены - в равной степени столкновение мнений, формирование многоуровневой коммуникации и достижение различных
политических целей. Интернет, возможно, самое демократичное средство коммуникации, ведь любой может поделиться своим мнением, информацией в виртуальном мире. Пока появление публичной дипломатии в интернете для венгерской дипломатии не получило широкого
распространения, но тенденция показывает, что в последующие годы
публичная дипломатия обогатится новыми средствами, использование
Интернета как средства "мягкой силы" становится все более важным.
Современные средства ИКТ: телефон, факс, искуственные спутники, компьютеры, Интернет предоставляют уникальные возможности
дипломатическим службам в реализации интересов нации. Но не только
для нас. Эти коммуникационные возможности равным образом и без
каких-либо ограничений находятся в распоряжении не только государственных, но и общественных участников. Использование ИКТ делает
возможным реализацию многочисленных дипломатических задач в киберпространстве, в значительной степени ускоряет работу самого механизма дипломатии, и вместе с тем побуждает к реорганизации закрытых иерархичных процессов управления и исполнения дипломатических служб.
Для нас совершенно очевидно, что скорость коммуникации оказывает решающее влияние на претворение в жизнь внешней политики
государств. Где те времена, когда президент США Джефферсон писал
своему Министру иностранных дел Мэдиссону: "Мы уже два года ничего не слышали о нашем после в Испании. Если и в этом году мы не
получим никаких вестей, нужно будет отправить ему письмо". Однако
мнения об оценке результатов новых коммуникационных возможностей
уже разделились: по мнению некоторых, вследствие быстрой коммуникации роль дипломатов уменьшается, другие, включительно я, апеллируют тем, что открывается возможность создания более тесных связей с
географически отдаленными национальными центрами мира. В мултиполарном мире роль глав представительства в процессе формирования
внешнеполитических решений и их исполнения возрастает.
Называя наше время информационной эпохой, мне хотелось отметить то, что в первые десятилетия 21 века нам стали доступны новые,
более совершенные средства ИКТ. Эти средства делают возможным
создание "виртуальных посольств и загранпредставительств". Для этого
необходимы всего лишь ноутбуки, модемы и спутниковая связь; и вот
уже представительство способно функционировать хоть в гостиничном
номере, хоть в пределах дипломатического представительства третьей
201
страны. Наша страна тоже использует такую возможность, в первую
очередь на дальних континентах, например, в Венесуэле.
Упомянутая в Венской конвенции представительская функция
помимо проявления суверенитета государства, означает еще и создание,
и подтверждение хорошей репутации, составленной об аккредитующем
государстве. Разработанные Министерствами иностранных дел или загранпредставительствами материалы в электронном формате дают
непосредственную информацию о принципах, практике и результатах
внутренней и внешней политики. А также предоставляют пользователям „сети” полезную информацию о стране. Сейчас иностранные граждане впервые знакомятся со страной не в дипломатическом представительстве в стране пребывания, а формируют первые впечатления по
справочнику о стране, который можно найти на веб-странице. На запрос «Венгрия» на Яндексе я получил 3 миллонов ответов. Венгрию как
страну в „сети” представляет единая система и единый облик вебстраниц: правительство, министерства, полномочные представительства создали свои гармонизированные веб-страницы, чтобы быть представленными и в виртуальном мире. Информация о Генеральном консульстве Венгрии в Санкт-Петербурге содержится на вебсайте Посольства Венгрии в Москве.
Круг опубликованной в Интернете информации чрезвычайно широк: внутренняя и внешняя политика Венгрии, события экономической,
культурной, научной и т.д. жизни, события, касающиеся венгерскорусских двусторонних отношений; информация о наших представительствах, действующих в РФ, о дипломатах, работающих в них, и доступных услугах; точки подключения к другим веб-страницам нашего
государства и других стран. Веб-страницы предоставляют дипломатическим службам необычайно эффективный способ публикации и распространения информации в сети. В то же время Всемирная сеть – это
электронная улица с двумя направлениями, которая дает возможность
интерактивно взаимодействовать при помощи электронных писем или
других социальных сетей (например, Facebook, IWIW, Twitter). Таким
образом, Интернет стал эффективным дополняющим средством дипломатии в кругу лиц, поддерживающих политику правительств, и их оппонентов. Некоторые из наших представительств (например, посольства в Германии и в США) имеют собственную Facebook или Twitter
страницу.
Венгерская дипломатическая служба делает первые шаги, чтобы
приспособиться к новым условиям постмодернистского мирового порядка. Мы делаем все возможное, чтобы в след происходящего развития в области публичной дипломатии наша страна имела, как можно
большую способность влиять на поведение тех участников международной жизни, над которыми не имеем власти.
202
Моё выступление на сегодняшней конференции один из ярких
примеров этого процесса.
И. В. Челышева
Критический анализ произведений медиакультуры:
сравнительный анализ исследований британских и
российских медиапедагогов*
Critical analysis of media text production: a comparative analysis
of studies of British and Russian media educators
* Статья написана при финансовой поддержке гранта РГНФ
«Стратегии современного британского медиаобразования и его влияние
на российскую медиапедагогику», проект № 13-36-01001. Руководитель
проекта – И.В.Челышева.
В статье рассматриваются проблемы анализа произведений медиакультуры, представлен анализ основных подходов к проблеме критического анализа британских и российских медиапедагогов.
Ключевые слова: Медиа, медиакультура, медиаобразование,
критический анализ
This article discusses the analysis of media text production, presents
an analysis of the main approaches to the critical analysis of British and Russian media educators.
Keywords: Media, media culture, media education, critical analysis
Рост интереса к проблеме развития медиакомпетентности современных школьников и студентов как в образовании в целом, так и в медиапедагогике в частности, обусловлен одним из направлений реализации компетентностного подхода в образовании, а именно становлением
ключевых компетенций надпредметного характера, к которым относятся педагогические техники и технологии формирования умений понимания текстов, обработки различной информации. Быть медиакомпетентным означает умение ориентироваться в громадном информационном потоке, понимать различные медиасообщения, иметь представление, о механизмах и последствиях их влияния на психику. Все эти критерии выступают важными показателями самостоятельной, критической оценки медиаинформации.
Как известно, Великобритания является одним из признанных лидеров медиаобразования. «Медиаобразование интегрировано в уроки
родного языка в школах Великобритании, где, к примеру, 25000 старшеклассников и 8000 студентов университетов ежегодно выбирают
курс медиа для сдачи итоговых экзаменов» [1, с. 10]. В течение многих
лет в Великобритании ведутся научные исследования, посвященные
203
разработке теоретических и методических аспектов медиапедагогики.
Одним из лидеров в этом направлении стал открывшийся в 1996 году
Центр медиаобразования (Media Education Centre), который возглавил
профессор Э.Харт (A.Hart). «Данный центр стал инициатором широкомасштабных научных исследований, как на британском, так и на международном уровнях» [1, с. 166-167].
Одной из важных задач медиаобразования британскими медиапедагогами выдвигается воспитание «подрастающего поколения, способного критически оценивать получаемую информацию, обладающего
своеобразным критическим «иммунитетом» к потенциальным манипуляциям сознанием» [2, с. 72]. Так, один из лидеров британской медиапедагогики, Л.Мастерман считает, что важным ключевым умением
выступает «понимание учащимися медиатекстов, – как и в чьих интересах они создаются, как они организованы, что они означают, как
представляют реальность, и как это представление «читается» аудиторией» [3, с.25].
В российской медиапедагогике, по мнению многих исследователей, проблема критической грамотности является неотъемлемой составной частью медиакомпетентности, которая и предполагает, в том
числе умение давать самостоятельную оценку и осуществлять критическое осмысление медиаинформации. Поэтому в современных условиях
становится очевидным, что «анализировать сообщения, содержание
СМИ – обязанность каждого критически мыслящего гражданина. Текстовое сообщение на мобильном телефоне, песня в стиле рок-музыки,
художественный фильм или новость в вечерних новостях – все это
СМИ, медиа. И если наши дети уже в школе научатся понимать, что им
сообщают, они смогут думать и принимать творческие решения в будущем. Критический анализ СМИ – не профессия, а способ понять современную жизнь» [4, с. 16].
Центральным звеном критической медиаграмотности является
процесс самостоятельного осмысления (критического анализа) различных медиасообщений. Данной проблеме посвящены работы многих отечественных исследователей (Е.Л. Вартаной, Я.Н. Засурского,
Е.В. Мурюкиной, А.В. Спичкина, А.В. Федорова, И.В. Челышевой и
др.). Под критическим анализом медиатекста мы предлагаем понимать
мыслительный процесс выявления свойств и характеристик медиапроизведения в целом, его составных частей и элементов в контексте личной, социокультурной и авторской позиции, предполагающий полноценное восприятие медиатекста; умение группировать факты, свойства
и явления, классифицировать их, раскрывать существенные стороны
изучаемого медиапроизведения, его внутреннюю структуру. Адекватный отбор информации, его восприятие, интерпретация и рефлексия
являются основой для формирования собственных позиций по отношению медиатексту, его критической и самостоятельной оценке, являю204
щиеся основой для практического применения в дальнейшей деятельности [5, с. 88].
В настоящее время британскими и российскими медиапедагогами
осуществляется целый ряд исследований, направленных на изучение и
разработку методических принципов развития критического мышления
в процессе медиаобразования. Критический анализ произведений медиакультуры осуществляется путем применения разнообразных форм
творческих заданий: проблемных, проектных, интерактивных, эвристических и т.д. Эти и другие методические приемы основываются главным образом на циклах (блоках, модулях) творческих и игровых занятий, осуществляющихся в учебной или внеучебной деятельности.
Список литературы:
1. Федоров А.В. , Новикова А.А. и др. Медиаобразование в США,
Канаде и Великобритании. Таганрог: Изд-во Кучма, 2007.
2. Михалева Г. В. Эволюция медиаобразования в Великобритании // Интеграция в образовании. 2008. № 2 (51) С. 70-76.
3. Masterman, L. (1997). A Rational for Media Education. In: Kubey,
R. (Ed.) Media Literacy in the Information Age. New Brunswick
(U.S.A.) and London (UK): Transaction Publishers, pp.15-68.
4. Вартанова Е.Л., Засурский Я.Н.
Медиаобразование как
средство формирования информационной безопасности
молодежи/ Информационная и психологическая безопасность
в СМИ. Том 1 М., 2002.
5. Челышева И.В. Методика и технология медиаобразования в
школе и вузе. Таганрог: Изд. ТГПИ, 2009.
205
РАЗДЕЛ III. ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЕ
КОММУНИКАЦИИ: ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКОВОГО И
КУЛЬТУРНОГО ИМПЕРИАЛИЗМА
АСПЕКТЫ
Т. В. Алексеева, Г. А. Циммерман
Особенности современного перевода кинотекста
The peculiar features of translating texts related to film in the
modern aspect
Статья посвящена особенностям современного перевода кинотекста и определению факторов, влияющих на процесс киноперевода, который обусловлен структурой и особенностями кинотекста.
Ключевые слова: кинотекст, перевод, киноперевод.
The article is devoted to the peculiar features of translating texts in the
sphere of film industry revealing the factors which influence the translation.
Keywords: texts related to film, translation, film translation.
Кинематограф – отрасль человеческой деятельности, заключающаяся в создании движущихся изображений, был изобретён в конце
XIX века и стал крайне популярен в XX веке. Кинематограф занимает
значительную часть современной культуры многих стран. Во многих
странах киноиндустрия является значимой отраслью экономики. Производство кинофильмов сосредоточено на киностудиях. Фильмы демонстрируются в кинотеатрах, по телевидению, распространяются «на
видео» в форме видеокассет и видеодисков, а с появлением скоростного
интернета стало доступным скачивание кинофильмов в форме видеофайлов на специализированных сайтах или посредством сетей. В
России сегодня поток иностранных фильмов буквально захлестнул малый и большой экраны, что, несомненно, увеличивает объемы профессиональной работы переводчиками.
Понятие «кинотекст» часто встречается в современной лингвистике и уже стало общепринятым, хотя его границы до сих пор точно не
определены [1, с. 176-180], поскольку кинофильм нельзя однозначно
отнести к языковым либо неязыковым процессам. С одной стороны, к
кинотекстам относят киносценарии, скрипты (т.е. запись реплик действующих лиц на языке оригинала), субтитры, названия фильмов, титры, аннотации и т.д., т.е. все текстовые материалы, дополняющие
аудио- и видеосодержание фильма и входящие в систему кинопроката.
С другой, в кинотексте наряду с вербальными средствами также присутствуют и визуальные или иконические, являющиеся его неотъемлемой частью.
Мы можем определить состав кинотекста следующим образом:
кинотекст состоит из движущихся и статических образов, устной и
206
письменной речи, шумов и музыки, неразрывно связанных друг с другом и организованных определённым образом. В кинотексте сочетаются две семиотические системы: лингвистическая и нелингвистическая
Лингвистическая система кинотекста обслуживается знакамисимволами, нелингвистическая – знаками-индексами и знакамииконами.
Лингвистическая система в кинотексте представлена двумя составляющими: письменной (титры, надписи) и устной (речь героев, закадровый текст, слова песен), выраженных при помощи слов естественного языка. Соответственно, письменная составляющая кинотекста состоит из визуальных знаков, устная – из звуковых.
Согласно классификации М. Берди, опубликованной в редакции
журнала «Мосты», можно выделить следующие виды киноперевода:
1. Синхронный перевод кинофильма, при котором переводчиксинхронист переводит и одновременно озвучивает фильм без опоры на
монтажные листы и часто без представительного просмотра.
2. Закадровое озвучивание фильма с сохранением оригинального
звукового ряда. Такое озвучивание может осуществляться двумя способами: одним актером/самим переводчиком или двумя актерами (мужчиной и женщиной для персонажей мужского и женского пола соответственно).
3. Полное дублирование фильма, при котором производится полная замена оригинальной речи. Для озвучивания, в таком случае, приглашается целый штат актеров.
4. Использование субтитров при полном сохранении оригинального звукового ряда.
Из-за различий языков и культур при межъязыковой и, соответственно, межкультурной коммуникации практически невозможно на
языке перевода создать текст, который был бы абсолютно тождественен
оригинальному. Именно поэтому вводится понятие, при помощи которого можно оценить результаты перевода, – эквивалентность. По В.С.
Виноградову, эквивалентность – это «сохранение относительного равенства содержательной, смысловой, семантической, стилистической и
функционально-коммуникативной информации, содержащейся в оригинале и переводе» [2, с. 67]. При этом эквивалентность оригинала и
перевода представляет собой общность понимания и когнитивной, и
эмоциональной информации, выраженных в тексте как эксплицитно,
так и имплицитно. Эквивалентность перевода, по большому счету, зависит от двух основных факторов: реципиента перевода и типа переводимого текста. В случае кинотекста реципиентом перевода является
представитель принимающей культуры, которого предположительно
можно считать типичным представителем этой культуры, обладающим
основными знаниями и представлениями, общими для большинства
членов данного языкового коллектива [3, с. 167-173]. Что же касается
207
типа текста, кинотекст можно назвать особым видом медиатекста, который зафиксирован в письменной форме, но при этом поступает к реципиенту в устной форме и воспринимается на слух. Восприятию текста и реализации его смешанной формы способствуют экстралингвистические вспомогательные средства [4, с. 202-228].
Перевод кинофильма Ю.Л. Оболенская называет особым видом
художественного перевода, целью которого является «осуществление
полноценной межъязыковой эстетической коммуникации путем интерпретации исходного текста, реализованной в новом тексте на другом
языке» [5]. Таким образом, задача переводчика заключается в том, чтобы при переводе передать средствами переводящего языка две основные функции художественного текста: коммуникативную и эстетическую. Важную роль при этом играют как лингвистические, так и нелингвистические средства, использованные для создания желаемого образа и обеспечения воздействия на зрителя как на получателя кинотекста.
Ещё одной особенностью, касающейся киноперевода, является
способ озвучивания кинофильма. Точность перевода часто страдает при
дубляже или же закадровом озвучивании. Готовый перевод кинотекста
впоследствии обрабатывается или самим переводчиком, или редактором, или же так называемым укладчиком. Укладчик переделывает текст
таким образом, чтобы «уложить» его под артикуляцию героев на экране
и тем самым сохранить «принцип эквивалентности длины» [6]. В силу
различия языков и средств выражения фразы на исходном и переводящем языках очень часто не совпадают, из-за чего укладчику необходимо их перестраивать, сокращать их длину или же вовсе заменять другими. К сожалению, во многих случаях сделать это удается лишь в ущерб
смыслу. Наиболее частым приемом, служащим «подстраиванию» переведенного текста оригинальному, является синтаксическое уподобление, при котором значительно сокращается длина фраз и, соответственно, искажается исходный текст [7, с. 153-156].
В последнее время стала четко прослеживаться тенденция к
наибольшей точности и эквивалентности киноперевода. Такое альтернативное видение перевода поддерживает, например, Д. Пучков, более
известный под псевдонимом Гоблин. Несмотря на то, что известность
ему принесли так называемые неофициальные пародийные переводы
таких фильмов, как «Властелин колец», «Матрица» и «Звездные войны», Д. Пучков осуществил официальный перевод более чем восьмидесяти полнометражных фильмов, и, по его мнению, лишь режиссер и
сценарист принимают решение относительно того, что и как говорят их
герои, переводчик, редактор или укладчик просто не имеют права чтолибо менять. Таким образом, переводчик должен использовать все возможные средства для передачи как смысла, так и формы, представленных в оригинале. При переводе любого текста переводчику необходимо
208
выявить и правильно проинтерпретировать заложенный в высказывание
подразумеваемый смысл. Проанализировав его, он может сделать вывод о том, существует ли возможность передать этот смысл на языке
перевода при сохранении его невыраженности. Одну из наибольших
трудностей, но также и наибольший интерес, представляет наличие в
тексте оригинала экстралингвистической информации, принадлежащей
к национально-культурному полю, например, прецедентных феноменов, актуализирующих концепты, известные только представителям
одной культуры.
Занимаясь темой киноперевода, нужно помнить о том, что на
данный момент трудно говорить о наличии одной устоявшейся традиции перевода кинотекста в нашей стране. Несмотря на это, существуют
общие факторы, влияющие на процесс перевода, которые обусловлены
структурой и особенностями кинотекста. Однако основной задачей переводчика при работе над кинотекстом, как и над любым другим,
должно оставаться стремление к наиболее полной передаче как смысла,
так и формы, представленных в оригинальном тексте.
Список литературы:
1. Вагер М.Н. Лингвистическое моделирование процесса
перевода кинотекстов и их названий по методике перевода
субтитров. – СПб: Изв. Рос. гос. пед. ун-та им. А.И. Герцена. –
2009. – № 118. – С. 176–180.
2. Виноградов В.С. Введение в переводоведение (общие и
лексические вопросы). - М.: Издательство института общего
среднего образования РАО, 2001, – 224 с.
3. Зыкова И.В. A practical Course in English Lexicology. – M.,
2007.
4. Оболенская Ю.Л. Монография "Диалог культур и диалектика
перевода. Судьбы произведений русских писателей 19 века в
Испании и Латинской Америке". – М., 1998.
5. Райс К. Классификация текстов и методы перевода (Вопросы
теории перевода в зарубежной лингвистике. – М., 1978. – С.
202-228.
6. Скоромыслова Н.В. Теоретический аспект перевода
художественных фильмов // Вестн. Мос. гос. обл. ун-та. Сер.
Линвистика. – 2010. – № 1. – С. 153-156.
7. Снеткова М.С. Проблема эквивалентности в аудиовизуальном
переводе (на материале перевода кинотекста) // Вопросы
иберо-романистики. Выпуск 9. – М.: МГУ, 2009.
209
Г. И. Андреева
Искусство памяти: роль русского языка в формировании
национально – культурного сознания молодого поколения
The art of retention: the role of Russian in the formation of national and cultural identity in the young generation
Ничего более русского, чем язык, у нас нет.
Андрей Битов
В рамках статьи рассматриваются актуальные вопросы формирования современной российской идентичности, национального сознания
молодого поколения. Основное направление статьи – преподавание
русского языка как важнейший способ формирования и сохранения духовно - культурного наследия и национальной идентичности.
Ключевые слова: российская идентичность, национальная самосознание, языковая личность.
The article deals with the urgent issues of the formation of the modern
Russian identity, the national identity of the young generation. The main aspect is teaching Russian language as a key way to develop and keep the cultural identity and national inheritance.
Keywords: Russian identity, national identity, linguistic personality.
В Древней Руси слово «язык» означало и племя, и наречие. В современном языке для
наименования таких социальных групп, как
племя, нация, национальность чаще
используется слово «народ».
Однако «народ» – понятие далеко не столь простое, хотя у всех на слуху. Народ – 1. Население той или иной страны. 2.Нация, национальность, народность [1].
Чем же определяется в первую очередь принадлежность людей к
тому или другому народу? Конечно, место проживания, единство происхождения, языка, культуры собирают людей в некую целостную социальную общность. Понять, что скрепляет народ в одно целое, помогает исторический подход, анализ процесса исторических изменений
народа при сохраняющихся чертах его общности. Сегодняшний юноша,
прожив полвека, станет глубоким стариком, но останется всё тем же человеком, только с биографией, с судьбой, записанной в памяти. Так и
народ цементируется в одно целое его историей, сохраняющейся в социальной памяти и передающейся из поколения в поколение.
Разрушение территориального и символического пространства
России на протяжении 20-го века как минимум дважды привело к глобальному слому её идентификационной модели, её великой и самобытной цивилизации. Процесс глобализации, охвативший всё мировое пространство, довёл этот кризис до предела, поэтому тема формирования
современной российской идентичности, особенно национального само210
сознания современной молодёжи, стала чрезвычайно актуальной. С философских позиций проблемы идентичности рассматривается в работах В. Хесле, Ю. Хабермаса, Н. Лебедева, Л.А. Фадеева, А. Дугина, Д.
Когатько и др.
Исторически наше многонациональное государство существует в
едином семиотическом поле, т.е. в системе известных всем его представителям знаковых средств (в первую очередь, русский язык как средство межнационального общения, бытовая и политическая символика и
т.д.). Национальное же самосознание человека формируется его включённостью в национальную культуру и чувством причастности к ней:
мифы, сказки, молитвы, песни, прецедентные тексты на том языке, который человек считает родным, на котором он думает. В русском языке
могучей пружиной сжат тысячелетний опыт наших пассионарных
предков: их мысли, достижения, чувство красоты. К сожалению, в современном образовательном процессе доля гуманитарного знания становится всё меньше, в том числе и из-за неочевидности его практической пользы и сомнительности для многих его информационной ценности. Между тем сверхзадачей преподавания любой гуманитарной
дисциплины является пробуждение языкового сознания студентов, ведь
именно язык – главный инструмент познания национальной культуры,
главная национальная ценность. Язык, как и родителей, не выбирают, и
нет нашей заслуги в том, что русский язык действительно великий, могучий и свободный. Однако это не отнимает у нас права гордиться своим родным языком и не снимает ответственности за него. В 90-е г.г.20
века искусствовед Лев Молчанов высказал мудрую мысль о том, что
русская национальная идея – это русская национальная культура.
Думается, лучшее, что сегодня можно сделать для формирования
национального самосознания молодого поколения – это качественное
преподавание русского языка. Что русский язык сложен, объяснять нет
необходимости. Но что система нашего языка логична, красива, экономна, что она позволяет нам строить нашу речь, выражая неограниченное количество смыслов с помощью ограниченного набора средств
– это нужно открывать учащимся на занятиях по русскому языку в
первую очередь. Ведь неслучайно национальная гордость великороссов
и национальная самобытность России исторически всегда связывалась с
родным языком (всп. Тургенева: «… не будь тебя, как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома»). Идея национальной самобытности как основного двигателя в развитии страны не нова, но
именно она может стать мощным катализатором обновления духа народа (великий язык мог создать только великий народ!).
Культура, которую мы создали, позволяет нам быть вполне самодостаточными и осознать своё место и свою роль в мире, особенно сегодня, когда Россия переживает ощущаемый каждым россиянином
национальный подъём. Олимпийский дух Сочи-2014 значительно под211
нял нашу самооценку.
В языковом измерении это может означать
постепенное избавление страны от комплексов, от той лавины заимствований, которая захлёстывает сегодня нашу речь. Хочется верить,
что засоряющие нашу речь американизмы будут восприниматься следующим поколением как специфические особенности постперестроечного периода в истории России.
Интересно, что 52-летний волонтёр
из Канады, работавший на многих олимпиадах, увидел нас в Сочи такими: «…вы американизированные, вы одеваетесь в американские
бренды и говорите по-английски» [2].
Переформатирование политического пространства, изживание
синдрома однополярного мира (стремительное добровольное присоединение Крыма к России, борьба за статус русского языка на Украине)
всколыхнули российское
общество, не потерявшее способности думать, смотреть и слушать. Может быть, и русскоязычные граждане современной России начнут уважительнее относиться к родному языку и
интересоваться им, сопереживая искусственно оторванным от России
братьям – славянам в их борьбе за русский язык, т.е. за возможность
быть свободными. Узурпация власти на Украине и фашистский лозунг,
вброшенный этой властью: «Украина – для украинцев» всколыхнул
национальное сознание не только крымчан и жителей юго-востока
Украины, заставив осознать: без языка не будет и нас. Развернувшаяся
в связи с этими событиями информационная война ещё раз показала
силу воздействия СМИ на человеческое сознание. Почему бы эту зрелищность, мобильность и беспрецедентную силу влияния СМИ не задействовать на благое дело привлечения внимания к русскому языку
как родному и языку межнационального и международного общения.
Заметим, что в современной России издаётся довольно большое количество книг по языку и о языке: учебники, лингвистические словари,
занимательные грамматики и т.д. Но не секрет, что наши граждане
начнут живо интересоваться родным языком, если именно центральные
каналы российского ТВ проявят интерес к языку в виде рубрик типа
«Почему мы так говорим?», «Давайте разберёмся», «Это нельзя не
прочитать» и т.д. Каждой языковой личности свойственна языковая рефлексия, поэтому от размышления над фактами языка и речью конкретных людей к интересу к родному языку, от обсуждения различных
языковых явлений до любви к нему и заботы о его чистоте и популярности в мире – не такой уж долгий путь. Населению Крыма понадобилось больше двадцати долгих лет жизни вне России, чтобы прочувствовать эту любовь к языку, а мы можем пройти сейчас этот путь
намного быстрее.
Не случайно принципы, на которых должно строиться решение
национальных проблем в современном мире, чётко сформулированы
именно лингвистом (выдающимся русским лингвистом французскопольских корней) И. А. Бодуэном де Куртенэ (1825-1816): «Государство
212
не должно быть национальным, так же как оно не должно быть ни религиозным, ни сословным, ни партийным. Оно должно состоять из территориальных автономных образований... Польша для всех тех, кто в
ней живёт. Литва для всех тех, кто в ней живёт. Россия для всех тех, кто
в ней живёт» [3].
Язык и коммуникативное поведение отдельного человека складываются из компонентов, общих для всего лингво-культурного сообщества, к которому человек принадлежит. Именно в гуманитарном знании
свёрнуты представления нации о мире и о себе самой. В выступлениях
президента РФ В.В. Путина постоянно проводится мысль о нравственных, духовных скрепах нации, о сохранении нашей идентичности как
приоритетном направлении деятельности правительства, о развитии
библиотек, музеев , о приобщении к культуре с самого юного возраста,
например, в речи перед депутатами Госдумы (телеканал «Россия
11.04.2012 ). Угроза нравственного коллапса общества, лишённого духовных координат, потребовала обращения к его истории, фольклору,
религии, классической литературе. Далеко не случайно в России появились Год истории (2012-й), русского языка (2013-й), культуры (2014й). Идея ста великих книг, может, и не нова, но весьма актуальна. Ведь
именно в нашей литературе свёрнуты представления нации о себе самой (в каждом из нас, например, жив Обломов!), запечатлены картины жизни страны, быт и нравы её народа. Художественный текст возвращает нас к творческой сути языка, создаёт одухотворённый вариант
мира, душу нации. Более того, личностное проживание творческой
природы художественного текста, вызывая сопереживание, каким-то
непостижимым образом расширяет интеллектуальный и эмоциональный опыт человека, помогая ему выбрать разные сценарии поведения и
прожить множество жизней.
Каковы же способы и возможности сохранения национальнокультурной идентификации молодёжи? Поскольку все процессы жизни
общества имеют, как правило, языковое измерение, на первый план образовательного процесса выходит языковая личность. Именно языковая личность является той сквозной идеей, « которая пронизывает и все
аспекты языка и одновременно разрушает все границы между дисциплинами, изучающими человека, поскольку нельзя изучить человека
вне его языка»[4].
Среди записей Достоевского к его «Дневнику писателя» есть
очень характерная: «Иностранные языки ужасно полезны, но не иначе,
как когда заправился на русском. То же в классических языках – никакой пользы без русского языка. А русский язык именно в загоне. И пофранцузски мыслить не научится, и будет международный межеумок,
каких у нас уже довольно» [5].
Что же делать? Растить элиту (остальные подтянутся), и здесь
особая ответственность ложится на преподавателя русского языка в ву213
зе, который должен помочь человеку, получающему высшее образование, понять, что безупречное владение русским языком делает его аристократом духа, способным мыслить аналитически, ясно и выразительно излагать свои мысли, глубоко чувствовать, отстаивать свою позицию, убеждать и соглашаться, добиваясь успеха в собственной карьере
и во благо великой страны, ощущая себя достойным её гражданином.
Список литературы:
1. БТС русского языка под ред. С.А. Кузнецова . – СПб: Норинт,
1998.
2. Газета «Метро»:
Олимпийский блог «Россия глазами
канадца». – СПб: 19 февраля 2014. – С.11.
3. Бодуэн де Куртенэ И.А. Национальный и территориальный
признак в автономии. – СПб,1913.
4. Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая личность. – М.:
Наука, 1987. – С.3.
5. Достоевский Ф.М./ ПСС – т.14. – Л.: Наука,1988.
Г. С. Втранесян
Динамика трансформации календарной лексики долган в
период 19 - 20 вв.
Dynamics of transformation of calendar vocabulary of Dolgans in
the period of 19 - 20 cc.
Работа посвящена изучению динамики трансформации календарной лексики в календаре долган живущих на Таймыре. В формировании долган участвовали тунгусы (более половины), якуты, русские и
самодийцы, начиная с 18 в. Исследование актуально тем, что календарная лексика, является одной из самых консервативных частей языка.
Кроме того, формирование долганского этноса происходило в историческое время и в достаточно замкнутых социумах, что является очень
удобной моделью для исследования концепции "плавильного котла".
Ключевые слова: календарная лексика, долганы, "плавильный
котел"
The work is devoted to study of the dynamics of transformation of the
calendar vocabulary in the calendar Dolgans live in Taimyr. In the formation
of the Dolgan ethnic group participated Tungus, Yakuts, Russians, and
Samodian since 18 с. The study is important because the calendar vocabulary, is one of the most conservative parts of the language, and also the formation of the Dolgans happened in historical time and in a fairly confined
societies, being very convenient micromodel for researching of the concept
of the "melting pot".
214
Keywords: calendar vocabulary, Dolgans, "melting pot"
Заимствования лексики связанной с хозяйственными или техническими инновациями, вещь обыденная. Но они требуют особого внимания, когда речь о такой консервативной части языка, как календарная
лексика. Долганский этнос формировался с 18 в до середины 19в из
эвенков, эвенов (в сумме 50-52 %), якуты 30 – 33%, русские -15% и
самодийцы 3-4% (ненцы, энцы). Языковая картина выглядела иначе, не менее 60 % будущих долган говорили на якутском, 20% по русски и
20% по “тунгусски”. Основа экономики, - охота, оленеводство и зимний
лов рыбы, язык общения, - якутский. Оленеводческие термины долганы
заимствовали у тунгусов, знавших верховую езду, но пополнили их
элементами самодийского санного оленеводства [1, с. 92,
128,135,129,132]. Долганский язык считается диалектом якутского [2, с.
345, 346], хотя есть мнение, что это новый тюркский язык, на все части
которого (фонетика, строй и т.д.) очень серьезное влияние оказал эвенкийский [3, с. 3].
Смешанный характер охотничьих обрядов долган проявляется в
сосуществовании образа якутского бога охоты Баай Баяная и эвенкийских охотничьих амулетов шингкэнов. Долганам был известен также и
обряд протаскивания снаряжения (ружье, сеть) и прохода охотников
через дерево - арку, носивший, как и у эвенков, название Чичипкан [3,
c. 386; 4, с. 63]. Изменение календарной лексики долган за почти 150
лет отслежено по записям Третьякова П. [6, с. 77], Попова А.А. [7, с.
152] и Мухачева А.Д. [8, с. 148-178]. В первой записи не ни одного
якутского термина, сохранилось и название месяца “бега” (тунг.), хотя
они уже считали себя долганами и говорили на якутском. В первой записи [6, с.77] формально преобладала фенологическая лексика, а “оленеводческих” терминов всего три, месяцы гона (хирули хани, хиру –
пороз), отела и мошки. Последний, несмотря на форму, имел прямое
отношение к оленеводству, так как связан с устройством дымокуров
для спасения оленей от мошки. Авторы работы [9, с. 225] считали календарь долган эклектичным опираясь на [7, с. 152]. “Признак” этого,
несоответствие формы и содержания в названиях месяцев, хотя это есть
уже в первой записи Третьякова П. “Туран бега” – букв. “вороны месяц”, пояснялся как “половины холодного, половины теплого времени”
месяц, по сути маркируя весеннее равноденствие, - точку “равновесия”
света и тьмы.
Эвенки - орочены сохранили близкое, по форме и смыслу название, - “половины свечения месяц” (апрель) [10, с. 123,124]. В первой
записи календаря долган фенологические названия месяцев (нэлькини,
ногнэны) были, но исходный смысл был утерян, так как значились как
“рождения новых телят месяц” и “весенние воды” (то есть разлива рек).
Месяц “мучин бега” - июль, буквально “месяц зеленения лиственницы”
215
[11, с.267], в переносном, “месяц мошки” [6, c. 77]. Во второй записи
есть кардинальное изменение, - переход на якутское “ыйа” –месяц, вместо “бега”. Название мая – июня, как “таба торуур ыйа”- оленей отела
месяц, - лишь перевод на якутский начального смысла этого термина.
Июль, сохранив смысл (месяц комаров) получил якутское название
“бырдак ыйа”- комара месяц (бырдых - комар [12, c. 241]), но таких
названий июня и июля в якутских календарях нет [13, с. 84]. Август
“иргекта ыйа”- оводов месяц, даже сохранил эвенкское название
“овод”. Сентябрь – октябрь, время гона, стали называться “чиекте ыйа”опадания хвои (т/ч) ин - лиственница [12, с.260], плюс суффикс множественности (“кт(а/е)” эвенк., то есть “хвоя”).
Гон оленей начинается с опадения хвои лиственницы, налицо
“оленеводческое” название месяца [14, c. 184]. То есть, сохранив оленеводство как основной вид экономики, долганы сохранили и начальную
семантику, просто переведя на якутский язык прежние названия месяцев. “Борит бега” – декабрь был одинаков и у долган и у эвенков, и раскрывался как “вторая половина темной поры” [6, с.77], хотя “борит”разделение (букв.) [11, с. 61]. В последней записи исходная семантика
сохранилась в названиях месяцев с оленеводческой лексикой (отела,
гона, мошки, оводов) и зимних, - ноября и декабря (малой и большой
темноты месяцы) [8, с.148-178].
Месяцев с такими названиями нет в календарях эвенков [15, с.
43], но они были у самодийцев [6, с.77]). Это значит, что оленеводческая и солярная лексика, в календарном мифе и сознании долган доминировали как в первой записи, так и через 150 лет, независимо от источника заимствования. Месяцы зимней рыбалки (основа, - налим) появились только во второй записи [7, с. 152]. Её роль видна из описания
обряда гадания на рыболовную удачу, с использованием круглых косточек из головы налима [7, с. 84]. Январь “хеен ыйа”- месяц ловли рыбы в истоках озер (диал. от “сеен” – исток, якут. с инверсией с > х [12,
с.227]).
Следующий месяц “диринг ыйа”- месяц лова в глубоких местах
озер (от диринг - глубокий [12, с.113]), вторая половина января, начало
февраля, с семантикой оппозиции “малый” (исток) / “большой” (глубина). Синенгийен ыйа - апрель [8, с. 153, 157] (от “сёнган”- налим,
эвенк.) [11, c. 347] имеет аналогии только в календаре хантов [9, с. 208].
То есть, в календарной лексике долган нет ни одного (!) “якутского”
названия месяца, при этом сохранились некоторые термины (овод,
налим) на эвенкийском языке, и после смены языка.
Названия месяца (“бэга” на “ыйа”) сменились на втором этапе,
обозначив, таким образом, и формальный переход с одного языка на
другой. Исчез и “месяц вороны” – туран, не имеющий прямого отношения к оленеводству, хотя почти все эвенкийские календари сохранили
216
месяц с этим названием [15, с. 43, 44], а в сказках долган ворона имела
высокий сакральный статус [7, с. 152].
Календарь, судя по лексике, являлся, в основном, оленеводческим, более половины названий месяцев имели прямое отношение к
оленеводству, в том числе и месяц “половодья - уу келер ыйа”, так как
разливы рек влияли на миграции оленьих стад при весенних кочевках.
Названия лишь трех зимних месяцев относились к рыболовству (подледный лов и конец нереста налима). Базовый материал, хотя и не дает
возможности для более детальной реконструкции трансформации календарной лексики в ходе долгих этнических контактов, но очевидно,
что первый шаг при переходе с одного языка на другой, это восприятие
названия “единицы меры” времени, - месяца. При этом в поздних записях календарная лексика чаще всего сохраняет исходный смысл, но
уже, будучи переведенной на новый язык общения, и намного реже сохраняется исходная форма названий месяцев.
Список литературы:
1. Долгих Б.О. Происхождение долган // Труды ИЭ. НС. Т.84. М.Л. , 1963. С.92 – 141.
2. Дьяченко В.И. Долганы. Краткий исторический очерк //
Тюркские народы Восточной Сибири. М.: Наука, 2008. С.334
- 346.
3. Дьяченко В.И., Добжанская О.Э. Долганы. Религиозные
представления и фольклор // Тюркские народы Восточной
Сибири. М.: Наука, 2008. С.384 – 393.
4. Убрятова Е.И. Язык норильских долган. Новосибирск: Наука,
1985. СО. 216 с
5. Василевич Г.М. Некоторые данные по охотничьим обрядам и
представлениям у тунгусов // Этнография. 1930. №3, с.57 - 67.
6. Третьяков П. Туруханский край его природа и жители. СПб. ,
1871.
7. Попов А.А. Охота и рыболовство у долган // Памяти Богораза
В.Г. М. , 1937. С.147-206.
8. Мухачев А.Д., Путешествие в мир оленеводов. Новосибирск:
Наука, 2001.
9. Симченко Ю.Б., Смоляк А.В., Соколова З.П. Календари
народов Сибири // Календарь в культуре народов мира. М.,
1993. с.201 – 253.
10.Мазин А.И. Календарь и цикл хозяйственного года эвенков
Верхнего Приамурья (конец 19 – нач.20 вв) // Этнические
культуры Сибири. Новосибирск. 1986. С.120 -124.
11.Василевич Г.М. Эвенкийско – русский словарь. М., 1958
12.Якутско – русский словарь, М., 1972.
217
13.Приклонский В.Л. Три года в Якутской области // Живая
старина. III, c.48 – 84
14.Баскин Л.М. Северный олень // Крупные хищники и копытные
звери. Лес и его обитатели. М.: Лесная промышленность, 1978.
С.160 -190.
15.Василевич Г.М. Эвенки. Историко – этнографические очерки.
Л., 1969.
Н. Э. Горохова
Лингвокультурологический аспект:
основные направления в обучении студентов вузов
Linguocultural aspect:
major trends in teaching students in higher education
В статье описаны приоритетные направления в изменении требований, предъявляемых к уровню лингвокультурологических умений и
навыков студентов как базисных компонентов межкультурной и коммуникативной компетенций, развитие которых составляет основную
цель обучения иностранным языкам. Понятие «лингвокультурологическая компетенция» рассматривается как готовность студентов вузов к
адекватному взаимодействию в разных социумах. Аутентичный текст,
содержащий национально-культурные компоненты, служит источником
формирования данной компетенции.
Ключевые слова: лингвокультурологический, компетенция, иностранный язык.
This article deals with the priorities for changing requirements to the
level of linguocultural skills of students as the basis component of intercultural and communicative competences, the development of which is the main
goal of teaching foreign languages. The concept of “linguocultural competence” is defined as the willingness of students to an adequate cooperation in
different societies. An authentic text, containing ethno-cultural components,
is considered to be a source of forming this competence.
Keywords: linguocultural, competence, foreign language.
Актуальность проблемы исследования определяется необходимостью подготовки студентов к реализации своих языковых и профессиональных потребностей, определяющихся под влиянием академической
политики вуза и приоритетов, которые он декларирует. Сегодня обучение студента в области иностранного языка предполагает его образование в широком фундаментальном плане. В уровневой системе иностранному языку отводится роль не просто учебного предмета, а сферы
формирования личности профессионала.
218
Происходящая смена парадигм выражается в изучении отечественного и зарубежного опыта построения иноязычного обучения студентов вузов; освоения новых направлений в решении вопросов ее модернизации в контексте уровневого высшего профессионального образования, инициированного Болонским процессом.
Последующее изложение частнонаучных аспектов проблемы
лингвокультурологического обучения студентов начнем с уточнения
понятия «иноязычная коммуникативная компетенция». В словаре А.Н.
Щукина указано, что это уровень владения студентами языковыми, речевыми и социокультурными знаниями, навыками и умениями, которые
дают возможность варьировать свое речевое поведение в ситуациях
общения [2, c. 118]. При этом «лингвокультурологическая компетенция» рассматривается как готовность к адекватному взаимодействию с
представителями различных социумов.
Методическое проектирование процесса формирования лингвокультурологической компетенции рассматривается авторами статьи как
многоэтапная деятельность, включающая запрограммированные действия и прогнозируемый результат, который выражается в практическом функционировании лингвокультурологических умений в актах
межкультурной коммуникации. Предлагаемая модель является содержательно-смысловым наполнением (проекция теоретических положений на практику) концепции формирования лингвокультурологической
компетенции и содержит в своей структуре взаимосвязанные элементы,
раскрывающие научно обоснованное уровневое представление о системе иноязычного обучения студентов. Важнейшей характеристикой модели, обусловливающей ее эффективность, является целеполагание.
Прагматический аспект цели иноязычного обучения связан с формированием у студентов компетенции, которая позволяет им приобщиться к
ценностям культуры другой страны и практически пользоваться изучаемым языком в ситуациях межкультурного профессионального общения. Заявленная цель направлена на реализацию основных компонентов: содержание иноязычного обучения, методы и формы, средства
обучения. Технологический компонент обеспечивает последовательность и результативность этапов работы с иноязычным текстом (объяснительно-ориентировочный, обучающий, корректировочный, рефлексивный, практико-ориентированный).
Источником формирования лингвокультурологических умений
является аутентичный текст профессионального характера, содержащий
лингвистические единицы с национально-культурным компонентом.
Такой текст служит основой фоновых, метаязыковых, социокультурных
знаний и является фоном для межкультурной коммуникации, обеспечивает овладение иной культурой, опосредованной языком. Обучить методике работы с текстом – значит сформировать у студентов умение
обнаруживать смысл учебного языкового материала как значимого для
219
собственного личностного и профессионально саморазвития. Вслед за
Н.Д. Гальсковой, считаем, что обучение естественным образом должно
быть сопряжено с необходимостью «вооружать» обучающегося колоссальной внеязыковой информацией для взаимодействия на межкультурном уровне [1, с. 46]. Поэтапная работа с текстом построена на снятии лексических и грамматических трудностей одновременно, тем самым, способствуя усвоению большого объема иноязычного материала.
Студентам даются образцы англоязычного оригинального профессионального текста с его переводом на родной язык, который расположен в
одном визуальном ряду с оригиналом. Это дает возможность сравнивать оба текста для полного понимания, заучивать слова и выражения,
конструкции при многократном прочтении англоязычного текста. Многократность прочтения обеспечивается специальными заданиями. Вся
работа проводится на английском языке, а перевод служит опорой в
этой деятельности, способствуя выработке адекватной интерпретации
оригинального текста.
Формирование лингвокультурологической компетенции студентов, включающей в себя национально-культурный компонент, соответствует принципам устойчивого развития в образовании, целью которого
является формирование «готовности к межкультурному общению» [3,
c. 13] как на глобальном, так и на индивидуальном уровне. Благодаря
усвоению культурных аспектов посредством внеязыковой информации
укрепляется готовность к разносторонней и равноправной коммуникации, предполагающей обмен как профессиональной, так и социокультурной информацией. Тем самым решается задача, включающая в себя
развитие собственной социокультурной базы студентов как одной из
составных частей «адекватной коммуникации на изучаемом языке» [4,
c. 7].
Таким образом, на основании сформированных лингвокультурологических умений, ориентированных на подготовку специалистов, закладывается основа для прохождения профессионального обучения в
рамках обменных соглашений вузов или же продолжения обучения на
следующем этапе образования. Национально-культурные компоненты,
усвоенные обучаемыми в ходе многоэтапной деятельности, служат источником успешного профессионального обучения на неродном языке
и стимулируют коммуникативную деятельность и за пределами учебного процесса. Тем самым закладывается необходимая основа для успешного и адекватного взаимодействия в разных социумах при переходе к
профессиональной самореализации после окончания вуза.
Список литературы:
1. Гальскова Н.Д. Современная методика обучения иностранным
языкам. М.: АРКТИ, 2000.
220
2. Щукин А.Н. Лингводидактический энциклопедический
словарь. М.: Астрель: АСТ: Хранитель, 2008.
3. Opetushallitus, Kestävän kehityksen toimikunnan koulutusjaosto,
2006. Kestävää kehitystä edistävän kasvatuksen ja koulutuksen
strategia ja sen toimeenpanosuunnitelma vuosille 2006—2014.:
http://www.oph.fi/download/110201_kekestrategia.pdf.
4. Olk, Harald Martin. Translation, Cultural Knowledge and
Intercultural Competence. Journal of Intercultural Communication,
2009, Issue 20 http://www.immi.se/intercultural.
Т. В. Жаркова
Информационная агрессия и информационные войны
Informational aggression and media wars
Статья рассматривает информационные войны как средство воздействия на участников массовой коммуникации. Политика двойных
стандартов и информационная агрессия реализуются через СМИ в виде
медиасобытий и медиавирусов. Информационные войны формируют
картину мира и точки зрения населения в нужном для создателей формате.
Ключевые слова: информационные войны, информационная
агрессия, массовая коммуникация, медиасобытие, медиавирус.
The article considers media wars as a way to influence on participants
of mass communication. The double standard policy and informational aggression are implemented via mass media as media events and media viruses.
The media wars create certain worldview and points of view of population
which are beneficial to creators.
Keywords: media wars, informational aggression, mass communication, media event, media virus.
Вербальная агрессия как форма речевого поведения проникла в
язык СМИ ещё в 90-е годы XX в., и её различные виды зафиксированы
в речи как журналистов, так и политиков, а также других участников
интерактивных передач. Это привело к формированию и закреплению
как возможного такого варианта речевого общения. В этом случае
агрессия служит не только средством угрозы, но и средством самовыражения.
Проникновение агрессивных компонентов речи в сферу массовой
коммуникации позволяет также рассматривать феномен информационной агрессии.
Как пишет Ю.В. Щербакова: «Информация активно используется
как инструмент борьбы за власть, как орудие коммуникативного воздействия и управления общественным мнением. Этот процесс постоян221
но усложняется и становится все более изощренным: появляются новые
технические возможности, изобретаются новые методы и приемы, возникают связанные с ними новые явления языка и речи» [9, c. 253].
Нельзя не согласиться с исследователем. Окружающая нас реальная
действительность буквально переполнена примерами того, что современный мир погрузился в информационную агрессию и породил такое
явление, как информационные войны. Столкновение взглядов и интересов разных государств активно проявляется не в нападении на чужие
территории. Борьба стала не такой явной, но гораздо более изощренной:
это борьба за умы, за влияние вначале на систему ценностей, а затем и
на менталитет народа. «Информационное противоборство становится
мощным геополитическим фактором» [8, c. 57].
«Цветные» революции на постсоветском пространстве, «арабская
весна» и ныне – государственный переворот на Украине – все это звенья одной цепи и в основе их общие технологии. Информационная подготовка, включающая агрессивную обработку населения с целью дискредитации существовавшего правительства, велась и через Интернет –
главный источник манипулятивной информации, и через традиционные
СМИ». Цифровая цивилизация принесла не только благо: коммуникационное (информация) стало более значимым, чем коммуникативное [6,
c. 117]. Таким образом, массовое сознание становится объектом воздействия определённых сил, реализующих тем самым собственные цели.
Понятие «информационная война» (англ. Information war) возникло в 90-нач.2000гг. и быстро вошло в употребление не только у специалистов, но и у журналистов. Г.Г. Почепцов дал такое определение этому
явлению: «Воздействие на гражданское население и/или военнослужащих другого государства путём распространения определенной информации» [7]. Другой известный политолог С. Г. Кара-Мурза расширил и
конкретизировал это понятие: «Целенаправленные действия, предпринятые для достижения информационного превосходства путем нанесения ущерба информации, информационным процессам и информационным системам противника при одновременной защите собственной информации, информационных процессов и информационных систем»[3].
Следует отметить, что термин появившийся в конце 90-х годов,
создан военными аналитиками Соединённых Штатов и состоял из двух
определяющих компонентов – information and psychological warfare, то
есть информационная и психологическая война. Для её реализации используются все виды массмедиа. Отличительные признаки информационной войны:
Отсутствие физического насилия и вторжения;
Отсутствие запугивания прямой речевой агрессией;
Направленность и на массовое и на индивидуальное сознание, в
том числе официальных и ответственных лиц;
Воздействие на фоне информационного вакуума;
222
Навязывание чуждых целей и искаженных фактов;
Использование всех средств передачи информации (СМИ, почта,
интернет-спам, распространение слухов, срежиссированное видео, лжесвидетельства и т.д.);
Использование речевой агрессии или «языка вражды» (hate
speech) в качестве орудия нападения, атаки и дискредитации противника.
На примере украинского кризиса можно проследить все эти признаки. Участие в евромайдане наёмников из других стран замаскировано, и говорить о вторжении не приходится. Прямая агрессия не была
направлена против всего украинского народа, а только против коррупционеров, «Партии регионов» и непосредственно В.Ф. Януковича. Массовое сознание зомбировалось, как признают сегодня сами американские специалисты, на протяжении последних 20 лет, что позволило вырастить поколение, утратившее историческое и моральные связи с традиционными ценностями украинского народа. Передел собственности и
возникновение национальных олигархов, ориентированных на Запад,
привело к выдвижению в политику лиц, не заинтересованных в выражении общенациональных интересов. Информационный вакуум, в котором сегодня находится значительная часть украинского населения,
создан искусственно самовыдвиженцами новой власти для создания
образа врага – России. Запрет на вещание российских каналов, особым
образом отобранная международная информация о событиях не позволяют аудитории получить объективные сведения о происходящем.
Пользуясь тем, что народ был не доволен властью / правление
В.Ф. Януковича /, лозунги лидеров евромайдана и тех, кто сейчас называет себя правительством, звали и зовут Украину в Европу и НАТО.
Некоторые горячие головы даже просят о вторжении американских
войск на территорию Украины, чтобы якобы защитить её от российской
угрозы. Все вышеперечисленные способы внедрения искаженных фактов, чуждых целей через все коммуникационные каналы идут в ход.
Для того чтобы рассмотреть важнейшие компоненты информационных войн нам необходимы термины, введенные из английской медиалингвистики: это медиасобытие и медиавирус.
Медиасобытие, или в языке источнике – media events, - это событие, представленное на экране и формирующееся по целям и задачам
мифологии коммуникационного рынка. Логика этого медиасобытия
подчинена созданию определенного представления о событии, а не его
реальному освещению. Именно этот принцип положен в основу политики двойных стандартов в западных СМИ.
Медиавирус, или media virus, имеет и в русском, и в английском
языке слова синонимы: псевдособытие, или pseudoevent.
Вот как определяют медиавирус отечественные лингвисты: «информационное событие, прямо или косвенно вызывающее заметные
223
изменения в жизни общества. Под воздействием медиавирусов людям
могут внушаться ложные или искаженные представления о жизненных
явлениях и процессах...
Термин «медиавирус» применяется к информационной сфере –
медиапространству (mediasphere), а также к виртуальной реальности
(интернет-коммуникации). Создание и распространение медиавирусов
основано на приемах социальной психологии, маркетинга и нейролингвистического программирования (НЛП)».[9, c. 254] Ни зарубежные, ни
отечественные лингвисты пока не предложили приемлемого однозначного трактования этого понятия. Одни понимают под ним сообщение
информации скандального характера, порочащей каких-либо известных
людей, или даже выдуманную информацию, запускаемую для легковерной малообразованной части населения. Так, например, обозреватель «АиФ» сообщает из Киева, правда, добавляя свой комментарий к
подобной информации: «…новые киевские политики, пришедшие к
власти при помощи этого самого «Правого сектора», сейчас обзывают
штурмовиков «платными агентами Кремля». Это даже не театр, а
настоящий цирк»[2, c. 8].
В. Костиков в аналитической статье «Утраченные иллюзии. Кому
вредят информационные войны?» пишет: «Запад основные ресурсы
бросил на фронт информационной войны… Вот уже несколько недель
европейские и американские СМИ буквально бьются в антироссийской
истерике. Телевидение и газеты соревнуются в том, кто длиннее плюнет
в сторону Кремля, кто злее обкарикатурит Путина».[5, c.6] Таким образом, медиавирус антироссийского содержания сознательно распространяют в западном медиапространстве.
Близко к понятию «медиавирус» ещё одно – мем. В его основе
греческое слово mimesis – подражание, от которого произошло meme
(англ.). Вот как в современной лингвистике определяется это понятие:
«единица культурной информации, распространяемая по средствам
научения (подражания, имитации) и имеющей выраженные физические
и поведенческие последствия. Подобно гену в структуре ДНК, мем
представляет собой репликатор – объект, копирующий сам себя, способный к самовоспроизведению. Подвергаясь естественному отбору в
борьбе за ресурс (человеческие умы), наиболее жизнеспособные мемы
задерживаются в сознании, встраиваются в культурный, поведенческий,
речевой коды и передаются от человека к человеку. Так происходит
информационное заражение.
Мемами могут быть, в частности, популярные мелодии, идеи, лозунги, персонажи, крылатые выражения, модные слова. Таковы, например, знаменитый слоган предвыборной кампании 1996 г. «Голосуй или
проиграешь!» или популярнейший несколько лет назад рингтон Crazy
Frog («Сумасшедший лягушонок»)» [9, c. 255].
224
В качестве подтверждения можно привести и другие примеры.
Рекламные слоганы разных лет внедряют идею потребления, необходимости иметь определенные вещи. Иллюзия независимости, свойственная потребителю, который думает, что он сам принял решение, заставляет его строить своё поведение согласно модели, спроектированной мемом. Политические лозунги, с которыми евромайдан в Киеве обратился к жителям Украины «Украина це Европа», «Слава незалежной
Украине» и тому подобное – это такие же мемы, которые задержались в
сознании людей и влияли на их поведение. Уже были неважны экономические и социальные последствия вхождения в Евросоюз, важна была сама идея.
Неожиданно в роли мема оказался российский государственный
флаг – триколор. И в Крыму, и на юго-востоке Украины он стал знаком
– мы свои, мы за союз с Россией. Так, триколор в Крыму в конце и во
время референдума стал примером для подражания вначале только в
Донецке, Луганске, Харькове, а затем мы видим его уже и в Одессе, и в
Николаеве и даже, весьма неожиданно, во Львове и в Риге. Таким образом, мем – действительно копирует сам себя, воспроизводясь неоднократно, влияет на умы людей.
Отсюда можно сделать вывод, что мем может нести информацию
как положительного, так и отрицательного свойства. В этом случае
можно говорить о «диапазоне интерпретации»[1, c. 217], который выражает коммуникативную интенцию автора. Если Путин для крымчан
персонаж глубоко положительный, то в западных СМИ он изображен с
усиками Гитлера как претендент на мировое господство.
Ряд специалистов считает, что некоторые мемы – это разновидность медиавирусов. Бесспорно, основания для этого есть, так как в
эпоху массмедиа мем как единица культурной информации распространяется преимущественно через медиапространство. Встраиваясь в
тексты массовой информации, он также участвует в создании картины
мира.
Потребление вторичной информации уже подвергается интерпретации, навязывает личности стереотип поведения, оценки явлений, событий, фактов, людей и предметов, отучая от самостоятельного мышления. Аудитория, как жвачку, пережевывает медиасобытие, не стремясь познать истину, заражается медиавирусами, внесенными в глобальное коммуникационное пространство, то есть подвергается информационной агрессии. На наших глазах информационные войны превратились в ведущий вариант политического диалога, а информация стала
использоваться как орудие подавления самостоятельного мышления,
как средство управления умами цивилизованных людей, живущих в
информационном обществе.
225
Список литературы:
1. Добросклонская Т. Г. Медиалингвистика: системный подход к
изучению языка СМИ. – М. – 2008.
2. Зотов Г. Киевский цирк: обозреватель АиФ передает из
столицы Украины. – Аргументы и Факты. – №14. – 2014. – С.8
3. Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. – М. – 2001.
4. Кара-Мурза С.Г. Кремль. Отчет перед народом. – М. – 2011.
5. Костиков
В.
Утраченные
иллюзии.
Кому
вредят
информационные войны? – АиФ. –№14. – 2014. – С.6
6. Лещев
С.В.
Коммуникативное,
следовательно,
коммуникационное. – М. – 2002.
7. Почепцов Г.Г. Информационные войны. – М. – 2000.
8. Филиппова И.Ю. Вербальная агрессия и речевое насилие в
информационно-коммуникативном процессе // Язык. Текст.
Дискурс. Научный альманах. Вып.7 – Ставрополь. – 2009.
9. Щербинина И.Ю. Информационная агрессия. – В сб. Человек в
информационном пространстве. В 2 т. – Ярославль. – 2001. –
Т.2.
Л. М. Заушицина
Обучение иностранных студентов русскому языку как
ментально обусловленной системе
Foreign students Russian language as a mental conditioning
system
В статье обосновывается важность установления связи между типом мировосприятия и мышления русских и изучаемыми языковыми
явлениями. Приведены примеры отражения ментальных особенностей
русских в языковой системе. Предлагаемый подход к языковым явлениям при обучении русскому как иностранному необходим для формирования вторичной языковой личности.
Ключевые слова: Межкультурная коммуникация, ментальность,
идея пространства, понятие целого, формирование вторичной языковой
личности.
This article explains the importance of establishing a connection between the type of attitude, thinking and the studied Russian language phenomena. The article presents examples of reflective mental features in the
Russian language system. The proposed approach of linguistic phenomena in
teaching Russian as a foreign language is required for the formation of a secondary language personality.
Keywords: Intercultural communication, mentality, the idea of space,
the notion of the whole, the formation of a secondary language personality.
226
В современном мире проблемы межкультурной коммуникации
являются, пожалуй, одними из самых сложных. Ведь именно в диалоге
представителей разных культур проявляется как сходство, подобие, так
и различие, а порой противоположность национальных менталитетов.
Ментальные особенности проявляются в языке, его грамматическом
строе, его категориях и формах. При обучении иностранных студентов
русскому языку нужно устанавливать связи между типом мировосприятия и мышления русских и изучаемыми языковыми явлениями.
Следует учитывать разницу в особенностях мышления разных
народов. Если говорить о европейцах, то «русские сильны в синтезе, …
а западные люди – в анализе» [1, с. 58] и структурировании. При выражении универсальных категорий мышления русский язык «озабочен
сходствами и подобиями, погруженными в психологические сферы» [1,
с.56]. Именно такой синтезирующий принцип мышления русских приводит к развитой языковой полисемии. Поэтому на занятиях по русскому языку при толковании слов нужно соотносить объём понятия в русском языке с объёмом понятий в языке иностранных учащихся и в языке-посреднике. С другой стороны, названный выше принцип мировосприятия приводит к объединению понятий, которые в другом языке
мыслятся как абсолютно не связанные: искушать – искусство; слово –
слушать; печь – печаль; волокита – наволочка. Эта связь обнаруживается при семантизации слов через словообразование.
Для русского человека «целое предстаёт в полноте всего, на Западе же целостность воспринимается как сумма частей; для русского система – живое целое, на Западе она конструируется по известным признакам из отобранных частей» [1, с.58]. Такой живой подвижной системой в русском языке является видовая глагольная система. Именно
этим объясняются трудности, возникающие у иностранцев при изучении этой грамматической темы. Выбор вида глагола для описания
определенной ситуации зависит от нескольких условий: степени временной удаленности действия от момента речи; грамматической формы, в которую нужно поставить глагол (инфинитив, императив и т.д.);
является ли он частью глагольного сказуемого; используется он в негативной или позитивной форме и т.д. Более того, при выборе вида глагола нужно учитывать его лексическое значение и возможность его использования в видовой ситуации (способности выступать в определенной ситуации вида). Рассмотрим последнее на примере. Обычно для
выражения факта действия используется глагол несовершенного вида:
Вчера читал газету, смотрел фильм и т.п. Если же мы попробуем употребить в этом значении глаголы со значением ограниченности во времени [2, 23], типа покупать – купить, получать – получить, система перестает работать, поскольку лексическое значение этой группы глаголов предопределяет использование их в значении процесса действия.
227
Другими словами, лексическое значение данных глаголов смыкается с
грамматическим значением вида, образуя «целое», которое предстает в
полноте всего. Также примером целостной «живой» системы может
служить и порядок слов в русском предложении.
В концептуальной картине мира русских категория «пространство» оказывается важнее, чем категория «время». Для русских является очень значимым:
- Как мыслится пространство: открытым или закрытым. И отсюда
в русском языке очень четкое различения предлогов в и на.
- Как преодолевается пространство, как происходит движение по
пространству – направленно или не направленно (разнонаправленно). И
потому глаголы движения делятся на две группы: направленные (однонаправленные) и ненаправленные (разнонаправленные).
- Что представляет из себя объект, к которому направлено движение: одушевленный или неодушевленный предмет; а также можно ли
проникнуть в него и, следовательно, пребывать в нём или только приблизиться к нему и находиться в непосредственной близости от него.
Сравните: Идти в университет = Быть в университете. Идти к другу =
Быть у друга. Развивая эту мысль, можно предположить, что идея принадлежности в русском языке оказывается связанной с идеей пространства. Сравните грамматические конструкции: У меня есть кто, что/ Где
есть кто, что. Говоря «У меня есть что», русский мыслит, что кто-то или
что-то находится в непосредственной к нему близости, в его «пространстве».
Для русских важна пространственная соотнесенность между местом, где находится субъект/объект, и точкой, куда/откуда он стремится. Эта пространственная обусловленность выражается в глаголах движения с приставками. При изучении этих глаголов у иностранных учащихся возникают трудности в разграничении их лексического значения.
Наиболее трудными для понимания являются такие глаголы, как дойти
– подойти; пройти – перейти; прийти – войти. Например, чтобы осознать разницу в значениях глаголов пройти – дойти, необходимо учитывать следующее: глаголы с приставкой до- обозначают значительно
большую удаленность субъекта/объекта от точки в пространстве, к которой он движется, чем глаголы с приставкой под-.
Приведенные примеры убеждают в том, что на занятиях по РКИ
необходимо представлять грамматические модели и формы как определённый ментальный код. Именно такой способ подачи языкового материала даёт студентам новую мотивацию в изучении языка [3, 174-191],
делает процесс обучения грамматике интересным, увлекательным, приготавливает студентов к более глубокому пониманию языка и особенностей ментальности русских, способствует формированию вторичной
языковой личности.
228
Список литературы:
1. Колесов, В.В. Язык и ментальность: сравнение европейских
менталитетов. // Русский язык за рубежом. – М. – 2013. – №5.
– С.55 – 62.
2. Рассудова, О.П. Употребление видов глагола в русском языке.
– М.: Русский язык, 1982. 149 с.
3. Акишина, А.А., Каган, О.Е. Учимся учиться. Для
преподавателя русского языка как иностранного. – М., 2010. –
256 с.
Ю. В. Камаева
Явление эвфемии в современных СМИ как лингвокультурологический аспект коммуникации
The phenomenon of Euphemisms in the modern media as a linguistic and cultural aspect of communication
Современный этап развития лингвистики характеризуется возросшим интересом к изучению проблем массовой коммуникации, массового речевого воздействия, и центром научных изысканий становится
язык газет, радио, телевидения, электронных средств массовой информации. С целью манипулирования общественным мнением политиками
успешно применяется тактика подмены понятий при помощи лексики и
фразеологии, сокрытия нелицеприятных фактов и искажения информации. Явление эвфемии образовались из общественных отношений,
мышление, которых, стремится представить в наиболее позитивном
ключе на даже самые мрачные события. В статье рассмотрены примеры
употребления эвфемистических оборотов в современной речи и СМИ.
Ключевые слова: эвфемизмы, контекст, стиль, политкорректность, политическая власть.
The modern stage of linguistic development is characterized by the increased interest in the study of mass communication problems, mass verbal
communication, therefore, a newspaper language, radio, television, electronic media appear in the focus of research. With the purpose of public manipulation politicians successfully apply the tactics of notion substitution by
means of vocabulary and phraseology, concealment of unpleasant facts and
information distortion. Euphemisms come out of a public relations mindset
that seeks to put the most positive spin on even the most grim developments.
In the article you can find some examples of the use of euphemisms in modern speech and media.
Keywords: euphemisms, context, style, political correctness, political
power.
229
Правды надо держаться, - истину надо искать.
Михаил Михайлович Пришвин
Язык СМИ относят к одной из основных форм языкового существования. Именно анализ текстов массовой коммуникации позволяет
делать выводы о языковой компетенции говорящих и тех тенденциях в
развитии литературных языков, которые наблюдаются в данный период. Комплексное междисциплинарное исследование языка массовой
коммуникации в аспекте восприятия и продуцирования текста является
очень актуальным, поскольку справедливо средства СМИ рассматриваются как вполне обособленная, «четвертая власть» в России.
Транспортный коммуникативный ресурс в жизни языка предполагает функционирование средств его распространения, его трансляции
в пространстве и времени. К ним относятся прежде всего СМИ, т.е. использование языка в прессе, на радио, телевидении и в Интернете, а
также книгопечатание и переводческая деятельность.
Развивающаяся когнитивно-дискурсивная парадигма даёт возможность по-новому взглянуть на суть явлений эвфемии и дисфемии,
суть этого явления – непрямое именование нежелательного денотата
С целью манипулированием общественным мнением политиками
разного уровня уже не один десяток лет успешно применяется тактика
подмены понятий при помощи лексики и фразеологии, сокрытия нелицеприятных фактов и искажения информации. Считается, что эти технологии берут начало со времен военных действий во Вьетнаме, именно с той поры был введен специальный язык, называемый «вьетнамоанглийским». Все это было сделано в целях корректирования поступающей информации. Впоследствии аналогичные технологии применялись в войне в Персидском заливе. «Современные масс-медиа открыли
новые возможности воздействия, что позволило перенести их с позиции
чисто описывающих на позиции, которые формируют ситуацию» [1, с.
149].
Газетный текст как тип текста СМИ особой прагматической
направленности продолжает привлекать внимание лингвистов, так как
он включает элементы практически всех разновидностей устной и
письменной форм речи - риторической, научной, поэтической, разговорной. Кроме того, он является экспонентом языковых новаций и материалом, позволяющим изучать процессы, происходящие в языке на
современном этапе. Одним из основных направлений в исследовании
газетного текста является рассмотрение особенностей функционирования отдельных средств выражения, их роли в реализации прагматической интенции адресанта газетного текста. К таким средствам относятся
эвфемизмы и дисфемизмы, широко употребляемые в различных типах
газетного текста, определяющие особенности содержательной и оценочной интерпретации текстового целого и, следовательно, принадле230
жащие к таким языковым феноменам, которые «должны систематически изучаться в связи с культурными и социальными изменениями» [2,
с. 281].
К выбору идеологически выдержанной лексики в при со