close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

3022.Русская литературная критика XVШ-XIX Веков

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. А. Недзвецкий
РУССКАЯ
ЛИТЕРАТУРНАЯ
КРИТИКА
XVIII—XIX ВЕКОВ
Курс лекций
Москва
2008
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82/821.0
ББК 83.3(2Рос-Рус)1
Н42
Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор филологического
факультута МГУ им. М. В. Ломоносова С. И. Кормилов;
доктор филологических наук, профессор
филологического факультута МПГУ В. И. Коровин
Н42
Недзвецкий В. А
Русская литературная критика X V I I I - X I X веков: Курс лекций /
В. А. Недзвецкий,
- М:
2008. - 302 с.
Настоящий курс создан на основе лекций по истории русской литературной
критики XVIII-XIX веков, многие годы читаемых проф. В. А. Недзвецким и
доц. Г. В. Зыковой на филологическом факультете МГУ им. М. В. Ломо­
носова. Впервые (тогда в объеме только лекций В. А. Недэвецкого) он был
опубликован Издательством Московского университета в 1974 году. В дан­
ном издании он исправлен и дополнен рядом лекций о критике А. Н. Ради­
щева, О. И. Сенковского, славянофилов, С. П. Шевырева, критике «почвен­
нической», а также писательской критике А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя,
написанных Г. В. Зыковой. Компактный и концептуальный, курс отражает
особенности изустной лекторской речи и облегчает усвоение весьма объем­
ной и сложной, но и крайне интересной учебной дисциплины, которой по­
священ.
Для студентов, аспирантов и преподавателей филологических факуль­
тетов, учителей-словесников и всех интересующихся русской литератур­
ной критикой
УДК 82/821.0
ББК 83.3(2Рос-Рус)1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
От авторов
5
Введение
б
Лекция 1. Нормативно-жанровая критика
(В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов,
А. П. Сумароков)
13
Лекция 2. Реформаторская литературная программа
A. Н. Радищева
22
Лекция 3. Критика как суждение изящного вкуса
(Н. М. Карамзин)
27
Лекция 4. Романтическая критика (А. А. Бестужев,
B. К. Кюхельбекер, К. Ф. Рылеев)
Лекция 5. Критика Н. А. Полевого
35
47
Лекция 6. Критика философская (Д. В. Веневитинов,
Н. И. Надеждин)
57
Лекция 7. Критика как фельетон (О. И. Сенковский)
68
Лекция 8. Славянофилы
76
Лекции 9-10.
Писательская критика 1 8 2 0 - 1 8 4 0 - х годов
(А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь)
Лекция 11. С П . Шевырев
Лекция 12. Конкретно-эстетическая критика
В. Г. Белинского
Лекция 13. Литературно-критический смысл
«примирительного» периода Белинского
Лекция 14. Критика В. Г. Белинского 1840-х годов
93
120
133
144
154
Лекция 15. В. Г. Белинский о А. С. Пушкине и М. Ю. Лермон­
тове. В. Г. Белинский и Ф. М. Достоевский
1840-х годов
162
Лекция 16. «Историческая» критика (С. С. Дудышкин)
176
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17. Критина «эстетическая» (П. В. Анненков,
А. В. Дружинин, В. П. Боткин)
181
Лекции 18-20. «Реальная» критика (Н. Г. Чернышевский,
Н. А. Добролюбов, Д. И. Писарев)
Лекция 21. «Органическая» критика (А. А. Григорьев)
199
239
Лекция 22. Почвенничество в литературной критике
(Н. Н. Страхов)
Лекция 23. Критика субъективно-социологическая
254
263
Заключение
276
Библиография
278
Примечания
283
Лекции, написанные В. А. Недзвецким: Введение; «Нормативно-жан­
ровая критика (В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов, А. П. Сумароков)»;
«Критика как суждение изящного вкуса (Н. М. Карамзин)»; «Романтическая
критика»; «Критика гражданственного романтизма(А. А. Бестужев, В. К. Кю­
хельбекер, К. Ф. Рылеев)»; «Критика Н. А. Полевого», «Критика философская
(Веневитинов, Надеждин)»; «Конкретно-эстетическая критика В. Г. Белин­
ского» (четыре лекции); «Критика "эстетическая" (П. В. Анненков, А. В. Дру­
жинин, В. П. Боткин)»; «"Реальная" критика (три лекции)»; «"Органическая"
критика», «Критика субъективно-социологическая»; Заключение.
Данный раздел - второе, исправленное издание лекционного курса
В. А. Недзвецкого «Русская литературная критика X V I I I - X I X веков» (М.,
Издательство МГУ, 1994).
Лекции, написанные Г. В. Зыковой: «Реформаторская литературная про­
грамма А. Н. Радищева»; «Критика как фельетон» (О. Н. Сенковский); «Сла­
вянофилы»; «Писательская критика 1820-1840-х годов (Пушкин, Гоголь)»;
«С. П. Шевырев»; «Почвенничество в литературной критике (Н. Н. Стра­
хов)»; библиография.
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От авторов
В основу настоящего курса, адресуемого филологам-русистам студентам, аспирантам, преподавателям, а также всем, кто интересу­
ется русской литературно-эстетической мыслью, положены лекции,
читаемые нами на филологическом факультете Московского государ­
ственного университета им. М. В. Ломоносова.
Жанр лекционного курса, широко распространенный за рубежом,
а также в русской вузовской науке XIX века, в нашей учебно-педаго­
гической литературе явление пока скромное. Опыт, однако, показы­
вает, что лекционные курсы могут и должны сопровождать посвящен­
ные соответствующим дисциплинам учебники.
По истории русской критики X V I I I - X I X веков такой учебник
существует. Он создан еще в 70-е годы ушедшего века профессором
В. И. Кулешовым, впервые разработавшим данный предмет как учеб­
ную дисциплину. Учебник дополнялся и дорабатывался и выдержал
четыре издания. Настоящий лекционный курс в полноте охвата про­
граммного материала уступает ему и задуман для того, чтобы студент
мог за относительно короткое время усвоить весьма обширный мате­
риал концептуально.
Как учебная книга курс лекций имеет, впрочем, и свои преиму­
щества перед учебниками — не только коллективными, нередко оста­
ющимися, несмотря на усилия редакторов, сборниками статей, но и
авторскими. Он более оперативен, чем они, его легче обновить в соот­
ветствии с новыми фактами и подходами к изучаемому предмету, а в
настоящее время проще и издать.
Значительная часть работы авторов лекционного курса остается
за его пределами. Это прежде всего отбор источников с таким услови­
ем, чтобы их количество, анализируемое в курсе, было доступно обу­
чающемуся и в то же время не нарушало объективной логики и эво­
люции трактуемого предмета.
Публикация лекционных курсов, получивших признание студен­
тов и коллег, — это, на наш взгляд, действенный способ реализовать
множественность подходов, позиций и концепций по той или иной
учебной дисциплине, которые существуют у специалистов и без ко­
торых ни наука, ни образование успешно развиваться не могут. Надо
действительно сделать учащегося соучастником обучения и научного
познания, предложив ему обширный выбор руководств.
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВВЕДЕНИЕ
Постижение истории русской литературной критики X V I I I - X I X
веков представляет значительные трудности. Это не только огромный
объем фактологического материала, порой сомасштабного богатству
и разнообразию художественных произведений. Русская литератур­
ная критика, редко довольствовавшаяся только оценочными сужде­
ниями, была, по крайней мере в своих крупнейших явлениях, в выс­
шей степени теоретичной. Это в значительной мере «умозрительная»
дисциплина.
Уже со времени Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского и поэтовдекабристов русская критика не просто ставила такие фундамен­
тальные эстетические вопросы, как природа и специфика искусст­
ва (литературы) и его место в обществе, отношение литературы и
просвещения, литературы и морали (нравственности), литературы и
насущных общественно-политических задач, но и предлагала ответы
на них. Позднее (у Н. И. Надеждина, В. Г. Белинского) ею будут по­
ставлены и глубоко разрешены проблемы художественности, ти­
пизации, диалектики в литературном произведении временного и
непреходящего, национального и общечеловеческого, а также про­
блема романа и повести как жанров, в наибольшей степени отвеча­
ющих характеру новой исторической эпохи и «современному че­
ловеку» (А. С. Пушкин).
Начиная с декабристов, Н. А. Полевого и до последних работ
А. А. Григорьева, Н. К. Михайловского, через большинство систем рус­
ской критики проходит идея народности, трактовка которой явилась
самобытной заслугой русской эстетической мысли.
Философичность русской критики, подчас воистину органиче­
ская, требует аналогичной подготовки и от ее читателя. Обращаясь
к Надеждину, Белинскому, П. В. Анненкову, Н. Г. Чернышевскому,
Н. А. Добролюбову, Д. И. Писареву, А. А. Григорьеву, надо предвари­
тельно вникнуть в труды Ф. Шеллинга, Гегеля, Л. Фейербаха, О. Конта, Т. Карлейля.
Уже критика декабристов была и непосредственной формой об­
щественно-политической деятельности. С этой поры публицистич­
ность становится, в свою очередь, родовой приметой русской крити­
ки X I X столетия. Ведь для народа, «лишенного общественной
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
свободы», она наряду с литературой была «единственной трибуной, с
высоты которой он заставлял услышать крик своего возмущения и
своей совести» . Следовательно, необходимо разобраться и по мень­
шей мере в основных идеологических течениях России прошлого века:
славянофильстве и западничестве, либерализме и демократизме, про­
светительстве, «почвенничестве», позитивизме, народничестве и т.д.
И конечно, необходимо хорошо представлять себе то, что было
предметом анализа русской критики, на чем она основывала свои кон­
цепции и прогнозы, словом, русский литературный процесс, диалек­
тику его основных направлений и течений, поэтику русского класси­
цизма и сентиментализма, романтизма и «поэзии действительности»
(реализма) — от Пушкина до Н. С. Лескова и А. П. Чехова.
При этих условиях изучение русской критики послужило бы
обобщению и синтезу всех знаний о литературно-эстетической мыс­
ли России, приобретенных филологом-русистом за годы обучения в
вузе и аспирантуре. Это, однако, максимальная задача, предполагаю­
щая специальный и долговременный интерес к данному предмету.
Цель настоящего курса иная. Отбор, объем и построение матери­
ала в нем определены реальными возможностями учащегося, впервые
систематически знакомящегося с русской критикой, и призваны помочь
ему подготовить и успешно «сдать» соответствующий экзамен. Исто­
рия русской критики X V I I I - X I X веков представлена в нем как зако­
номерная смена ее основных критических методов. Такой подход оп­
равдан научно, так как диктуется объективными реалиями русского
литературно-критического процесса, и целесообразен методически, так
как избавляет учащегося от необходимости «объять необъятное» и спо­
собствует логическому осознанию множества фактов.
Понятие «критический метод» не ново в литературоведении. По
существу оно восходит к Белинскому, давшему в пятой статье пуш­
кинского цикла (1844) определения главных «воззрений на критику»,
предшествовавших в русской литературе тому, которое он формули­
ровал в эту пору сам. Ю. В. Манн, опираясь на Белинского и Г. В. Пле­
ханова, называет метод в критике «внутренним принципом самой кри­
тики, ее скрытой логикой, способом ее подхода к литературе» .
Принимая это определение за исходное в нашем курсе, считаем,
что оно должно быть дополнено более четким указанием на важней­
шие источники критического метода — по меньшей мере развитого.
Первый из них — это, по всей очевидности, литературное явление (на­
правление, течение, школа, произведения одного или нескольких ав­
торов), которое представляется тому или иному критику историче1
2
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
ски и эстетически наиболее значительным и плодотворным. Так, но­
ваторский характер критики Белинского по отношению к критичес­
кой позиции таких его современников и учителей, как Полевой, Надеждин, был в огромной степени обусловлен ориентацией Белинского
с самого начала на реалистическое творчество Пушкина, Гоголя, не по­
нятое Полевым и Надеждиным или понятое ими неадекватно. «Поэзия
действительности», типизация, представление о ведущей в перспекти­
ве роли реалистического романа, концепция художественности, учение
о пафосе, — все эти категории и идеи Белинского (они же — инструмен­
ты его критики) рождались и формировались при несомненном «содей­
ствии» и Пушкина, и Гоголя, затем М. Ю. Лермонтова, И. А. Гончарова,
И. С. Тургенева в процессе осознания их творческих принципов.
Критический метод определенного критика и его эстетика — не
одно и то же, потому что эстетика — это прежде всего совокупность
взглядов на природу искусства и литературы, их место и назначение в
обществе или же «теоретическое осознание, обобщение... определен­
ного периода литературного развития» '. Это не означает, что эстети­
ческая (и шире — философская) позиция критика не воздействует на
способ его критики.
Напротив, это второй, и в ряде случаев весьма активный, источник
критического метода. Подтверждением этому может служить критика
уже упомянутого Надеждина и статьи таких литераторов, как К. С. Акса­
ков, Анненков. Последний, например, горячо отстаивал в литературе
художественность, справедливо усматривая в этом качестве залог об­
лагораживающего нравственного воздействия произведения на чита­
теля. Однако художественность Анненков понимал в свете своих об­
щих представлений о непременной объективности—беспристрастности
писателя и гармонизирующей функции литературы, призванной эсте­
тически снимать реальные жизненные противоречия. В результате ос­
новной критерий Анненкова обретал догматический смысл, не позво­
ляя критику по достоинству оценить уже и собственно художественные
завоевания (новаторство) такого, скажем, автора, как М. Е. СалтыковЩедрин.
Творческая эволюция Белинского и, с другой стороны, его
долголетнего оппонента, профессора Московского университета
С. П. Шевырева, убедительно свидетельствует о наличии тесной
связи и взаимодействия между литературно-критической и обществен­
но-идеологической позициями критика. «Неистовый Виссарион» ис­
поведовал и примирение с «расейской действительностью» и гневное
неприятие ее, в обоих случаях оставаясь человеком глубоко искрен8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
ним и бескорыстным. Однако различным социальным состояниям
критика сопутствовали и разные же критические подходы, литера­
турные симпатии и антипатии, что нельзя объяснить только сменой
философско-эстетических ориентиров и положением в русской ли­
тературе тех лет. Не объяснить ими и переход Белинского в 1840-е
годы от критики абстрактно-эстетической (философской, «немец­
кой») к конкретно-эстетической. Как верно заметил Ю. В. Манн, для
этого «понадобились годы размышлений, выход из периода "прими­
рения с действительностью", развитие... "в лоне" общественной и со­
циально-политической мысли, усвоение "идеи отрицания"...»' .
В свою очередь не только в эстетике Шевырева и тем более не в
некой литературной глухоте этого даровитого толкователя гетевского «Фауста» причина резко отрицательной оценки им лермонтовско­
го Печорина, утверждения (в статьях о «Мертвых душах»), что «ко­
мический юмор» мешает Гоголю «обхватить жизнь во всей ее полноте
и широком объеме». Причина эта и в общественно-политическом кон­
серватизме Шевырева, его официозном православии.
Этих примеров, думаем, достаточно, чтобы считать обществен­
ную идеологию критика также одним из источников его критическо­
го метода.
Верность, проницательность оценки и анализа литературных про­
изведений, в особенности нетрадиционных, во многом, а порой и реша­
ющим образом зависят, наконец, и от такой способности, как тонкое,
непредвзятое эстетическое чувство, развитый вкус. Он позволил Белин­
скому сразу же, вопреки своим общим эстетическим установкам той поры,
угадать огромное дарование Лермонтова, позднее — Ф. М. Достоевско­
го. Напротив, эстетическое чувство изменило романтику Полевому
при встрече с «Мертвыми душами» Гоголя, К. Аксакову — как крити­
ку «Бедных людей» Достоевского; недостало его при оценке крупней­
ших явлений современного романтизма и Надеждину.
Итак, литература в ее наиболее близком критику качестве, философско-эстетические взгляды и социально-идеологическая позиция
критика, эстетический вкус — вот основные источники, которые не
только преломленно отражаются в критическом методе, но и сами
воздействуют на его своеобразие. Приемы, критерии, самые результа­
ты критики Полевого едва ли не в первую очередь обусловлены его не­
изменной — вплоть до 1840-х годов — приверженностью романтизму; у
Надеждина — прежде всего системностью (теоретичностью); у Добро­
любова — реально-общественным пафосом; у Писарева 1860-х годов —
сознательным утилитаризмом, в жертву которому этот критик прино1
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
сил и свое глубокое эстетическое чувство. Критиком, в статьях кото­
рого современная эстетическая теория корректировалась наблюдени­
ями над живым литературным процессом в его полноте и перспекти­
ве, поверяясь развитым и гибким вкусом и оплодотворяясь пафосом
общественной и личной свободы, был Белинский. Однако соотноше­
ние источников критического метода и у Белинского в разные перио­
ды его деятельности было различным: на передний план выступали
то одни, то другие. Обусловленность того или иного способа критики
количеством и качеством ее источников и характером взаимодействия
между ними обязывает нас постоянно держать их в поле зрения.
Назовем теперь основные критические методы, сменявшие друг
друга (или полемически сосуществовавшие) в русской литературе
X V I I I - X I X веков. Как уже говорилось, ряд из них был кратко охарак­
теризован Белинским в начале пятой статьи пушкинского цикла.
Первый «способ критиковать», говорит Белинский, «состоял в
разборе частных достоинств и недостатков сочинения, из которого
обыкновенно выписывали лучшие или худшие места, восхищались
ими или осуждали их, а на целое сочинение, на его дух и идею не об­
ращали никакого внимания». Литературное произведение рассматри­
вали «исключительно со стороны языка и слога».
Стилистическо-грамматические критерии и угол зрения были
действительно важной особенностью русской критики в начальный
период ее существования, совпавший со становлением русского клас­
сицизма. Было бы неверно, однако, считать ее вслед за Белинским
лишь оценкой «по произволу... личного вкуса»: указанный подход был
прямым следствием нормативного понимания жанра и соответству­
ющего ему языка (штиля) и имел общетеоретическое обоснование.
Правильно поэтому определить эту критику как нормативно-жанро­
вую.
Как суждение вкуса, но не произвольного, а развитого, изящного,
трактовали критику Н. М. Карамзин и В. А. Жуковский, ставшие пер­
выми достаточно последовательными (в отличие, скажем, от А. Ф. Мерзлякова) оппонентами нормативно-жанровой критики и литературно­
го классицизма в целом.
«С двадцатых годов, — пишет Белинский, — критика русская
начала предъявлять претензии на философию и высшие взгляды. Она
уже перестала восхищаться удачным звукоподражанием, красивым
стихом или ловким выражением, но заговорила о народности, о тре­
бованиях века, о романтизме, о творчестве и тому подобных, дотоле
неслыханных новостях».
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
С требованием народности в литературе выступили крити­
ки-декабристы (А. А. Бестужев, В. К. Кюхельбекер, К. Ф. Рыле­
ев), пропагандировавшие практически и теоретически романтизм
гражданственно-героического характера. «Высшие взгляды», т.е. воз­
вышенно-романтические представления о поэте (художнике), исто­
ках его вдохновения и творчества, роли и судьбе в обществе, талант­
ливо проводил в своих статьях издатель «Московского телеграфа»
(1825-1834) Николай Полевой. «Философские воззрения», т.е. идеи
немецкой идеалистической философии, положил в основание сво­
ей критики Надеждин. Критическая деятельность декабристов, По­
левого, Надеждина — это важнейшие периоды в развитии русской
критики 1820-1830-х годов, объединенные различным, но несомнен­
ным методологическим единством. Это критика романтическая (граж­
данственного романтизма и романтическая критика Полевого) и кри­
тика философская. Целый ряд ее идей и принципов будет оригинально
синтезирован Белинским, критический метод которого мы рассматри­
ваем в его эволюции и определяем как конкретно-эстетический.
Узловая фигура в русской критике, Белинский и в 1850-1860-е годы
остается источником, из которого черпают критики разных направле­
ний. Но это весьма избирательное наследование, обусловленное разнородством, кроме общеэстетических концепций, также и представ­
лений о путях и способах общественного прогресса (революционных
или эволюционных). Если, например, А. В. Дружинину наиболее близ­
ки идеи и принципы Белинского эпохи его примирения с действи­
тельностью, то Чернышевскому — положение о превосходстве жизни
над искусством и вытекающие из него реально-общественные требо­
вания к литературе и художнику. Так формируются в 1850-е годы два
почти полярных критических метода: критика эстетическая (Дружи­
нин, Анненков, В. П. Боткин), с одной стороны, и реальная (Черны­
шевский, Добролюбов, Д. И. Писарев и др.) — с другой.
В оппозиции к обеим, как своеобразная альтернатива им, нахо­
дится критика органическая, даровито представленная Аполлоном
Григорьевым.
Анализ текущей русской литературы под реальным углом зре­
ния, именно в свете общественной психологии и ее задач, продолжал
с 70-х годов XIX в. до начала XX века народник Н. К. Михайловский.
Известная априорность его социологических категорий и критериев
побуждает сохранить распространенное в науке определение крити­
ки Михайловского как субъективно-социологической.
Тот или иной критический метод рассмотрен нами в его внут­
ренней логике и самодвижении (если оно было); все они — в той диа11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
лектике притяжений и отталкиваний, оппозиций и взаимовлияния,
отрицания и наследования, которая и была стержнем исторического
движения русской критики X V I I I - X I X столетий. Концентрируя вни­
мание учащихся на крупнейших и рубежных явлениях изучаемого
предмета, предложенный аналитический обзор страхует их от опас­
ности потонуть в изобилии публикаций, названий, дат, нюансов мне­
ний и оценок.
Трудоемкая учебная дисциплина — русская литературная кри­
тика — стоит затраченных на ее постижение усилий. Ведь это не толь­
ко неотъемлемая грань отечественной филологической мысли, но и
непосредственная часть великого духовного наследия России.
Во второе, расширенное издание курса, подготовленное при уча­
стии Г. В. Зыковой, дополнительно включены главы, ставшие целе­
сообразными в учебном курсе после того, как в последние годы были
собраны, иногда впервые и хотя бы отчасти, работы некоторых не
переиздававшихся ранее критиков (например, С. П. Шевырева,
О. И. Сенковского). Также во второе издание вошли, например, гла­
вы о писательской критике (о Пушкине, Гоголе), которая представ­
ляет собой очень своеобразное явление и поэтому не рассматрива­
лась нами во всех ее значимых аспектах. Поскольку жанр авторских
лекций в отличие от учебника не предполагает исчерпывающей пол­
ноты описания материала, мы позволили себе оставить за предела­
ми курса некоторые значимые эпизоды истории русской критики (на­
пример, деятельность А. Ф. Мерзлякова, К. Н. Леонтьева), хорошо
изученные и опубликованные в доступных студенту книгах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 1
НОРМАТИВНО-ЖАНРОВАЯ КРИТИКА
В. К. Тредиаковский,
А. П.
М. В.
Ломоносов,
Сумароков
Это критика эпохи русского литературного классицизма.
Это и начало русской литературной критики, представление о
которой можно датировать 1739 годом, когда Антиох Кантемир впер­
вые на Руси употребил (в примечаниях к своей сатире «О воспита­
нии») понятие «критик» в его французском написании и в значении
«острый судья», «всяк, кто рассуждает наши дела». И высказал сожа­
ление, что в отличие от французского «наш язык» этого понятия пока
лишен. Спустя одиннадцать лет В. К. Тредиаковский в «Письме, в
котором содержится рассуждение о стихотворении, поныне в свет из­
данном от автора двух од, двух трагедий и двух эпистол, писанном от
приятеля к приятелю», в свою очередь сетовал, что у нас еще «крити­
ки нигде не бывало на сочинения худых писателей» .
Действительно, русская литературная критика к середине XVIII ве­
ка едва вычленилась из теории литературы, поэтики и риторики и в
количественном отношении была еще незначительной. Вместе с тем
ее основы были сформулированы в целом ряде статей, отзывов и ком­
ментариев, посвященных как зарубежным (в особенности француз­
ским), так и отечественным авторам, и принадлежащих В. К. Тредиаковскому, М. В. Ломоносову, А. П. Сумарокову, которые были и
первыми русскими литературными критиками.
Критическое наследие каждого из этих русских писателей-клас­
сицистов отмечено индивидуальными особенностями, определенны­
ми своеобразием социально-политической позиции, а также отличи­
ями в понимании общественно-государственной роли и назначения
литературы. Для нас, однако, важно разобраться в тех родовых нача­
лах этой критики, которые были обусловлены прежде всего эстети­
кой литературного классицизма и, с другой стороны, эстетику и по­
этику литературного классицизма пропагандировали.
Каков метод и критерии этой критики?
Обратимся к одному из собственно критических выступлений
Тредиаковского — его разбору первой оды Сумарокова.
Вопреки позднейшим представлениям о первоочередной задаче
критического анализа, Тредиаковский основное внимание сосредото5
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 1
чивает на грамматике и языке произведения. Он ставит в вину автору
оды множество нарушений грамматических правил и норм слово­
употребления. Сумароков, считает он, смешивает в своей оде слова из
разных языковых слоев или, как полагает Тредиаковский, диалектов,
существующих в современном русском языке: ставит рядом слова
«российского диалекта» со «славянороссийскими»: «слово молнья
вместо молния есть развращенное» .
Направление критики Тредиаковского, таким образом, грамматико-стилистическое (языковое). Так с полным основанием опреде­
ляет ее один из авторов академической «Истории русской критики»
П. Н. Берков. Можно ли, однако, по этой причине назвать критику
Тредиаковского, как это делает тот же исследователь, «мелочной и
привязчиво педантичной», хотя и с оговорками относительно ее об­
щего прогрессивного значения и т.д.?
Полагаем, нет. Критика первых русских писателей-классицис­
тов, действительно, была по своей форме грамматико-языковой. Но
эта ее особенность закономерно вытекала из своеобразия литератур­
ного классицизма, тем более на первом этапе его развития, и отвечала
требованиям его поэтики.
Возьмем другой пример — критическое выступление младшего
современника Тредиаковского — А. П. Сумарокова. О чем говорится в
его статье «Критика на оду» (речь идет об оде Ломоносова «На день
восшествия на... престол... императрицы Елизаветы Петровны»,
1747 г.)? Вот несколько фрагментов статьи:
«Строфа I <то есть первая строфа ломоносовской оды. — В. Н. >.
6
Блаженство сел, градов ограда,
Возлюбленная тишина...
Градов ограда сказать не можно. Можно молвить селения ограда,
а не ограда града; град от того и имя свое имеет, что он огражден.
Я не знаю сверх того, что за ограда града тишина. Я думаю, что
ограда града — войско и оружие, а не тишина.
Строфа И...
На бисер, злато и порфиру.
С бисером и златом порфира весьма малое согласие имеет. При­
личествовало бы сказать: на бисер, сребро и злато или на корону, ски­
петр и порфиру; оные бы именования согласнее между себя были.
Строфа X I I
О коль согласно там бряцает...
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НОРМАТИВНО-ЖАНРОВАЯ КРИТИКА
Бряцает и бренчит есть слово самое подлое, но еще бренчит лучше,
что оно употребляется, а бряцает не употребляется никогда и есть слово
нововымышленное, и подло как выговором, так и знаменованием».
Ломоносовский стих «Молчите, пламенные звуки» вызывает та­
кой комментарий Сумарокова: «Пламенных звуков нет, а есть звуки,
которые с пламенем бывают» .
Как видим, и Сумароков прежде всего рассматривает язык
(словоупотребление) и грамматику анализируемого литературного
произведения. И в свою очередь возмущается сочетанием слов из раз­
ных языковых пластов. В послании 1762 года «К Елизавете Василь­
евне Херасковой» он с таким призывом обращается к поэту:
7
Чисти, чисти, сколько можно,
Ты свое стопосложенье
И грамматики уставы
Наблюдай по крайней силе.
Чувствуй точно, мысли ясно,
Пой ты просто и согласно.
Рассмотрим еще один образец классицистской критики — теперь
из литературно-критического наследия Ломоносова. Это письмо по­
эта к И. И. Шувалову (около 16 октября 1753 года), содержащее раз­
бор панегирического стихотворения И. П. Елагина в честь сумароковской трагедии «Семира» (1751).
Внимание Ломоносова опять-таки сосредоточено на ошибках
Елагина в словоупотреблении. Процитировав елагинское определе­
ние «Семира пышная», критик пишет: «...Т.е. надутая, ему С у м а р о ­
кову. — В. Н. > неприятное имя, да и неправда, затем, что она больше
нежная». Стих «Рожденным из мозгу богини сыном» вызывает ком­
ментарий: «...то есть мозговым внуком, не чаю, что б Александр Пет­
рович Сумароков хотел назваться». Неприемлемым представляется
Ломоносову и эпитет Елагина в адрес Сумарокова «благий учитель».
«Благий, — замечает критик, — по-славенски добрый знаменует и по
точному разумению подлежит до божества... я не сомневаюсь, что
А. П. <Сумароков. — В. Н. > боготворить себя... не позволит. И так
одно нынешнее российское осталось знаменование: благой или блаж­
ной; нестерпимая обида» .
В фрагменте «О нынешнем состоянии словесных наук в России»
(1756), представляющем незавершенную попытку собственно крити­
ческой статьи, Ломоносов выступает против тех современных русских
писателей, «которые нескладным плетением <слов. — В. Н. > хотят
прослыть искусными». В сохранившемся плане статьи указаны и осн
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 1
новные прегрешения подобных авторов. Вот они: «1) Против грамма­
тики. 2) Какофония. Брачные, браки. 3) Не у места славенщина. <... >
4) Против ударения». И лишь шестым пунктом обозначено: «Лживые
мысли» .
Итак, грамматико-языковая ориентация — общая и при этом ха­
рактернейшая черта классицистской критики. В известной степени
это можно объяснить особой актуальностью проблемы русского ли­
тературного языка, переживающего в эту пору период своего станов­
ления. Однако проблема литературного языка останется острой и спор­
ной вплоть до его пушкинской реформы, что не мешает, скажем,
декабристской (да и сентименталистской) критике руководствоваться
в своих оценках все же не стилистическими, а содержательно-мировоз­
зренческими критериями. А вот критики-классицисты как будто пред­
почитают последним анализ языка и грамматики. В чем тут дело?
Дело в прямой, почти непосредственной связи, которую в глазах
классициста имеет стиль, верное или неверное словоупотребление в
том или ином произведении с его жанровой состоятельностью и, сле­
довательно, содержанием. От оценки языка (стиля) первые русские
критики прямо переходят к заключениям о, казалось бы, несравненно
более значимых сторонах произведения — степени его «разумности»,
истинности и т.п. Именно так поступает Тредиаковский в своем разбо­
ре первой оды Сумарокова, заканчивая свой грамматико-стилевой ана­
лиз следующим выводом: «Сия... ода порочна сочинением, пуста разу­
мом, темна... составом слов... низка безразборными речами, ложна
повествованием бывших дел... безрассудна в употреблении баснословия
<т.е. мифологии. — В. #.>, напоследок ... отчасти и неправоверна»'".
Но откуда само это представление о чуть ли не тождестве между
выдержанностью стиля, норм словоупотребления и жанрово-содержательной состоятельностью литературного произведения? Для от­
вета на этот вопрос следует обратиться к эстетике классицизма и трак­
товке в нем содержания.
Обратим внимание на слово «разум» в статье Тредиаковского.
Это не просто синоним смысловой стороны произведения. Понятие
«разум» — одно из основополагающих в системе классицистских
категорий. Ведь само восприятие действительности у писателя-клас­
сициста отмечено рационалистичностью понимания мира и человека.
Искусство классицизма в своих отношениях с действительностью
исходило не из нее, а из идеального мира, построенного в соответствии
с «вечными и неизменными» законами разума, логики. По отноше­
нию к этому идеалу конкретно-реальный мир воспринимался как мир
9
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НОРМАТИВНО-ЖАНРОВАЯ КРИТИКА
неразумный или не освещенный разумом и его категориями (общим
и отдельным, абсолютным и относительным и т.д.), четко и стройно
взаимосвязанными между собой. Реальный мир виделся не системой,
но совокупностью предметов и явлений — большей частью обособ­
ленных, случайных, а то и просто безобразных. Свою задачу писате­
ли-классицисты как раз и видели в том, чтобы своими произведения­
ми способствовать упорядочению, регламентации и рационализации
современного им эмпирического мира (общества и государства) и при­
ближения его к «разумному» идеалу. Как писал в своем трактате «Мне­
ние о начале поэзии и стихов вообще» Тредиаковский, литература —
это «не такое представление деяний, каковы они сами в себе, но как они
быть могут или долженствуют»; «...пиитическое вымышление бывает
по разуму, то есть как вещь могла быть или долженствовала».
Это не означает, что эстетика классицизма не допускала изобра­
жения в литературе тех разноликих и пестрых явлений и примет обык­
новенной и частной жизни, существование которых она объясняла
«непросвещенностью разума», то есть отступлением от его норм и за­
конов. «Материя литературная, — заявлял уже Ломоносов, есть все, о
чем говорить и писать можно, то есть все известные вещи на свете».
Это предвосхищает позднейший тезис Н. И. Надеждина и В. Г. Белин­
ского: «Где жизнь — там и поэзия». Однако в представлении писателяклассициста существующие в современном ему обществе сферы, уров­
ни человеческой жизни и деятельности отнюдь не равноценны. Так,
Ломоносов различает в действительности «материи» «высокие», «по­
средственные» и «низкие». Если к первым он относит обязанности и
интересы общенациональные (точнее — общегосударственные), то к
последним — заботы и быт «простых обывателей». Человеческая
жизнь мыслится, таким образом, как строгая иерархия, преобладающее
начало в которой принадлежит сфере общей (государственной), а не
повседневно-частной, индивидуальной.
В соответствии с иерархией «материй» выстраивается не менее
четкая система литературных жанров, окончательно разработанная в
трактате Ломоносова «О пользе книг церковных в российском язы­
ке» (1757). Различаются жанры высокие, средние и низкие. К первым
Ломоносов причисляет героические поэмы, оды, прозаические речи о
важных предметах; ко вторым — театральные сочинения, требующие
участия и обыкновенных людей, дружеские стихотворные послания,
сатиры, эклоги, элегии, в прозе — «описание дел достопамятных и
учений благородных»; к третьим — комедии, эпиграммы, песни, в про­
зе — дружеские письма, описание обыкновенных дел.
17
2-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 1
Жанр для писателя-классициста — структура строго норматив­
ная. Это означает, что жанровые нормы не выведены из конкретного
материала того или иного произведения (его темы, образов, пафоса
и т.д.), а заданы писателю как совокупность соответствующих «пра­
вил». Их пример — знаменитые три единства (места, времени и дей­
ствия) классицистической драмы.
Правила в поэтике классицизма — это своего рода несущие кон­
струкции того стройного, рационально расчисленного образа, кото­
рый создает в своем произведении писатель. Они охватывают не толь­
ко формальные, но и собственно содержательные аспекты трагедии,
оды, эклоги или басни: каждый жанр «знает» своего героя, форму (сти­
хи или проза), размер, слог и стиль.
Значительно облегчая для писателя-классициста муки творче­
ства или, согласно Ломоносову, «изобретения», «украшения» и «рас­
положения» («Риторика»), система жанровых правил в то же время
была призвана ограничить и «пиитическую вольность» автора, регла­
ментировать его творческую фантазию. Ведь отдавшийся ей безудерж­
но, писатель неминуемо вступал в конфликт с жанровыми канонами
создаваемого им произведения, что, по убеждению теоретиков клас­
сицизма, вело к эстетическому безобразию.
Знание правил и следование им поэтому первое, что требуется
от писателя-классициста. Мысль о правилах так или иначе проходит
через большинство работ Тредиаковского, Ломоносова и Сумароко­
ва. Они учат знанию правил, спорят о верном их понимании и стре­
мятся просветить разум читателя в направлении лучшего примене­
ния правил.
Стихосложения не зная прямо мер,
Не мог бы быть Мальгерб, Расин и Молиср.
Стихи писать не плод единыя охоты;
Но прилежания и тяжкие работы, —
заявляет Сумароков и продолжает:
Когда искусства нет, иль ты не тем рожден,
Не строен будет глас, и слаб и принужден.
А если естество тебя и одарило,
Старайся, чтоб сей дар искусство украсило".
Здесь «искусство» не что иное, как знание поэтом правил («мер»).
Ломоносов в статье «Письмо о правилах российского стихотворства»
(1739) высказывает недовольство французами, которые, «надеясь на
1В
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НОРМАТИВНО-ЖАНРОВАЯ КРИТИКА
свою фантазию, а не правила, столь криво и косо в своих стихах слова
склеивают, что ни прозой, ни стихами назвать нельзя» .
Здесь же он впервые излагает свои рекомендации, как состав­
лять «правильные стихи». В «Риторике» поэт дает следующее опре­
деление этой науки: «Риторика есть учение о красноречии вообще.
В сей науке предлагаются правила трех родов» (то есть изобретения,
украшения и расположения). В плане статьи «О нынешнем состоя­
нии словесных наук в России» Ломоносов перечисляет условия, не­
обходимые, чтобы стать хорошим писателем: «Способы. Натура. Пра­
вила. Примеры. Упражнения» .
Пропаганда жанровых норм, правил занимает значительное ме­
сто в литературной деятельности Сумарокова. В 1748 году он издаст
две эпистолы — о русском языке и о стихотворстве, которые в 1774 году
публикует под общим названием «Наставление хотящим быти писа­
телями». Это «Искусство поэзии» Горация и «Поэтическое искусст­
во» Буало в русском, во многом самобытном варианте. «Наставле­
ние...» — свод правил и норм, свойственных тому или иному жанру
классицизма.
Два слова о том, что является критерием той или иной жанровой
меры.
Ведь и ее каждый писатель может понимать по-своему. В этой
ситуации спор разрешается ссылкой на авторитет — «образцовое»
произведение античности или Расина, Корнеля, Вольтера и т. д.
Вернемся к правилам. Важно учитывать их непосредственно со­
держательный характер в произведениях литературного классициз­
ма. Это видно, скажем, на примере стихотворных размеров. Так, тра­
гедия не могла быть не только прозаическим произведением, но, за
редким исключением («Титово милосердие» Я. Б. Княжнина), и на­
писанным трехстопным или вольным ямбом. Значительность ее кол­
лизии, величие героя требовали шестистопного ямбического размера,
который стал вытесняться пятистопным лишь в XIX веке. Напротив,
динамичный трехстопный ямб употреблялся по преимуществу в анак­
реонтических стихотворениях, песнях, посланиях и других «легких»
жанрах.
Не менее содержательным был и стиль («штиль»), понимаемый
классицистами как совокупность словесно-языковых и грамматичес­
ких средств, прочно закрепленных за тем или иным жанром. Трем
«материям» и трем группам жанров соответствовали три стиля: высо­
кий, средний и низкий. Они различались степенью значимости и «важ­
ности» (вспомним онегинскую строку А. Пушкина: «Свой слог на важ12
13
1,1
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 1
ный лад настроя, Бывало, пламенный творец...») входящих в них словпонятий, их принадлежностью к общенациональной (государствен­
ной) или, напротив, к частной и повседневной сферам жизни.
Теперь можно вернуться к поставленному выше вопросу: поче­
му грамматико-языковая по преимуществу направленность критики
русского классицизма не мешала ей делать заключения о жанровосодержательной состоятельности разбираемого произведения?
Для критика-классициста язык — стиль был не просто такой же
содержательной приметой произведения, как герой, коллизия, размер,
фабула и другие жанровые правила. И среди них стиль оказывался
наиболее чутким и наглядным указателем жанра. Ведь автор, напри­
мер, трагедии, оды, эпопеи едва ли мог ошибиться в выборе соответ­
ствующего им героя или сюжета. Такой промах означал бы его пол­
нейшую «непросвещенность» в поэтике классицизма. Но тот же
писатель отнюдь не был застрахован от больших или меньших оши­
бок в словоупотреблении, ведущих к невыдержанности стиля. И сле­
довательно, с точки зрения строгого пуриста, к жанровой несостоя­
тельности произведения. Именно так мотивирует свое заключение о
«неправомерности» раскритикованной им первой оды Сумарокова
Тредиаковский. «Ода, — пишет он, — не терпит обыкновенных народ­
ных речений: она совсем от тех удаляется и приемлет в себя токмо
высокие и великолепные» .
Соблюдение стилевых норм настойчиво требует в своем «Настав­
лении хотящим быти писателями» и Сумароков.
13
Во стихотворстве знай различие родов,
И что начнешь, ищи к тому приличных слов , —
16
напутствует он начинающих авторов, поясняя, к чему может привес­
ти смешение, например, стилей трагедии и комедии:
Когда трагедии составить силы нет,
А к Талии речей творец не приберет,
Тогда с трагедией комедию мешают
И новостью людей безумно утешают,
И драматический составя род таков,
Лишенны лошадей, впрягают лошаков.
Большая часть критических статей Сумарокова посвящена именно
языку и слогу произведений. Его протест, как верно отмечает П. Н. Берков, вызывает любое отклонение от общепринятых норм, семантических
или акцентных. Он исключительно строг к каждому индивидуальному
оттенку, внесенному в слово поэтом и мешающему, по его мнению, чис20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НОРМАТИВНО-ЖАНРОВАЯ КРИТИКА
тоте стиля. Вспомним его комментарий к ломоносовской строке «Мол­
чите, пламенные звуки». Впрочем, немалая стилевая «педантичность»
свойственна, как мы видели, критике и Тредиаковского и Ломоносова.
Другое дело, что ограничить на этом основании критику русского клас­
сицизма проблемой только языка и стиля было бы неверно.
По своему существу и методу это была нормативно-жанровая
критика. Анализ стиля и языка был для нее лишь способом (формой)
решения своей задачи.
Рационалистический характер эстетического идеала в классициз­
ме преломился в просветительско-педагогическом понимании общей
цели, которую ставила перед собой нормативно-жанровая критика.
Она состояла в просвещении писателей (и читателей), просвещении
их разума, мышления и освещении-очищении их языка и слога. При
этом обе задачи оказывались взаимозависимыми: формирование «пра­
вильного» слога учило «правильно» мыслить и наоборот. Чрезвычай­
но показательны и способы такого просвещения, предлагаемые писа­
телю. Он должен был изучать языки, грамматику, образцовые
литературные произведения. Как пишет в статье «О качествах сти­
хотворца рассуждение» Г. Н. Теплов, «стихотворец, не знающий ниже
грамматических правил, ниже риторических, да когда еще недостато­
чен в знании языков, а паче и в оригинале авторов... которые от древ­
них веков образцом стихотворству остались», уподобится физику, не
знающему математики, химии и гидравлики. Такой поэт «николи до
познания прямого стихотворства доступить не может».
Не полет фантазии, а общая и собственно филологическая эру­
диция, не вдохновенность, но, так сказать, рассудительность творче­
ского акта — вот что в первую очередь ценит в писателе критик-клас­
сицист. И горе тому автору, который «науке словесной... не учился».
Вот его более чем выразительный портрет, набросанный в цитирован­
ной выше статье Теплова: «Он, читавши нахально многим свои сочи­
нения и слыша похвалы или по лести, или по ласкательству, привык
себя чтить совершенным да в том самолюбии и закоснел уже чрез
многие лета. О коль великий удар, когда он услышит стороной, что
кто ни есть дерзнул назвать песню его нескладною. Сему он не отпус­
тит ни в сей, ни в будущий век; извергнет на него весь яд свой; сулит
все пропасти земные; татьбу церковную на него возводит. Бегает и
мечется с ярости к другу и недругу в дом; проклятию предает жела­
ния служить наукою народу...».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 3
КРИТИКА КАК СУЖДЕНИЕ
ИЗЯЩНОГО ВКУСА
Н. М. Карамзин
Так, по нашему мнению, должно определить критику, отразив­
шую в себе литературно-эстетические представления и критерии рус­
ского сентиментализма. Понять ее можно на фоне критики норматив­
но-жанровой и в контексте сентиментализма, формирующегося в
России с 70-х годов X V I I I века.
Как литературная идеология сентиментализм был порожден ре­
акцией против абсолютистской государственности, уже исчерпываю­
щей свою прогрессивную роль (это показало, в частности, восстание
Пугачева), присущего ей рационалистического миропонимания и
иерархической системы этико-эстетических ценностей.
Сентиментализм пересматривает традиционное представление о
соотношении официально-государственной (общей) и индивидуаль­
но-частной сфер общественной жизни, впервые утверждая и отстаи­
вая человеческую и социальную значимость и ценность жизни част­
ной. Не посягая на сословное общественное устройство, русский
сентиментализм в то же время ратует за внесословную ценность лич­
ности (Н. М. Карамзин: «И крестьянки любить умеют»), измеряемую
способностью гуманно и возвышенно чувствовать. В «Разговоре с
Анакреонтом» (1758-1761) М. В. Ломоносов писал:
Хоть нежности сердечной
В любви я не лишен,
Героем славы вечной
Я больше восхищен.
Господствующему в классицизме культу героев (монархов, пол­
ководцев, государственных мужей и т.п.), приверженных прежде все­
го долгу, которому они жертвуют индивидуальными страстями и
стремлениями, сентименталисты противопоставили интерес к обык­
новенному человеку, его внутренней и домашней жизни. Апология
разума, которым должен руководствоваться гражданин и писатель,
сменяется упованием на чувство как более верной и надежной, чем
рассудок, способности человека.
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 3
С этих общих позиций сентиментализм предпринимает настоя­
щую переоценку традиционных общественных ценностей. Вчитайтесь
в повести П. Ю. Львова, М. Н. Муравьева, Н. М. Карамзина, В. В. Из­
майлова, Г. П. Каменева, П. И. Шаликова, М. В. Сушкова, Н. П. Милонова . Всюду здесь природа (натура) противопоставляется цивили­
зации, деревня — городу, поселянин — обитателю богатых палат,
столичных кабинетов, хижина (хата, шалаш, домик) — дворцу, скром­
ная жизнь среди природы, в кругу друзей — исканию официальных
почестей и славы.
Идеал сентименталистов — человек не рассудочный, а «чувстви­
тельный», то есть исходящий в своем поведении, отношении к миру и
людям из непосредственного сердечного побуждения, продиктован­
ного в свою очередь его индивидуальной природой (натурой), а не
отвлеченно-всеобщими законами разума.
Зарождение принципов критики как суждения вкуса современ­
ные исследователи усматривают в литературно-критических замет­
ках, письмах и дневниковых записях Михаила Никитича Муравьева
(1757-1807). Здесь впервые прозвучала мысль о том, что произведе­
ния воспринимаются и оцениваются «особливым внутренним чув­
ством, которое называется вкусом».
Крупнейшим представителем русской критики эпохи сентимента­
лизма был сам родоначальник этого направления в России Н. М. Ка­
рамзин (1766-1826).
Впервые свои литературные симпатии Карамзин высказал в сти­
хотворении 1787 года «Поэзия». В одном из примечаний к нему отме­
чалось, что автор здесь «говорит только о тех поэтах, которые наибо­
лее трогали и занимали его душу в то время, когда сия пьеса была
сочинена». Кто же они? Высоко отозвавшись о таких библейских и
античных авторах, как Давид и Соломон, Гомер, Софокл и Еврипид,
Теокрит и Овидий, Карамзин затем прямо переходит к английским и
немецким поэтам нового времени. На первые места здесь вслед за
Оссианом, песни которого «нежнейшую тоску» вливали в «томный
дух», поставлены Шекспир («Шекспир, Натуры друг! кто лучше тво­
его Познал сердца людей?»), Мильтон («высокий дух»), Юнг («не­
счастных друг, несчастных утешитель»), Томсон («Натуры сын лю­
безный... Ты выучил меня природой наслаждаться... «), а также Геснер
(«сладчайший песнопевец») и Клопшток («Он Богом вдохновен...»).
За пределами этого ряда оказались буквально все представители фран­
цузского классицизма (Малерб, Корнель, Расин, Мольер, Вольтер),
произведения которых почитались образцовыми среди русских писа­
телей и критиков ломоносовского периода.
21
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА КАК СУЖДЕНИЕ ИЗЯЩНОГО ВКУСА
Ряд лучших, с точки зрения Карамзина, авторов мировой лите­
ратуры позднее дополняется именами крупнейших писателей-сенти­
менталистов Ричардсона и Стерна, а также Ж.-Ж. Руссо, отношение к
«парадоксам» которого у русского писателя, впрочем, двойственно (см.
статью «Нечто о науках, искусствах и просвещении», 1794 г.). Если
Ричардсон — «искусный живописец» человеческой души, то автор «Сен­
тиментального путешествия» именуется «несравненным». «...В каком
ученом университете, — вопрошает его Карамзин, — научился ты столь
нежно чувствовать? Какая риторика открыла тебе тайну двумя сло­
вами потрясать тончайшие фибры сердец наших?»
Уже в стихотворении «Поэзия» в величайшую заслугу поэту по­
ставлено то, что пел он «человека, Достоинство его и важный сан».
Спустя тридцать лет в «Речи, произнесенной на торжественном со­
брании императорской Российской Академии» (1819) Карамзин по­
ставит человеческую личность в центр общественных и государствен­
но-исторических интересов как их цель и критерий. «Для того ли, —
говорит он, — образуются, для того ли возносятся державы на земном
шаре, чтобы единственно изумлять нас грозным колоссом силы и его
звучным падением... Нет! И жизнь наша, и жизнь империй должны
содействовать раскрытию великих способностей души человеческой;
здесь все для души, все для ума и чувства; все бессмертие в их успе­
хах!»
Эти гуманистические постулаты (имевшие и антиклассицисти­
ческую направленность: ведь писатель-классицист воспевал не столько
человека, сколько человека просвещенно-разумного, исполненного
долга перед государством) не были у Карамзина простыми деклара­
циями, но прямо отражались в его творчестве и критике. Показатель­
но название изданного Карамзиным собрания сочинений — «Мои без­
делки» (1794). Это был вызов традиционным представлениям о
важном и маловажном в литературе. Примеру Карамзина последовал
И. И. Дмитриев, выпустивший сборник «И мои безделки». В 1796—
1799 годах Карамзин издает четыре книжки альманаха «Аониды»,
специально предпринятого для публикации «новых мелких стихот­
ворений».
В качестве предисловия ко второму тому альманаха (1797) Ка­
рамзин напечатал статью, смысл которой в принципиально важном
совете писателям «находить в самых обыкновенных вещах пиитичес­
кую сторону». «Не надобно думать, — говорит автор, — что одни вели­
кие предметы могут воспламенять стихотворца и служить доказатель­
ством дарований его, — напротив, истинный поэт находит в самых
22
23
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 3
21
обыкновенных вещах пиитическую сторону...» И далее автор разъяс­
няет, каким образом можно этого достигнуть. Надо «означать» изоб­
ражаемое чувство (явление, характер) «не только общими чертами»,
«но особенными, имеющими отношение к характеру и обстоятельствам
поэта» . Важно «наводить на все живые краски, ко всему привязы­
вать остроумную мысль, нежное чувство или обыкновенную мысль,
обыкновенное чувство украшать выражением, показывать оттенки...
находить неприметные аналогии, сходства... и иногда малое делать
великим, иногда великое делать малым» .
По существу, это целая программа и одновременно «механизм»
иного, чем в литературе классицизма, художественного обобщения,
позволяющего открыть общезначимый интерес и в самых рядовых,
обычных и сугубо личных человеческих переживаниях, страстях и
побуждениях. Если писатель-классицист в этих целях отвлекался от
индивидуально-особенных сторон изображаемого, абстрагируя, подоб­
но мыслителю, общее начало явления от его своеобразия, то Карам­
зин призывает сосредоточить внимание на совокупности именно «лич­
ных», особенных, неповторимых черт, красок и оттенков. Общее
содержание изображаемого предмета, таким образом, мыслится не в
отрыве от индивидуального, а в его форме — как глубокое и всесто­
роннее проникновение в индивидуальное. Связь между отдельным и
общим в литературном образе еще далека у Карамзина, как и вообще
в сентиментализме, от подлинной диалектичности. Но это не мешает
расценить статью в «Аонидах» как первое в русской критике пред­
чувствие той будущей «поэзии действительности», создателем кото­
рой станет Пушкин, а теоретиком — Белинский.
В прямой связи с изложенными теоретическими соображения­
ми Карамзина находится и его высокая оценка романа Ричардсона
«Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов», появившегося в
русском переводе в 1791 году. «Написать интересный роман в восемь
томов, — говорит он в своем отзыве за тот же год, — не прибегая ни к
чудесам, которыми эпические поэты стараются возбуждать любопыт­
ство в читателях, ни к сладострастным картинам, которыми многие
из новейших романистов прельщают наше воображение, и не описы­
вая ничего, кроме самых обыкновенных сцен жизни, — для этого по­
требно, конечно, отменное искусство в описании подробностей и ха­
рактеров». «У англичан, — продолжает критик, — много романов,
превосходных в своем роде, — более, нежели у других наций, для того
что у них более оригинальности во нравах, более интересных характе­
ров, — однако ж, говоря словами одного нового писателя, Кларисса у
25
16
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА КАК СУЖДЕНИЕ ИЗЯЩНОГО ВКУСА
21
них одна, так же как у французов одна Новая Элоиза» (т.е. извест­
ный роман Ж.-Ж. Руссо).
В суждениях Карамзина о центральных героях ричардсоновского
романа — Клариссе и особенно Ловеласе, «в котором видим такое
чудное, однако ж естественное, смешение добрых и злых качеств» ",
исследователи обоснованно усматривают «зерно целой теории харак­
теров» . По мнению В. И. Кулешова, «Карамзин вдумывался в про­
блему характера как критик и как писатель. Он чувствовал, что эта
проблема центральная в сентиментализме и логически вытекает из
принципов изображения чувствительности, индивидуальности и со­
циальной характерности» .
Сжатая, но чрезвычайно емкая формулировка характера — в его
отличии от темперамента — содержится уже в одном из фрагментов
«Писем русского путешественника», помеченном 1789 годом. «Тем­
перамент, — пишет Карамзин, — есть основание нравственного суще­
ства нашего, а характер — случайная (в смысле конкретная. — В. Н.)
форма его. Мы родимся с темпераментом, но без характера, который
образуется мало-помалу от внешних впечатлений. Характер зависит,
конечно, от темперамента, но только отчасти, завися, впрочем, от рода
действующих на нас предметов. Особливая способность принимать
впечатления есть темперамент; форма, которую дают сии впечатле­
ния нравственному существу, есть характер» .
Мысля характер как душевно-психологическое единство, порой
сложное и противоречивое (это хорошо видно в опыте «Чувствитель­
ный и холодный», 1803), Карамзин, пожалуй, наиболее далеко уходит
от рационалистических представлений русского классицизма, видев­
шего в человеке носителя одной господствующей страсти.
Отсюда его огромный интерес к Шекспиру, писавшему, по мне­
нию Вольтера, «без правил» и практически пока остававшемуся неиз­
вестным в России. «Что Шекспир, — пишет Карамзин в 1787 году в
предисловии к собственному переводу трагедии «Юлий Цезарь», —
не держался правил, правда. Истинною причиною сему, думаю, было
пылкое его воображение, не могшее покориться никаким предписа­
ниям. Дух его парил, яко орел, и не мог парения своего измерять тою
мерою, которою измеряют полет свой воробьи. Не хотел он соблю­
дать так называемых единств, которых нынешние наши драматичес­
кие авторы так крепко придерживаются; не хотел он полагать тесных
пределов воображению своему: он смотрел на натуру, не заботясь,
впрочем, ни о чем» (курсив мой. — В. Н.).
Мы не случайно вычленили здесь понятия «воображение» и «на­
тура». Ведь, согласно Карамзину, источник воображения не в надлич2
29
30
31
32
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 3
ностных законах разума, а в натуре — природе самого писателя. Не
надо и регламентировать творческую фантазию правилами, так как
не они, а именно воображение позволяет автору, как показывает Шек­
спир, проникнуть в «человеческое естество», «непосредственно нату­
ре подражать».
Но если залог творческой удачи не в правилах, на чем в таком
случае должно быть основано суждение критика и читателя о произ­
ведении? На «тонком вкусе», отвечают Карамзин и его единомыш­
ленники. «Судя о произведениях чувства и воображения, — говорит
Карамзин в «Речи... на торжественном собрании императорской Рос­
сийской Академии» (1819), — не забудем, что приговоры наши осно­
вываются единственно на вкусе, неизъяснимом для ума; что они не
могут быть всегда решительны; что вкус изменяется в людях и в наро­
дах; что удовольствие читателей рождается от их тайной симпатии с
автором и не подлежит законам рассудка... что пример изящного силь­
нее всякой критики действует на успехи литературы; что мы не столько
хотим учить писателей <именно такую задачу ставили перед собой
критики классицизма. — В. Н. >, сколько ободрять их нашим к ним
вниманием, нашим суждением, исполненным доброжелательства»''.
Нормативно-жанровая критика фактически не знала вкуса как
инструмента литературно-эстетической оценки. Напротив, в своем
«Памятнике дактилохореическому витязю» (1801 - 1802) А. Н. Ради­
щев в свете именно этого понятия сформулирует мнение о поэзии
Тредиаковского, которого «несчастие... было в том, что он, будучи муж
ученый, вкуса не имел».
Для Карамзина и сама эстетика «есть наука вкуса». Она «учит
наслаждаться изящным». Суждением изящного вкуса становится и
критика русского сентиментализма в целом. Это ее и направленность
и метод. Причем для сторонников этой критики ясны как относитель­
ность вкусовых критериев и оценок, так и их изменчивость — соци­
альная и историческая.
Задача «опытного любителя искусства» заключается не в том,
чтобы сверить произведение с внеположенными к нему жанровыми
правилами. Он должен «углубиться взором, так сказать, в сокровен­
ность души писателя, чтобы вместе с ним чувствовать, искать выра­
жений и стремиться к какому-то образцу мысленному, который быва­
ет целию... для всякого дарования» ' . Говоря иначе, критик, оценивая
произведение, обязан исходить из авторского настроения и идеала, в
этом произведении выраженных. В этом случае разбор книги соеди­
нится «с показанием ее красот особенных» , что и составляет самую
1
15
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА КАК СУЖДЕНИЕ ИЗЯЩНОГО ВКУСА
важную цель критики вкуса. Здесь опять-таки невольно вспоминает­
ся позднейшее требование Белинского проникнуть, прежде чем су­
дить об общественном или историческом значении произведения, в
«сокровенный дух» ' автора, в пафос создания.
Ярким примером критики с позиций изящного вкуса может слу­
жить статья Карамзина «о Богдановиче и его сочинениях» (1803),
в особенности разбор поэмы «Душенька», представлявшей собой
вольное переложение поэмы А. Лафонтена «Психея». Критик весь­
ма высоко оценивает и русского поэта и его поэму, что объясняется
большой близостью этого сентиментального произведения с литера­
турно-эстетическими понятиями Карамзина. «Она <«Душенька», —
В. Н>, — пишет автор статьи, — не есть поэма героическая; мы не мо­
жем, с важностью рассматривая ее басню, нравы, характеры и выра­
жение их... быть в сем случае педантами, которых боятся грации и
любимцы их. «Душенька» есть легкая игра воображения, основанная
на одних правилах нежного вкуса; а для них нет Аристотеля» .
Крупнейшая критическая работа Карамзина, а также и сентименталистской критики в целом — «Пантеон русских авторов» (1802),
продолжавший традицию «Опыта исторического словаря о россий­
ских писателях» (1772) Н. И. Новикова. Здесь Карамзин в свете
сентименталистской эстетики и критики вкуса обозревает и пересмат­
ривает традиционные репутации русских писателей начиная с мифи­
ческого Бояна, Нестора и Никона. Для нас в особенности интересны
оценки крупнейших авторов классицизма.
При всем уважении к зачинателям новой русской литературы и
дифференцированности приговоров очевидно общее критическое от­
ношение Карамзина к своим непосредственным предшественникам.
Тредиаковский, замечает он, «написал множество томов в доказатель­
ство, что он... не имел способности писать». Дело в том, что «не только
дарование, но и самый вкус не приобретается; и самый вкус есть даро­
вание» . Ломоносов высоко оценен как «первый образователь наше­
го языка», открывший в нем «изящность, силу и гармонию» . В его
наследии выделено «лирическое стихотворство», но не эпическое, для
которого он «не имел... достаточной силы воображения... искусства и
вкуса». О ломоносовской прозе сказано, что она «вообще не может
служить для нас образцом» . Сумароков, «подобно Вольтеру... хотел
блистать во многих родах — и современники называли его нашим Ра­
сином, Мольером, Лафонтеном, Буало. Потомство так не думает».
«Лучшим... творением» Сумарокова признаются его басни, однако же
уступающие лафонтеновским. «В трагедиях своих он старался более
6
37
38
39
10
33
3-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 3
описывать чувства, нежели представлять характеры в их эстетичес­
кой и нравственной истине» .
Итак, критика сентименталистов есть критика изящного и раз­
витого вкуса, основанием которого выступают не вечные и сверхлич­
ные законы разума, а эстетическая способность гуманной и духовно
развитой личности. Отсюда и ее главная задача — не наставление в
правилах, а «образование великого духа и вкуса» в писателе и читате­
ле. Как? «Примером изящного», т.е. анализом произведений, в кото­
рых присутствуют «великий дух и вкус». Именно так и поступает
Карамзин, знакомя русских читателей и писателей с Шекспиром и
Ричардсоном, Калидасой и Стерном, разбирая «Эмилию Галотти»
Лессинга или «Душеньку» Богдановича.
Критика как суждение изящного вкуса ничего общего не имеет с
чисто вкусовой оценкой (согласно принципу: «А мне вот нравится!..»).
В отличие от поверхностного, а порой и морально нетребовательного
характера последней, литературно-критические нормы Карамзина и
его единомышленников строились на эстетическом основании и гу­
манистической концепции искусства. С полной ясностью они сфор­
мулированы в принципиально важной заметке Карамзина «Что нуж­
но автору?» (1794).
«Ты хочешь, — говорит Карамзин, — быть автором: читай исто­
рию несчастий рода человеческого — и если сердце твое не обольется
кровию, оставь перо, — или оно изобразит нам хладную мрачность
души твоей.
Но если всему горестному, всему угнетенному, всему слезящему
открыт путь во чувствительную грудь твою; если душа твоя может
возвыситься до страсти к добру, может питать в себе святое, никаки­
ми сферами не ограниченное желание всеобщего блага: тогда смело
призывай богинь парнасских...» «Слог, фигуры, метафоры, образы,
выражения, — заключает Карамзин, — все сие трогает и пленяет тог­
да, когда одушевляется чувством» .
Основанием красоты, изящества в искусстве, говоря иначе, для
Карамзина является добро и доброта.
По мнению Белинского, Карамзин был «первым критиком и, сле­
довательно, основателем критики в русской литературе». Это верно в
том смысле, что именно Карамзин, не только писатель, но и издатель
двух лучших для того времени журналов — «Московского журнала»
(1791-1792) и «Вестника Европы» (1802-1803) — сделал критику
постоянной частью этих периодических изданий, что само по себе
неизмеримо расширило возможности ее плодотворного воздействия
не только на писателей, но и на читателей.
41
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
В России 1820-1830-х годов она была представлена двумя круп­
нейшими методологическими разновидностями: критикой декабри­
стов и критикой журнала «Московский телеграф», прежде всего
Н. А. Полевого. Эта критика романтическая потому, что как декабри­
сты, так и Н. Полевой, — романтики в своем литературном творчестве
и теоретически пропагандируют романтизм. Однако при этом они
исходят из различных общественно-идеологических и эстетических
предпосылок, например, по-разному понимают социально-историчес­
кую миссию поэта и художника. В итоге каждая из названных литера­
турно-критических позиций обретает значительное своеобразие. Пе­
реходим к их характеристике.
Критика гражданственного романтизма
А. А. Бестужев,
В. К. Кюхельбекер,
К. Ф. Рылеев
Сначала несколько общих сведений.
Критика гражданственного романтизма активно развивалась в
России в период примерно с 1816-го, когда был создан декабристский
«Союз спасения», по 1825 год — год политического разгрома декабри­
стов.
Основным органом этой критики был альманах «Полярная звез­
да», издававшийся А. Бестужевым и К. Рылеевым. Всего вышло в свет
три его номера: в 1823, 1824 и 1825 годах. Другой альманах, «Мнемозина», выпускал в Москве в 1824-1825 годах вместе с В. Ф. Одоевским
В. Кюхельбекер (было издано четыре книги). Декабристы выступали
также в журналах «Соревнователь просвещения и благотворения»
(орган «Вольного общества любителей российской словесности»; из­
давался в 1818-1825 годах) и «Сын отечества».
Крупнейшие представители критики гражданственного роман­
тизма: А. Бестужев, В. Кюхельбекер, К. Рылеев.
Общее отличие данной критики от предшествующих ей систем
состояло в том, что она впервые в России вышла за пределы только
литературных задач и из выразителя интересов того или иного лите­
ратурного направления, группы или «партии» превратилась в орган
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
значимой части общества — дворянских революционеров-декабрис­
тов. Критика гражданственного романтизма стала способом воздей­
ствия декабристов-романтиков не только на литературу, но посред­
ством литературы и на общество.
Это привело к важной попытке предпослать критике основания
более обширные, чем те, из которых исходила критика эпохи русского
сентиментализма. Вот два определения критики, принадлежащие, с
одной стороны, В. А. Жуковскому, а с другой — Александру Бестужеву.
В статье 1809 года «О критике (Письмо к издателям "Вестника
Европы")» Жуковский пишет: «Критика есть суждение, основанное
на правилах образованного вкуса, беспристрастное и свободное. Вы
читаете поэму, смотрите на картину, слушаете сонату — чувствуете
удовольствие или неудовольствие — вот вкус; разбираете причину того
и другого — вот критика» .
Итак, критика есть суждение развитого вкуса. Но что такое вкус?
Это, отвечает Жуковский, «чувство и знание красоты в произве­
дениях искусства» , которое развивается посредством изучения изящ­
ных, образцовых сочинений. Но в чем критерий изящности или не­
изящности того или иного принятого за образец произведения? В том
же чувстве красоты, т.е. в самом вкусе?
Последний вопрос почти неизбежен по отношению к критике,
полагающейся в своих оценках на вкус. Возникает он и у критиковдекабристов. В статье «Взгляд на русскую словесность в течение 1824
и начале 1825 годов» (1825) А. Бестужев заявляет: «Желательно, что­
бы критика... отвергла все частности... а имела бы взор более общий,
правила более стихийные. Лица и случайности проходят, но народы и
стихии остаются вечно» .
Суждение с точки зрения личности (личного вкуса), считает Бе­
стужев, частно и случайно, как сама эта личность. Иное дело — сужде­
ние с точки зрения народности, пребывающей объективно и вечно.
Именно с понятием «народности» и связывает «более общий» взгляд,
критерий литературной рефлексии автор статьи.
Степенью народности в первую очередь и будет измерять и оце­
нивать критика гражданственного романтизма современную ей, а так­
же и предшествующую русскую литературу
Понятие народности красной нитью проходит в 1820-е годы че­
рез выступления Рылеева, Кюхельбекера, Бестужева и смыкающихся
с ними в ряде моментов О. Сомова, Н. Гнедича, П. Вяземского. Впер­
вые оно возникает в России в трактате Сомова «О романтической по­
эзии» (1823) и статье Вяземского «Разговор между издателем и клас43
44
43
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
сиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова» (1824).
«...Намерение мое, — писал Сомов, — было показать, что народу рус­
скому, славному воинскими и гражданскими доблестями... необходи­
мо иметь народную поэзию, неподражательную и независимую от пре­
даний чуждых» . «Что такое народность в словесности? — читаем в
статье Вяземского. — Этой фигуры нет ни в пиитике Аристотеля, ни в
пиитике Горация» . Однако «отпечаток народности» присутствует в
произведениях античных авторов и составляет, «может быть, главное,
существеннейшее достоинство» их. «Признаемся со смирением, —
говорит Вяземский в статье «О "Кавказском пленнике" Пушкина»
(1822), — ...есть язык русский, но нет еще словесности, достойной на­
рода могучего и могущественного» .
Тот же пафос в статье А. Бестужева «Взгляд на русскую словес­
ность...». «Нас одолела страсть к подражанию. Было время, что мы
невольно вздыхали по-стерновски, потом любезничали по-француз­
ски, теперь залетели в тридевятую даль по-немецки. Когда же попадем
мы в свою колею? Когда будем писать прямо по-русски?» Наконец,
Кюхельбекер в знаменитой статье «О направлении нашей поэзии, осо­
бенно лирической, в последнее десятилетие» (1824) заявляет: «Не до­
вольно... присвоить себе сокровища иноплеменников: да создастся для
славы России поэзия истинно русская...» . Как нетрудно заметить, на­
родное в понимании декабристов еще тождественно национально-са­
мобытному, истоки которого усматриваются в самобытности нацио­
нальных нравов, веры, в особенностях истории, образа правления,
местности и климата. Тем не менее, выдвижение в критике граждан­
ственного романтизма критерия народности и в этом широком ее по­
нимании обеспечивало этой критике известное объективное превос­
ходство над критикой вкуса. Вот одно из ранних свидетельств этого.
В 1816 году Павел Катенин опубликовал под названием «Оль­
га» свой вольный перевод баллады немецкого поэта-романтика Бюр­
гера «Ленора». Полемически обращенный против более раннего
переложения той же Бюргеровой баллады Жуковским («Людмила»,
1808) катенинский перевод был одним из первых подступов к само­
бытной русской балладе, опирающейся на реалии и приметы русско­
го народного быта. Отсюда сознательное «снижение» катенинского
слога, введение в него разговорно-просторечных оборотов, например:
46
47
48
49
50
На сраженьи пали шведы,
Турк без брани побежден,
И, желанный плод победы,
Мир России возвращен.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
И на родину, с венками,
С песнью, с бубнами, с трубами
Рать под звон колоколов
Шла почить от всех трудов.
Выражения типа «турк без брани побежден», «рать под звон ко­
локолов» и т.п. традиционная критика, однако, расценила как грубое
нарушение литературно-языковой нормы. Выступивший от ее имени
Н. Гнедич заявил, что стихи Катенина «оскорбляют слух, вкус и рас­
судок». Отвечая Гнедичу в статье «О разборе вольного перевода Бюр­
геровой баллады «Ленора», А. Грибоедов не только предпочел кате­
нинский вариант переложению Жуковского как далекому от энергии
и простоты подлинника, но и обосновал правомерность катенинского
слога самим «родом» произведения. «Печать народности», лежащую
на балладах Катенина («Ольга», «Убийца»), позднее поставил в за­
слугу поэту и Кюхельбекер («О направлении нашей поэзии...»). Вре­
мя показало дальновидность и плодотворность именно декабристской
оценки катенинской «Ольги». На это специально указал такой арбитр,
как Пушкин, писавший в статье «Сочинения и переводы в стихах Пав­
ла Катенина» (1833): «Первым замечательным произведением г-на
Катенина был перевод славной Бюргеровой Леноры. Она была уже
известна у нас по неверному и прелестному подражанию Жуковско­
го, который сделал из нее то же, что Байрон в своем Манфреде сделал
из Фауста, ослабил дух и формы своего образца. Катенин это чувство­
вал и вздумал показать нам Ленору в энергической красоте ее перво­
бытного создания; он написал Ольгу.
Но сия простота... поразила непривычных читателей, и Гнедич
взялся высказать их мнение в статье; коей несправедливость обличе­
на была Грибоедовым» .
Критерий народности, а также творческой самобытности писа­
теля был положен в основу обзора всей предшествующей русской
литературы, проделанного Бестужевым в статье «Взгляд на старую и
новую словесность в России» (1823). Это своего рода «Пантеон рус­
ских авторов» на декабристский лад.
Как и Карамзин, Бестужев начинает со «Слова о полку Игореве», в котором видит «непреклонный, славолюбивый дух народа»,
дышащий «в каждой строке» . Из писателей-классицистов выделе­
ны Фонвизин, умевший «схватить черты народности» , и Державин,
«поэт вдохновенный, неподражаемый», нашедший «искусство с улыб­
кою говорить царям истину», открывший «тайну возвышать души» .
Автор трагедии «Дмитрий Донской» В. Озеров заслуживает похвалы
51
52
53
54
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
55
за «народность и картины» . «Народность языка» отмечена у Крыло­
ва, который «возвел басню в оригинальное классическое достоинство»;
«каждая басня — сатира» .
О Карамзине сказано немного: он «блеснул на горизонте прозы»,
«преобразовал книжный русский язык» . Напротив, высоких слов
удостаиваются Жуковский и Батюшков как зачинатели «школы но­
вой нашей поэзии», т.е. романтизма. Жуковский «постиг тайну вели­
чественного, гармонического языка нашего»; он влечется к «таинствен­
ному идеалу чего-то прекрасного... И сия отвлеченность проливает на
все его произведения особенную ценность». Сверх того, он — «певец
1812 года». Все это не мешает, однако, Бестужеву осудить у Жуковс­
кого «германский колорит, сходящий иногда в мистику, и вообще на­
клонность к чудесному» .
Завершает бестужевское обозрение высочайшая оценка Пушки­
на: «каждая пьеса его ознаменована оригинальностью»; «мысли... ост­
ры, смелы, огнисты»; «язык светел и правилен». Поэмы «Руслан и
Людмила» и «Кавказский пленник» «исполнены чудесных, девствен­
ных красот» .
Не забыт Бестужевым и его соратник по литературно-обществен­
ной борьбе К. Рылеев. Об авторе «Дум» сказано, что он «пробил но­
вую дорогу в русском стихотворстве, избрав целию возбуждать доб­
лести сограждан подвигами предков» .
Последняя оценка интересна и тем, что в ней обнаженно пред­
стает второй важнейший критерий критики гражданственного ро­
мантизма. Именно — требование прямого служения писателя «об­
щественному благу» (К. Рылеев, «Гражданское мужество», 1823),
непосредственной общественной полезности искусства.
Проблема полезности литературы, вообще одна из коренных в
эстетике, отнюдь не снималась и критикой вкуса. Вот суждение Жу­
ковского на этот счет в его статьях 1808-1809 годов «Письмо из уезда
к издателю», «Писатель в обществе», «Письмо к Филалету». Поэт,
говорит Жуковский, должен прежде всего оставаться поэтом, т.е. твор­
цом изящного. Но как человек и член общества, сын отечества, он не
вправе пренебрегать и сопряженными с этими званиями обществен­
ными обязанностями. Общественная польза — «благородная цель
писателя». Но в чем она состоит? В распространении идей, «совер­
шенствующих душу человека». Общественная цель литературы, та­
ким образом, локализуется нравственно-эстетическим просвещени­
ем и воспитанием и духовным совершенствованием личности. Такое
совершенствование, по мнению Жуковского, способно в конечном
56
57
58
59
60
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
счете сгладить и даже примирить и социально-сословные обществен­
ные противоречия и конфликты. «С успехами образованности, — го­
ворит критик в статье «Письмо из уезда к издателю», — состояния
<т.е. сословия. — В. Н. > должны прийти в равновесие: земледелец,
купец, помещик, чиновник, каждый... равно уверенный в частных пре­
имуществах своего особенного звания, для которого он приготовлен,
взирающий независтливым оком на преимущества чуждого... сравня­
ются между собою в стремлении... образовать, украсить, приблизить
к творческой свою человеческую натуру. Одинакие понятия о наслаж­
дениях жизни соединят чертоги и хижину!» .
А вот как трактована та же проблема у декабристов. Они также
за воспитательную миссию искусства. Однако задача ее, как сказано в
Уставе «Союза благоденствия» (1818), «не в изнеживании чувств»,
но в пробуждении и формировании в человеке «чувств высоких и к
добру увлекающих».
Еще определеннее выразится Кюхельбекер: «Поэзия — есть доб­
родетель» («Отрывок из путешествия по полуденной Франции», 1821).
«Чувства высокие», «добродетель» — это, в понимании декабри­
стов, героическо-гражданские настроения и устремления человека в
вольнолюбиво-патриотическом их содержании. Таким образом, полез­
ность литературы понята декабристами не в нравственно-эстетичес­
ком, а в социально-этическом смысле. На первое место выдвинуто не
изящное (красота, гармония), а добро и благо. О них-то в первую оче­
редь и обязан помышлять современный литератор.
Отсюда и взгляд на поэта, который встречаем, например, у Кю­
хельбекера («О направлении нашей поэзии...»): «... поэт... вещает прав­
ду и суд промысла, торжествует о величии родимого края, мещет пе­
руны в супостатов, блажит праведника, клянет изверга» . Это, иначе
говоря, герой и судия общественных пороков (заметим попутно, что
поэты-декабристы, вышедшие в первых рядах восставших на Сенат­
скую площадь в декабре 1825 года, реально воплотили это представ­
ление о поэте). Не без вызова социально-этическую направленность
своей поэзии выразил Рылеев в известной строчке: «Я не Поэт, а Граж­
данин». Отвечая на «строгий» суд Пушкина над его «Думами» («На­
ционального, русского в них ничего нет...»), Рылеев в другом стихот­
ворении говорит:
61
62
Моя душа до гроба сохранит
Высоких дум кипящую отвагу;
Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу.
(«Бестужеву», 1825)
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
Поэту, по Рылееву, «... неведом низкий страх; / Н а смерть с пре­
зрением взирает, / И доблесть в молодых сердцах /Стихом правдивым
зажигает». Его долг — «... в родной своей стране» быть «органом исти­
ны священной» («Державин»).
В приведенных формулировках отразились как сильные, так и
слабые стороны литературно-эстетической и критической позиции
декабристов. Они были исторически правы в своей апологии литера­
туры, одушевленной высоким общественно-свободолюбивым пафо­
сом. Он был оправдан насущными социальными и национальными
интересами России. Но декабристы заблуждались, и заблуждались
опасно, когда готовы были противопоставить этическое содержание
литературы ее эстетической специфике. В искусстве и социальная
проблематика, общественный пафос выступают лишь в эстетическом
преломлении. В ином случае они угрожают утилитаризацией искус­
ства, вольной или невольной.
Как относительная правота, так и ограниченность критики граж­
данственного романтизма проявилась в оценках ею крупнейших со­
временных литературно-художественных явлений — поэзии Жуков­
ского, «Горя от ума» Грибоедова и «Евгения Онегина» Пушкина
(первой главы романа). Рассмотрим их.
В начале 1820-х годов Жуковский как один из основателей ро­
мантизма в России и «певец 1812 года» вызывает самые большие на­
дежды декабристов, в частности Бестужева и Кюхельбекера. Вскоре,
однако, отношение к нему меняется. Декабристы не приемлют ориен­
тации поэта на перевод иностранной поэзии, которая расходится с их
требованием народности и литературной самобытности. В 1824 году
в статье «О направлении нашей поэзии...» Кюхельбекер заявляет: «Бу­
дем благодарны Жуковскому, что он освободил нас из-под ига фран­
цузской словесности... но не позволим ни ему, ни кому другому... на­
ложить на нас оковы немецкого или английского владычества» -'. Это
был оправданный упрек, разделяемый и Пушкиным, еще в 1822 году
пожелавшим, чтобы Жуковский «возымел собственное воображение
и крепостные вымыслы» .
Имели основания и нападки декабристов, с позиции граждан­
ственного служения литературы, на отвлеченно-мечтательный и ми­
стический настрой поэта, особенно в элегиях. Впрочем, к подобным
«элегическим стихотворцам и эпистоликам» Кюхельбекер отнес и
Баратынского, и Пушкина. Против них нацелен критический пафос
статьи Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии...». «У нас, —
иронизировал критик, — все мечта и призрак, все мнится и кажется
6
61
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
и чудится, все только будто бы, как бы, нечто, что-то... Чувств у нас
уже давно нет: чувство уныния поглотило все прочие. Все мы взапус­
ки тоскуем о своей погибшей молодости; до бесконечности жуем и
пережевываем эту тоску и наперерыв щеголяем своим малодушием в
периодических изданиях.... Картины везде одни и те же: луна, кото­
рая — разумеется — уныла и бледна, скалы и дубравы, где их никогда
не бывало, лес, за которым сто раз представляют заходящее солнце,
вечерняя заря; изредка длинные тени и привидения, что-то невиди­
мое, что-то неведомое... «. И далее: «Из слова же русского, богатого и
мощного, силятся извлечь небольшой, благопристойный, приторный,
искусственно тощий, приспособленный для немногих язык...» .
В этом пункте декабристской критики ее вновь поддержал Пуш­
кин. Чуть не дословно перекликаясь с Кюхельбекером, статью кото­
рого он назвал «выступлением атлета», поэт писал в не опубликован­
ной при жизни заметке «О прозе»: «... не мешало бы нашим поэтам
иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно
водится. С воспоминаниями о протекшей юности литература наша
далеко не продвинется» . Отрицательно отнесся Пушкин и к мисти­
ческим настроениям в стихах Жуковского 1820-х годов («Петербург
душен для поэта» ).
Стоило, однако, декабристам предпринять попытку осмыслить
литературно-общественное значение поэзии Жуковского в целом, как
принципы их критики обнаружили разительную односторонность. По
мнению, например, Рылеева, влияние Жуковского на русскую лите­
ратуру было «слишком пагубно: мистицизм, мечтательность, неопре­
деленность и какая-то туманность... растлили многих и много зла на­
делали» . С подобным приговором совершенно не согласился
Пушкин. «Что ни говори, — возражал он Рылееву, — Жуковский имел
решительное влияние на дух нашей словесности, к тому же перевод­
ный слог его остается образцовым» . В стихотворении 1818 года
«К портрету Жуковского» 19-летний Пушкин намного дальновиднее
и вернее критиков-декабристов охарактеризовал непреходящее зна­
чение поэзии своего учителя:
65
66
67
88
69
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль,
И резвая задумается радость.
Позднее Белинский во второй статье пушкинского цикла пока­
жет громадное значение Жуковского в творческом становлении Пуш42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
кина — как первого «поэта-художника» и вместе с тем народного по­
эта России.
Комедию Грибоедова в отличие от поэзии Жуковского критика
гражданственного романтизма приветствовала с восторгом. Оценка
«Горя от ума» выявила третий важнейший критерий декабристской
критики. Это требование возвышенно-высокого героя и предмета
литературного произведения.
Указанный критерий формируется у декабристов под воздействи­
ем романтической эстетики и романтического литературного направ­
ления, к которому принадлежали Бестужев, Кюхельбекер, Рылеев.
Называя поэтов-декабристов романтиками, необходимо, однако, сде­
лать уточнения. Показательно, что в своих суждениях о романтизме
они были далеки от единодушия. Так, для Бестужева романтизм —
стремление бесконечного духа человека выразиться в конечных фор­
мах. Это поэзия субъективная, идеальная в отличие от поэзии объек­
тивной, вещественной. Романтизм — сверстник души человеческой и
присутствует уже в Евангелии. Для Кюхельбекера романтизм заклю­
чен прежде всего в гражданственной одухотворенности, героическом
начале, народности. Рылеев вообще отвергает разделение поэзии на
романтическую и классицистическую (классическую), полагая, что в
ее истории «извечно была» поэзия «истинная» , то есть оригиналь­
но-самобытная, и мнимая. Он предлагает также делить поэзию про­
сто на древнюю и новую. В своем творчестве поэты-декабристы чер­
пали из многих, порой весьма далеких друг от друга источников, в
том числе из «важной» (Кюхельбекер) поэзии русского классицизма.
И все же поэты-декабристы — романтики в силу идеализации
возвышенно-героической личности, пребывающей в роковом проти­
воречии с заурядной, покорной и покорствующей (раболепной, «по­
шлой») «толпой», под которой разумелось прежде всего господству­
ющее, в особенности «великосветское» общество.
В свете конфликта между высоким героем, гражданином и пат­
риотом, с одной стороны, и светской «толпой», с другой, прочитыва­
ют они и грибоедовское «Горе от ума». Словом, толкуют его как ро­
мантическое произведение в близком декабризму духе. Например,
Сомов выражает удовлетворение тем, что «противоположность Чац­
кого и окружающих его» лиц показана весьма ощутительно. По Кю­
хельбекеру, «в «Горе от ума»... вся завязка состоит в противоположно­
сти Чацкого прочим лицам» . А. Бестужева в особенности привлекает
«душа в чувствованиях, ум и остроумие в речах» ' главного героя ко­
медии.
70
71
72
7
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
Было бы неверно счесть все эти трактовки совершенно неправо­
мочными. Как полагал сам Грибоедов (письмо к П. Катенину 1825 года),
в его «комедии» 25 глупцов на одного здравомыслящего человека:
«...И этот человек разумеется в противоречии с обществом, его окру­
жающим, его никто не понимает, никто простить не хочет, зачем он
немножко повыше прочих» . Возможности романтического толкова­
ния «Горя от ума» как бы не исключает и сам автор.
И все же от критиков-декабристов укрылось едва ли не главное
новшество грибоедовского произведения: та многогранность и мно­
гомерность характеров, которая свойственна не романтизму, а «поэзии
действительности». Эту сторону комедии уловил, причем сразу же,
только Пушкин, к тому времени уже автор первых глав «Евгения
Онегина» и «Бориса Годунова». В письме из Михайловского к Бесту­
жеву он в особую заслугу комедиографу поставил характеры Фаму­
сова, Скалозуба и Загорецкого («всеми отъявленный и везде приня­
тый — вот черты истинно комического гения»). Что же касается
антитезы «московское общество и Чацкий», то она показалась Пуш­
кину психологически слабо мотивированной, быть может, по причи­
не как раз определенной романтичности центрального героя, напом­
нившего Пушкину самого Грибоедова.
Выход в свет в 1825 году первой главы «Евгения Онегина» стал
решительным испытанием для критики гражданственного романтизма.
Стремительный рост Пушкина от романтизма к «поэзии действи­
тельности» стал фактом, должное осознание которого превышало ме­
тодологические возможности этой критики. Безоговорочно и горячо
приняв «Руслана и Людмилу», «Кавказского пленника» (в статье о
поэме «Кавказский пленник» Вяземский в гражданственном смысле
толковал вольнолюбие ее героя), «Бахчисарайский фонтан», Бесту­
жев, Рылеев с огромным интересом встретили пушкинских «Цыган»,
в которых увидели воплощение основных требований своей критики:
народности и самобытности, общественной пользы и возвышенного,
порвавшего с раболепным обществом героя. «И плод сих чувств, —
писал Бестужев, — есть рукописная... поэма Цыганы... Это произведе­
ние далеко оставило за собой все, что он писал прежде. В нем-то гений
его, откинув всякое подражание, восстал в первородной красоте и про­
стоте величественной. В нем сверкают молнийные очерки вольной
жизни и глубоких страстей и усталого ума в борьбе с дикою приро­
дою... Куда же достигнет Пушкин с этой высокой точки опоры?» .
Пушкин, действительно, «достиг» очень далеко, создав первую
главу «Евгения Онегина». Но именно это крупнейшее достижение
74
75
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
РОМАНТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
поэта и вместе с тем всей русской литературы 1820-х годов оказалось
не понятым критикой гражданственного романтизма.
Выход в свет первой главы романа породил бурную полемику
критиков-романтиков с Пушкиным-реалистом. Спор, по существу,
идет о предмете поэзии, литературы; о том, допустимы ли в ней
обыкновенный человек, прозаическая жизнь? Имеют ли они обще­
ственно-эстетическую ценность? Пушкин в переписке с Бестужевым,
Рылеевым утверждает: да, имеют. Оппоненты-декабристы отвечают
на этот вопрос отрицательно. Вот несколько фрагментов из этой по­
лемики. «Бестужев, — сообщает Пушкин Рылееву, — пишет мне об
Онегине — скажи ему, что он не прав: ужели он хочет изгнать все лег­
кое и веселое из области поэзии? ...Это немного строго. Картины свет­
ской жизни также входят в область поэзии». «...Что свет можно опи­
сывать в поэтических формах, — отвечает Бестужев, — это несомненно,
но дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов, поставил ли
ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его
резкие черты?» .
Итак, свет, вообще заурядные стороны жизни описывать можно,
но лишь в контексте с незаурядным, высоким героем или при усло­
вии саркастического отношения к ним автора. Это (помимо стихот­
ворной формы) и сделает такое описание поэтическим. Однако, про­
должает свое письмо Бестужев, в главном герое «Евгения Онегина»
«Я вижу франта... вижу человека, которых тысячи встречаю наяву».
Следовательно, делает он вывод, в пушкинском романе, кроме его
«мечтательной стороны», под которой критик разумеет лирические
авторские отступления, отсутствуют важнейшие «поэтические фор­
мы», нет подлинной поэзии. И Бестужев был вполне верен себе, когда
попытался увлечь Пушкина примером Байрона: «Прочти Байрона...
У него даже притворное пустословие скрывает в себе замечания фи­
лософские, а про сатиру и говорить нечего» . Объективно, однако, этот
совет свидетельствовал лишь о том, что критика гражданственного
романтизма к середине 1820-х годов исчерпывала свои возможности.
Бестужев зовет Пушкина к движению вспять, к возврату на пройден­
ный для него путь романтика. А ведь автор «Евгения Онегина» сде­
лал в романе качественный шаг от Байрона и романтизма к постиже­
нию действительности во всей ее полноте и единстве. И Пушкин, в
отличие от своих оппонентов-декабристов, отлично понимал это.
«Твое письмо, — отвечает он Бестужеву, — очень умно, но все-таки ты
не прав, все-таки смотришь на Онегина не с той точки, все-таки он
лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с Дон Жуа76
77
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 4
ном. Никто более меня не уважает Дон Жуана... но в нем ничего нет
общего с Онегиным» .
Действительно, чтобы верно оценить «Онегина», необходимо
было адекватное этому произведению понимание предмета литерату­
ры, ее народности и условий общественной ценности. Этим новым
пониманием критика гражданственного романтизма не обладала.
К концу 20-х годов в связи с начавшимся серьезным кризисом роман­
тического миропонимания роль этой критики в русской литературе
объективно была исчерпана.
Критики-декабристы остались верны себе — по крайней мере по
1825 год, когда их литературная деятельность была насильственно
оборвана. Вот два свидетельства этой верности. Говоря в статье
«Взгляд на русскую литературу ...» (1825) о «Евгении Онегине», Бес­
тужев, не критикуя прямо первую главу романа, в то же время проти­
вопоставляет ей пушкинский же «Разговор книгопродавца с поэтом»
(он был напечатан вместе с отдельным изданием первой главы в каче­
стве своеобразного «предисловия» к ней): «Особенно разговор с кни­
гопродавцем... кипит благородными порывами человека, чувствующе­
го себя человеком» . И в подтверждение этой оценки критик цитирует
следующие строки стихотворения: «Блажен, кто про себя таил / Души
высокие созданья / И от людей, как от могил, / Не ждал за чувства
воздаянья!» В них Бестужев видит тот высокий романтический ду­
шевный строй, которым, по его мнению, должен был бы отличаться и
герой пушкинского романа.
5 апреля 1825 года в частном письме Кюхельбекер в свою оче­
редь сравнивает «Евгения Онегина» с «Разговором...» к явной невы­
годе романа. «Господина Онегина (иначе же нельзя его назвать), —
пишет он, — читал: есть места живые, блистательные, но ужели это
поэзия?».
В заключение обозначим вкратце общие заслуги критики граждан­
ственного романтизма.
Критики-декабристы повысили общественно-литературную роль
критики. Отвели ей постоянное место в своих изданиях, выдвинули
из своей среды профессионального критика — А. Бестужева. Обога­
тили критику принципом народности, который был унаследован и
развит Белинским, а затем критиками-шестидесятниками. Обогати­
ли критические жанры; в частности, от Бестужева идет жанр годич­
ного обозрения русской литературы. Внесли вклад в разработку тео­
рии романтизма, а также явились первыми пропагандистами жанра
романа, хотя и романтического.
78
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
КРИТИКА Н. А. ПОЛЕВОГО
На поприще литературного критика Николай Алексеевич Поле­
вой (1796-1846) вступает в 1825 году, как бы принимая эстафету от
критиков-декабристов. В этом же году он вместе с братом Ксенофонтом Алексеевичем (1801-1867) начинает издавать журнал «Москов­
ский телеграф», вскоре ставший самым читаемым периодическим из­
данием в России. Закрытие в 1834 году «Московского телеграфа»
совпало с упадком критического авторитета Полевого, хотя он и про­
должает выступать в качестве критика в редактируемых им петербург­
ских изданиях А. Ф. Смирдина: «Сын Отечества», «Северная пчела»,
«Библиотека для чтения», «Русский вестник».
Расцвет критики Н. Полевого — это девятилетняя эпоха «Мос­
ковского телеграфа». Главная трибуна русской романтической кри­
тики этого времени, журнал — обеспечил вместе с тем и неслыханную
дотоле известность литературных мнений Н. Полевого среди русской
публики. О «Московском телеграфе» поэтому необходимо сказать
особо.
В статье «Взгляд на русскую литературу в течение 1824 и в нача­
ле 1825 годов» (1825) А. Бестужев так иронически «приветствовал»
выход в Москве первых номеров «Московского телеграфа»: «Он за­
ключает в себе все; извещает и судит обо всем, начиная от бесконечно
малых в математике до петушьих гребешков в соусе или до бантиков на
новомодных башмаках. Неровный слог, самоуверенность в суждениях,
резкий тон в приговорах, везде охота учить и частое пристрастие — вот
знаки сего «Телеграфа», а смелым владеет Бог — вот его девиз» .
Журнал Полевых был встречен не просто неодобрительно, но, что
называется, в штыки. Полевые разом стали объектом нападок со сто­
роны едва ли не всех повременных изданий той поры — нападок,
возраставших по мере того как «Московский телеграф» стал приоб­
ретать чрезвычайный успех. Николаю Полевому не прощали ничего:
его купеческого звания, которым, кстати, он открыто гордился, его
водочного завода, отсутствия у него ученых аттестатов (он учился са­
мостоятельно, что не помешало ему читать на всех основных евро­
пейских языках, а также по-латыни, иметь основательные познания в
80
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
русской истории и мировой литературе), а главное, небывалой смело­
сти и независимости его суждений и приговоров, как и решительного
непочтения к устоявшимся авторитетам и репутациям, на которые мо­
лодой критик обрушился сразу же с энергией, последовательностью и
остроумием. Настоящая война против «Московского телеграфа», объяв­
ленная журналистикой той поры, захватила и часть публики. Полевые
стали героями множества эпиграмм, водевильных куплетов, в которых
их особенно корили купеческим происхождением. Вот одна из них:
Обмерив и обвесив нас,
Купцы засели на Парнас;
Купцы бренчат, трещат на лирах;
Купцы острят умы в сатирах;
Купцы журналы издают
И нам галиматью за бисер продают.
Любезные! берите втрое.
Оставьте только вкус и уши нам в покое.
А вот эпиграмма известного остряка С. А. Соболевского:
Нет подлее до Алтая
Полевого Николая
И глупее нет от Понта
Полевого Ксенофонта.
Несмотря на все нападки (а также и доносы, систематизируемые
чиновником Министерства народного просвещения Бруновым и по­
служившие в 1834 году главным основанием для закрытия журнала),
«Московский телеграф» вскоре сделался лучшим и в идейном отно­
шении передовым периодическим изданием в России, а его издатель,
человек «фанатичный... необыкновенный» (А. В. Никитенко), испол­
ненный «самоотвержения» (Белинский), журналист по призванию и
по страсти, превратился вскоре в одну из главных фигур русской жур­
налистики и просвещения (Белинский поставит Н. Полевого по его
вкладу в дело русского просвещения вслед за Ломоносовым и Карам­
зиным).
В 1833 году тот же А. Бестужев (Марлинский) в статье о романе
Н. Полевого «Клятва при гробе господнем» писал: «Но я не раски­
нусь в обзоре ни о Державине, ни о Жуковском, ни о Пушкине; да и
зачем бы я стал пересказывать то, что так дельно, так беспристрастно,
так увлекательно высказано в "Телеграфе", журнале, которым должна
гордиться Россия, который один стоит за нее на страже против старо­
верства, один для нее на ловле европейского просвещения!» .
81
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА Н. А. ПОЛЕВОГО
Своей победой Полевой-издатель в первую очередь обязан на­
правлению и структуре журнала. Вот и его Программа, поданная
29-летним Николаем Полевым в Министерство народного просвеще­
ния: «Нижеподписавшийся не поставляет целью своего... издания —
легкое, поверхностное и забавное чтение... Избирая название "Москов­
ского телеграфа", он желает означить сим названием, что внимание
его главнейшее будет обращено на следующее:
1- е. Сообщение отечественной публике статей, касающихся до
нашей истории, географии, статистики и словесности, которые бы
иностранцам показывали... отечество наше в истинном его виде.
2- е. Сообщение также всего, что любопытного найдется в луч­
ших иностранных журналах и новейших сочинениях... касательно
наук, искусств, художеств и вообще и словесности древних и новых
народов...
В "Телеграфе" не будет особенного разделения статей, однако ж
каждая книжка должна заключать сочинения или переводы по следу­
ющим четырем предметам: I . Науки и искусства (следует перечень
наиболее актуальных в смысле общественного самосознания россиян
научных дисциплин. — В. Н.)... И. Словесность (прежде всего «новей­
шие произведения известных русских и иностранных писателей, во
всех родах прозы» — В. Н. )... I I I . Библиография и критика («Извес­
тия о всех книгах, в России выходящих», причем не только «по части
изящной словесности», но «истории, географии и статистики» —
В. Н.)... IV. Известия и смесь» .
Журнал был задуман как заочный университет и одновременно
энциклопедия современных знаний и теорий, выполняющий прежде
всего просветительские цели. Остается добавить, что выходивший
дважды в месяц журнал осуществлялся усилиями, по существу, двоих
сотрудников — самих братьев Полевых. Это без всякого преувеличе­
ния был подвиг, не только свидетельствовавший о любви к делу, но и
требовавший энциклопедических знаний от самих издателей. И долж­
но признать, что по крайней мере Николай Полевой, соединивший в
своем лице журналиста, лучшего критика своего времени, историка
(он автор шеститомной «Истории русского народа», 1829-1831 годы),
даровитого повествователя и романиста, драматурга (ему принадле­
жат около 40 пьес, многие из которых с успехом шли в петербургских
и московских театрах), и переводчика (в частности, «Гамлета» Шекс­
пира), был действительно энциклопедистом.
Обратимся непосредственно к критической позиции Полевого.
Наиболее важными из его литературно-критических выступлений
82
49
4-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
были: рецензия на книгу А. Галича «Опыт науки изящного» (опубл. в
1826 г.), статьи «Нынешнее состояние драматического искусства во
Франции» (1830), «О новой школе в поэзии французской»(1831),
«О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах» (1832),
о драматической фантазии Н. Кукольника «Торквато Тассо» (1834),
о сочинениях Державина (1832), о балладах и повестях Жуковского
(1832), о «Борисе Годунове» Пушкина (1832). В 1839 году Н. Поле­
вой издал часть своих литературно-критических статей в двухтомном
сборнике «Очерки русской литературы».
Литературно-критическая заслуга Н. Полевого далеко не огра­
ничивается тем, что он, по его словам, «первый сделал из критики
постоянную часть журнала русского, первый обратил критику на все
важнейшие современные предметы».
Полевой существенно расширил и обогатил два основных источ­
ника любой критической системы — литературный и философско-эстетический. Он впервые в русской критике стал опираться на дости­
жения практически всей европейской литературы (в особенности
современной), а не только французской, к которой субъективно тяго­
тел. Он писал о Корнеле, Байроне, Шекспире, Вальтере Скотте, Альфиери, Шиллере (трагедии «Разбойники»), гетевских «Записках», о
греческой и римской словесности. Наряду с западноевропейскими он
пропагандировал литературу скандинавского Севера, Ближнего Вос­
тока (Ирана, арабских стран), даже Китая. Его внимание при этом
было обращено не только к поэзии, но и к прозе, в особенности к рус­
скому историческому роману, а также новейшему романтическому
роману (Гюго, Бальзак), Б. Констану, Альфреду де Виньи.
В отличие от критиков-декабристов, фактически прошедших
мимо достижений современной эстетики, Полевой стремится поста­
вить свою критическую деятельность на солидную, хотя и эклекти­
ческую философско-эстетическую основу. Более того, с изложения
своих философско-эстетических позиций он начинает, публикуя в
«Московском телеграфе» за 1826 год обширный разбор «Опыта науки
изящного» А. Галича. Здесь он подверг последовательной критике взгля­
ды теоретиков классицизма (Баттё, Лагарпа, Готшеда, Эшенбурга и др.)
и противопоставил им идеи немецких эстетиков-идеалистов Фихте,
Шеллинга, а также положения теоретических вождей немецких ро­
мантиков (йенской школы) братьев Шлегелей.
Ориентация Полевого на немецкую идеалистическую эстетику
имела несомненную связь с социально-гражданской позицией крити­
ка. Полевой не был ни якобинцем, как называл его Пушкин, ни вооб50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА Н. А. ПОЛЕВОГО
ще революционером. Его общественно-политические идеалы ужива­
лись с русским самодержавием. В то же время Полевому присущ ярко
выраженный антидворянский и антииерархический (вообще антиав­
торитарный) пафос. Один из ранних представителей в русском про­
свещении, образовании и литературе класса, по его словам, «среднего
между барином и мужиком», русского tiers-etat, Полевой выступил
против монополии русского дворянства в области вкусов и культур­
но-ценностных представлений в целом — за равное участие широкой
демократической части общества в умственной и творческой жизни
России.
Именно здесь, думается нам, главный источник и решительного
неприятия Полевым эстетики и поэтики классицизма. В глазах Поле­
вого сам иерархический жанровый строй (система) русского класси­
цизма, разделявший литературно-творческие ценности на «высокие»
и «низкие», был прямым литературным отражением и узаконением
иерархичности русского общественного устройства с его делением
общества на сословия высшие, привилегированные, и низшие, соци­
ально и духовно вторичные.
Выражая потребность тысяч недворян участвовать в обществен­
ном творчестве (в том числе в деле образования, культуры и литера­
туры), Полевой противопоставляет надличностным нормам («прави­
лам») классицизма тезис: «Выразить самого себя!» Именно в этом, по
мнению Полевого, сокровенный пафос искусства, по крайней мере ис­
кусства романтического. Отсюда и симпатия Полевого к идеализму в
эстетике, а также культ романтической литературы. Там и здесь его вле­
чет субъективный пафос «свободного» явления творческой мысли» ,
защита «творческой самобытности души человеческой» , если восполь­
зоваться выражениями из статьи критика о романах Виктора Гюго.
Уже в разборе «Опыта науки изящного» Полевой отверг такой
основополагающий, восходящий к Аристотелю тезис классицизма, как
принцип подражания природе. «...Не природа творящая, — заявляет
он, — а человек; природа только творимое...» . Вместе с тем он не при­
емлет и диктата вкусовых норм, почерпнутых в «образцовых» произ­
ведениях, над воображением творца. «Что выше, — спрашивает он, —
гений или вкус?» И решает спор в пользу гения.
В той же рецензии Полевой впервые разработал — на идеалисти­
ческой, неоплатоновской основе — свою концепцию творческого ге­
ния как существа «идеального», «в душе которого живет небесный
огонь» — стремление к божественному идеалу, перед которым толь­
ко и чувствует себя ответственным гений. В статье-некрологе на смерть
83
84
83
86
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
А. С. Пушкина (1837) критик в свете этой концепции интерпретирует
пушкинские стихотворения «Поэт» («Пока не требует поэта...»), «По­
эту», («Поэт, не дорожи любовию народной...»), «Поэт и толпа».
Обращение Полевого к немецкой идеалистической эстетике (не­
редко, правда, в переложении французского философа-эклектика Ку­
зена) обогатило его критику элементами диалектики (так, в обзоре
книги Галича он говорит о взаимозависимости общего с отдельным,
бесконечного с конечным, анализа с синтезом), а также историзма, не
свойственных критике декабристов. Если последние говорили лишь
о том, что старая поэзия сменяется (заменяется) новой (или мнимая —
истинной), то Полевой считает современный ему романтизм резуль­
татом предшествующих этапов и форм мировой поэзии. В отзыве на
драму Кукольника «Торквато Тассо» он по аналогии с гегелевской
периодизацией мирового искусства (искусство «символическое»,
«классическое», «романтическое» и «новое») членит его историю на
периоды — античный, христианско-средневековый и новый.
Диалектичнее решается Полевым вопрос о специфике литерату­
ры, назначение которой декабристы сводили к служению «обществен­
ному благу». Согласно Полевому, искусство, литература не чужды
истине, благу, добродетели, однако преломляют их в красоте, которая,
в свою очередь, бесплодна без истины и блага.
Рассмотрим теперь критерии оценки художественных произве­
дений у Полевого. Они недостаточно четки и последовательны, а так­
же несут на себе печать некоторых романтических догм. И все же их
можно вычленить.
Это прежде всего оценка писателя (поэта) с точки зрения его
верности своей природе, романтически понятой, то есть идеальной,
чуждой заботам практического мира. Поэты — это «странные скиталь­
цы на земле, бездомные и сирые» . Их удел — непонятость и одино­
чество среди обычных людей: «Такова участь поэзии; таковы и поэты,
были, суть и будут всегда и везде» . Если поэт позволит своей душе
отозваться на соблазн реальной жизни, «тогда поэзия гаснет» в его
сердце, «мир увлекает его, и забавно и горестно смотреть, как поэт
почитает себя светским и деловым человеком» . В доказательство
Полевой ссылался на удел Тассо, Пушкина. Несомненно, здесь ска­
зался и личный опыт критика, его одиночество в социально и идейно
чуждой ему среде консервативной или, как казалось ему, «аристокра­
тической» журналистики.
Если «поэзия — безумие, непонятое, странное безумие — тоска
по небесной отчизне», то творят поэты вдохновенно, свободно и бес87
88
89
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА Н. А. ПОЛЕВОГО
сознательно. Как сказано в статье «Сочинения Г. Р. Державина», твор­
чество — это «безотчетный восторг... В это святилище воспрещен вход
холодному уму и испытующему разуму человеческому. Сами поэты
вступают в него в редкие минуты вдохновения, и вышед оттуда, ниче­
го не помнят, ничего не знают, что там с ними было» .
Второй критерий вытекает из тезиса: творчество подлинного по­
эта всегда самобытно и народно — в том смысле, что питается нацио­
нальными источниками, психологическими и историческими. Данный
критерий наиболее последовательно проводится Полевым в большин­
стве его суждений о Викторе Гюго, В. Скотте, Байроне. Он же поло­
жен в основу обширной статьи о творчестве Державина. В заслугу
поэту ставится то, что в отличие от Ломоносова, Сумарокова, В. Озе­
рова он был «совершенно самобытен и неподражаем» , творил из внут­
ренних побуждений своей души — души подлинно русского челове­
ка. И все же, хотя поэзия Державина «исполнена русского духа» ,
подлинно национальным (народным) его назвать нельзя. Дело в том,
что «при Державине не наступило еще время литературной самобыт­
ности», то есть романтического направления в литературе.
Самобытностью и народностью измеряет Полевой и творчество
Жуковского («Баллады и повести Жуковского»). Жуковский, вполне
отвечающий представлению Полевого о природе поэта, тем не менее
выглядит у него скорее поэтом-космополитом, чем поэтом русским.
«Читая Жуковского, вы не знаете, где родился, где поет он...» — пи­
шет Полевой. «И народности не ищите у Жуковского...» . Все дело в
том, считает критик, что как поэт-переводчик он не самобытен в сво­
ем вдохновении. Однако у него есть преимущество перед Державиным,
так как он ближе к эпохе литературной самобытности, т.е. русского ро­
мантизма. Но и романтизм Жуковского вызывает недовольство По­
левого своей односторонностью. «Он, — говорит критик, выбирает из
Байрона унылую элегию, из Мура — пьесу, где описано стремление
души от земли к небу; из Овидия — гибель верной любви, из Клопштока — раскаяние ангела и тоску его по небу. Самый выбор его «Орле­
анской девы» <имеется в виду перевод одноименной драматической
поэмы Шиллера. — В. Н. >, пьесы, где заключена мысль небесного вдох­
новения, несчастной любви и отвержения земли для неба, не подтвер­
ждает ли одной основной идеи поэта. Почему не взял он Гяура (т.е.
поэмы Байрона. — В. Н. ), Вильгельма Телля (т.е. драмы Шиллера. —
В. #.)? Потому что все это не родное ему. Этого до сих пор, кажется,
не заметили русские критики» .
90
91
92
93
94
95
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
Самобытный и народный в своем вдохновении поэт (писатель),
наконец, обязан, согласно Полевому, отвечать духу своего времени,
стремиться воплотить его литературно-эстетический пафос. Отсюда
похвалы Жуковскому, поэзия которого «знаменует собой переход к
романтизму и полное освобождение русской поэзии от оков класси­
цизма» .
Совокупно основные критерии Полевого предстают в его сужде­
ниях о Пушкине, итоги которым он подвел в статье о «Борисе Годуно­
ве» (1833) и в некрологе поэту. В Пушкине критик нашел «полного и
последовательного представителя русского духа нашего времени» ;
«полного представителя <в отличие от Жуковского. — В. Н.> своего
современного общества» .
Величие Пушкина как в самобытности его гения (хотя ориги­
нальность далась ему не сразу), так и в необычайной чуткости к ду­
ховным запросам и духовному своеобразию времени. «В течение двад­
цати лет, — пишет Полевой, — Пушкин пережил и перечувствовал всею
жизнию и всеми мыслями своего времени и народа. Эти остатки клас­
сицизма и восемнадцатого века в первых его творениях, безотчетное
бегство к новым идеям; бессистемное юношеское стремление к ново­
введениям, которыми кипели литературы английская, германская,
французская с 1815 года... потом мысль о собственной самобытности,
о народности... опыты создать ее в литературе; необходимость труда
разнообразного, переходя к драме, повести, роману, истории, народ­
ной сказке ... беспрерывное движение вперед и неизбежные от того
усталость, сомнения, недовольство самим собой — все это не показы­
вает ли гения, рожденного в веке переходном?» .
Высоко поставив Пушкина среди русских поэтов-современни­
ков, Полевой, которому, кстати, принадлежит и впервые высказанная
мысль о воздвижении поэту памятника, тем не менее замыкает его
развитие романтизмом. Как и критики-декабристы, хотя и по другой
причине, Полевой не понял, точнее сказать, понял неверно «Евгения
Онегина». Он нашел в романе лишь дорогой ему романтизм, в частно­
сти романтически понятую свободу вдохновения и воображения, не
скованных никакими заданными нормами и предрассудками.
Есть основание говорить о новом, четвертом оценочном крите­
рии Полевого, выявившемся в статьях о Пушкине. Разбирая «Бориса
Годунова», Полевой поставил вопрос не только о народности этого
произведения, но и о степени его общечеловеческой ценности. И хотя
такой ценности в трагедии Пушкина Полевой не увидел («Пушкин,
рассматриваемый как русский литератор, является... с новым блес96
97
98
99
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА Н. А. ПОЛЕВОГО
ком, но как европейский писатель, как современный драматург
XIX века он далеко не достигает совершенства, коего мог достиг­
нуть» ), сам подход к диалектике национального и всемирного в про­
изведении искусства был несомненной заслугой Полевого. Этого не
было у декабристов, но эта проблема будет постоянно присутствовать
и двигать мысль Белинского.
Надо сказать и о том, что Полевой-критик никогда не забывает
похвалить писателя за защиту человеческого достоинства — достоин­
ства личности, к какому бы сословию она ни принадлежала. В таких
похвалах (или, напротив, пенях, как в отзыве о Вальтере Скотте,
отношение которого к простолюдинам, по словам критика, облича­
ет в нем аристократа) можно видеть практическое преломление
мысли Полевого о взаимосвязи в искусстве красоты, истины и доб­
ра. Наконец, Полевой не упускает из виду и язык анализируемого про­
изведения: его правильность, благозвучие, близость к стихии народ­
ного языка.
В статьях о Державине, Жуковском, Пушкине наметились очер­
тания историко-литературной концепции Полевого, у критиков-де­
кабристов отсутствующей. В ее основе общие принципы романтиче­
ской критики: идеальность, народность, творческая самобытность.
Это объясняет, почему в истории русской литературы у Полево­
го немного места занимают Ломоносов, Сумароков и другие предста­
вители русского классицизма — направления, которое критик считал
не самобытным, а искусственным, следовательно, ложным.
В 1834 году «Московский телеграф» был по высочайшему по­
велению закрыт. Поводом к расправе над независимым журналистом
и критиком послужила смелая негативная рецензия Полевого на дра­
му Н. Кукольника «Рука всевышнего отечество спасла». Критическая
деятельность Полевого продолжалась вплоть до его смерти в 1846 году.
Однако период романтической критики в России, олицетворя­
емый именно Николаем Полевым, закончился. Знаменательно, что в
том же 1834 году в печати появилась первая крупная статья Белин­
ского, открывавшая новый период развития русской литературной
критики. Полевой остался верен романтизму и как беллетрист и как
критик. Он не принял повестей Гоголя, его «Ревизора», «Мертвых
душ», которым противопоставлял романтические повести Бестуже­
ва-Марлинского, роман Виктора Гюго «Собор Парижской богомате­
ри». Не сумел он оценить и пророчества Николая Надеждина, выска­
занного в его диссертации о романтической поэзии, о грядущем новом
искусстве, которое синтезирует в себе достижения его предшествую100
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 5
щих фаз. «Он, — писал в своей статье-некрологе на смерть Полевого
Белинский, как будто чувствовал... что возникает в нашей литературе
новое движение, ему неведомое и непонятное, — и торопился выска­
заться вполне и определенно. А новое между тем действительно воз­
никало, — и Полевой отступил от Пушкина... в ту самую минуту, ког­
да тот из поэта, подававшего великие надежды, стал становиться
действительно великим поэтом; с первого же раза не понял он Гоголя
и, по искреннему убеждению, навсегда остался при этом непонима­
нии».
В заключение еще раз об определении критики Н. Полевого.
В. Кулешов называет позицию издателя «Московского телеграфа» «де­
мократическим романтизмом». На наш взгляд, точнее был автор
«Очерков гоголевского периода русской литературы» Н. Г. Чернышев­
ский, считавший, что это «романтическая критика». В самом деле, если
критика декабристов требует известных уточнений этого общего оп­
ределения, то в отличие от Рылеева, Кюхельбекера и А. Бестужева
Полевой был и оставался прежде всего романтиком в общетипологи­
ческом смысле и содержании этого понятия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 6
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
Д. В. Веневитинов,
Н. И. Надеждин
Хронологически она складывается в России почти одновремен­
но с критикой Н. Полевого и в полемике с ней. Но не только. Фи­
лософская критика по своим исходным позициям объективно
противостояла романтическому миропониманию в целом. В этой на­
правленности она была результатом кризиса романтического миро­
воззрения — кризиса, начало которого в России совпало с политиче­
ским поражением декабризма как субъективно-романтического
разумения истории и ее движущих сил.
После 1825 года умами русской интеллигенции все более овла­
девает мысль о необходимости познания объективных причин, управ­
ляющих развитием истории и общества, которыми человек мог бы
руководствоваться в своей индивидуальной гражданской деятельно­
сти. Пафос историзма, поиск законов самодвижения общественной
истории — вот смысл философского миропонимания, характерного
для этого движения в области критики и идеологии вообще.
Элементы историзма были, как говорилось выше, и у Н. Полево­
го. Однако у него они во многом сводились на нет общеромантиче­
скими представлениями критика о вневременной идеальной сущно­
сти поэта (художника) и поэзии, устремленных к своей «небесной
отчизне». Историзм философской критики более зрел и последовате­
лен, чем у Полевого.
Но прежде некоторые общие сведения.
Философская критика зарождается в России примерно в 1825¬
1828 годах, когда в статьях Д. В. Веневитинова (о первой главе «Евге­
ния Онегина») и Н. И. Надеждина были сформулированы ее основ­
ные принципы, и активно развивается по 1836 год, когда был закрыт
журнал Надеждина «Телескоп», а сам Надеждин сослан в Усть-Сысольск. Основными ее представителями были участники Общества
любомудров В. Ф. Одоевский, Д. Веневитинов, Иван Киреевский,
близкий в ту пору к любомудрам С. П. Шевырев, а также глава фило­
софского кружка 30-х годов Н. В. Станкевич. В так называемый «при­
мирительный» период (с 1837 по 1840-1841 годы) своей творческой
эволюции позиции философской критики во многом разделял и Бе57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 6
линский. Основным печатным органом философской критики был
журнал Н. Надеждина «Телескоп» (1831-1836).
Известное представление о подходах философской критики мо­
жет дать статья Д. Веневитинова 1825 года «Разбор статьи о "Евгении
Онегине", помещенной в 5-м № "Московского Телеграфа" на 1825 год».
Как видно из ее названия, Веневитинов подвергает своему анализу не
столько роман Пушкина, сколько критическую методологию роман­
тика Николая Полевого.
Увидев в «Евгении Онегине» не что иное, как разновидность бай­
ронической поэмы, Полевой писал: «В угодность привязчивым ари¬
стархам, согласимся, что по существу своему поэму, подобную "Дон
Жуану" и "Беппо", поэму, где нет постоянной завязки, хода действий,
с начала ведомых к одной главной, ясной цели, где нет эпизодов, глад­
ко вклеенных, нельзя назвать ни эпическою, ни дидактическою. Но
это уж дело холодного рассудка приискивать на досуге, почему напи­
санное не по известным правилам хорошо, и на всякий новый опыт
поэзии прибирать лад и меру, не поэту же спрашивать у пиитиков:
можно ли делать то или то! Его воображение летает, не спрашиваясь
пиитик...»"".
Антинормативность, свобода вдохновения — вот что ценит преж­
де всего в новом произведении романтик Полевой, которое с тех же
позиций и рассматривает. Однако основанный на них анализ Полево­
го представляется Веневитинову уже «шатким и сбивчивым».
Критерии Полевого не удовлетворяют его оппонента, однако, не
только сами по себе. По мнению Веневитинова, критик, отклоняя тре­
бования устаревшей поэтики (классицизма), в то же время не имеет
права пренебрегать вообще законами искусства и его развития. «Г-н По­
левой, — пишет он, — платит дань нынешней моде! В статье о словесно­
сти как не задеть Баттё? Но... не лучше ли не нарушать покоя усопших!
... В наше время не судят о стихотворце по пиитике, не имеют условно­
го числа правил, по которым определяют степени изящных произве­
дений. Правда. Но отсутствие правил в суждении не есть ли также
предрассудок? Не забываем ли мы, что в пиитике должно быть осно­
вание положительное, что всякая наука положительная заимствует
силу из философии, что и поэзия неразлучна с философией?» .
Истинная литературная критика должна, считает Веневитинов,
базироваться на современной философии, так как только философия
научает правильно мыслить о предмете, а следовательно, и правильно
познавать его (законы познания предмета, согласно «Философии тож­
дества» Шеллинга, адекватны закономерностям самого предмета).
102
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
Философия, рассуждает Веневитинов, позволяет, во-первых, увязать,
объяснить те или иные явления искусства духом времени, эпохой их
возникновения, т.е. понять их историческую необходимость, зако­
номерность. Во-вторых, философски оснащенная критика обязыва­
ет (и позволяет) рассмотреть художественное произведение как глу­
бокое единство, все части и фрагменты которого обусловлены
«гармонией целого» и ей служат. Ни одну из этих задач, по мнению
Веневитинова, не решил в своей статье Полевой, давший совершенно
неудовлетворительное объяснение причин романтической поэзии и в
главе пушкинского романа увидевший лишь ряд разрозненных «кар­
тин» и «очерков».
Неправомочной признается и попытка Полевого оценивать все
произведение по его части (фрагменту). Критик, замечает Веневитинов,
«не имеет права судить о нем <«Евгении Онегине». — В. Н.>, не прочи­
тавши всего романа» , так как лишь в последнем случае прояснится
смысл и необходимость каждого частного компонента произведения.
Уже в статье Веневитинова выявилось то превосходство фило­
софской критики над субъективно-романтическими суждениями По­
левого, которым философский подход обязан систематичности и един­
ству взгляда на предмет. По отзыву Пушкина, из всех откликов на
первую главу «Евгения Онегина» это была «единственная статья»,
которую он прочел «с любовью и вниманием» .
Стремление построить все здание литературной науки и крити­
ки на прочном фундаменте исторических законов, открытых совре­
менной философией, нашло наиболее последовательного и талантли­
вого выразителя в Николае Ивановиче Надеждине (1804-1856).
Уже юный Надеждин, сын сельского дьякона из села Нижний
Белоомут Рязанской губернии, обнаруживает на предварительных
испытаниях в духовной академии основательную философскую на­
читанность и высказывает мысль о необходимости «общеисторичес­
кого взгляда на развитие рода человеческого».
Этот единый взгляд Надеждин, как и русская философская кри­
тика в целом, находит в философии немецкого объективного идеализ­
ма — системах Шеллинга и Гегеля, к которому Надеждин «прибли­
зился силою самостоятельного мышления» (Н. Чернышевский). Автор
«Очерков гоголевского периода русской литературы», очень высоко
оценивший заслуги Надеждина-критика, особо подчеркнул его быст­
рый рост от богослова к ученому, стоящему на уровне достижений
философской и эстетической мысли. «Немногим, — писал Чернышев­
ский, — и только самым сильным из нас, возможно совершенно пере103
104
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция б
воспитать себя. Надеждину было дано это. Силою мысли и знания
достиг он того, что, быв в двадцать лет человеком X V I I века, в двад­
цать пять лет, при начале своей литературной деятельности, быв че­
ловеком XIX века в одежде X V I I века, — в тридцать лет стал вполне
человеком XIX века».
Помимо идеи объективной необходимости (закономерности)
развития истории и искусства, предостерегавшей человека от субъек­
тивизма и произвола в общественном поведении и суждениях о лите­
ратуре, немецкая классическая философия обогащала критику Надеж­
дина идеей диалектического движения искусства как естественной
замены одной его формы (фазы) другой.
Мы видели, что ни критики-декабристы, ни Н. Полевой не поня­
ли закономерности явления в русской литературе 1820-х годов пуш­
кинской «поэзии действительности». Надеждин первым заговорил о
некоем новом искусстве, долженствующем, в силу объективных при­
чин, прийти на смену и классицизму, и романтизму.
Теоретические предвидения Надеждина вместе с тем далеко не
всегда согласовывались с его восприятием конкретных литературных
явлений 1820-1830-х годов. В свойственном Надеждину противоре­
чии между его общими установками и суждениями о тех или иных
явлениях современной русской и европейской литератур (например,
Пушкине, Байроне) отразилась и слабая сторона русской философ­
ской критики.
Но пока о дебюте Надеждина-критика. «Первая его критическая
статья <«Литературные опасения за будущий год». — В. Н.>, — писал
Чернышевский, — помещенная в № 21 и 22 "Вестника Европы" за
1828 год, произвела чрезвычайно сильное впечатление на весь тогдаш­
ний литературный мир.... Все в ней было необычно, все показалось
странно и дико: и греческий эпиграф из Софокла, и подпись: "Эксстудент Никодим Надоумко. Писано между студентства и поступле­
нием на службу. Ноября 22,1828. На Патриарших прудах", и диалоги­
ческая форма статьи...». Удивление вызвала, однако, не только
необычная форма критического дебюта. Надеждин был глубоко не­
удовлетворен состоянием современной ему русской литературы, пре­
вратившейся, по его выражению, в «хлам мелочных орифмованных
блестюшек, засаривающих... Парнас наш» . Основную причину ее
бедственного, по его мнению, положения критик связывал с господ­
ством в ней романтизма.
Но стрелы своей иронии и сарказма Надеждин обратил не толь­
ко против второстепенных поэтов-романтиков типа А. Подолинско105
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
го, плодивших «маленькие желтенькие, синенькие и зелененькие поэмки, составляющие теперь главный пиитический приплод наш» " ,
но издевался и над произведениями Баратынского, «Цыганами» и
другими романтическими поэмами Пушкина, косвенно нападал на
поэтов-декабристов и открыто, резко на Гюго и Байрона: «Бог судья
покойнику Байрону! Его мрачный сплин заразил всю настоящую по­
эзию и преобразил ее из улыбающейся Хариты в окаменеющую Ме­
дузу!» . Более того. В противоречии с собственным предсказанием
некоей новой поэзии, идущей на смену классицизму и романтизму,
Надеждин резко нападал на реалистические поэмы Пушкина «Граф
Нулин», «Домик в Коломне» и роман «Евгений Онегин».
На первый взгляд парадоксальная, логика Надеждина становится
понятной по ознакомлении с его философско-эстетической системой,
сильные и слабые стороны которой имеют прямое отношение к конк­
ретным оценкам и суждениям Надеждина-критика. Обратимся к ней.
Она развита в знаменитой магистерской диссертации Надежди­
на «О происхождении, природе и судьбах поэзии, называемой роман­
тической». Написанная на латыни, она была защищена и издана в
1830 году. Почти одновременно автор опубликовал на русском языке
два отрывка из нее: «О настоящем злоупотреблении и искажении ро­
мантической поэзии» («Вестник Европы», 1830, № 1) и «Различие
между классическою и романтическою поэзиею, объясняемое из их
происхождения» («Атеней», 1830, № 1).
Именно здесь Надеждин поставил задачу подвести всё многооб­
разие явлений истории и искусства «под один всеобъемлющий пункт
зрения». Таким началом критик, согласно философии объективного
идеализма, считает Дух, или Идею. Под коренными законами челове­
ческого бытия Надеждин разумеет саморазвитие Идеи как диалекти­
ческую смену ее основных фаз.
Дух, Идея, — говорит Надеждин, — заключает в себе одновре­
менно два противоположных стремления: центробежное («средобежное») и центростремительное («средостремительное»). Воплощению
того или иного из них и обязаны своим существованием определен­
ные фазы истории, а также искусства. Таких основных фаз три: мир
древний (античность), мир средневековый и мир новый.
Античный мир был отражением в основном центробежного
стремления Духа, который воплотился прежде всего во внешних к
человеку природе и условиях существования. Субъективное начало,
личность, тут растворены в объективном внешнем. Личная свобода
подавлена внешней необходимостью.
1
6
107
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 6
Средневековый мир, напротив, был порожден центростремитель­
ным пафосом Духа, воплотившимся в этот период по преимуществу в
самом человеке и его субъективном начале. Тут господствуют начала
личности, свободной от внешнего закона.
Искусство, согласно этой концепции, всегда было отблеском тво­
рящего Духа, соревнователем с ним. Но в древнем мире (периоде) ему
образцом был внешний, чувственный мир — природа. Жизнь Духа вы­
ражалась в искусстве опосредованно. В период средневековый таким
образцом стал для искусства сам человек, его духовно-внутренние ус­
тремления. Жизнь Духа отражалась в искусстве непосредственно.
Два этих способа воплощения полноты Духа породили два же ос­
новных периода — фазы — мирового искусства: классический и роман­
тический. Наглядно разницу между ними Надеждин пояснял сравнени­
ем таких произведений Античности и Средневековья, как афинский
Парфенон и римский Пантеон, с одной стороны, и Вестминстерское
аббатство, Кельнский собор, с другой. «Парфенон афинский и Панте­
он римский что иное были, как не прекрасные изображения великолеп­
ного храма природы? Но в дивном здании Вестминстерского аббатства и
Кельнского кафедрального собора кто не признает величественных сим­
волов таинственного святилища духа человеческого?»
Ни античный, ни средневековый периоды человеческой истории
не знали, однако, говорит Надеждин, гармонического единства меж­
ду человеком и внешним миром, между личностью и обществом, сво­
бодой и необходимостью. Напротив, в том и другом царили крайно­
сти: либо господство необходимости, либо необузданная свобода,
произвол личности. Человек там и сям оставался, по существу, рабом —
или внешних условий существования, или собственных, ничем не сдер­
живаемых страстей. «Человек классический, — пишет критик, — был
покорный раб влечению своей животной природы, человек романти­
ческий — свободный самовластитель движения своей духовной приро­
ды. И там и здесь упирался он в крайности: или как невольник веще­
ственной необходимости, или как игралище призраков собственного
своего воображения».
Эти крайности призвано, по Надеждину, снять новое время, но­
вая фаза человеческой истории и искусства. Оно несет именно гармо­
нию человека (личности) с миром и обществом, формой которой ста­
новится благоустроенное государство, которого не знали ни античный,
ни средневековый мир.
«Наш век, — говорит автор диссертации, — как будто соединяет
или, по крайней мере, стремится к соединению этих двух крайностей
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
через упрочение, просветление и торжественное, на алтаре истинной
мудрости, освещение уз общественных».
Подобное государство, по крайней мере в его перспективном раз­
витии, Надеждин хотел видеть в русском самодержавии, как ранее
Гегель — в прусской монархии.
Пафосом гармонии, соединения прежде противоположных на­
чал должно было исполниться, по мысли Надеждина, и искусство
нового времени, снимающее в своем качестве крайности начал ма­
териально-предметных и внутренне-духовных, объективного и субъек­
тивного, разума и фантазии художника. «Дело искусства, — писал
Надеждин еще в «Литературных опасениях за будущий год», — под­
слушивать таинственные отголоски... вечной гармонии и представлять
их внятными для нашего слуха... Это должно составлять первоначаль­
ную и существенную тему всякой поэзии» ".
Понятие Надеждина о новом времени отразило в себе и обще­
ственно-политическую позицию критика — убежденного сторонника
монархии и противника революции. Русский декабризм, польское
восстание 1830-1831 годов, французская революция 1830 года под­
вергались с его стороны резкому, порой грубому осуждению. В рево­
люционной деятельности человека Надеждин видит не что иное, как
помеху самодвижению мира к гармоническому обществу, акт не обуз­
данного разумом произвола, насилия личности по отношению к исто­
рическим законам.
Аналогичным искажением гармонического пафоса нового искус­
ства представляет Надеждин и современный ему литературный ро­
мантизм. И он объявляет романтическую поэзию незаконной, при
этом — вдвойне. Во-первых, подлинная романтическая поэзия, пола­
гает он, существовала лишь в Средние века и кончилась в X V I веке.
Нынешний романтизм — это псевдоромантизм, так как он не вызван
к жизни духом нового времени. Во-вторых, вразрез с гармоническим
смыслом и пафосом искусства Нового времени, романтизм дерзко про­
возгласил не ограниченное ничем своеволие поэта, буйство его фан­
тазии, не ведающей никакой узды, не останавливающейся ни перед
какой неблагопристойностью. «Им хочется, — говорит о поэтах-ро­
мантиках Надеждин, — чтобы поэзия не ограничивалась никакими
пределами, не ведала никаких законов, не подчинялась никаким пра­
вилам. Как будто бы искусство может быть удобомыслимо без орга­
нического законоположения! Как будто бы природа, коей оно соревнует, не есть вечный порядок, развивающийся по непреложным
законам!» Считаться с гармоническим «уставом» мира обязан, по
10
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 6
Надеждину, и самый гений, право которого на поэтическое своеволие
не подвергалось сомнению в романтической критике Н. Полевого.
И «для гения существуют свои непреложные законы, коим он должен
покоряться и за невыполнение коих подлежит суду и ответу» («Ли­
тературные опасения...»).
Надеждин составляет целый перечень «незаконных» отклонений
современного ему романтизма от целей поэзии Нового времени. Уп­
реки поэтические здесь порой прямо смыкаются с политическими:
«Кровь стынет в жилах от ужасов, коими нас душит наша новоро­
мантическая поэзия. Нет столь лютого злодеяния, которое бы при­
знавалось недостойным составлять узел или развязку поэтического
произведения; нет столь гнусной мерзости, которая бы считалась не­
совместимою с прелестями эстетического изящества... Буйства, наси­
лия, грабежи, убийства, братоубийства, отцеубийства, самоубийства,
словом: все гнуснейшие злодеяния суть украшения, коими гордится
настоящая поэзия, несправедливо похитившая имя романтической».
«И к сожалению, — добавляет Надеждин, — эти отвратительные
пятна, так унижающие и оскверняющие человеческую природу ...не
только не возбуждают ужаса, но еще... и внушают пагубное сочувствие.
...Наши певцы, кажется, нарочно усиливаются... разогнать опять лю­
дей по лесам и пещерам... Как будто общественная жизнь не есть со­
стояние, единственно достойное высокого рода человеческого! Как
будто повиновение законам, кои сама природа изрекает устами разу­
ма, насилует истинную свободу духа!» Итак, в основе Нового време­
ни и его искусства заложено, по Надеждину, стремление к гармони­
ческой целостности человека и общества. Из этого следует, что
художник окажется в согласии с духом времени в том случае, если
любые частные, в том числе и дисгармоничные, горькие, явления дей­
ствительности будет воспроизводить в свете целого, которое всегда
гармонично и прекрасно.
Однако современные поэты-романтики, говорит Надеждин, гру­
бо пренебрегают этим требованием, отбирая из «беспредельной кар­
тины» жизни «одни лишь темные пятна, предпочтительнее перед тем,
в чем отражается ее божественное величие». И критик не считает нуж­
ным прощать этого не только второстепенным стихотворцам, но и
Гюго, и Байрону, хотя и признает за последним «исполинскую силу»
и «величие... гения».
В негативном отношении к романтизму Пушкина, Гюго, Байро­
на Надеждин оказывался жертвой существенного изъяна своей сис­
темы, заключавшегося, как и в философии Гегеля, в противоречии
109
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
между ее в основе своей диалектическим методом и самой системой.
Надеждин обогатил русскую критику идеей самодвижения искусст­
ва, естественной сменой его форм. Тем самым он объективно предуга­
дал закономерность смены романтизма реализмом. И своей борьбой с
романтизмом способствовал становлению русской «поэзии действи­
тельности». В то же время Надеждин, как систематик, пытался втис­
нуть многообразие современной ему литературы в прокрустово ложе
своей системы, тем самым невольно ограничивая его.
В 1836 году за публикацию «Философического письма» П. Я. Ча­
адаева «Телескоп» был закрыт, и его издатель отошел от литературнокритической деятельности. Но прежде он высказал, как уже говори­
лось, свое отношение и к реалистическим произведениям современной
русской литературы — пушкинским и гоголевским.
Надеждин всегда признавал огромный талант Пушкина. Прав
Чернышевский: он видел разницу между ранним Пушкиным — ро­
мантиком-байронистом и Пушкиным — автором поэм из обыкновен­
ной русской жизни и «Евгения Онегина». В «Графе Нулине», «Доми­
ке в Коломне» он хвалил отдельные картины природы и грациозные
сцены быта. Он понимал шаг, сделанный Пушкиным как автором «Ев­
гения Онегина». И все же это были лишь относительные похвалы.
К реализму Пушкина Надеждин подошел со своим главным требова­
нием (критерием) — отражения жизни в свете гармоничного и фило­
софски значительного целого. Подобного всеобъемлющего и значи­
тельного воззрения на современную русскую действительность
Надеждин не увидел ни в содержании, ни в формах «Графа Нулина»,
«Домика в Коломне», а также и «Евгения Онегина».
Надеждину представляется, что Пушкин тратит свое дарование
на описание повседневных мелочей и частностей. «Главнейшими из
пружин», которыми якобы приводятся в действие пушкинские герои,
бывают, по его мнению, «пунш, аи, бордо, дамские ножки» и тому по­
добное («Литературные опасения...»)" . Как сказано в отзыве крити­
ка на V I I главу «Евгения Онегина», Пушкину «не дано видеть и изоб­
ражать природу поэтически, с лицевой ее стороны, под прямым углом
зрения; он может только мастерски выворачивать ее наизнанку». «Рус­
лан и Людмила» — это «прекрасная галерея физических арабесков»;
«Евгений Онегин» «есть арабеск мира нравственного»" . В нем нет
единого плана, цели, а есть лишь игра фантазии. В последнем замеча­
нии Надеждин невольно сходится со своим оппонентом — романти­
ком Н. Полевым, хотя отношение у него к вольностям поэтической
фантазии прямо противоположное.
0
1
65
5-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 6
В реалистической поэзии Пушкина Надеждин увидел лишь раз­
розненные, фрагментарные осколки мира, но не его целостность, от­
раженную в отдельном поэтическом предмете. Критик приходит к
выводу, что «философский камень» не дался Пушкину.
Иной была оценка пушкинского «Бориса Годунова». Откликнув­
шись на трагедию специальной статьей (1831 г.), Надеждин не ограни­
чился защитой ее от нападок как классиков, так и романтиков. Непри­
ятие отдельных сцен (битвы на равнине близ Новгорода-Северского,
эпизода в корчме на литовской границе), показавшихся критику фар­
совыми, а также «раздвоения» интереса трагедии между Годуновым и
Самозванцем не помешало Надеждину поставить новое произведение
Пушкина очень высоко и в творчестве поэта и во всей современной
русской литературе. Надеждин трактует «Бориса Годунова» как «ряд
исторических сцен... эпизод истории в лицах», считая, что «не Борис
Годунов в своей биографической неделимости составляет предмет»
его, «а царствование Бориса Годунова — эпоха, им наполненная... од­
ним словом — историческое бытие Бориса Годунова» . Иначе гово­
ря, в пушкинской трагедии Надеждин увидел именно отражение це­
лого в отдельном, т.е. философски значительное содержание. Критик
прошел мимо образа народа у Пушкина, но указание на широту за­
мысла трагедии, отвечая надеждинским представлениям о назначе­
нии нового искусства, было проницательным и плодотворным.
Из гоголевских произведений 30-х годов Надеждин положитель­
но отозвался о «Вечерах на хуторе близ Диканьки» и «Ревизоре».
Обзор философской критики мы начали с анализа выступления
Веневитинова против разбора Н. Полевым первой главы «Евгения
Онегина». Суть этого выступления состояла в требовании для крити­
ки глубокого философского взгляда и критериев, почерпнутых из
объективной эволюции искусства. Веневитинов, таким образом, смы­
кался с Надеждиным в основных постулатах философской критики.
В то же время в оценке пушкинского романа Веневитинов обнаружил
несравненно большую, чем Надеждин, эстетическую чуткость. В за­
метке о второй главе «Евгения Онегина» он подчеркнул: «Характер
Онегина принадлежит нашему времени и развит оригинально» .
Высоко ценил Веневитинов и поэзию Байрона, считая ее вершиной
лирической поэзии, хотя и полагал, что в дальнейшем лирическая
форма поэзии уступит место драматической как более синтетической.
Это различие конкретных оценок у двух представителей фило­
софской критики возвращает нас к значению в деле эстетического
суждения развитого вкуса. Вкус без знания объективных законов раз112
113
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА ФИЛОСОФСКАЯ
вития искусства не способен создать плодотворную критическую си­
стему. Но и критик-систематик вне контроля со стороны гибкого,
отзывчивого на новые эстетические явления вкуса будет подвержен
опасности догматизма. Упрек в нем, думается, можно сделать и На­
деждину.
Было бы большой ошибкой на этом основании недооценивать
заслуги философского этапа в развитии русской литературной кри­
тики, в особенности критики Надеждина. «Если за Полевым, — писал
в «Очерках гоголевского периода...» Чернышевский, — неоспоримо
остается та заслуга, что он первый сделал критику существенною...
частью нашей журналистики, то Надеждину принадлежит заслуга еще
более важная: он первый дал прочные основания нашей критике...
Надеждин первый ввел в нашу мыслительность глубокий философ­
ский взгляд.... От него узнали мы, что поэзия есть воплощение идеи,
что идея есть зерно, из которого вырастает художественное произве­
дение, есть душа, его оживляющая; что красота формы состоит в соот­
ветствии ее с идеею. Он первый начал строго и верно рассматривать,
понята ли и прочувствована ли идея, выраженная в произведении, есть
ли в нем художественное единство, выдержаны ли, верны ли челове­
ческой природе, условиям времени и народности характеры действу­
ющих лиц, истекают ли подробности произведения из его идеи, есте­
ственно ли, по закону поэтической необходимости, развивается весь
ход событий... из данных характеров и положений...». Следует огово­
риться, что художественную идею Надеждин, в отличие от Чернышев­
ского, материалиста и «социолога», понимал в согласии с немецкой
метафизикой как проявление единого творящего Духа. Однако мысль
Надеждина о формообразующей основе творческой идеи в литератур­
ном произведении и ее значении для его органического единства бу­
дет полностью унаследована Белинским, который сделает ее фунда­
ментом своего учения о художественности.
Надеждин — прямой предшественник Белинского в постановке
и еще одного вопроса. Он предсказал значение повести и романа как
жанров, наиболее соответствующих «возрасту человеческого образо­
вания» и способных воспроизводить жизнь «со всех точек, как пучи­
ну страстей, как ткань чувств, как эхо идей».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
В. Г. БЕЛИНСКОГО
Такова в ее главенствующем пафосе, а также в итоге ее эволю­
ции критика Виссариона Григорьевича Белинского (1811-1848).
Белинский — узловая фигура в истории русской литературной
критики. Синтезировав плодотворные идеи предшествующих систем,
он стал истоком, к которому восходит и ряд систем последующих.
Поэтому говорить о Белинском — значит в определенной степени го­
ворить обо всей русской критике.
Прежде всего целесообразно обозначить — пусть в самых общих
чертах — те из важнейших положений, тезисов, которые проходят че­
рез всю критическую деятельность Белинского с 1834 по 1848 год,
объединяя все ее периоды.
Белинского всегда глубоко интересовал вопрос о природе (спе­
цифике) искусства и литературы, а также об их месте и роли в обще­
стве. Он неизменно отстаивал идею неповторимой ценности искусст­
ва среди других форм духовно-творческой деятельности человека.
С вопросов «искусство это или нет?», «поэзия это или нет?» он, как
правило, начинает разговор о новом произведении, таланте, литера­
турной школе.
Со времени «Литературных мечтаний» (1834) и вплоть до по­
следнего годового обзора «Взгляд на русскую литературу 1847 года»
(1848) критик разрабатывает и уточняет историко-литературную кон­
цепцию новой русской литературы.
С начала и до конца Белинский — теоретик и пропагандист по­
эзии «жизни действительной», т.е. реализма, в русской литературе.
Соответствие именно этой поэзии современной ему действитель­
ности критик видит в качественно новом характере последней: в от­
личие от предшествующих «героических» эпох эта действительность
в основе своей уже обыкновенная, прозаическая. Впервые это понима­
ние нового времени и «современного человека» (Пушкин) высказано
Белинским в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» (1835).
Впоследствии оно обстоятельно развито в статьях 1842 года «Объяс­
нение на объяснение по поводу поэмы Гоголя "Мертвые души", "Сти133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
хотворения Е. Баратынского", в «онегинских» статьях пушкинского
цикла. Отличительное качество своей эпохи критик видит в том, что
в ней «проза жизни глубоко проникла в самую поэзию жизни». Ха­
рактеристика Белинского была созвучна мысли Гегеля о «современ­
ном прозаическом состоянии», пришедшем на смену «веку героев».
Одним из важнейших свойств поэзии действительности Белин­
ский будет считать типизацию как новый способ обобщения в лите­
ратуре обыкновенной жизни и воплощения творческого идеала ху­
дожника. Впервые заговорив о «типизме* в связи с реалистическими
повестями Гоголя, Белинский затем объяснит этот принцип обобще­
ния в рецензии на 11-й и 12-й тома журнала «Современник» за 1838 год.
В понимании критика типизация существенно отличается от идеали­
зации, свойственной литературе классицистической и романтической.
Типическое лицо — это характер, в котором общие (родовые, группо­
вые) черты диалектически соединены с чертами индивидуальными,
неповторимыми.
Наконец, через все творчество Белинского проходит мысль о
романе как наиболее адекватной форме нового времени, его эпосе.
Провозгласив грядущее господство в литературе жанров повести и
романа еще в 1835 году, критик именно анализом романов («Бедные
люди» Достоевского, «Кто виноват?» Герцена, «Обыкновенная исто­
рия» Гончарова) и закончит свои годовые обозрения русской литера­
туры. Новым шагом в понимании этого жанра стало и его определе­
ние Белинским как формы, наиболее отвечающей «поэтическому
представлению человека, рассматриваемого в отношении к обществен­
ной жизни».
В. Г. Белинский в 1833-1836 годах. В литературно-критической
эволюции Белинского различимы три основных периода, своеобраз­
ных как в философско-теоретическом, так и в социально-политичес­
ком отношениях. Это 1833-1836 годы, затем так называемый «при­
мирительный период» — с 1837 по 1840 год, и, наконец, 40-е годы. Наш
нынешний разговор о первом периоде критики Белинского. Назовем
основные статьи критика этой поры: «Литературные мечтания»,
«О русской повести и повестях г. Гоголя», «О критике и литератур­
ных мнениях "Московского наблюдателя"» (1836), «И мое мнение об
игре Каратыгина» (1835), «Стихотворения Владимира Бенедиктова»
(1835), «Стихотворения Кольцова» (1835).
«Литературные мечтания» увидели свет в 38-52 номерах газеты
«Молва», выходившей в качестве приложения к журналу Н. И. На­
деждина «Телескоп». Это был в полном смысле слова манифест но134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО
вых представлений о литературе и общественно-эстетических требо­
ваний к ней в сравнении не только с романтической критикой Н. По­
левого, но и с отвлеченно-философским подходом Надеждина. Разде­
ляя тезис Надеждина «Где жизнь — там поэзия», Белинский в отличие
от издателя «Телескопа», например, сразу же называет крупнейшим
явлением современной русской литературы не только «Бориса Году­
нова», но и «Евгения Онегина» Пушкина, которые считает «самыми
драгоценными алмазами его (поэта.-В. Н.) поэтического венка».
Критик начинает с нового определения литературы. Это не пись­
менность вообще и не «собрание известного числа изящных произве­
дений», а выражение «духа... народа», его «внутренней жизни» и од­
новременно «выражение общества» в исторически закономерном и
взаимозависимом развитии того и другого.
Раскол между массой народа и образованными сословиями Рос­
сии, произошедший, как полагал Белинский, в результате петровских
реформ, привел, однако, к тому, что русское общество не стало выра­
зителем внутренней жизни народа: «масса народа и общество — по­
шли у нас врозь». Отсюда и заостренно-резкий вывод критика: «У нас
нет литературы». И все же усилия по ее созданию, начиная с петров­
ских времен, не остались невознагражденными. Русская словесность
началась подражанием — переносом иноязычных цветов на отече­
ственную почву, и на этом пути прошла два периода: ломоносовский
и карамзинский. За ними «последовал период пушкинский», глава ко­
торого уже «показал современное» значение литературы. Именно в
его «сильных и мощных песнях» «впервые пахнуло веяние жизни
русской», именно он «поэт русский по преимуществу». Величайши­
ми созданиями Пушкина на этом пути стали «Борис Годунов» и «Ев­
гений Онегин». Предшественником Пушкина как подлинно нацио­
нального писателя был «гениальный русский поэт» — баснописец
И. А. Крылов, его «оригинальным и самобытным» соратником — тво­
рец «Горя от ума» А. С. Грибоедов. Как «ум русский, положитель­
ный» характеризуется также Г. Р. Державин. Из других писателей
допушкинской поры, помимо Ломоносова и Карамзина, выделены
Н. И. Новиков («Необыкновенный и, смею сказать, великий чело­
век!»), В. А. Жуковский («Он был Коломбом нашего отечества: ука­
зал ему на немецкую и английскую литературы...»), из современных —
Н. Языков и Д. Давыдов («Оба они примечательные явления в нашей
литературе») и в особенности Гоголь (в ту пору автор «Вечеров на
хуторе близ Диканьки»), который «принадлежит к числу необыкно­
венных талантов».
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
Итак, выразителями народного духа были, говорил автор «Лите­
ратурных мечтаний», только Державин, Крылов, Грибоедов, Пушкин.
Но могут ли «составить целую литературу четыре человека, явивши­
еся не в одно время?» Ответом на этот вопрос стала глубокая уверен­
ность Белинского, что «истинная эпоха искусства» в России непре­
менно наступит, хотя «для этого надо сперва, чтобы у нас образовалось
общество, в котором бы выразилась физиономия могучего русского
народа».
Уже через год в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»
Белинский увидит прямое обоснование высказанной надежды в циклах
«миргородских» и «петербургских» повестей автора «Старосветских
помещиков» и «Невского проспекта» и смело назовет Гоголя главою
русской литературы, при этом в ее современном понимании и значе­
нии, т.е. в смысле «поэзии реальной, поэзии жизни действительной»,
задача которой в том, «чтобы извлекать поэзию жизни из прозы жиз­
ни и потрясать души верным изображением этой жизни».
Редкая в 23-летнем человеке проницательность Белинского, по­
зволившая ему в атмосфере всеобщего упоения романтической про­
зой Марлинского (псевдоним А. Бестужева) на основании первых же
реалистических произведений Пушкина и Гоголя уловить подлинно
генеральное направление в развитии русской литературы, объясни­
ма, конечно, не только эстетическим чутьем молодого критика. Его
ведь вовсе не были лишены ни Полевой, ни Надеждин. Превосход­
ство Белинского над этими своими предшественниками и учителями
определялось другими факторами. И прежде всего его общественнополитической позицией противника крепостного права и русского
самодержавия. Напомним, что антикрепостнической драмой «Дмит­
рий Калинин» (1829) Белинский и начал свое литературное творче­
ство. «Это был, — вспоминал впоследствии И. А. Гончаров, — не кри­
тик, не публицист — а трибун». «Ты нас гуманно мыслить научил, едва
ль не первый вспомнил о народе, / Едва ль не первый ты заговорил /
О равенстве, о братстве, о свободе», — обращался к памяти Белинско­
го Н. А. Некрасов. Член кружка «Современника» в пору сотрудниче­
ства в нем Белинского, друг критика П. В. Анненков считал, что «не­
истовый Виссарион» «под предлогом разбора русских сочинений занят
единственно исканием основ для трезвого мышления, способного ус­
троить разумным образом личное и общественное существование».
* * *
Поскольку при разработке эстетических принципов поэзии дей­
ствительности Белинский в 1834-1836 годах опирается прежде всего
136
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО
на произведения Гоголя, есть основание считать именно оценки твор­
чества Гоголя наиболее показательными для первого периода эволю­
ции критика. Новизна литературно-критической позиции Белинско­
го в особенности заметна на фоне суждений о Гоголе представителей
других направлений в критике этой поры — от Ф. Булгарина и О. Сен­
ковского до С. Шевырева и Н. Полевого.
Принципиальное новаторство подхода Белинского выявилось с
выходом в свет в 1835 году гоголевских сборников «Арабески» и «Мир­
город», где были напечатаны «Невский проспект», «Портрет», «Ста­
росветские помещики», «Повесть о том, как поссорился Иван Ивано­
вич с Иваном Никифоровичем» (в пушкинском «Современнике» за
1836 год появились также «Коляска» и «Нос»). Пафос этих произве­
дений можно выразить словами самого писателя из его статьи «Пе­
тербургские записки» (1836): «Ради бога, дайте нам русских характе­
ров, нас самих дайте нам, наших плутов, наших чудаков! на сцену их,
на смех всем!»; «... Право, пора знать уже, что одно только верное изоб­
ражение характеров... в их национально выразившейся форме пора­
жает нас живостью, что мы говорим: "да, это, кажется, знакомый чело­
век" — только такое изображение приносит существенную пользу».
Творческий призыв Гоголя сколько-нибудь широкого понимания,
однако, не встретил. И не только со стороны официозно-охранитель­
ной «Северной пчелы» Булгарина, рецензент которой вопрошал: «За­
чем рисовать картину заднего двора жизни и человечества без всякой
видимой цели».
Заметим, что спустя десять лет уже сам Булгарин в том же духе
будет писать о гоголевской «натуральной школе», изображающей-де
«природу без покрова». Откровенно неприязненным был и отзыв ре­
дактора «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковского, написавшего,
например, о «Повести о том, как поссорился...», что «она очень гряз­
на». Творческие возможности ее автора Сенковский ограничивал лишь
способностью рисовать «карикатуры».
Иной была оценка С. Шевырева. Не соглашаясь с мнением Сен­
ковского, что Гоголь отличается «одним умением писать карикатуры»,
Шевырев признает в молодом писателе комическое дарование, смысл
которого, однако, сводит к способности воспроизводить «безвредную
бессмыслицу» жизни, якобы и составляющую «стихию... истинно
смешного».
Отзывы Белинского о Гоголе не просто противостоят мнениям
хулителей писателя. В статье «О критике и литературных мнениях
"Московского наблюдателя"» Белинский отвергает и попытку Шевы137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
рева сузить талант Гоголя только до комической способности. Более
того, по его мнению, «комизм отнюдь не есть господствующая и пере­
вешивающая стихия... таланта» Гоголя. «Его повести, — говорит кри­
тик, — смешны, когда вы их читаете, и печальны, когда вы их прочте­
те... в повестях "Невский проспект", "Портрет", "Тарас Бульба"
смешное перемешано с серьезным, грустным, прекрасным, высоким».
И причина этого в том, что Гоголь верен не тем или иным традицион­
ным представлениям о действительности, но ей самой: «Его талант
состоит в удивительной способности изображения жизни в ее неуло­
вимо-разнообразных проявлениях».
Так с помощью Гоголя как одного из первых в русской литерату­
ре представителей поэзии действительности Белинский вырабатыва­
ет важнейшее требование самой этой поэзии, а также и своей крити­
ки: жизнь должна воспроизводиться художником не в ее «важных»,
возвышенных или философско-значительных гранях и явлениях, а в
ее реальной полноте и единстве.
Именно это и присуще Гоголю. Отсюда, говорит Белинский, и
такие самобытные особенности его повестей, как «простота вымысла,
народность, совершенная истина жизни, оригинальность и комическое
одушевление, всегда побеждаемое глубоким чувством грусти и уны­
ния». Разве не такова и сама современная русская жизнь? Не подобна
ли она каждой из гоголевских повестей, — «смешной комедии, кото­
рая начинается глупостями, продолжается глупостями и заканчива­
ется слезами»?
Оценка литературного произведения с точки зрения его верно­
сти полноте жизни повлекла за собой пересмотр Белинским традици­
онной трактовки и таких эстетических понятий, как творческое вооб­
ражение, народность, самобытность художника.
По мнению романтика Н. Полевого, Гоголь не обладал ни одним
из этих качеств. В повестях писателя критик видит «подделку под
малоруссизм», а также подражание Вальтеру Скотту. Напротив, гово­
рит Белинский, Гоголь обладает редкой силой творческого воображе­
ния. Ведь «чем обыкновеннее, чем пошлее, так сказать, содержание
повести, тем больший талант со стороны автора требует она, чтобы
глубоко заинтересовать читателя». А это как раз и удается Гоголю.
Свойственна его повестям и народность — при этом «в высочайшей
степени». Иное дело, что это уже не романтическая народность. В по­
эзии «самой действительности» народность понимается как верность
изображения жизни: «Если изображение верно, то и народно». А та­
кая верность и отличает Гоголя. Не вызывает у Белинского сомнения
138
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО
и глубокая самобытность дарования автора «Невского проспекта»,
подтверждение которой критик видит не в некоей исключительности
гоголевского таланта, а в редком даре обобщения обыкновенной жиз­
ни — искусстве типизации. «Скажите, — спрашивает Белинский, —
какое впечатление прежде всего производит на вас каждая повесть
г. Гоголя? Не заставляет ли она вас говорить: "как все это просто, обык­
новенно, естественно и верно, и, вместе, как оригинально и ново!"...
Вот первый признак истинно художественного произведения».
Разработка в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя»
положения о поэзии действительности и критериях ее народности,
самобытности и творческого воображения превратила ее во второе
после «Литературных мечтаний» программное выступление Белинс­
кого. Принципиальная для самого критика, статья сыграла огромную
роль и в утверждении Гоголя на пути писателя-реалиста. По поздней­
шему свидетельству П. В. Анненкова, Гоголь был более чем доволен,
«он был осчастливлен статьею».
Отличие конкретно-эстетической критики Белинского от совре­
менных ему критических систем с новой силой проявилось после вы­
хода в свет «Ревизора» (1836). «Действие, произведенное ею к о м е д и ­
ей. — В. Н.>, — писал Гоголь Н. М. Щепкину, — было большое и шумное.
Чиновники пожилые и почтенные кричат, что для меня нет ничего свя­
того, когда дерзнул так говорить о служащих лицах. Полицейские бра­
нят меня, купцы против меня, литераторы против меня... Теперь я вижу,
что значит быть комическим писателем. Малейший признак истины —
и против тебя восстают, и не один человек, а целые сословия».
Не лучшими были и отзывы критики. Аналитический обзор их
сделал в своей статье «"Ревизор". Комедия соч. Н. Гоголя. С.-Петер­
бург, 1836» (1836) П. А. Вяземский. «Некоторые говорят, — писал он, —
что "Ревизор" не комедия, а фарса. <...> Другие, что... в "Ревизоре" нет
правдоподобия, верности, потому что в комедии есть описание нра­
вов и обычаев определенной эпохи, а в сей комедии нет надлежащей
определенности.... Есть критики, которые недовольны языком коме­
дии, ужасаются простонародности его... <...> Говорят, что "Ревизор"комедия безнравственная, потому что в ней выведены одни пороки и
глупости людские, что... нет светлой стороны человечества для при­
мирения зрителей с человечеством...». Сам Вяземский довольно убе­
дительно опровергал подобные нападки (в комедии, за исключением
«падения Добчинского... нет ни одной минуты, сбивающейся на фар­
су», язык ее свойствен выведенным в ней лицам, есть и честное лицо —
смех). Однако сущность комедии, по Вяземскому, состояла в изобра139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
жении не столько русской жизни, сколько «просто человеческой при­
роды, Адамова поколения». Иначе говоря, Вяземский толковал «Ре­
визора» как разновидность традиционной комедии характеров и по­
ложений.
В заметке «Вторая книжка "Современника"» (1836) Белинский,
намекая на уклончивость Вяземского в оценке социального смысла
«Ревизора», отнес его разбор к числу самых «светских».
Иным было отношение критика к анонимной «Театральной хро­
нике», содержавшей отзыв о московской постановке «Ревизора» в
Малом театре : назвав гоголевскую комедию «истинно художествен­
ным произведением», рецензент выразил надежду, что теперь «мы
будем иметь свой национальный театр, который будет нас угощать...
художественным представлением нашей общественной жизни».
«Ошибаются те, — замечал, в частности, критик, — которые думают,
что эта комедия смешна и только. Да, она смешна, так сказать, снару­
жи; но внутри-то это горе-гореваньице лыком подпоясано, мочалами
испутано». Этот акцент на социальной направленности «Ревизора» и
трактовка его жанра как общественной комедии вызвали полную под­
держку Белинского. В частном письме он выразил свое согласие «с
большею частью мнений, выраженных в этой статье с талантом, уме­
нием и знанием своего дела».
В трактовке «Ревизора» как общественной комедии с Белинским
был солидарен и сам Гоголь. «Нынешняя драма, — писал он в статье
«Петербургская сцена», — показала стремление вывести законы дей­
ствий из нашего же общества». Позднее в «Театральном разъезде...»
(1842) «Ревизор» будет назван «картиной и зеркалом общественной
жизни нашей».
Вернемся к общим предпосылкам критики Белинского 1833¬
1836 годов, обеспечившим ей редкую проницательность и точность
прогнозов — в частности, в оценке молодого Гоголя и жанровых пер­
спектив повести и романа. Пока речь шла о двух из этих предпосылок:
1) новом течении в русской литературе, представленном «Евгением
Онегиным» и «Борисом Годуновым» Пушкина, повестями и «Ревизо­
ром» Гоголя, а также «Горем от ума» Грибоедова, 2) общественно-по­
литической позиции Белинского — разночинца-демократа, резко кри­
тически оценивавшего социальное устройство России.
В не меньшей степени Белинский-критик был обязан своему тон­
кому эстетическому вкусу, а также глубокому философско-теоретическому элементу, с самого начала присутствующему в его суждениях
о литературе.
293
140
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО
Не одна антиромантическая направленность Белинского как те­
оретика поэзии действительности, но и присущее критику чувство
меры, естественности и правды в художественном создании объясня­
ют ту последовательно негативную позицию, которую автор «Лите­
ратурных мечтаний» занял по отношению к таким авторам, как А. Марлинский, В. Бенедиктов. В свою очередь, не только демократизмом
критика, но и тонким вкусом был продиктован высокий отзыв Белин­
ского о первом стихотворном сборнике А. Кольцова (1835).
Особенно показательны в этом свете отзывы о Марлинском,
пользовавшемся в ту пору, по словам Белинского, «самым огромным
авторитетом: теперь перед ним все на коленях» («Литературные меч­
тания»). Отдавая должное таким чертам «одного из самых примечательнейших наших литераторов», как неподдельное остроумие, «спо­
собность рассказа, нередко живого и увлекательного», умение
«снимать с природы картинки-загляденье», критик тут же отмечал:
«Но вместе с этим нельзя не сознаться, что его талант чрезвычайно
односторонен, что его претензии на пламень чувства подозрительны,
что в его созданиях нет никакой глубины... никакого драматизма; что,
вследствие этого, все герои его повестей сбиты на одну колодку... что
он повторяет себя в каждом новом произведении, что у него более
фраз, чем мыслей, более риторических возгласов, чем выражений
чувств».
Прежде всего в интересах подлинного «общественного вкуса к
изящному» и с позиций такого вкуса написана статья «Стихотворе­
ния Владимира Бенедиктова», где Белинский «прямо и резко» вы­
сказал мнение о поэте, сборник которого (1835) был восторженно
встречен читателями и критикой. В новом авторе не шутя видели со­
перника Пушкину, среди его горячих почитателей оказались Турге­
нев, Грановский, Шевырев. И все же эстетическое чувство и на этот
раз не обмануло Белинского. Вполне соглашаясь с критиком во взгляде
на Бенедиктова, Н. В. Станкевич писал Я. М. Неверову 10 ноября
1835 года: «Бенедиктова я читал... Он не поэт...»: Он «блестит ярки­
ми, холодными фразами, звучными, но бессмысленными или натяну­
тыми стихами. Набор слов самых звучных, образов самых ярких, срав­
нений самых странных — души нет!» С другой стороны, не только
народность таких стихотворений Кольцова, как «Пирушка русских по­
селян», «Размышление поселянина», «Песня пахаря», но и их непод­
дельность и истинность, как и «простота выражения и картин», по­
зволили Белинскому сразу же отнести к явлениям подлинной поэзии
сборник никому неведомого дотоле поэта-самоучки.
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 12
Особого разговора требует философско-теоретическая позиция
Белинского первого периода его критической деятельности. Она не
исчерпывается соображениями о прозаических по преимуществу ха­
рактере и складе современной действительности. В поисках общетео­
ретического фундамента своих представлений об искусстве Белин­
ский, как и Надеждин, обращается к немецкому идеализму — философии
Шеллинга (а также Фихте), общие положения которого об искусстве он
в эту пору разделяет. Вот что, однако, примечательно. Между общетео­
ретическими посылками Белинского в это время и его конкретными
симпатиями и оценками наблюдается нередко не только расхождение,
но и внутренняя борьба. Один показательный пример.
В «Литературных мечтаниях» Белинский, основываясь на шеллингианской концепции действительности как инобытия «единой
вечной идеи», таким образом формулирует задачу поэта (художни­
ка): «Все искусство поэта должно состоять в том, чтобы поставить
читателя на такую точку зрения, с которой бы ему видна была вся
природа, в сокращении, в миниатюре, как земной шар на ландкарте...».
Иначе говоря, художник должен воспроизводить частные явления в
свете целого, которое гармонично и прекрасно. Именно так ставил
вопрос, как мы помним, и Надеждин. Для исполнения таким образом
понятой задачи художнику следует отрешиться от своего Я (субъек­
тивности) и превратиться в орудие, орган творящего Духа. Писатель,
который «старается заставить вас смотреть на жизнь с его точки зре­
ния», объявляется «не поэтом, а мыслителем и мыслителем дурным,
злонамеренным... ибо поэзия не имеет вне себя цели». Сверх того, твор­
ческий процесс и бессознателен.
Но вот Белинский обращается к реалистическим повестям Гого­
ля. И ставит автору в заслугу, что, при всей своей объективности, он
«не щадит ничтожества и не скрашивает его безобразия», но «возбуж­
дает к нему отвращение». Следовательно, субъективность художнику
не противопоказана? Ведь и само творчество, как уточняет критик в
той же статье, «бесцельно с целию, бессознательно с сознанием, сво­
бодно с зависимостью».
Еще пример. Как верно отметил Ю. В. Манн, в «Литературных
мечтаниях» дано не одно, а два определения литературы. Первое, по­
черпнутое из французской критики: литература — «выражение обще­
ства». Второе — шеллингианское: искусство (литература) «есть выра­
жение великой идеи вселенной в ее бесконечно разнообразных явлениях\».
Однако, так сказать, «работающим» в статье остается лишь первое
определение. Именно оно играло главную роль в ответе Белинского
на вопрос, почему у нас нет литературы.
142
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КОНКРЕТНО-ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО
Итак, вопреки общетеоретическим постулатам о созерцательно­
сти, бесцельности и бессознательности художественного творчества
Белинский, ориентируясь в 1833-1836 годах на Крылова, Грибоедо­
ва, Пушкина, Кольцова и в особенности Гоголя, требует изображения
жизни не столько в ее гармоническом целом, сколько «как она есть» и
с активных авторских позиций.
Ощутимое противоречие между общими положениями (теори­
ей) и конкретными оценками (практикой) не позволяет Белинскому
создать в эту пору законченную систему конкретно-эстетической кри­
тики. Однако само по себе наличие этого противоречия будет двигать
мысль Белинского к поиску путей его устранения. Белинский приложит
значительные усилия, чтобы «снять» его в такой критике, которая бы
органично объединила в себе теоретическую основательность понима­
ния искусства с его конкретно-историческими формами и целями. Это и
будет «движущаяся эстетика», созданная критиком в 1840-е годы.
Но на пути к ней Белинскому было суждено пройти через край­
ность «примирительного» периода, когда субъективный обществен­
но-эстетический пафос «неистового Виссариона» был принесен в
жертву догматически понятой отвлеченной теории.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 13
ЛИТЕРАТУРНО-КРИТИЧЕСКИЙ СМЫСЛ
«ПРИМИРИТЕЛЬНОГО» ПЕРИОДА
БЕЛИНСКОГО
С осени 1837-го и по осень 1840 года Белинский переживает так
называемое «примирение» с российской действительностью. Литера­
турно-эстетическая позиция критика этой поры изложена им в следу­
ющих основных статьях: «"Гамлет". Драма Шекспира. Мочалов в роли
Гамлета» (1838); «Бородинская годовщина. В. Жуковского» (1839);
«Очерки бородинского сражения. (Воспоминания о 1812 годе). Соч.
Ф. Глинки» (1840); «Горе от ума. Соч. А. С. Грибоедова» (1840) и в
особенности — «Менцель, критик Гете» (1840). Исследователи
обычно говорят о «примирительном» периоде в эволюции Белин­
ского скороговоркой. Между тем он имел для критика не только от­
рицательное значение. Для философско-эстетической мысли и обще­
ственно-политической позиции Белинского это было серьезное
внутреннее испытание, из которого критик вышел более закаленным
и убежденным. Мышление Белинского в борении с самим собой об­
рело ту глубокую диалектичность, без которой немыслим и последний
этап его деятельности, невозможна концепция критики как «движу­
щейся эстетики».
В чем смысл «примирительного» периода?
Если иметь в виду искусство, то в утверждении его объективист­
ски-созерцательного понимания, исключающего и отрицающего
субъективное отношение художника к действительности, всякий суд
над нею. Представление о бесстрастно-созерцательном характере и на­
значении искусства и о художнике, который, подобно пушкинскому
дьяку, «в приказах поседелому», добру и злу внимает равнодушно, не
вмешиваясь в ход событий, Белинский горячо и вполне искренне раз­
вивает, например, в статье «Менцель, критик Гете». Критик отстаива­
ет полную независимость художника не только от интересов различ­
ных общественно-политических групп, партий, но и вообще от
временных, преходящих и «конечных» забот и задач текущей действи­
тельности.
144
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
..СМЫСЛ «ПРИМИРИТЕЛЬНОГО» ПЕРИОДА БЕЛИНСКОГО
В эти годы Белинским начата разработка одной из важнейших
категорий его собственной, а также и всей последующей русской кри­
тики — понятия художественности. Однако в пору «примирения» ху­
дожественность мыслится критиком как качество не только самоцен­
ное, но и самодовлеющее. Подлинно художественное произведение,
считает Белинский, чуждо каким бы то ни было моральным, нрав­
ственным, социальным интересам и намерениям и не имеет цели вне
себя. Основные требования (признаки) художественности: объектив­
ность автора, полнота созерцания (охвата) им действительности и
беспристрастность. Это объясняет резкое противопоставление в ста­
тьях Белинского этих лет писателей, которых критик относит к ху­
дожникам, писателям, произведения которых исполнены активного
и субъективно-личностного отношения к жизни и на этом основании
признаются нехудожественными. Образцы подлинных художников
для критика теперь — Гомер, Шекспир, Гете, Пушкин, творчество ко­
торых интерпретируется как сугубо созерцательное. На противопо­
ложном полюсе оказываются Жорж Санд, Гюго, Альфред де Виньи и
Ламартин, А. Мицкевич и даже Грибоедов как автор «Горя от ума»,
названного в «Литературных мечтаниях» «образцовым, гениальным
произведением», «истинной divina comedian. В статье «Горе от ума. Соч.
А. Грибоедова. Второе издание» Белинский, вопреки этим первона­
чальным восторженным отзывам о комедии, будет доказывать отсут­
ствие в ней как подлинно поэтической идеи, художественного взгля­
да на изображаемую действительность, так и единства, а также
саморазвития ее формы.
От подлинного искусства, как понимает его Белинский в эти годы,
полностью отлучается сатира.
Столь резкое изменение литературно-эстетической позиции
Белинского имело как объективные, так и субъективные причины.
Выше говорилось о том, что с поражением декабристов потерпел по­
ражение и тот взгляд на историю, согласно которому ее движение оп­
ределялось активностью отдельных героических личностей. Недоста­
точность индивидуального протеста, индивидуальной активности
была очевидна и для Белинского. Необходимо было найти реальные
общественные силы, управлявшие историческим развитием, чтобы с
ними слить усилия отдельной личности по гуманизации общества.
Однако выявление таких сил и закономерностей в России эпохи без­
временья, народной и общественной пассивности было задачей воис­
тину титанической. Положение усугублялось состоянием и литера­
туры: не стало Пушкина, молчал после «Ревизора» Гоголь.
145
10-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 13
В этих условиях протестующая социально активная личность
ощущала себя безмерно одинокой. Возникала не только усталость, но
и сомнения в целесообразности протеста и даже в самом праве на про­
тест. Так было в конце 30-х годов и с Белинским. Острый духовный
кризис, охвативший «неистового Виссариона», усугублялся душев­
ной травмой — безответным чувством к сестре М. Бакунина, Татьяне,
а также крайней материально-бытовой неустроенностью. Как свиде­
тельствуют письма Белинского этих лет, он терпел настоящую нужду,
был вынужден изыскивать средства на приобретение пары сапог, шта­
нов и т.п., для расчета с хозяином овощной лавочки. Унизительная и
унижающая нужда, из тисков которой не может вырваться Белинский,
порождает недовольство, более того — недоверие к себе, к своему раз­
ладу с господствующим общественным порядком... А что если дело не
в нем, а в собственной неспособности да мелочных страстях — само­
любии, тщеславии?
И Белинский решает избавиться от них, а заодно и от той «внеш­
ней жизни», которой, как он полагал, эти страсти обязаны своим су­
ществованием. «Я увидел себя, — пишет он в 1837 году М. Бакуни­
ну, — бесчестным, подлым, ленивым, ни к чему не способным, каким-то
жалким недоноском и только в моей внешней жизни видел причину
всего этого. Эта мысль обрадовала меня: я нашел причину болезни —
лекарство было не трудно найти».
Этим лекарством стало сознательное отчуждение от текущей
общественной жизни, бесконечно мучающей, но не дающей разреше­
ния мучениям, душевному хаосу и вечному разладу с собой, — ради
жизни «внутренней» — «идеальной», жизни в сфере Духа, Идеи и их
величавых и всегда гармонических законов. Как говорит Белинский в
письме к тому же адресату, «прямухинская гармония <т.е. быт в усадь­
бе Бакуниных Премухине. — В. Н.> и знакомство с идеями Фихте,
благодаря тебе, в первый раз убедили меня, что идеальная-то жизнь
есть именно жизнь действительная, положительная, конкретная, а так
называемая действительная жизнь есть отрицание, призрак, ничто­
жество, пустота». Налицо был и апостол Духа, Абсолютной Идеи —
уже знаменитый в Западной Европе Гегель с его всеобъемлющей и,
как казалось, все объясняющей философской системой. Это было время
гегельянства и гегелепоклонничества. Гегелевская философия покоряла
страны (за исключением лишь практичной Англии), грады и веси. В ка­
честве насущной духовной пищи и вместе с тем сокровищницы правиль­
ного миропонимания она была воспринята и в кружке Н. В. Станкеви­
ча, идеи которого Белинский в 1837-1839 годах пропагандировал в
146
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
.СМЫСЛ «ПРИМИРИТЕЛЬНОГО» ПЕРИОДА БЕЛИНСКОГО
журнале «Московский наблюдатель». Вот как говорит об этой эпохе в
жизни Белинского и его единомышленников в своих «Очерках гого­
левского периода русской литературы» Н. Г. Чернышевский: «Дей­
ствительно, философское миросозерцание неразрывно владычество­
вало над умами в том дружеском кружке, органом которого были
последние томы "Московского наблюдателя". Эти люди решительно
жили только философиею, день и ночь толковали о ней... на все смот­
рели с философской точки зрения. То была первая пора знакомства
нашего с Гегелем, и энтузиазм, возбужденный новыми для нас, глубо­
кими истинами, с изумительною силою диалектики развитыми в сис­
теме этого мыслителя, на некоторое время натурально должен был
взять верх над остальными стремлениями людей молодого поколения,
сознававших на себе обязанность быть провозвестниками неведомой
у нас истины, все озаряющей, как им казалось, все примиряющей, да­
ющей человеку и невозмутимый внутренний мир и бодрую силу для
внешней деятельности».
Обаяние гегелевской диалектики было настолько велико, что
самые абстрактность, отвлеченность новой системы отнюдь не каза­
лись таковыми ее молодым приверженцам. Напротив, и Белинский, и
Бакунин, и К. Аксаков, и Станкевич были убеждены, что они живут в
подлинно реальном мире — по его истинным и конкретным законам,
которые-де искажались в теориях французских просветителей
X V I I I века, проповедовавших личную активность на основе действи­
тельно «абстрактных» идей о разуме и его правах.
И все же полностью подавить в себе потребность активной внеш­
ней деятельности для такого человека, как Белинский, было не про­
сто. В душе критика в это время борются два начала: 1) данное опы­
том и работой собственной мысли представление об окружающей
действительности как самой скверной, ни с какими требованиями ра­
зума не совместимой, словом, начало чисто отрицательное, 2) взятое
на веру представление о вселенной как о едином, прекрасном поряд­
ке, проникнутом дивной гармонией художественном произведении,
перед величием которого должно склониться недовольство отдельной
личности.
Указанные ранее объективные и субъективные причины приве­
ли к тому, что верх взяло второе начало. Белинский смиряет свой кри­
тицизм. Вот как говорит об этом П. В. Анненков: «Он наложил опеку
на свой подвижный ум, на свое тревожное сердце, создал план, про­
грамму, почти табличку поведения для своей жизни и для своей мыс­
ли и употреблял неимоверные усилия, чтобы отогнать от себя все на147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 13
важдения врожденного ему таланта критической и эстетической спо­
собности». «Белинский, — читаем в «Былом и думах» А. И. Герцена, —
самая деятельная, порывистая, диалектически страстная натура бой­
ца, проповедовал тогда индийский покой созерцания и теоретическое
изучение вместо борьбы. Он веровал в это воззрение и не бледнел ни
перед каким последствием, не останавливался ни перед моральным
приличием, ни перед мнением других, которого так страшатся люди
слабые и не самобытные...». Тут же приведен ответ Белинского на во­
прос Герцена, думавшего «поразить» критика своим «революционным
ультиматумом»: «Знаете ли, что с вашей точки зрения... вы можете
доказать, что чудовищное самодержавие, под которым мы живем, ра­
зумно и должно существовать?» «Без всякого сомнения», — отвечал
Белинский.
Отзвуки этого спора слышны на страницах статей «Бородинская
годовщина...», «Очерки бородинского сражения...», «Менцель, критик
Гете», в которых Белинский, со ссылкой на философию Гегеля, при­
знавшую «монархизм высшею разумною формою государства», заяв­
ляет, например: «Да, в слове "царь" чудно слито сознание русского на­
рода, и для него это слово полно поэзии и таинственного значения...
И это не случайность, а самая строгая, самая разумная необходимость,
открывающая себя в истории народа русского». По свидетельству Ан­
ненкова, критик закончил один из споров об отношении к русскому
самодержавию советом «примирить наш бедный заносчивый умишко
и признаться, что он всегда окажется дрянью перед событиями, где
действуют народы с своими руководителями и воплощенная в них
история».
Взаимосвязь между общим, абсолютным и «вечным», с одной
стороны, и отдельным, относительным и «конечным» (преходящим),
с другой, в эту пору понимается Белинским не диалектически, а мета­
физически, т.е. как превосходство и господство первых начал исто­
рии и действительности над вторыми. Объективное превращается по
существу в объективистское, фатальное, не зависящее от субъектив­
но-индивидуальной воли человека. Субъективное в свою очередь
отождествляется со своеволием и произволом личности по отноше­
нию к историческому процессу и его законам.
В подобном — фаталистическом смысле трактует Белинский этих
лет знаменитую формулу Гегеля: «Все действительно разумно, все
разумное действительно». Сам Гегель не ставил знака равенства меж­
ду действительным и всем, что существует; под действительным он
разумел общие тенденции истории, соответствующие «предначерта148
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
..СМЫСЛ -ПРИМИРИТЕЛЬНОГО. ПЕРИОДА БЕЛИНСКОГО
ниям» Абсолютной Идеи. Философ отделял от них искаженно-при­
зрачные проявления реальности. Однако, признав прусскую монар­
хию венцом исторического развития, Гегель тем самым давал основа­
ние понять его формулу и буквально. Правда, и при этом не
исключалось ее революционное прочтение, свойственное, например,
Герцену, который, проштудировав гегелевскую философию, назвал ее
«алгеброй революции». Ведь и революционный протест, поскольку он
существует, разумен и исторически оправдан.
Для Белинского всякий субъективный протест (групповой и лич­
ный), однако, представляется сейчас насилием и, следовательно, пре­
ступлением по отношению к историческим законам. «Все, что есть, —
пишет он в статье о Менцеле, — то необходимо, разумно и действи­
тельно». Критик с презрением говорит о французских энциклопеди­
стах XVIII века, о писателях, стремившихся своим творчеством содей­
ствовать общественным преобразованиям, о теоретиках, думающих,
«что искусство должно служить обществу», и отвергающих искусст­
во для искусства. С особым ожесточением пишет он в это время о
Жорж Санд. Шиллер, тираноборческие мотивы которого отчетливо
слышны в юношеской драме Белинского «Дмитрий Калинин», теперь
признается художником лишь постольку поскольку он стремился «до­
стигнуть мирообъемлющей объективности Гете». Самому Пушкину,
там, где в его произведениях не отыскивается примирения с действи­
тельностью, критик противопоставляет И. П. Клюшникова (выступал
под псевдонимом «Фита»), стихотворения которого признает хотя и
уступающими по форме, но несравненно более глубокими по мысли.
Главной задачей искусства признается гармонизация внутрен­
него мира человека и его отношения к окружающей действительно­
сти через произведения, в которых жизнь предстает не в ее односто­
ронности, а в гармонической же «полноте и цельности» («Менцель,
критик Гете»). «Истинная поэзия, как и истинная философия, — пи­
шет Белинский в программе журнала «Московский наблюдатель», —
не вооружают человека против действительности, но мирят с ними:
действительность разумна, и человеку нужно только понять ее, чтобы
сохранить равновесие нравственных стремлений; истинная поэзия
объективна, и «нравственная точка зрения», вносящая в искусство
преднамеренную цель, есть высочайшее заблуждение».
Страстная натура Белинского, общественный темперамент ко­
торого проявляется и в том неравнодушии, с которым критик защи­
щает саму идею «примирения», увлекшую критика в фаталистическую
крайность, была залогом и довольно скорого выхода из нее. Показатель149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 13
но следующее признание Белинского в письме 1840 года к В. П. Ботки­
ну: «Причина моего молчания — состояние моего духа, страждущее,
рефлектирующее, резонерствующее... В моей душе сухость, досада,
злость, жолчь, апатия, бешенство и проч. и проч. Вера в жизнь, в Духа,
в действительность — отложена на неопределенный срок до лучшего
времени, а пока в ней безверие и отчаяние. <...> И между тем мое му­
чение нисколько не однообразно: каждая минута дает мне новое...».
Как верно отмечал Чернышевский, «вообще Гегель, говорящий обо
всем с беспристрастием поседевшего мудреца... чуждого волнениям
жизни, не мог долго удержать в безусловной покорности такого пла­
менного, проникнутого жизненными стремлениями двадцатипятилет­
него человека, как Белинский. Натуры учителя и ученика, потребно­
сти двух различных обществ, были слишком несогласны. Белинский
скоро отбросил все, что в учении Гегеля могло стеснять его мысль...».
Уже к 1840 году Белинский отчетливо понимает неправомерность
отождествления объективного с фатальным, а субъективного с про­
извольным. С новой силой человека, искушенного заблуждением, про­
возглашает он теперь право гуманной личности воздействовать на ход
истории. Субъективность и объективная закономерность отныне для
него — стороны единого диалектического целого: одно не существует
без другого. В письме к В. П. Боткину 1840 года он скажет: «Прокли­
наю мое гнусное стремление к примирению с гнусною действитель­
ностью!» А спустя некоторое время добавит: «Отрицание — мой бог»,
«Социальность, социальность или смерть! Вот девиз мой. Что мне в
том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что
гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи?». «Во мне, —
сообщает он чуть ранее, — развилась какая-то дикая, бешеная, фана­
тическая любовь к свободе и независимости человеческой личности,
которые возможны только при обществе, основанном на правде и доб­
лести». И еще ранее: «Я понимаю теперь, как Ж. Занд мог посвятить
деятельность целой жизни на войну с браком. Вообще все обществен­
ные основания нашего времени требуют строжайшего пересмотра и
коренной перестройки, что и будет рано или поздно. Пора освободить­
ся личности человеческой, и без того несчастной, от гнусных оков не­
разумной действительности... Ах, Боткин, чувствую, что при свида­
нии мы подеремся: письма мои не могут дать тебе и слабого намека на
то, как ужасно переменился я».
Преодолению примирительных настроений Белинского способство­
вали и внешние обстоятельства, бытовые и литературные. В 1839 году
критик переезжает в Петербург — средоточие социальных противо150
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
.СМЫСЛ «ПРИМИРИТЕЛЬНОГО. ПЕРИОДА БЕЛИНСКОГО
речий России. Контрасты петербургской жизни, поденная журналь­
ная работа в «Отечественных записках» А. Краевского, борьба с охра­
нительными изданиями Булгарина, Греча — все это быстро отрезвля­
ло Белинского от прекраснодушных иллюзий. Тому же способствовали
знакомство и споры с Герценом, вернувшимся в 1840 году из ссылки в
Москву, увлеченным идеями французского утопического социализ­
ма, которые захватывают и Белинского («Итак, я теперь, — сообщает
он 8 сентября 1841 года В. П. Боткину, — в новой крайности, — это
идея социализма, которая стала для меня идеею идей, бытием бытия,
вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания»). Наконец, мо­
гучее воздействие на Белинского оказывает поэзия М. Ю. Лермонто­
ва. По словам П. В. Анненкова, «Лермонтов втягивал Белинского в
борьбу с собою, которая происходила на наших глазах».
Главными вехами на пути преодоления примирительных настро­
ений были статьи «Горе от ума. Соч. А. С. Грибоедова» (1840) и «Сти­
хотворения М. Лермонтова» (1840).
В первой из них критик, пользуясь понятием призрачной дей­
ствительности, впервые в эти годы отделяет неразумную сторону су­
ществующей жизни от стороны закономерной и обосновывает право
художника на изображение не только второй, но и первой. Правда,
под призрачной критик пока разумеет жизнь вообще материальную,
практически-корыстную, противоположную идеально-духовной. Яркое
и высокохудожественное изображение ее он находит в гоголевском
«Ревизоре», анализу которого посвящена значительная часть статьи.
Белинский еще не отказывается здесь от требования объективного вос­
произведения даже неразумной действительности. «Объективность, —
заявляет он, — как необходимое условие творчества, отрицает всякую
моральную цель, всякое судопроизводство со стороны поэта».
Однако через год в статье о стихотворениях Лермонтова критик
уже полностью признает не только право поэта на изображение отри­
цательных проявлений действительности, но и полное право на
субъективное отношение к ним. В творчестве большого поэта, утвер­
ждает Белинский, противоречие между субъективным и объективным
диалектически снимается, так как устами такого поэта (писателя) гла­
голет само общество: «Великий поэт, говоря о себе самом, о своем
Я, говорит об общем — о человечестве, ибо в его натуре лежит все, чем
живет человечество. И потому в его грусти всякий узнает свою грусть,
в его душе всякий узнает свою и видит в нем не только поэта, но и
человека, брата своего по человечеству».
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 13
В последней цитате нужно обратить особое внимание на понятие
человеческой «натуры». Подробно о нем будет сказано в лекциях о «ре­
альной» критике Чернышевского, Добролюбова и Писарева. Здесь же
заметим, что под ним разумеется единая природа всех людей, определен­
ная рядом одинаковых, хотя, быть может, в разной степени развитых,
компонентов. Это понимание человека, свойственное многим француз­
ским утопическим социалистам и в особенности философии Людвига
Фейербаха (1804-1872), получит название антропологического мате­
риализма. В начале 40-х годов его положения активно усваиваются и
Белинским. Настроения большого поэта потому-то и созвучны инте­
ресам всего человечества, современников, что в его натуре неискажен­
но и полно предстают общие свойства всех людей. Как говорит Бе­
линский в статье о Лермонтове, «в таланте великом избыток...
субъективного есть признак гуманности».
Именно таков, по мнению критика, и сам Лермонтов. В статье о
нем Белинский еще разделяет стихотворения поэта на «художествен­
ные» (объективные) и «субъективные» («Дума» и др.). Но он уже го­
тов признать законность в искусстве и тех и других.
На рубеже 40-х годов критик пересматривает свою негативную
трактовку сатиры. Если в статье о «Горе от ума» он еще заявлял, что
«сатира не принадлежит к области искусства и никогда не может быть
художественным произведением», то в статье о Лермонтове говорит­
ся: «Если под "сатирою" должно разуметь не невинное зубоскальство
веселеньких остроумцев, а громы негодования, грозу духа, оскорблен­
ного позором общества, то... сатира есть законный род поэзии».
В критических выступлениях с начала 1840-х годов Белинский
возвращает свои симпатии Шиллеру, Жорж Санд, Генриху Гейне, а
также грибоедовской комедии.
Выше мы говорили о противоречивом отношении в критике Бе­
линского 1833-1836 годов «практики», конкретных симпатий, с од­
ной стороны, и общетеоретических посылок — с другой. В «примири­
тельный» период верх взяли общефилософские воззрения — именно
положения Гегеля. Белинский этой поры — адепт и жертва философско-абстрактной критики. Интеллектуальным подвигом критика стал
его выход из-под господствующего влияния Гегеля на путь самостоя­
тельного мышления. «Развитие последовательных воззрений из дву­
смысленных... намеков Гегеля, — писал Чернышевский, — соверши­
лось у нас отчасти влиянием немецких мыслителей <особенно
Л. Фейербаха. — В. Н.>, явившихся после Гегеля, отчасти — мы с гор­
достью можем сказать это — собственными силами. Тут в первый раз
152
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
.СМЫСЛ «ПРИМИРИТЕЛЬНОГО" ПЕРИОДА БЕЛИНСКОГО
русский ум показал свою способность быть участником в развитии
общечеловеческой науки».
«Примирение» с российской действительностью в известной сте­
пени затормозило формирование у Белинского эстетики критическо­
го реализма. Однако школа гегелевской философии и философской
критики, пройденная в эти годы, оказалась для Белинского в конеч­
ном счете плодотворной. Именно в эту пору был заложен фундамент
учения о художественности, в котором критик развил ряд положений
Н. Надеждина. При этом оно не ограничилось требованиями объек­
тивности, полноты созерцания идеи и беспристрастности, впослед­
ствии Белинским пересмотренными. Основополагающей стала мысль
о глубоком единстве художественного произведения, естественности
его развития и связи частей с целым, гарантом которых признава­
лась поэтическая идея, проникающая решительно все грани и ком­
поненты создания. Эта мысль, в свете которой Белинский рассмот­
рит, например, роман Лермонтова «Герой нашего времени», навсегда
сохранится в критике Белинского как важнейший критерий творче­
ского успеха писателя. «Теперь, — пишет критик в статье "Стихотво­
рения Е. Баратынского" (1842), — требуют от критики, чтоб, не увле­
каясь частностями, она оценила целое художественное произведение,
раскрыв его идею и показав, в каком отношении находится эта идея к
своему выражению и в какой степени изящество формы оправдывает
верность идеи, а верность идеи способствует изяществу формы».
Преодоление настроений «примирения» открыло Белинскому
путь к законченной теории критического реализма, к конкретно-эсте­
тической оценке творчества Пушкина, Лермонтова, Гоголя, к идейно­
му руководству «натуральной школой».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 14
КРИТИКА БЕЛИНСКОГО
1840-х ГОДОВ
Назовем основные статьи этого периода критики Белинского. Это
годовые обзоры с 1841 по 1848 год, а также «Речь о критике» (1842),
одиннадцать статей пушкинского цикла (1843-1846), отзывы о «Мер­
твых душах» Гоголя, статьи и суждения о «натуральной школе», пись­
мо к Гоголю 1847 года.
В 40-е годы завершается формирование критико-эстетических
принципов Белинского. В философской области критик исходит из
примата бытия над сознанием. Если в годы «примирения» он готов
был утверждать, что искусство как непосредственное созерцание Идеи
выше жизни, то в статьях о Пушкине говорит: «Жизнь выше искусст­
ва — одного из ее проявлений». Материалистическое представление
критика о человеке развивается в рамках антропологической концеп­
ции Л. Фейербаха, приобретающей у критика глубокую гуманистиче­
скую направленность.
По своей общественной позиции Белинский в этот период рево­
люционный демократ, признающий право на революционное насилие.
В области эстетической его взгляды освобождаются от априор­
ности, абстрактности и объективизма, оплодотворяясь диалектикой
и конкретным историзмом.
Эти основы критики Белинского 1840-х годов обусловили ее наи­
большую адекватность как потребностям русского общества, так и
тенденции русской литературы к реализму критического характера,
заявившему себя в поэме Гоголя «Мертвые души» и в «натуральной
школе». Рассмотрение литературно-эстетической позиции Белинского
этого периода целесообразно поэтому начать с его оценок именно этих
литературных явлений — на фоне суждений о них критики романти­
ческой (Н. Полевой) и абстрактно-эстетической (С. Шевырев, К. Ак­
саков).
Выход в свет в мае 1842 года первого тома «Мертвых душ» вы­
звал полемику не менее ожесточенную, чем постановка шестью года­
ми ранее «Ревизора». Обвинения литературные порой прямо перехо­
дили в политические. Утверждая, что «романы Поль-де-Кока — более
154
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО 1840-х ГОДОВ
нравственны, чем "Мертвые души" Гоголя», О. Сенковский, напри­
мер, упрекал писателя в том, что в новом произведении он «система­
тически унижает русских людей».
По мнению романтика Н. Полевого, объективно сомкнувшегося
в эти годы с охранительной журналистикой, «Мертвые души» «со­
ставляют грубую карикатуру, держатся на небывалых и несбыточных
подробностях... лица в них все до одного небывалые преувеличения,
отвратительные мерзавцы или пошлые дураки». Обвиняя автора в
незнании природы человеческой, а поэму в бедности содержания,
Полевой исключал «Мертвые души» из мира искусства, мира изящ­
ного.
Увидев в поэме Гоголя блестящее подтверждение своим высоким
ранним оценкам писателя, Белинский уже в первой рецензии на «Мер­
твые души» называет их «творением чисто русским, национальным,
выхваченным из тайника народной жизни, столько же истинным,
сколько и патриотическим, беспощадно сдергивающим покров с дей­
ствительности и дышащим страстною, нервистою, кровною любовию
к плодовитому зерну русской жизни; творением необъятно художе­
ственным по концепции и выполнению, по характерам действующих
лиц и подробностям русского быта — и в то же время... социальным,
общественным и историческим».
Здесь же как «величайший успех и шаг вперед» со стороны авто­
ра было расценено то обстоятельство, что в «Мертвых душах» «везде
ощущаемо и, так сказать, осязаемо проступает его <Гоголя. — В. Н.>
субъективность» — та «всеобъемлющая и гуманная субъективность,
которая в художнике обнаруживает человека с горячим сердцем, сим­
патичною душою и духовно-личною самостию, — та субъективность,
которая не допускает его с апатическим равнодушием быть чуждым
миру, им рисуемому...».
В отличие от Полевого критик «Москвитянина» профессор
С. Шевырев отдавал должное поэме Гоголя и даже защищал ее от гру­
бых нападок. Но с какой позиции?
«Одно из первых условий всякого изящного произведения, —
писал критик, — есть воспроизведение полной блаженной гармонии
во всем внутреннем существе нашем, которая несвойственна обык­
новенному состоянию жизни». Это гармонирующее воздействие до­
стижимо, считает Шевырев, лишь в том случае, если произведение
охватывает жизнь «во всей ее полноте и широком объеме», не ограни­
чиваясь одной «отрицательной» ее стороной. В сущности, Шевырев
излагает здесь уже знакомую нам и по Надеждину, и по Белинскому в
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 14
период «примирения» с действительностью теорию созерцательного
искусства, воспроизводящего явления жизни в свете гармонического
целого. Отсюда и весьма прозрачный совет Гоголю: «Если в первом
томе его поэмы комический юмор возобладал, и мы видим русскую
жизнь и русского человека по большей части отрицательною их сто­
роною, то отсюда никак не следует, чтобы фантазия Гоголя не могла
вознестись до полного объема всех сторон русской жизни. Он сам обе­
щает нам далее представить все несметное богатство русского духа, и
мы уверены заранее, что он славно сдержит свое слово». Далее Шевы­
рев дает прямые рекомендации, каким образом этого можно добить­
ся: «Велик талант Гоголя в создании характеров, но мы искренне вы­
скажем и тот недостаток, который замечаем в отношении к полноте
их изображения... Комический юмор, под условием коего поэт созер­
цает все эти лица, и комизм самого события, куда они замешаны, пре­
пятствуют тому, чтобы они предстали всеми своими сторонами и рас­
крыли всю полноту жизни в своих действиях. Мы догадываемся, что
кроме свойств, в них теперь видимых, должны быть еще другие добрые
черты, которые раскрылись бы при иных обстоятельствах: так, напри­
мер, Манилов, при всей своей пустой мечтательности, должен быть весь­
ма добрым человеком, милостливым и кротким господином с своими
людьми и честным в житейском отношении; Коробочка с виду крохо­
борка и погружена в одни материальные интересы своего хозяйства,
но она непременно будет набожна и милостлива к нищим; в Ноздреве
и Собакевиче труднее приискать что-нибудь доброе, но все-таки долж­
ны же быть и в них какие-нибудь движения более человеческие».
Получается, что Гоголь достиг бы высшей цели искусства, отка­
жись он от своего комического дарования и критического восприятия
современной России; «Комический юмор автора, — итожит свой эсте­
тический разбор «Мертвых душ» Шевырев, — мешает иногда ему об­
хватывать жизнь во всей ее полноте... По большей части мы видим...
одну отрицательную, смешную сторону, пол-обхвата, а не весь обхват
русского мира».
Перейдем к мнению К. С. Аксакова (1817-1860). Участник круж­
ка Станкевича, в ту пору друг и единомышленник Белинского, Акса­
ков, сблизившийся в конце 1830-х годов с А. С. Хомяковым, братьями
Киреевскими, Ю. Ф. Самариным, вскоре становится одним из идео­
логов русского славянофильства. С начала 1840-х годов пути прежних
друзей резко разошлись, Белинский и Аксаков превратились в идей­
ных противников. Несовместимым оказалось и их отношение к «Мер­
твым душам».
156
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО 1840-х ГОДОВ
Аксаков издал в Москве брошюру «Несколько слов о поэме Го­
голя "Похождения Чичикова, или Мертвые души"» (1842), с которой
солидаризовались А. Хомяков и Ю. Самарин. В ней критик трактовал
гоголевскую поэму как возрождение того эпического восприятия жиз­
ни, которое выразилось в гомеровском эпосе. В «Мертвых душах»,
писал Аксаков, — «тот же глубоко проникающий эпический взор, то
же всеобъемлющее эпическое созерцание». Со времен Гомера эпос все
мелел и мельчал и, наконец, дошел до крайней степени своего униже­
ния в лице современного французского романа и повести.
«Мертвые души» явились, чтобы возродить его. Отсюда, по мне­
нию Аксакова, то умиротворяющее, эпически спокойное и объектив­
ное восприятие русской жизни, которое отличает гоголевскую поэму.
Трактовка гоголевской поэмы у Белинского оказалась прямо про­
тивоположной шевыревской и аксаковской, в которых субъективность
«Мертвых душ» либо порицалась, либо вообще не признавалась. Кто
же был прав? Это выявила полемика Белинского с Аксаковым, нача­
тая резко критическим отзывом на брошюру последнего , на кото­
рый Аксаков ответил раздраженным «объяснением» .
Последовавшая статья Белинского «Объяснение на объяснение
по поводу поэмы Гоголя "Мертвые души"» положила конец спору.
Главным аргументом Белинского стала мысль об антиисторич­
ности уподобления «Мертвых душ» древнему эпосу, рожденному со­
вершенно иной эпохой и удовлетворяющему отличным от нынешних
эстетическим потребностям. «Древнеэллинский эпос, — говорит Бе­
линский, — мог существовать только для древних эллинов, как выра­
жение их жизни, их содержания, в их форме. Для мира же нового его
нечего было и воскрешать, ибо у мира нового есть своя жизнь, свое
содержание и своя форма, следовательно, и свой эпос. И этот эпос
явился преимущественно в романе, которого главное отличие от древнеэллинского эпоса... составляет проза жизни, вошедшая в его созна­
ние и чуждая древнеэллинскому эпосу».
Статья «Объяснение на объяснение...» явилась, таким образом,
манифестом конкретно-исторического подхода к художественному
произведению. Мысль Белинского о том, что «Мертвые души» — про­
изведение не только не созерцательно-бесстрастное, но в высшей сте­
пени «выстраданное», в целом не противоречила общественно-эсте­
тической позиции автора поэмы, его пониманию назначения
художника в мире. Прав был Белинский и в том, что огромным значе­
нием «Мертвых душ» «для русской общественности» Гоголь обязан
заинтересованному отношению к действительности ничуть не менее,
294
295
296
157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 14
чем «удивительной силе непосредственного творчества (в смысле спо­
собности воспроизводить каждый предмет во всей полноте его жиз­
ни, со всеми его тончайшими особенностями)».
Как показала уже полемика вокруг «Мертвых душ», Белинский
в 40-е годы полностью отказывается от своих прежних тезисов о со­
зерцательности и бессознательности творческого акта, как и о несов­
местимости художественности с моральными, нравственными и со­
циальными интересами и целями. Критик рассуждает теперь так.
Движение истории происходит не фатально, но через борьбу старого
с новым и отрицание старого новым. И если эта борьба — явление дей­
ствительности, то и художник не вправе оставаться в стороне от нее,
игнорировать ее, так как это исказило бы правду самой жизни. Но что­
бы верно понять, на чьей стороне правда, надо быть отзывчивым и
чутким к «идеям и нравственным вопросам, которыми кипит совре­
менность», т.е. обладать и современным мировоззрением.
В статьях Белинского о «Мертвых душах» был заложен идейноэстетический фундамент целой литературной школы, получившей с
1846 года название «натуральной». Ее идейно-творческие принципы
разработаны критиком в статьях: «Русская литература в 1842 году»,
«Русская литература в 1845 году», вступление к сборнику «Физиоло­
гия Петербурга» (1845), в рецензии на «Петербургский сборник»
(1846), а также в «Ответе "Москвитянину"» (1847) и в годовых обзо­
рах русской литературы за 1846 и 1847 годы.
«Натуральная школа», согласно Белинскому, — закономерный
результат всего предшествующего развития русской литературы, вопервых, и «ответ на современные потребности русского общества» —
во-вторых. В последнем годовом обзоре (1848) критик таким образом
характеризует основной пафос всей русской литературы: «Литерату­
ра наша была плодом сознательной мысли, явилась как нововведение,
началась подражательностью. Но она не остановилась на этом, а по­
стоянно стремилась к самобытности, народности, из риторической
стремилась сделаться естественной, натуральною. Это стремление,
ознаменованное заметными и постоянными успехами, и составляет
смысл и душу истории нашей литературы». Основными вехами на этом
пути были: сатирическое течение в литературе X V I I I века (Кантемир,
Капнист, Фонвизин), творчество Крылова, «Горе от ума» Грибоедова,
затем Пушкин, Лермонтов и, наконец, Гоголь.
«Существенная заслуга» «натуральной школы» состоит в том, что
она обратилась к «так называемой толпе», «исключительно избрала
ее своим героем, изучает ее с глубоким вниманием и знакомит ее с
нею же самою».
158
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО 1840-х ГОДОВ
«Это значит, — продолжал Белинский, — повершить окончатель­
но стремление нашей литературы, желавшей сделаться вполне наци­
ональною, русскою, оригинальною и самобытною; это значило сделать
ее выражением и зеркалом русского общества, одушевить ее живым
национальным интересом».
Понятие «литература — "зеркало общества"» отсылает нас к «Ли­
тературным мечтаниям» как программной статье первого периода в
критике Белинского. Однако тогда, в 1834 году, критик сделал вывод,
что в этом значении «у нас нет литературы», так как не было и обще­
ства как выразителя интересов всего народа. Впоследствии категорич­
ность этого утверждения сменялась у Белинского более конкретны­
ми формулировками — в прямой зависимости от успехов русской
«поэзии действительности». С выходом в свет гоголевских повестей,
«Ревизора», а также «Героя нашего времени», критик пишет: «У нас
нет литературы в точном значении этого слова, как выражения духа и
жизни народной, но у нас есть уже начало литературы» («Русская
литература в 1840 году», 1841). Спустя два года, в первой статье
пушкинского цикла он говорит: «Несмотря на бедность нашей лите­
ратуры, в ней есть жизненное движение и органическое развитие, след­
ственно, у нас есть история». Наконец, во «Взгляде на русскую лите­
ратуру 1847 года» Белинский в прямой связи с влиянием на русскую
литературу Пушкина, Лермонтова и в особенности Гоголя, заявляет:
«Она нашла уже свою настоящую дорогу и больше не ищет ее, но с
каждым годом более и более твердым шагом продолжает идти по ней».
По мысли критика, именно писатели «натуральной школы», об­
ратившиеся в своем творчестве к «живым национальным интересам»,
впервые и явили в своем лице русское общество как выразителя «внут­
ренней жизни народа».
В своих подцензурных статьях Белинский лишь частично мог
объяснить, что он имел в виду под «живым национальным интересом»
России. С достаточной ясностью он сделал это в письмах к В. П. Ботки­
ну, К. Д. Кавелину, а также в знаменитом зальцбруннском письме
1847 года к Гоголю. Это — «уничтожение крепостного права, отменение телесного наказания, введение, по возможности, строгого выпол­
нения хотя бы тех законов, которые уже есть».
Конкретно-исторически объяснив происхождение «натуральной
школы», Белинский с тех же позиций отводит нападки на нее как со­
циально-политических, так и эстетических ее противников. Первые
«обвиняют писателей натуральной школы за то, что они любят изоб­
ражать людей низкого звания, делают героями своих повестей мужи159
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 14
ков, дворников, извозчиков, описывают углы (имеется в виду очерк
Н. А. Некрасова «Петербургские углы», вошедший в «Физиологию
Петербурга», 1845. — В. Н.), убежища городской нищеты...». Но разве,
отвечает Белинский, представитель «низших классов», мужик не че­
ловек? Разве его «душа, ум, сердце, страсти, склонности» менее инте­
ресны и достойны внимания, чем в образованном человеке? Кроме
того, гуманизация, демократизация и социализация литературы —
результат общих тенденций современной эпохи. «В наше время, —
подчеркивает в последнем годовом обзоре критик, — искусство и ли­
тература больше, чем когда-либо прежде, сделались выражением об­
щественных вопросов, потому что в наше время эти вопросы стали
общее, доступнее всем, яснее, сделались для всех интересом первой
степени, стали во главе всех других вопросов».
Несостоятельно, по Белинскому, и неприятие «натуральной шко­
лы» «с эстетической точки зрения во имя чистого искусства, которое
само себе цель и вне себя не признает никаких целей». Дело в том, что
само это понимание искусства рождено конкретными условиями, сле­
довательно, вовсе не абсолютно: «Мысль эта чисто немецкого проис­
хождения: она могла родиться только у народа созерцательного... и
никак не могла бы явиться у народа практического, общественность
которого... представляет широкое поле для живой деятельности».
Поддержка и пропаганда Белинским 40-х годов «социальной
беллетристики», т.е. литературы, открытой современной обществен­
ной проблематике, коллизиям и конфликтам и одухотворенной гу­
манистическими целями, не была подменой эстетических задач ути­
литарными и дидактическими, как полагал позднее в своих отзывах о
его критике А. В. Дружинин. И в последний период своей деятельно­
сти Белинский, как показывают его отзывы об очерках Я. Буткова, В.
Даля, романе А. Герцена «Кто виноват?» и другие, нимало не забывал
о специфике искусства, требованиях художественности и не собирал­
ся жертвовать ими. «Без всякого сомнения, — заявляет он в после­
днем годовом обзоре, — искусство прежде всего должно быть искус­
ством, а потом уже оно может быть выражением духа и направления
общества в известную эпоху. Какими бы прекрасными мыслями ни
было наполнено стихотворение, как бы ни сильно отзывалось оно со­
временными вопросами, но если в нем нет поэзии, — в нем не может
быть ни прекрасных мыслей и никаких вопросов, и все, что можно
заметить в нем, — это разве прекрасное намерение, дурно выполнен­
ное. Когда в романе или повести нет образов и лиц, нет характеров,
нет ничего типического, — как бы верно и тщательно ни было списано
160
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА В. Г. БЕЛИНСКОГО 1840-х ГОДОВ
с натуры все, что в нем рассказывается, читатель не найдет тут ника­
кой натуральности...». Иное дело, что и специфику искусства и нор­
мы художественности Белинский понимает теперь не отвлеченно и
догматически, а исторически — как подвижные, меняющиеся вместе с
эпохой и развитием искусства, литературы. Изжила себя и не соот­
ветствует литературной реальности «мысль о каком-то чистом искус­
стве, живущем в своей собственной сфере, не имеющей ничего обще­
го с другими сторонами жизни». Ошибочно, в свете опыта таких
крупнейших художников и одновременно глубоко социальных поэтов,
как Гоголь, Г. Гейне, Ч. Диккенс, представление о художественности,
якобы чуждой нравственно-этическим симпатиям и антипатиям пи­
сателя, его субъективному отношению к изображаемой действитель­
ности. Более того, «отнимать у искусства право служить обществен­
ным интересам — значит не возвышать, а унижать его, потому что это
значит — лишать его самой живой силы, т.е. мысли...». «Когда, — пи­
сал Чернышевский в «Очерках гоголевского периода...», — явились
Гоголь, Лермонтов и писатели... натуральной школы, возвышать или
унижать предшествующих писателей было уже поздно: надобно было
только показать ход постепенного развития русской литературы, в су­
ществовании которой до того времени сомневались, и определить от­
ношения между различными ее периодами... И это было исполнено
Белинским». Действительно, «натуральная школа» как высшее про­
явление самобытности и народности в русской литературе позволила
Белинскому в истинном свете увидеть и все предшествующее разви­
тие последней — создать ее историко-литературную концепцию. Раз­
личая в истории русской литературы периоды ломоносовский, карамзинский, пушкинский, гоголевский и, наконец, «натуральной школы»,
Белинский теперь имеет в виду не только присущее каждому из них
значительное своеобразие и отталкивание от предыдущего, но и ту
степень наследования предшествующих достижений, которая опре­
делялась пафосом всего литературного процесса: «все более и более
тесным сближением с жизнью, с действительностью».
11-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ
И М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ.
В. Г. БЕЛИНСКИЙ И Ф. М. ДОСТОЕВСКИЙ
1840-х ГОДОВ
Отношение к Пушкину (а Белинский высказывает его практи­
чески в каждой из своих крупных статей) с особой наглядностью вы­
являет социально-эстетическую эволюцию критика. Так, для Белин­
ского периода «примирения» Пушкин — подлинный творец-художник
в смысле объективно-созерцательного и беспристрастного восприя­
тия действительности в ее гармонической полноте.
В 1845-1848 годах, называя Пушкина личностью по преимуще­
ству не общественной (субъективной), а «артистическою», критик,
напротив, считает это недостатком поэта и противопоставляет ему
Гоголя как писателя «более социального, следовательно, более в духе
времени». С другой стороны, в специально посвященных наследию
Пушкина одиннадцати статьях («Сочинения Александра Пушкина»,
1843-1846) Белинский дал оценку «исторического и... безусловного
художественного значения» поэта. В целом данный цикл, заложив­
ший основы научного пушкиноведения, стал вершинным достижени­
ем конкретно-эстетической критики Белинского. Обратимся к нему,
предварительно рассмотрев оценку Пушкина одним из яростных ан­
тагонистов Белинского С. П. Шевыревым.
Критик «Московского вестника» (1827-1830), «Московского
наблюдателя» (1835-1839) и «Москвитянина» (1841-1855) профес­
сор Шевырев в начальный период своей деятельности (1827-1836)
заслужил одобрение Пушкина и Гоголя. Примыкая в эти годы к фи­
лософской критике, он выступает против заушательских приемов «по­
лемики» Булгарина, включается в усилия по определению объектив­
ных законов развития искусства («Разговор о возможности найти
единый закон для изящного», 1827), дает удачное толкование одному
из самых темных мест второй части гетевского «Фауста» («Елена,
классико-романтическая фантасмагория...», 1827), ставшее известным
самому Гете и вызвавшее его теплый письменный отклик . В статье
297
162
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ..
«Обозрение русской словесности за 1827 год» Шевырев одним из не­
многих критиков той поры одобрил эволюцию Пушкина от романти­
ческих «Братьев разбойников» и «Цыган» к третьей главе «Евгения
Онегина» и «Борису Годунову».
После 1836 года Шевырев, однако, все более сближается с офи­
циально-охранительной позицией в литературе, хотя и подкрепляет
ее некоторыми догматизированными положениями философской эс­
тетики. К этому году относится и начало полемики Белинского с иде­
ями и оценками Шевырева («О критике и литературных мнениях
"Московского наблюдателя"») Она достигнет своей кульминации в
40-е годы, в суждениях обоих критиков о Пушкине, Лермонтове, Го­
голе и «натуральной школе».
Итогом размышлений Шевырева о Пушкине стала его статья
«Сочинения Александра Пушкина» («Москвитянин», 1841). В ней
Шевырев впервые (в 50-е годы А. В. Дружинин фактически лишь ра­
зовьет это представление о поэте) попытался противопоставить пуш­
кинское творчество реализму Гоголя и «натуральной школы».
В творчестве поэта Шевырев различает «два главных направле­
ния»: идеальное, идущее от творческой натуры Пушкина, и, так ска­
зать, прозаически-реальное, которое, согласно критику, «не было из­
брано гением Пушкина по собственному сознанию, а скорее вызвано
было потребностию века».
Первое запечатлено в стихах поэта, изображавших «мир идеаль­
но-прекрасный», второе — в прозе. Все симпатии Шевырева на сторо­
не первого направления. По логике критика, чуткость Пушкина к «впе­
чатлениям внешней жизни» лишь «мешала его творческому гению»,
препятствуя развивать то, что зачиналось «в святилище его души».
Одобрение Шевырева вызывают антологические стихотворения по­
эта (их «чудная грация»), лицо Лауры в «Каменном госте» (в ней много
«идеальной поэзии»), «Русалка», в которой Пушкин «сумел простой
и грубый материал возвышать до красоты идеальной». Пушкин-поэт,
по Шевыреву, продолжил традицию «изящного национального вку­
са», представленную Богдановичем, Жуковским, Батюшковым, Дер­
жавиным, но не Тредиаковским как «родоначальником... противопо­
ложного племени», то есть литераторов-разночинцев.
По существу негативно, в свою очередь, отношение Шевырева к
«Евгению Онегину» и пушкинской прозе, «отразившим жизнь совре­
менную». В «Онегине» он хвалит лишь Татьяну, отличительной же
особенностью романа, как, впрочем, и других реалистических произ­
ведений Пушкина, считает отсутствие «полного развития» «в отно163
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
шении к подробностям и целому», эскизность («эскизованье»). Ис­
ключение критик сделал только для «Дубровского» и «Капитанской
дочки», обещавших, по его словам, «переход к какому-то еще новому,
дальнейшему развитию Пушкина».Но и в последних произведениях,
по мнению Шевырева, нет критического, а также нравственно-этиче­
ского восприятия действительности.
В целом Пушкин, уступая требованиям века, тем не менее до­
пускал в свои произведения жизненную прозу («истину действитель­
ную, нагую, случайную») лишь в свете «истины всеобщей, неизмен­
ной... которая снимает с действительного события... ничтожность его
случайности, и, придавая ему значение постоянное и высокое, тем
возводит его в мир искусства». К этой мысли Шевырева следует при­
смотреться с вниманием. На первый взгляд в ней все верно: худож­
ник-реалист действительно не копирует жизнь, но в частных, отдель­
ных ее явлениях прозревает общее, закономерное — типизирует их.
В этом случае и сама проза жизни начинает лучиться всеобщим инте­
ресом и значением, которые и придают произведению новую — реа­
листическую — поэтичность. Именно так ставил вопрос, анализируя
повести и «Мертвые души» Гоголя, «Евгения Онегина» Пушкина, Бе­
линский. Поэтическое (всеобщее) и прозаическое (отдельное, част­
ное — житейское) при этом мыслятся как диалектически взаимосвя­
занные и взаимозависящие: одно невозможно без другого. У Шевырева
отношение между ними, однако, в принципе иное. Ведь и главную
ценность произведения — всеобщее начало («истину») — он понима­
ет как нечто «неизменное», «постоянное», т.е. не зависящее от проявле­
ний текущей жизненной прозы. По существу, это абсолют, отмеченный
гармонией. И «нагую» действительность Шевырев, приписывающий
этот метод Пушкину-реалисту, допускает в литературу лишь в свете
ее гармонического (гармонизирующего) восприятия и постольку, по­
скольку она не нарушает его. «Иного способа, — говорит он об авторе
«Онегина», — не оставалось ему, — работая над грубым материалом
жизни действительной, над миром прозы, спасать искусство, как в
истине существенной, не привлекательной собою, воплощать истину
нравственную, всегда неизменную, и придавать таким образом пер­
вой высокое значение...». Здесь Шевырев вновь прямой предшествен­
ник требований «эстетической критики» 1850-х годов, в частности
П. В. Анненкова, В. П. Боткина.
В оценке Пушкина Шевырев обращается и к понятию народно­
сти, которую фактически отождествляет с патриархальностью. Ее он
находит в «Русалке», в образе Татьяны Лариной и совершенно исклю164
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ...
чает в Онегине — «типе западного влияния на... наших светских лю­
дях».
Вернемся к Белинскому. Анализ пушкинского творчества Белин­
ский начал указанием на его предпосылки — исторические и литера­
турные. Это 1812 год, пробудивший «дремавшие силы России», и это —
вся предшествующая русская поэзия (в особенности Державин, Жу­
ковский, Батюшков), которую пушкинская приняла в себя, «как
свое законное достояние», чтобы затем возвратить миру «в новом,
преображенном виде».
Затем Белинский ставит задачу проникнуть «в сокровенный дух»
пушкинского творчества, определить его общий пафос.
Пафос — одна из важнейших литературно-эстетических катего­
рий Белинского последнего периода, к которой критик охотно и час­
то обращается уже с начала 40-х годов, но разъяснение которой дает
именно в пушкинских статьях (непосредственно — в пятой). Что же
такое пафос?
Здесь два или даже три аспекта. Основа учения о пафосе у Бе­
линского — это положение об образной природе (специфике) худо­
жественного творчества и художественной «мысли», не отождествля­
емой и не заменяемой никакой другой деятельностью, в том числе
научным и логическим мышлением. Искусство — «самостоятельная
сфера сознания». Теория пафоса указывает и на неповторимый харак­
тер того процесса, в результате которого рождается художественное
произведение: художник «носит и вынашивает в себе зерно поэтичес­
кой мысли, как носит и вынашивает мать младенца в утробе своей;
процесс творчества имеет аналогию с процессом деторождения». Осо­
бенность художественного творческого акта состоит в неразрывном
единстве в нем всех духовных сил человека: сознания и интуиции,
эмоций и воли, разума и воображения. «В пафосе, — пишет Белин­
ский, — поэт является влюбленным в идею, как в прекрасное, живое
существо, страстно проникнутым ею, — и он созерцает ее не разумом,
не рассудком, не чувством и не какою-либо одною способностью сво­
ей души, но всею полнотою и целостью своего нравственного бытия, —
и потому идея является, в его произведении, не отвлеченною мыслью,
не мертвою формою, а живым созданием, в котором... нет границы
между идеею и формою, но та и другая являются целым и единым
органическим созданием».
Наконец, пафос у Белинского — это и синоним неповторимого
общего смысла (направленности) творчества того или иного художни­
ка. А также и термин, позволяющий зафиксировать этот общий смысл.
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
Каков же, по Белинскому, общий пафос творчества Пушкина?
«Пушкин, — отвечает критик, — был первым русским поэтом-худож­
ником», «Пушкин был призван... дать ей (Руси. — В. Н.) поэзию как
искусство, как художество, а не только как прекрасный язык чувства».
До Пушкина, аргументировал свою мысль критик, «у нас не было
даже предчувствия того, что такое искусство, художество... До него
поэзия была только красноречивым изложением прекрасных чувств
и высоких мыслей, которые не составляли ее души, но к которым она
относилась как удобное средство для доброй цели...». Это не надо по­
нимать буквально. Белинский, конечно, сознает, что ранее не только
Пушкина, но и Жуковского в русской литературе были произведения,
имевшие собственно эстетические грани. Однако — и тут Белинский
прав — они, эти грани, нередко служили лишь средством, внешним
способом для иных, чем собственно художественные, идей и целей —
просветительских, дидактико-воспитательных, морализаторских, нра­
воучительных и т.п., подобно тому как в церковных обрядах эстети­
ческая их сторона служит средством для религиозной проповеди, ре­
лигиозных чувств.
Сознание того, что «поэзия выше нравственности — или по край­
ней мере совсем иное дело», что нельзя «видеть в литературе одно
педагогическое занятие», что «цель поэзии — поэзия» (А. Пушкин),
начнет укореняться в русском обществе не ранее середины 1820-х го­
дов, явившись теоретическим результатом прежде всего творчества
автора «Цыган», «Бориса Годунова» и «Евгения Онегина».
Литературы как искусства, «как художества» в России ранее
Пушкина не было в том смысле, что собственно художественное вос­
приятие жизни (художественное «содержание») еще не превалирова­
ло в творчестве большинства писателей над восприятием просвети­
тельским, моральным, учительным. Кроме того, оно не могло и
материализоваться в собственно художественных произведениях до
тех пор, пока не был разработан и адекватный ему литературно-по­
этический язык как «непосредственная форма поэтической мысли».
Так, если элементы этого поэтического языка были уже в языке Дер­
жавина, то в целом, как не без оснований считает Белинский, его от­
личала «неразвитость в отношении к просодии, грамматике, синтак­
сису и особенно акустическим требованиям».
Разработку русского литературно-поэтического языка начал уже
Карамзин, однако решить эту проблему в ее полном объеме удалось
именно Пушкину: «И потому стих Пушкина, в самобытных его пье­
сах, вдруг как бы сделавший крутой или резкий разрыв в истории рус166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ.
ской поэзии, нарушивший предание, явивший собой что-то не бывав­
шее, не похожее ни на что прежнее, — этот стих был представителем
новой, дотоле небывалой поэзии». Таким образом, лишь вместе с Пуш­
киным, не только уже вполне художественно воспринимавшим мир,
но и создавшим собственно «поэтический, художественный, артис­
тический» язык, вобравший в себя «все акустическое богатство, всю
силу русского языка», явилась в русской литературе и собственно ху­
дожественная форма.
Это и позволило Пушкину, считает Белинский, стать «первым
поэтом-художником Руси», совершить подвиг создания русской ли­
тературы как искусства, которая отныне развивалась и крепла авто­
номно от собственно просвещения, религии, философии и науки.
И могла в дальнейшем становиться «выражением всякого направле­
ния, всякого созерцания, не боясь перестать быть поэзиею» (искусст­
вом).
Больше того, Пушкин первый же «расширил источники нашей
поэзии... сдружил ее впервые с русскою жизнью и русскою современ­
ностью, обогатил идеями...». Он стал и первым представителем рус­
ской «поэзии жизни действительной». Так, «Евгений Онегин» есть
«поэма современной жизни не только со всею ее поэзиею, но и со всею
ее прозою...». Он же выразил поэзию действительности с непревзой­
денной «многообъемностью и многосторонностью», так как Пушки­
на «нельзя назвать ни поэтом грусти, ни поэтом веселия, ни трагиком,
ни комиком: он все...» Наконец, он создал образцы этой новой поэзии
решительно во всех жанрах, причем «все более наклонялся к драме и
роману», особенно отвечающих «современному нам миру».
Все последние заслуги Пушкина Белинский не выводит, однако,
за рамки главного подвига поэта — создания русской литературы как
искусства. Критик считает, что, исполнив эту миссию, Пушкин далее
не пошел: не стал художественно воплощать современное — именно
социально-гуманистическое миросозерцание. Так возникает иной, уже
негативно-критический аспект формулы Белинского: Пушкин —
«поэт-художник и больше ничем не мог быть по своей натуре» .
Мысль Белинского, что Пушкин, создав русскую литературу как
искусство, этим свое историческое назначение исчерпал, не была, од­
нако, обоснованной. Она объяснима лишь революционными настро­
ениями критика этой поры, начинающего, по его словам в письме к
В. П. Боткину, «любить человечество маратовски». В их свете мудрая
терпимость Пушкина 30-х годов представлялась критику проявлени­
ем либо асоциальное™, либо даже социальной ограниченности «че167
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
ловека, душою и телом принадлежащего к основному принципу» сво­
его класса. Белинскому кажется, что «Пушкин не знал мук и блажен­
ства, какие бывают следствием страстно-деятельного (а не только со­
зерцательного) увлечения живою могучею мыслию, в жертву которой
приносится и жизнь, и талант». «Созерцательность» поэта объясня­
ется тем, что «он не принадлежал исключительно ни к какому уче­
нию, ни к какой доктрине; в сфере своего поэтического миросозерца­
ния... был гражданин вселенной». А ведь, по мнению Белинского,
именно «страстное, полное вражды и любви мышление сделались те­
перь жизнию всякой истинной поэзии». Сейчас надо, чтобы «поэзия...
или давала... ответы на вопросы времени, или... была исполнена скор­
бью этих тяжелых, неразрешимых вопросов».
И Белинский, заканчивая цикл своих пушкинских статей, как
бы прощается с Пушкиным. Его влекут теперь Лермонтов и Гоголь.
*
*
*
Оценки Лермонтова Белинским целесообразно рассмотреть, как
и в случае с Пушкиным, на фоне отношения С. П. Шевырева к автору
«Героя нашего времени».
Статья Шевырева «"Герой нашего времени". Соч. М. Лермонто­
ва. Две части. СПб., 1840» не содержит философско-теоретических
постулатов, уступивших в ней место откровенно идеологическому
отношению к новому произведению с позиций официальной народ­
ности (патриархальности). Основная ее цель — всемерная дискреди­
тация Печорина и как характера, и как типического представителя
«нашего времени».
Называя лермонтовского героя «развратной душой», «живым
мертвецом», у которого «мнимо» не только «чувство нежности», но и
любовь к природе; человеком, страдающим «жаждой власти», власто­
любием духа; наконец, «холодным и расчетливым esprit fort», т.е. воль­
нодумцем-атеистом и отрицателем, Шевырев представляет его сре­
доточием зла, источник которого — в «западном воспитании, чуждом
чувства веры». Задавшись затем вопросами о том, «как связан этот
характер с современной жизнью» и «возможен ли он в мире изящного
искусства», Шевырев в целом отвечает на них отрицательно.
Это, впрочем, относится только к русской действительности и
русской литературе. Инородный для России, Печорин, говорит Ше­
вырев, стал возможен в ней как «призрак ... тень западного недуга»:
«там он герой мира действительного, у нас только герой фантазии».
Далее разъясняется, о каком недуге идет речь. Это антипатриархаль168
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ.
ные и антимонархические общественные тенденции, проявившиеся в
буржуазных революциях, а также в критическом духе западноевро­
пейской философии и литературы. «Не гордость ли человеческого
духа, — пишет Шевырев, видна в этих злоупотреблениях личной сво­
боды воли и разума, какие заметны во Франции и Германии...».
Корни этой западной болезни, по мнению Шевырева, заметны
уже в «Фаусте» Гете, «Манфреде», «Дон Жуане» Байрона, позднее она
отразилась во французских и английских драмах, поэмах и романах
(Гюго, Бальзак и др.) и, наконец, как заемная хворь, проявилась в лер­
монтовском романе и его герое, не имеющих «ничего существенного
относительно к чистой русской жизни, которая... не могла извергнуть
такого характера».
Уже всецело ложным называет критик печоринский характер как
художественное создание. Почему? Потому что «поэзия допускает
иногда зло героем в свой мир, но в виде титана, а не пигмея». Однако
Печорин, как подчеркивал в предисловии ко второму изданию «Героя
нашего времени» Лермонтов, не трагический или романтический зло­
дей, а «портрет» «современного человека, каким он <автор. — В. Н.>
его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал».
Он не титан и не пигмей, но лицо типическое. Это обстоятельство,
однако, полностью проигнорировано Шевыревым.
Нерасторжимая связь лермонтовского творчества с «нашим вре­
менем» — в значении не просто последекабристской эпохи, а нынешнего
«века» — в целом была, напротив, очевидна для Белинского 40-х годов.
«Лермонтов, — писал он В. П. Боткину в 1840 году, великий поэт: он
объективировал современное общество и его представителей».
Статья Белинского «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермон­
това» (1840) была написана не без влияния настроений «примири­
тельного» периода, в тот момент еще не окончательно преодолен­
ных критиком. Вместе с тем именно лермонтовский роман и
лермонтовская поэзия — субъективная, вопрошающая, бунтарская
(«с небом гордая вражда») — явились, как отмечалось выше, одной из
сил, будоражащих мысль Белинского и способствующих становлению
его критики как «движущейся эстетики».
Поначалу в анализе лермонтовского романа у Белинского пре­
обладают отвлеченно-эстетические критерии философской критики.
Постепенно в статье пробивается и усиливается, однако, и иной под­
ход, с точки зрения интересов русской действительности и литерату­
ры, подход конкретно-исторический. Прежде о первом, результатами
которого ни в коем случае нельзя пренебречь.
169
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
«Герой нашего времени» рассмотрен в свете требования «един­
ства мысли», положенной в его основу, — как определяющего условия
художественности произведения. Белинский показывает глубокую
естественность развития романа, логичность, с точки зрения главной
идеи произведения, его структуры, а также «соотнесенность» каждой
части с целым, наконец, ту полноту и завершенность создания, кото­
рая позволяет уподобить его живому организму. Признаком художе­
ственности считается здесь также и замкнутость романа в самом себе.
Отвлеченно-философски истолковано поначалу и нравственнодуховное состояние Печорина, его «двойственность». Белинский
объясняет ее вообще «переходным состоянием духа, в котором для
человека все старое разрушено, а нового еще нет... Тут-то и возникает
в нем то, что... на языке философском называется рефлексиею... Тут
нет полноты ни в каком чувстве, ни в какой мысли, ни в каком дей­
ствии...». Пример такого состояния человека — шекспировский Гам­
лет. Однако разлад с самим собою, сомнение, рефлексия — отнюдь не
норма и не итог развития духа, они заключаются в примирении про­
тивоборствующих начал и слиянии их «в один гармонический аккорд».
Так и печоринское «охлаждение к жизни» рано или поздно сменится,
говорит Белинский, признанием ее и верой в нее. Пока же герой Лер­
монтова находится как бы в юношеском периоде, который проходит
все человечество.
Можно подумать, что в этой перспективе, обрисованной крити­
ком для Печорина, Белинский сближается с Шевыревым. На деле это
совершенно не так. Могучий характер Печорина, не находящего до­
стойного применения своим героическим задаткам, все более и более
увлекает Белинского как раз неудовлетворенностью собой и обще­
ством (временем). Белинский — отвлеченный теоретик уступает мес­
то Белинскому — человеку, все больше ощущающему законность и
необходимость печоринского скепсиса, иронии как явления «расейской действительности» 1830-1840-х годов. И критик противопостав­
ляет самые «пороки» Печорина, не таящего их, но и не оправдываю­
щего, лицемерно-ханжескому поведению и сознанию ревнителей
официальных ценностей. «Да, в этом человеке есть сила духа и могу­
щество воли, которых в вас нет; в самых пороках его проблескивает
что-то великое... и он прекрасен, полон поэзии и в те минуты, когда
человеческое чувство восстает на него... Ему другое назначение, дру­
гой путь, чем вам».
Так, в анализе главного героя романа кристаллизируется кон­
кретно-исторический критерий его оценки — с точки зрения верно170
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ..
сти произведения особенностям и задачам современной русской жиз­
ни. «Герой нашего времени» признается художественным произведе­
нием и потому, что в нем художественно воплотилось глубоко акту­
альное для русской жизни содержание: «грустная дума о нашем
времени», а не только один из моментов в развитии мирового духа.
Главную мысль романа Белинский теперь отождествляет с пафосом
лермонтовской «Думы», впервые обрисовавшей состояние «нашего
поколения».
* * *
В статьях о Лермонтове, Пушкине, Гоголе, а также о «натураль­
ной школе» окончательно определились и приняли законченный вид
следующие основные литературно-эстетические требования (крите­
рии) критики Белинского 1840-х годов:
1. Современная русская литература должна продолжать свое дви­
жение по пути, на который ее вывели Пушкин, Гоголь и Лермонтов.
Это — поэзия «жизни действительной», а не жизни романтически-воз­
вышенной, сентиментальной, «высокой» или «низкой».
2. Поэзия действительности исполнит свое общественно-лите­
ратурное предназначение, если останется верной специфике (приро­
де) искусства. В смысле прежде всего особого характера художествен­
ного восприятия действительности и художественной «идеи». Эта
«идея» отличается от идей умозрительно-отвлеченных или односто­
ронних (нравственных, моральных, этических и т.п.) как целостноцельный пафос.
В своих отзывах о писателях «натуральной школы» Белинский
будет различать произведения собственно художественные («Обык­
новенная история» Гончарова, «Бедные люди» Достоевского), с од­
ной стороны, и литературную «беллетристику» («дагерротипические»
очерки и повести И. Панаева, В. Даля, Я. Буткова, Д. Григоровича,
И. Кокорева и др., а также и исполненный «глубоко прочувствован­
ной мысли» роман А. Герцена «Кто виноват?»).
3. Оставаясь искусством, русская поэзия действительности дол­
жна одухотвориться живыми национальными интересами, стать со­
временной по художественному содержанию и форме.
4. Выполнение последней задачи требует от художника не со­
зерцательного, а субъективно-активного отношения к окружающей
жизни.
5. Активное отношение к действительности должно дополнить
знанием современных гуманистических учений, способствующих вер171
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 15
ному пониманию художником подлинно плодотворных тенденций и
целей общественного развития.
*
*
*
Теперь речь пойдет об отношении, которое сложилось между кри­
тикой Белинского и тем в значительной степени новым по сравнению
с пушкинско-гоголевским периодом русского реализма литературнотворческим сознанием, предшественником которого в 1840-е годы стал
Ф. М. Достоевский. Оно ярко продемонстрировало как сильные, пер­
спективные стороны литературно-эстетических требований Белин­
ского, так и тот их «предел», который объективно обнажается в лю­
бой критической системе при столкновении ее с материалом,
принадлежащим фактически иной эстетической эпохе.
Огромные возможности критики Белинского, проявившиеся и в
связи с произведениями Достоевского, хорошо видны на фоне сужде­
ний о том же писателе К. С. Аксакова. «Для истинного художника, —
писал Аксаков в статье о «Петербургском сборнике» (1846), где был
опубликован роман Достоевского «Бедные люди», — необходима пол­
ная преданность искусству... полное беспристрастие; только при от­
сутствии всякой задачи может он решить великую задачу искусства».
И к новому автору Аксаков подходит, таким образом, с позиций,
ранее отразившихся в его брошюре о «Мертвых душах» Гоголя: зада­
ча художника — в созерцательно-бесстрастном воссоздании жизни в
ее полном объеме, результатом которого становится «глубокая, при­
миряющая красота художественного создания». «После художествен­
ного произведения, — пишет критик, — у вас не остается тяжелого...
впечатления; если, например, бедный человек изображен в нем, — в вас
не пробуждается даже сострадание: оно пробудится при встрече с бед­
ным человеком в жизни; но это впечатление частное; художник... не
возбуждая в вас никакого частного движения... производит на вас об­
щее впечатление...».
От Аксакова не укрылся патетически-страстный (субъективный)
тон «Бедных людей», их гуманистический пафос признания лично­
сти и уважения ее в самом социально маленьком человеке. Но именно
этот тон и этот пафос и лишают, по мнению Аксакова, новое произве­
дение художественности. «В одном журнале, — пишет он, — было за­
мечено, что в его (Достоевского. — В. Н.) повести есть филантропи­
ческая тенденция; мы согласны с этим; это тенденция высокая и
прекрасная, но это-то и мешает произведению быть изящным. Карти­
ны бедности являются... не очищенные, не перенесенные в общую
172
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ.
сферу. Впечатление повести тяжелое и частное». «Достоевский, — за­
ключает Аксаков, — не явил в своей повести... художественного та­
ланта».
Так абстрактно-эстетическая критика вновь продемонстрирова­
ла свою неадекватность развитию и видоизменению литературы.
Белинский при первом же знакомстве с «Бедными людьми» уга­
дал в их авторе «талант необыкновенный и самобытный», «в высокой
степени творческий», и предсказал ему великое будущее. «Главную
силу... оригинальность» Достоевского Белинский проницательно ус­
матривает в «глубоком понимании и художественном воспроизведе­
нии трагической стороны жизни».
Не менее точным и верным было указание Белинского на каче­
ственное отличие Достоевского (при всем частном сходстве) от Гого­
ля и писателей «натуральной школы». Автор «Бедных людей» и
«Двойника» «сразу, еще первым произведением своим, резко отделил­
ся от всей толпы наших писателей, более или менее обязанных Гого­
лю направлением и характером, а потому и успехом своего таланта».
Это полностью соответствовало творческому самосознанию Достоев­
ского, так характеризовавшему свое отношение (в письме к брату
Михаилу 1847 года) к литературно-эстетическим принципам русской
литературы 40-х годов: «Я завел процесс со всею нашею литературой,
журналистами и критиками».
Наконец, именно Белинский же уловил то принципиальное нов­
шество в изображении Достоевским «маленького человека», которое
заключалось в переносе акцента с внешних причин его нравственнопсихологического состояния и самочувствия (бедности, социальной
приниженности и т.п.) на мотивы внутренние, личностные. Он понял,
что Макар Девушкин — это нечто совсем иное, чем Акакий Башмачкин. «Многие могут подумать, — писал Белинский, — что в лице Девушкина автор хотел изобразить человека, у которого ум и способно­
сти придавлены, приплюснуты жизнью. Была бы большая ошибка так
думать».
Итак, критика Белинского выявила в целом свою адекватность в
значительной степени новому миропониманию, воплощенному в пер­
вом романе Достоевского. Иной оказалась, однако, позиция критика
после выхода в свет таких произведений писателя, как «Двойник»,
«Господин Прохарчин», «Хозяйка» (1846-1847), свидетельствующих
об углублении новаторской идейно-художественной концепции че­
ловека у Достоевского. Несмотря на похвалы повести «Двойник», со­
держащиеся в статье о «Петербургском сборнике», в целом ни одно
173
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ленция 15
из этих произведений Белинским принято не было. Уже в обзоре
«Взгляд на русскую литературу 1846 года» (1847) критик находит в
«Двойнике», наряду с «огромной силой творчества» и «бездной» ху­
дожественного мастерства, и «страшное неумение владеть и распоря­
жаться экономически избытком собственных сил», а о рассказе «Гос­
подин Прохарчин» говорит, что он привел всех почитателей таланта
Достоевского «в неприятное изумление». Со своей стороны, и Досто­
евский, объясняя свое довольно скорое расхождение («размолвку») с
Белинским, скажет: «Она произошла из-за идей о литературе и о на­
правлении литературы».
Дело, разумеется, не сводилось к отрицательному восприятию
Белинским фантастического колорита, возобладавшего в «Двойнике»,
а также в «Хозяйке». Если Достоевский ставил себе в заслугу откры­
тие в лице героя «Двойника» нового и при этом «величайшего соци­
ального типа», то Белинский счел Голядкина фигурой исключитель­
ной, случайной, т.е. отказал ей в типичности. «В искусстве, — писал
он, — не должно быть ничего темного и непонятного; его произведе­
ния тем и выше так называемых "истинных происшествий", что поэт
освещает пламенником своей фантазии все сердечные изгибы своих
героев, все тайные причины их действий, снимает с... события все слу­
чайное, представляя нашим глазам одно необходимое как неизбеж­
ный результат достаточной причины».
Голядкин представляется Белинскому явлением не социальнопсихологическим, а патологическим. На деле повесть «Двойник»
демонстрировала не отказ от причинно-следственной мотивации ха­
рактеров, а иное по сравнению с Гоголем и «натуральной школой» их
понимание. Из преимущественно внешних (социальных, сословных,
материальных, иерархических и т.п.) они у Достоевского становились,
прежде всего, внутренними — личностными, духовно-психологичес­
кими.
Эту принципиальную грань дарования и миропонимания До­
стоевского не без проницательности подметил в своей статье «Нечто
о русской литературе в 1846 году» (1847) Валерьян Майков.
В отличие от Белинского Майков ищет тайну таланта Достоев­
ского не в том, что сближает его с пушкинско-гоголевским реализмом,
а в том, что их разделяет. «... Гоголь, — пишет он, — поэт по преимуще­
ству социальной, а г. Достоевский — по преимуществу психологиче­
ский. Для одного индивидуум важен как представитель известного
общества или известного круга; для другого самое общество интерес­
но по влиянию его на личность индивидуума».
174
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В. Г. БЕЛИНСКИЙ О А. С. ПУШКИНЕ, М. Ю. ЛЕРМОНТОВЕ.
Белинский, согласно рассказу П. В. Анненкова, увидел в «Бед­
ных людях» «первую попытку у нас социального романа». Майков же
пишет о том же произведении: «Даже в "Бедных людях" интерес, воз­
буждаемый анализом выведенных на сцену личностей, несравненно
сильнее впечатления, которое производит на читателя яркое изобра­
жение окружающей их сферы. И чем больше времени проходит по
прочтении этого романа, тем больше открываешь в нем черт порази­
тельно глубокого психологического романа». «Огромностью психо­
логического интереса», прежде всего присущего Достоевскому, объяс­
няет Майков и тот фантастический, «мистический отблеск, который
свойствен вообще изображениям глубоко анализированной действи­
тельности».
Итак, в оценке Достоевского, как некогда молодого Гоголя, вновь
восторжествовали такие принципы конкретно-эстетической позиции
Белинского, как историзм, безукоризненный эстетический вкус и чут­
кость к новому художественному явлению. Вместе с тем пафос про­
изведений Достоевского, а также его новаторская концепция челове­
ка не были в должной мере поняты Белинским.
Значит ли это, что Белинский к концу 40-х годов просто «уста­
рел»? Нет, не значит. Надо помнить, что критические принципы «не­
истового Виссариона» были следствием не только субъективных, но
и глубоко объективных предпосылок. Важнейшая из них — пушкинско-гоголевский период русской поэзии действительности, формиро­
вавший критико-эстетические понятия Белинского и позволивший
ему благодаря этому явиться и лучшим, гениальнейшим его, этого пе­
риода, истолкователем. Новое время, новое эстетическое сознание и
мышление, предтечей которого в русской литературе явился автор
«Бедных людей» и «Двойника», нуждалось в соответствующих им ин­
терпретаторах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 16
«ИСТОРИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
С С.
Дудышкин
Ведущий критик «Отечественных записок» в конце 1840-х —
начале 1860-х, Степан Семенович Дудышкин вроде бы и никогда не
был забыт окончательно — вот и в книге Б. Ф. Егорова «Борьба эсте­
тических идей в России 1860-х годов» о нем есть отдельная неболь­
шая глава — но репутация его всегда была удивительно размытой,
неопределенной. Егоров, завершая главу о Дудышкине цитатой из
Боткина и Тургенева, словами о нем как об «умном» человеке, огра­
ничивается моралистической сентенцией о том, что бывают эпохи,
когда одного ума недостаточно — хотя, видимо, говоря об умершем
критике, Боткин и Тургенев не за бытовой ум его хвалили. Предлагая
более общую характеристику Дудышкина, Егоров оценивает его с
вполне еще советских идеологических позиций, говоря об «эклектиз­
ме», «эмпиризме» и «объективистском историзме», который проти­
вопоставляется правильному, некоему «идейному» историзму.
Причины общего неуспеха Дудышкина как критика в целом по­
нятны, понятно, почему его забыли, — он в отличие от своего вечного
оппонента Григорьева почти никого не «выдвигал», зато дважды вы­
сказался недостаточно энтузиастически о тех, кого надо было только
хвалить (статья о Тургеневе и статья о «ненародности» Пушкина).
Правда, Дудышкин первым и удивительно точно осознал масштабы
таланта Л. Толстого, он вслух произносил слово «великий», говоря о
молодом человеке и его «Севастопольских рассказах», пророчил в
Толстом небывалое еще явление для всей мировой литературы, — но
и здесь Дудышкину не хватило потребного для критика гиперболи­
ческого энтузиазма, и уже после «Метели» он стал предлагать Тол­
стому свои рекомендации и высказывать претензии.
Репутация Дудышкина похожа на репутацию всей журналисти­
ки конца 1840-х — нач. 1850-х годов. Это время для нас как бы выпало
из истории если не литературы, то критики уж точно; это «мрачное
семилетие» сами пережившие его уже в 1860-х называли периодом
темным и путаным, когда не было возможности открытого и принци­
пиального обсуждения идей. Из важных интеллектуальных событий
298
176
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•ИСТОРИЧЕСКАЯ- КРИТИКА
того времени мы помним разве что статью Некрасова о Тютчеве и «мо­
лодую редакцию» «Москвитянина».
Своей дурной репутацией Дудышкин обязан как раз тому, что в
его идеях было новым и даже пророческим.
В первые годы царствования Александра I I много говорили о том,
что литературная критика находится в кризисе, но природу этого кри­
зиса понимали по-разному. С точки зрения Чернышевского, как
известно, этот кризис проявлялся прежде всего в отсутствии принци­
пиального («искреннего») разговора о существенных вещах, в том, что
шутовской фельетон вытеснил из русских журналов научную крити­
ку. Дудышкин считал, что не менее угрожающим было господство эс­
тетических догм, например, канонизация наследия Белинского.
Оценивая развитие эстетической мысли в России за последние
десятилетия, Дудышкин описывает эту историю как смену разных
норм, равно регламентирующих искусство, навязывающих ему жест­
кие границы. Такую нормативность Дудышкин видит не только в клас­
сицизме, но и в романтизме , нормативистскими он считает и новые,
вроде бы максимально общие представления о пафосе и народности.
«Критика никогда не задает себе серьезно вопроса: сама-то она отку­
да взяла свой прочный фундамент, и не настолько ли он ложен и не­
прочен, что заставляет невольно шататься самого критика?.. Понятие
о так называемом реализме, о соответствии идеи и формы, о том, что
идея писателя должна жить художественно в лицах и их действии,
перенесено в эстетику из философии, и как абстракт, грозный и не­
приступный, принято всеми критиками. Но рассмотрите ближе этот
абстракт, и вы найдете в нем много беспощадного, неестественного» .
Наиболее регламентирующей оказывается идея художественности
прежде всего потому, что представления критиков об эстетически пра­
вильном обычно уже реальности искусства. Вот, например, хороший
писатель Вонлярлярский, его любит читатель, а критика относится к
нему с пренебрежением — потому что у Вонлярлярского, остроумно­
го рассказчика, нет тех способностей, которых сейчас обычно ждет от
романиста критик: «...достоинства Вонлярлярского, которые публика
умела оценить по достоинству, потому что с удовольствием читала его
произведения... Но наша критика имеет способность никогда не на­
зывать вещи ее собственным именем, и потому некоторые совершен­
но отнимали всякое достоинство у таланта Вонлярлярского, потому
что ни в одном его произведении нет идеи, достойной романа, нет ха­
рактеров новых и вполне выдержанных...» .
299
300
301
177
12-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 16
Неспособность критики заметить и понять современных хоро­
ших писателей Дудышкин уже в 1855 году объясняет давлением не
только догматической теории, но и авторитета классиков: «Другая...
критика зовет стихотворца на суд не идей, а лиц: сравнивает его с
Жуковским, Пушкиным, Лермонтовым, и после сравнения восклица­
ет: "нет, не похож на них; следовательно, дурен"» ' . «Единственно бе­
зошибочная» только «критика индивидуальная», но при этом макси­
мально освобожденная от субъективных пристрастий самого критика,
занятая индивидуальностью писателя: «однажды навсегда надобно...
ценить каждого поэта и стихотворца особенно, на основании того, ка­
ков он есть в самом себе, чего он искренно хочет, и что он действи­
тельно может...» .
Все это очевидно полемично и направлено одновременно про­
тив философствующего Григорьева, защитников «чистого искусства»,
Чернышевского, меряющего современность авторитетом Белинского
и Гоголя.
Примером для современной критики мог бы стать Пушкин, це­
нивший в искусстве разное, в том числе и не похожее на его собствен­
ное творчество. «Что развивается в трагедии? Какая цель ее? Человек
и народ — Судьба человеческая, судьба народная. Вот почему Расин
велик, несмотря на узкую форму своей трагедии. Вот почему Шекс­
пир велик, несмотря на неравенство, небрежность, уродливость отдел­
ки» («О народной драме и о "Марфе Посаднице" М. П. Погодина»).
Эта способность поставить рядом противопоставлявшихся эпохой
Пушкина Расина и Шекспира, способность сознательно проигнори­
ровать слабое («несмотря на...») представляется Дудышкину и ред­
кой, и самой плодотворной .
Дело не только в многообразии эстетически значимого, но и в
том, что художественность не абсолютный и не единственно важный
критерий. Оценивающие литературу исключительно с точки зрения
художественности не способны объяснить многих существенных фак­
тов культуры: «Симпатия не зависит от всех тех причин и условий,
которые делают писателя великим художником: часто произведения,
неважные по замыслу, оттого только переживали другие — блестящие,
но холодные — что возбуждали симпатию. Даже у каждого из замеча­
тельных наших поэтов есть такие произведения: мы и теперь читаем и
любим их, припоминая те чувства, которые они пробуждали в нас не­
когда. Первые поэмы Пушкина, первые баллады Жуковского, «Бед­
ная Лиза» Карамзина — далеко не лучшие произведения этих писате­
лей, а между тем они навсегда останутся в истории нашей литературы,
02
303
304
178
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ИСТОРИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
потому что этими-то в художественном отношении слабыми произ­
ведениями указываются те незаметные черты в истории нашей лите­
ратуры, которыми мы очень дорожим... Они отвечают на чувства и
мысли современников: они возбуждали симпатию, были задушевным
словом образованного общества» " .
Дудышкин убежден, что искусство постоянно меняется, и зада­
ча журналиста-критика, главная и сложная, следить за этим новым,
необъяснимым с позиций старых теорий: «...журналы теперь ежеме­
сячно произносят суд над своими собратами и над талантами, высту­
пающими впервые на литературном поприще. Ни сила таланта, ни его
направление неизвестны; не только готового суждения о писателе нет,
но нет часто никаких данных, необходимых для самого поверхност­
ного суждения о произведении: ни степень образованности вновь вы­
ступившего таланта, ни особенности его творчества еще не определи­
лись; новые приемы, которые вносит каждый талантливый писатель,
прежде нежели поразит своим искусством, поражают новостью... Кри­
тика теперь обязана следить за каждым новым шагом — не литерату­
ры вообще, а за каждым новым шагом, который делает повесть, драма
или роман, за каждым новым шагом, который делает даровитый писа­
тель» . Настоящая журнальная статья, схватывающая временное, по­
чти неуловимое, по Дудышкину, есть нечто принципиально отличное
от «эстетик», «курса изящной словесности», и нет ничего более ложно­
го, чем статья, претендующая на то, чтобы быть системой, статья, опи­
рающаяся на старые книги (т.е. «Очерки гоголевского периода русской
литературы» Чернышевского, в которых, как известно, литературная
современность оценена как деградация по сравнению с Гоголем, а мне­
ния Белинского объявлены не подлежащими пересмотру).
Постоянно споривший с другими журналистами, в своих глав­
нейших эстетических убеждениях Дудышкин был не одинок. Как из­
вестно, Дружинин в первой половине 1850-х тоже пытается показать
русскому читателю, как много в европейской и старой русской лите­
ратуре нам незнакомого, но нужного, эстетически живого. Если при
Белинском перевод «Векфильдского священника» в «Современнике»
поприветствовали пренебрежительным —И кому нужна эта ве­
тошь! — то несколькими годами позже в том же «Современнике»
появляется большая статья о Голдсмите, в которой он воспринимает­
ся как нужный русскому читателю классик""*.
Способность Дудышкина увидеть вредную для искусства нор­
мативность каждого из отдельных принципов, предложенного в каче­
стве догмы, для современников казалась беспринципностью. Это было
1
3
306
307
179
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 16
поведение филолога и даже историка — но так вел себя человек, зани­
мавший место критика. Филологичность позиции Дудышкина оче­
видна в его попытках самоописания: собственный метод (и все, наи­
более близкое ему в журналистике после смерти Белинского) он
называет «исторической критикой», противопоставляя это критике
«эстетической» . Споря с Григорьевым, Дудышкин возражает тем,
кто видит в исторической критике конца 40-х — начала 50-х годов одну
библиографию, бессмысленное коллекционирование фактов: «мы го­
ворим здесь не о собирании материалов ради собирания материалов,
а о причине, двигающей нашим нынешним направлением критики,
которая в одно и то же время высоко ставит и Мольера, и Байрона, и
Шиллера, и Шекспира — крайности, которых не хотела признать ни
одна из предыдущих систем... Для этого она обратилась к помощи ис­
тории...» .
309
310
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
П. В. Анненков, А. В. Дружинин,
В. П. Боткин
В 1840-е годы В. Г. Белинский называл «эстетической критикой»
суждения о литературе с позиций «вечных» и «неизменных» законов
искусства.
В первую половину 50-х годов «эстетическая» критика, сформи­
ровавшись в целое течение, занимает господствующее положение в
русской литературе и журналистике. Ее принципы даровито развива­
ют П. В. Анненков, А. В. Дружинин, В. П. Боткин.
В своих философских взглядах представители этой критики
остаются объективными идеалистами, в основном гегельянцами. По
политическим убеждениям они противники крепостнической систе­
мы, экономического и государственного (сословного) подавления
личности, мечтающие о реформировании России по образцу западно­
европейских стран, но выступающие против революционно-насиль­
ственных способов общественного прогресса. В русской литературе
они опираются на наследие Пушкина, творчество Тургенева, Гончаро­
ва, Л. Толстого, поэзию Фета, Тютчева, Полонского, А. Майкова.
Общественное значение «эстетической» критики в России 5060-х годов можно правильно оценить лишь с конкретно-историчес­
ких позиций. В пору «мрачного семилетия» (1848-1855) она, как и
русский либерализм в целом, играла несомненно прогрессивную роль,
отстаивая самоценность искусства и его нравственно совершенству­
ющую человека и общество миссию, высокое призвание художника.
Этим ценностям она остается верной и в годы общественного подъ­
ема, ознаменовавшегося размежеванием либералов с радикалами в
русском освободительном движении и возникновением в литературе
«социологического» течения (М. Е. Салтыков-Щедрин, Н. Некрасов,
Н. Успенский, В. Слепцов, А. Левитов, Ф. Решетников), теоретиче­
скими манифестами которого стали диссертация Чернышевского «Эс­
тетические отношения искусства к действительности» (защищена в
1853, опубл. в 1855) и статья Салтыкова-Щедрина «Стихотворения
Кольцова» (1856). Ни теоретические, ни творческие принципы новой
181
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
литературы «эстетической» критикой, однако, приняты не были. С ее
точки зрения писатели-«социологи» отражали действительность в
субъективно-тенденциозном духе, что вело к деформации ее объек­
тивной полноты и правды и означало разрушение художественности.
Однако вне художественности — разумеется, в понимании, присущем
самой «эстетической» критике, — эта критика не представляла и нрав­
ственно-общественного значения литературного произведения.
Оставаясь вплоть до конца 60-х годов пропагандистом и защит­
ником литературы как искусства, «эстетическая» критика ограничи­
вала рамки этой литературы произведениями близких ей по социаль­
но-эстетическим позициям писателей. В этом она объективно уступала
«реальной» критике Чернышевского, Добролюбова, Салтыкова-Щед­
рина, Некрасова. В то же время при анализе творчества Тургенева,
Гончарова, Л. Толстого, Островского, Фета она не только уделяла боль­
ше внимания «сокровенному духу» (Белинский) этих художников, но
нередко и значительно глубже, чем «реальная» критика, проникала в
него.
Таковы общие черты «эстетической» критики. Перейдем теперь
к индивидуальным позициям ее крупнейших представителей — Ан­
ненкова, Дружинина и Боткина.
Павел Васильевич Анненков (1813-1887) в 40-е годы был бли­
зок с Белинским, Гоголем, Герценом, позднее с И. С. Тургеневым. Ав­
тор «Писем из-за границы» («Отечественные записки», 1841-1843),
«Парижских писем» («Современник», 1847-1848), очерка «Февраль
и март в Париже 1848 года» (первая часть опубликована в «Библио­
теке для чтения», 1859; вторая и третья — в «Русском вестнике», 1862),
а также чрезвычайно содержательных мемуаров «Гоголь в Риме ле­
том 1841 года» (1857), «Замечательное десятилетие» (1880), в кото­
рых нарисованы живые портреты Гоголя, Белинского, Тургенева, Гер­
цена, Н. Станкевича, Т. Грановского, М. Бакунина и др. Анненковым
подготовлено первое выверенное издание сочинений А. С. Пушкина
(1855-1857), а также опубликованы ценные «Материалы для биогра­
фии Александра Сергеевича Пушкина» (1855) и исследование «Алек­
сандр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху» (1874).
Заинтересованный и нередко проницательный наблюдатель
идейно-политического движения во Франции и Германии 40-х годов,
Анненков лично знал К. Маркса, с которым переписывался в 1846¬
1847 годах. Сопровождая в 1847 году больного Белинского в его поезд­
ке по курортам Германии, Анненков был свидетелем работы критика
над зальцбруннским письмом к Гоголю.
182
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
Основные литературно-критические выступления Анненкова
следующие: «Романы и рассказы из простонародного быта в 1853 году»
(1854); «Характеристики: И. С. Тургенев и Л. Н. Толстой» (1854);
«О значении художественных произведений для общества» (1856; по­
зднее эта работа публиковалась под названием «Старая и новая кри­
тика»); «Литературный тип слабого человека. — По поводу тургенев­
ской "Аси"» (1858); «Деловой роман в нашей литературе: "Тысяча
душ", роман А. Писемского» (1859); «Наше общество в "Дворянском
гнезде" Тургенева» (1859); «"Гроза" Островского и критическая буря»
(1860); «Русская беллетристика в 1863 году...» (1864), «Исторические
и эстетические вопросы в романе гр. Л. Н. Толстого "Война и мир"»
(1868).
Если попытаться вычленить основной вопрос и вместе с тем глав­
ное требование (критерий) этих и других статей Анненкова, то этим
вопросом и этим критерием будет художественность.
Уже в «Заметках о русской литературе прошлого года» (1849)
Анненков, впервые в русской критике прибегнув к понятию «реа­
лизм», отграничивает с его помощью в «натуральной школе» произ­
ведения Гончарова, Тургенева, Герцена, Григоровича, развивавших го­
голевскую традицию без ущерба для искусства, от очерков и повестей
Я. Буткова, В. Даля и других нравописателей-«физиологов». Как мы
помним, Белинский также разделял беллетристов типа Буткова и пи­
сателей-художников. В своем обзоре русской литературы за 1846 год
критик, поддерживая в целом «Петербургские вершины» Буткова, в
то же время отмечал: «По нашему мнению, у г. Буткова нет таланта
для романа и повести, и он очень хорошо делает, оставаясь всегда в
пределах... дагерротипических рассказов и очерков... Рассказы и очер­
ки г. Буткова относятся к роману и повести, как статистика к истории,
как действительность к поэзии». По Белинскому, создание художе­
ственного произведения невозможно без фантазии (вымысла) и во­
обще той «огромной силы творчества», которую, например, сразу же
обнаружил Достоевский. Своим пафосом статья Анненкова, таким
образом, в основном совпадала с ценностной шкалой Белинского.
С мыслью Белинского о необходимости для современного худож­
ника субъективно-личного отношения к действительности расходи­
лась, пожалуй, лишь анненковская похвала повести Герцена «Соро­
ка-воровка» за то, что в ней «обойдено... все резкое, угловатое». Как
показала следующая крупная статья Анненкова, «Романы и рассказы
из простонародного быта в 1853 году», она не была, однако, случай­
ной. Здесь критик уже многократно повторяет мысль о том, что ост183
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
рые противоречия жизни «могут быть допущены в литературном про­
изведении... с условием, чтоб в сущности их не заключалось упорной
и непримиримой вражды», т.е. чтобы между ними была «возможность
примирения». Такая постановка вопроса означала, по существу, уже
иной, чем у Белинского 40-х годов, взгляд на художественность. Он
сформулирован Анненковым в программных для него и для всей «эс­
тетической» критики статьях «О мысли в произведениях изящной
словесности» (1855) и «О значении художественных произведений
для общества».
В первой из них критик резко разделяет созерцание и «чувство­
вание», с одной стороны, и исследование, мысль — с другой. Если по­
следние, по его мнению, удел науки, то задача искусства ограничива­
ется созерцанием и «чувствованием». Это было несомненным шагом
назад по сравнению с той диалектической трактовкой художествен­
ной идеи, которую дал Белинский в своем учении о пафосе. Как мы
помним, ее специфику и коренное отличие не только от абстрактнологического понятия, но и от всякой односторонней мысли (просве­
тительской, религиозной, нравоучительной и т.п.) Белинский видел в
ее целостно-жизнеподобном и цельном характере: художник «явля­
ется влюбленным в идею, как в прекрасное, живое существо... и он
созерцает ее не какою-либо одною способностью своей души, но всею
полнотою и целостью своего нравственного бытия...». В этом духе,
заметим попутно, понимает художественную идею такой представи­
тель «реальной» критики, как Салтыков-Щедрин. Едва ли не прямо
возражая Анненкову в статье «Стихотворения Кольцова», он указы­
вает на глубоко синтетический процесс и итог поэтического созерца­
ния, отличающегося единством и взаимопроникновением мысли и
чувства.
Во второй статье, называя «вопрос о художественности» «жиз­
ненным вопросом для отечественной литературы, пред которым все
другие требования... кажутся... требованиями второстепенной важно­
сти», Анненков излагает свое понимание этой эстетической катего­
рии в целом. Прежде всего он высказывает резкое несогласие с мне­
нием автора «Очерков гоголевского периода русской литературы»
Чернышевского, что «искание художественности в искусстве» явля­
ется «забавой людей, имеющих досуг на забавы», что художествен­
ность — это «игра форм, потешающих ухо, глаз, воображение, но не
более». «По нашему мнению, — возражает Анненков, — стремление к
чистой художественности в искусстве должно быть не только допу­
щено у нас, но сильно возбуждено и проповедуемо, как правило, без
184
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА -ЭСТЕТИЧЕСКАЯ.
которого влияние литературы на общество совершенно невозможно»
(курсив наш. — В. Н.).
Не равнял художественность с забавой, как и с простой «игрою
форм», и Белинский. И он не сомневался в том, что «искусство преж­
де всего должно быть искусством, а потом уже оно может быть выра­
жением духа и направления общества в известную эпоху». Словом, в
своей защите художественности и ее содержательного значения Ан­
ненков, вне сомнения, прав. Что означает, однако, «чистая художе­
ственность», к которой призывает критик?
«Понятие о художественности, — пишет Анненков, — является у
нас в половине тридцатых годов и вытесняет сперва прежние эстети­
ческие учения о добром, трогательном, возвышенном и проч., а нако­
нец и понятие о романтизме».
Генезис категории художественности в русской литературе и кри­
тике Анненков устанавливает вполне точно. Присутствующая уже с
середины 20-х годов в переписке и статьях (пусть и без употребления
самого термина), она знаменовала сознание той самоценности лите­
ратуры, неповторимости и незаменимости восприятия ею действи­
тельности (содержания), а также воздействия на человека, которые
затем у Белинского эпохи «примирения с действительностью» при­
мут вид стройного, но почти в такой же мере и догматического уче­
ния. Именно к Белинскому не последнего периода его эволюции, но к
Белинскому — автору статьи о Менцеле, Белинскому — правоверно­
му гегельянцу и восходит анненковская концепция «чистой художе­
ственности».
«Теория старой критики (т.е. критики Белинского рубежа 18301840-х годов. — В. Н.).., — пишет Анненков, — остается еще стройным
зданием... значительная доля эстетических положений старой крити­
ки еще доселе составляет лучшее достояние нашей науки об изящном
и остается истиной, как полагать следует, навсегда». Каковы же те
фундаментальные нормы (требования) «чистой художественности»,
которые обеспечат ей значение «всегдашнего идеала» в нынешней и
будущей русской литературе?
Это, говорит Анненков, отказ писателя от «оскорбляющей одно­
сторонности» в отношении к действительности, т.е. от субъективноличной (с позиций общественной группы, сословия, класса) ее трак­
товки, так как она препятствует объективному восприятию жизни во
всей ее полноте и многосторонности. А «полнота и жизненность со­
держания» — «одно из первых условий художественности». «Худо­
жественное изложение, — пишет критик, — прежде всего снимает ха185
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
рактер односторонности с каждого предмета, предупреждает все воз­
ражения и наконец ставит истину в то высшее отношение к людям,
когда частные их интересы и воззрения уже не могут ни потемнить,
ни перетолковать ее». Отсутствие полноты в изображении действи­
тельности пагубно «отражается в самой форме» произведения.
Анненков сознает, что нарисованный им идеал «чистой художе­
ственности» едва ли реален, если, конечно, не иметь в виду писателясозерцателя, попросту не причастного к «труду современности, мыс­
ли, ее оживляющей», и стоящего «ниже или вне» своего времени. И он
готов, не уступая в принципе, «свести прежнее идеальное представле­
ние художественности на более скромное и простое определение»,
которому в той или иной мере будут отвечать многие явления совре­
менной литературы. А о «степени художественности» каждого из них,
а также «о формах и законах, какими достигается художественность»,
должна, говорит критик, «судить наука», т.е. «эстетическая» критика.
Свое первостепенное внимание, пишет Анненков в статье
«О мысли в произведениях изящной словесности», она должна обра­
тить на «эстетическую форму, обилие фантазии и красоту образов»,
«постройку» произведения, а не на его «поучение», под которым кри­
тик подразумевает не столько некую отвлеченную мысль, «философ­
скую или педагогическую» (в этом случае он был бы прав), сколько
собственно творческую, но социально или политически острую («зло­
бодневную») идею или позицию автора. Ведь подобная идея, даже це­
лостно-эстетически освоенная и воплощенная писателем, в глазах Ан­
ненкова не входит в разряд поэтических, художественных.
Приступая к разбору произведений Тургенева, Анненков ставит
задачу «открыть и уяснить себе... художнические привычки и своеоб­
разный образ исполнения тем». «Нам всегда казалось, — поясняет он
такой подход, — что это самая поучительная и самая важная часть во
всяком человеке, посвятившем себя искусству». Так Анненков сам
впадает в критическую односторонность, в которой не без оснований
упрекал «реальную» критику Чернышевского. Чернышевский вы­
членяет у писателя (например, в статье «Русский человек на rendez­
vous*, 1858) актуальный для него идейно-социальный аспект — пусть
он и расходится с целостным смыслом произведения. Он говорит не
столько о произведении, сколько на его основе о жизни. Анненков,
напротив, обращается к формальным приемам художника, не увязы­
вая, однако, их совокупный содержательный смысл с конкретной кон­
цепцией произведения. Первого интересует в литературном явлении
его временная и злободневная грань; второго — непреходящая («веч186
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
ная») и общая. Один склонен понимать художественность рациона­
листично и утилитарно, другой — догматично и абстрактно. Но ведь в
подлинно художественном произведении форма и содержание, смысл
непреходящий и современный нерачленимы.
Анненков тем не менее рассматривает современную русскую ли­
тературу в свете тех прежде всего неизменно-вечных человеческих
стремлений и ценностей, адекватной формой которых, по его мнению,
и является «чистая художественность». «Не только у нас, — пишет
он, — еще необходимо продолжение чистой художественности... но оно
необходимо каждому образованному обществу на земле и в каждую
эпоху его жизни. Это всегдашний идеал... Художественное воспита­
ние общества совершается именно этими идеалами: они подымают
уровень понятий, делают сердца доступными всему кроткому и сим­
патическими откровениями души, освежающей любовью к человеку
обуздывают и умеряют волю».
Как следует из этих слов Анненкова, «чистая художественность»
наряду с эстетическим заключает в себе и нравственно гуманизирую­
щее воздействие на человека. Действительно, мысль о том, что искус­
ство — нравственный воспитатель общества, была глубоким убежде­
нием критика. В понимании общественной роли литературы Анненков
подключался не к поэтам-декабристам, Белинскому последнего пе­
риода и писателям-«социологам», а к традиции Карамзина, Жуков­
ского, Ф. Тютчева, писавшего, например, в стихотворении «Поэзия»
(около 1850): «Среди громов, среди огней, / Среди клокочущих стра­
стей, / В стихийном, пламенном раздоре, / Она с небес слетает к нам /
Небесная к земным сынам, / С лазурной ясностью во взоре — / И на
бунтующее море / Льет примирительный елей».
Анненкова в морально-нравственных ценностях человека ин­
тересует в свою очередь их неизменно-общий аспект вне его конк­
ретного преломления и видоизменения в той или иной социальной
обстановке. Показательна в этом свете полемика Анненкова с Черны­
шевским по поводу повести Тургенева «Ася» (1858). На статью Чер­
нышевского «Русский человек на rendez-vous» Анненков ответил ста­
тьей «Литературный тип слабого человека» (1858).
Считая героя «Аси» (а также Рудина, Бельтова и других «лиш­
них людей») типом дворянского либерала, Чернышевский задавался
вопросом о причинах бездеятельности и нерешительности, проявляе­
мых подобными людьми даже в интимной ситуации с любимой и от­
вечающей взаимностью девушкой. Разлад между возвышенными
стремлениями и неспособностью претворить их в дело Чернышевский
187
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
объяснял противоречивым социальным положением таких людей:
русский дворянский либерал не может быть действенным и последо­
вательным борцом за общественный прогресс, потому что сам при­
надлежит к сословию, являющемуся главным препятствием на пути
этого прогресса. Отсюда и его половинчатость, неумение действовать,
апатия.
Отвечая Чернышевскому, Анненков соглашается: да, герой Тур­
генева слаб, непоследователен, бездеятелен, безволен, слишком занят
собой, порой эгоистичен по отношению к другим людям. Но отчего он
такой? Ответ Анненкова на этот вопрос оказался диаметрально про­
тивоположным мнению Чернышевского. Все дело в том, полагает кри­
тик, что герои Тургенева, вообще люди подобного типа жаждут непре­
ходящих нравственных ценностей, гармонии, свободы, красоты,
духовного совершенства. Их слабость коренится в максимализме их
нравственных потребностей и сознании их разительных противоре­
чий с реальной действительностью. И все-таки высота духовных
стремлений делает, говорит Анненков, именно этот тип людей един­
ственно нравственным типом в современной русской литературе. Ведь
те решительные натуры, за которые ратует Чернышевский, оттого и
деятельны, энергичны, напористы, что, пренебрегая высокими мораль­
ными человеческими целями, ищут лишь утилитарных ценностей.
И Анненков ссылается на купцов-самодуров Островского, чиновни­
ков Салтыкова-Щедрина. По существу, подобными же сухими, жест­
кими, холодно-рассудочными, а не духовными людьми считает Ан­
ненков и самих представителей революционно-радикального лагеря,
от которого выступал Чернышевский.
Деятельно-героическим натурам, о которых мечтали революци­
онные радикалы, Анненков предпочитает слабых, но одухотвореннонравственных людей — как в литературе, так и в жизни. Потому что
для либерала-реформиста и эволюциониста залогом подлинного об­
щественного прогресса была не революционная ломка, а постепенное
нравственное совершенствование человека и человечества, вдохнов­
ляемого и направляемого на этом пути высокими — в том числе и ли­
тературно-художественными — примерами.
Следует отметить, что в своей позиции Анненков был тем не ме­
нее чужд слепому фанатизму. С годами он все яснее сознавал, что ис­
торическое развитие идет вразрез с его представлениями. И после
1858 года он честно признавался в устарелости своих идеалов и кри­
териев. «Потеряли мы, — писал он 4 октября 1858 года Е. Ф. Коршу, —
нравственный, эстетический... аршин, и надо новый заказывать». В ре188
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
цензии 1859 года на «Дворянское гнездо» Тургенева Анненков, сер­
дечно сочувствуя Лизе Калитиной, Лаврецкому как, по мнению кри­
тика, высоконравственным героям, в то же время прямо заявляет, что
Тургенев до конца уже исчерпал излюбленный им мир образов и дол­
жен избрать новый путь, изобразить новые типы и конфликты.
Это, впрочем, не означало отказа Анненкова ни от нравственновоспитательной трактовки литературы, ни от тезиса о «чистой худо­
жественности», которую он противопоставляет социально-политиче­
ской направленности «социологической» беллетристики. И не только
ей. Так, с позиций «чистой художественности» рассмотрен Анненко­
вым роман А. Ф. Писемского «Тысяча душ» (1858). Показательно анненковское определение этого произведения — «деловой роман», под­
черкивающее утилитарно-практический характер коллизии, в рамках
которой действуют герои Писемского. «Он <роман. — В. Н.>, — пи­
шет Анненков, — весь в служебном значении Калиновича» — «често­
любца, пробивающего себе дорогу». Но в этом же, согласно Анненко­
ву, таится и главный порок произведения. «Отличительное качество
романа, — где гражданское дело составляет главную пружину собы­
тия, — говорит критик, — есть некоторого рода сухость. Он способен
возбуждать самые разнородные явления, кроме одного, чувства по­
эзии» (курсив наш. — В. Н.).
Социально-деловому роману Анненков противопоставляет иной
вид этого жанра, не нарушающий «законов свободного творчества».
Это лучшие романы Жорж Санд, Диккенса и, конечно, романы Турге­
нева, Гончарова. Это произведения, организованные и проникнутые
высокодуховным началом, носителем которого большей частью вы­
ступает «одно существо (мужчина или женщина — все равно), испол­
ненное достоинства и обладающее замечательною силой нравствен­
ного влияния. Роль подобного существа постоянно одна и та же: оно
везде становится посреди столкновения двух различных миров... —
мира отвлеченных требований общества и мира действительных по­
требностей человека, умеряя присутствием своим энергию их сши­
бок, обезоруживая победителя, утешая и подкрепляя побежденных».
Так и в понимании романа Анненков исходит из своей идеи о
«примиряющем» (гармонизирующем) назначении «чистой художе­
ственности».
Большое общественное влияние в 1860-е годы «социологической»
беллетристики побудило Анненкова обратиться к произведениям та­
ких ее представителей, как Помяловский, Н. Успенский, СалтыковЩедрин. Им в значительной своей части посвящена статья «Русская
189
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
беллетристика в 1863 году». Однако и здесь Анненков остался верен
своим прежним критериям. Так, Помяловского он упрекает в том, что
его типы «не имеют рельефа, выпуклости и лишены свойств, по кото­
рым узнаются живые организмы». В целом Помяловский демонстри­
рует лишь «отсутствующее творчество». Рассказы Н. Успенского, вы­
соко оцененные Чернышевским в статье «Не начало ли перемены?»
(1861), Анненков считает «анекдотами», находит в них «безразличие
юмора», «упрощенные отношения к народу». Салтыков-Щедрин, «по­
святивший себя преимущественно объяснению явлений и вопросов
общественного быта», по мнению критика, «не знает таких случаев в
жизни, которые важны были бы одним своим нравственным или ху­
дожественным значением», и только однажды отдал дань «поэтиче­
ским элементам жизни». Но это для Щедрина «явление случайное».
Своего рода итогом «эстетической» критики Анненкова стала его
статья 1868 года «Исторические и эстетические вопросы в романе гр.
Л. Н. Толстого "Война и мир"». Погружение в огромный мир этого
глубоко новаторского произведения, блестящих творческих решений
и вместе с тем могучей мысли, в том числе и философской, не позво­
ляло ограничиться простым сопоставлением его с нормами «чистой
художественности». И надо отдать должное Анненкову — он во мно­
гом оказался на высоте задачи. В статье сделан ряд ценных заключе­
ний об исторических взглядах Толстого и их месте в романе, о его жанре
в отношениях к роману историческому, бытовому, социальному, о пси­
хологическом анализе. Наибольший интерес представляют соображе­
ния Анненкова о новом характере соотношения у Толстого жизни
бытовой и исторической, личной и общественной. Эта часть статьи
сохраняет свою актуальность и поныне.
На фоне анненковской значительно менее гибкой и вместе с тем
более односторонней выглядит критическая позиция Александра Ва­
сильевича Дружинина (1824-1864).
Дружинин приобрел известность повестью «Полинька Сакс»
(1847), где оригинально развил некоторые идеи и мотивы (о достоин­
стве женщины, ее праве на свободу чувства) романов Жорж Санд.
Белинский отметил в повести «много душевной теплоты и вер­
ного, сознательного понимания действительности». В годы «мрачного
семилетия» Дружинин заявил себя умеренным либералом-реформи­
стом, не приемлющим революцию и революционную идеологию.
В эти годы он публикует в «Современнике» серию фельетонов «Сен­
тиментальное путешествие Ивана Чернокнижникова по петербург­
ским дачам», журнальные обзоры «Письма иногороднего подписчи190
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
ка», статьи об английской и французской литературе, переводит Шек­
спира.
В 1856-1861 годах Дружинин редактирует «Библиотеку для чте­
ния», превращая ее в орган «эстетической критики», противостоящей
«реальной» критике «Современника».
В защите и пропаганде Дружининым идеи «чистой художествен­
ности» («чистого искусства») его эстетические симпатии сливались
подчас с далеко не бескорыстными соображениями, о которых свиде­
тельствует, например, письмо Дружинина к В. П. Боткину от 19 авгу­
ста 1855 года. Имея в виду деятелей типа Чернышевского, Дружинин
пишет: «Если мы не станем им противодействовать, они наделают глу­
постей, повредят литературе и, желая поучать общество, нагонят на
нас гонение и заставят нас лишиться того уголка на солнце, который
мы добыли потом и кровью». На эту самоохранительную подоплеку
«эстетических» критиков намекал в «Очерках гоголевского периода»
Чернышевский, предлагая читателям «ближе всмотреться в факты,
свидетельствующие об их стремлениях»: «Надобно посмотреть, в ка­
ком духе сами они пишут и в каком духе написаны произведения, одоб­
ряемые ими, и мы увидим, что они заботятся вовсе не о чистом искус­
стве, независимом от жизни, а, напротив, хотят подчинить литературу
исключительно служению одной тенденции, имеющей чисто житей­
ское значение».
В 1855 году Дружинин выступил с программной статьей «А. С. Пуш­
кин и последнее издание его сочинений». В ней он отрицательно оце­
нивает не «дагерротипическое» течение в «натуральной школе», как
это было в «Заметках...» Анненкова, но эту школу в целом, а заодно и
все «сатирическое направление» в русском реализме, по вине которо­
го текущая русская литература якобы «изнурена, ослаблена». «Что бы
ни говорили пламенные поклонники Гоголя, — пишет Дружинин,
нельзя всей словесности жить на одних "Мертвых душах". Нам нуж­
на поэзия. Поэзии мало в последователях Гоголя, поэзии нет в излиш­
не реальном направлении многих новейших деятелей».
Здесь же Дружинин впервые противопоставляет пушкинскую
традицию в русской литературе гоголевской. «Против того сатири­
ческого направления, к которому привело нас неумеренное подража­
ние Гоголю, — говорит он, — поэзия Пушкина может служить лучшим
орудием». Подлинно художественный смысл пушкинского творчества
был обусловлен, согласно Дружинину, «незлобным, любящим» отно­
шением поэта к действительности. Поэтому, в отличие от гоголевских,
в его произведениях «все глядит тихо, спокойно и радостно». Дружи191
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
нин высказывает надежду, что, в частности, пушкинские «Повести
Белкина» послужат «реакции против гоголевского направления, —
а этого времени ждать недолго».
Через год в статье «Критика гоголевского периода и наши к ней
отношения» (1856) Дружинин предпринимает попытку обосновать
свое противопоставление Пушкина Гоголю теоретически — в свете
извечного в истории искусства (литературы) противостояния двух его
концепций и видов — «артистического» и «дидактического». «Все
критические системы, тезисы и воззрения, когда-либо волновавшие
собою мир старой и новой поэзии, — пишет он, — могут быть подведе­
ны под две, вечно одна другой противодействующие теории, из кото­
рых одну мы назовем артистическою, то есть имеющей лозунгом чи­
стое искусство для искусства, и дидактическою, то есть стремящейся
действовать на нравы, быт и понятия человека через прямое его по­
учение».
Мысль Дружинина об артистической и дидактической литера­
туре не следует отвергать с ходу: в ней есть рациональное зерно. Вспом­
ним, что и Белинский разделял поэзию (литературу) на собственно
художественную, с одной стороны, и «риторическую» («реторическую»,
как писал критик), с другой. Первая есть форма, материализация цело­
стно-цельного восприятия мира, содержания-пафоса. Вторая лишь ис­
пользует определенные образно-эстетические формы (тропы, высокую
лексику, экспрессивные фигуры и т.п.) как средство для не художе­
ственной, а отвлеченной или односторонней (нравоучительной, мо­
ральной, педагогической) идеи и цели. Как мы помним, собственно
художественная литература, поэзия как искусство в России, согласно
Белинскому, были созданы не ранее Пушкина, хотя предшественника­
ми поэта были на этом пути и Карамзин, и Жуковский, и Батюшков.
Таким образом, различение литературы художественной и дохудожественной, нехудожественной само по себе исторически оправдано.
И теория Дружинина неприемлема не по этой причине, а потому, что
она в отличие от исторической постановки вопроса у Белинского в прин­
ципе антиисторична. Ведь Дружинин считает существование и проти­
востояние «артистической» и «дидактической» поэзии извечными. Это
во-первых. Во-вторых, он проводит свое разделение внутри собствен­
но художественной литературы, так как Гоголь — в такой же степени
поэт-художник, как и Пушкин, и для противопоставления их по сооб­
ражениям художественности оснований не было.
По существу, Дружинин, признающий содержанием искусства
лишь неизменные «идеи вечной красоты, добра, правды» и считающий
192
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
противопоказанными ему преходящие «интересы минуты», пробле­
мы текущей жизни, не приемлет в литературе (в том числе в наследии
как Гоголя, так и Пушкина) ее социальной идейности (конфликтов,
образов) и направленности, которые и объявляет «дидактическими».
Отсюда же и его трактовка пушкинской поэзии как якобы примиря­
ющей светлые и темные стороны действительности и чуждой «житей­
ского волненья».
Неприятие конкретно-социального пафоса в искусстве предоп­
ределило основные оценки Дружининым современной ему русской
литературы, содержащиеся в таких статьях критика, как «Военные
рассказы графа Л. Н. Толстого» (1856), «"Губернские очерки" Н. Щед­
рина» (1856), «"Очерки из крестьянского быта" А. Ф. Писемского»
(1857), «Стихотворения Некрасова» (опубл. в 1967 году), «"Повести
и рассказы" И. Тургенева» (1857), «Сочинения А. Островского» (1859),
«"Обломов". Роман И. А. Гончарова» (1859).
Дружинин считает, что Тургенев «ослабил свой талант, жертвуя
современности»; Л. Толстого и А. Н. Островского он, напротив, за­
числяет в «чистые» художники, видя в их творчестве начало реакции
против господства «натуральной школы». Признавая энергию в «су­
ровой» поэзии Некрасова, Дружинин находит ее тем не менее узкой,
так как она не удовлетворяет людей, «мало знакомых с грустной сто­
роной жизни», и противопоставляет ей якобы многостороннюю по­
эзию А. Майкова.
Вернемся к статье «Критика гоголевского периода и наши к ней
отношения». Дело в том, что в ней Дружинин выразил и свое отноше­
ние к критике Белинского. Оно было противоположным суждениям
о Белинском в «Очерках гоголевского периода русской литературы»
Чернышевского. Если Чернышевский считал вершиной литературноэстетической эволюции «неистового Виссариона» вторую половину
40-х годов, то Дружинин отдавал полное предпочтение позиции Бе­
линского периода «примирения» с действительностью. «Лучшая пора
деятельности критики гоголевского периода, — писал он, — совпадает
с последними годами полного владычества философии Гегеля. Эсте­
тические его теории, его воззрения на благородное значение искусст­
ва, даже его терминология, — все это было воспринято нашей крити­
кой, и воспринято не рабски».
Для Дружинина Белинский дорог как идеалист-гегельянец, тео­
ретик искусства объективистски-созерцательного, отрицающего пра­
во поэта на субъективное отношение и суд над действительностью.
Он и укоряет Белинского за то, что было его заслугой, — за довольно
193
13-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
скорое преодоление гегельянства: «Гегелевское воззрение начинало
укореняться в нашей словесности, как вдруг... в направлении крити­
ки, нами разбираемой, начали появляться печальные симптомы, за­
ставлявшие предполагать в ней начала разлада с теориями, недавно
ею высказанными».
К оценке критического наследия Белинского Дружинин вернулся
в 1859 году в своей рецензии на три тома впервые вышедших «Сочи­
нений Белинского». Здесь Дружинин назвал односторонним и «вре­
менным» свое мнение о Белинском, высказанное три года назад, и
впервые положительно отозвался именно об общественном характе­
ре критической деятельности этого «могущественного таланта». Здесь
же Дружинин хвалит статьи Белинского о Гоголе, Марлинском. Ос­
таваясь, впрочем, верным себе, он все-таки особо выделяет статью
Белинского «Менцель, критик Гете», где, по его словам, «найдете вы,
по всей стройности, теорию о свободе искусства, теорию, которая не
умрет никогда и всегда останется истинною, стоящею выше всех оп­
ровержений».
Дружинин, как и Анненков, проявлял незаурядную проницатель­
ность, когда вел речь о художниках, в той или иной мере близких ему
по социально-эстетическим позициям. Она сказалась в статье о Фете,
в ряде наблюдений над творчеством Пушкина, в разборах «Обломова» и очерков из «Фрегата "Паллада"» Гончарова и более всего в от­
зыве на «Повести и рассказы» И. Тургенева. Здесь мы найдем серьез­
ный анализ произведений Тургенева в связи с русской жизнью, а также
стремления к поэзии (в смысле ориентации на общечеловеческие про­
явления и устремления бытия и тонкие душевные струны человека)
как характерной черты тургеневского таланта.
В отличие от Дружинина Василий Петрович Боткин (1811-1869)
не был критиком-журналистом, и его литературные разборы относи­
тельно эпизодичны и немногочисленны. Это в основном статьи «Шек­
спир как человек и лирик» (1842), «Н. П. Огарев» (1850), «Заметки о
журналах за июль месяц 1855 года» (1855), «Стихотворения А. А. Фета»
(1857). Ценные суждения и отзывы о русских и западноевропейских
писателях содержатся в обширной переписке Боткина с Белинским —
в особенности за 1841-1847 годы.
Участник кружка Н. В. Станкевича, друг Белинского и его еди­
номышленник в оценках Лермонтова, Гоголя, многих авторов «нату­
ральной школы» и в полемике со славянофилами, автор замечатель­
ных «Писем об Испании» (отд. изд. в 1857 году) и статей о живописи,
музыке и театре, Боткин пользовался симпатией и дружбой таких раз194
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА "ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
ных людей, как Бакунин, Герцен, Грановский, Некрасов, Тургенев,
Л. Толстой, А. Фет. Объяснение этому далеко не только в своеобраз­
ной идеологической «всеядности» Боткина, совершавшего, как верно
отмечает Б. Ф. Егоров, неожиданные «колебания от демократизма,
чуть ли не революционного, к крайнему консерватизму, от утилита­
ризма к защите "свободного искусства"»" . В Боткине привлекали
незаемный ум, оригинальность при нередкой глубине взгляда на пред­
мет (например, в суждениях о Лермонтове, высказанных в письме к
Белинскому от 22 марта 1842 года) и прежде всего редкостное эстети­
ческое чутье и чувство как едва ли не решающий момент в боткин­
ском восприятии литературы.
Б. Ф. Егоров не без основания говорит об элементе гедонизма в
эстетическом чувстве Боткина: «Искусство воспринималось им как
личная, чуть ли не физиологическая радость» " . Одним из первых эту
черту своего друга подметил не кто иной, как Белинский в связи с
реакцией Боткина на только что вышедшую в свет повесть Д. Григо­
ровича «Антон-Горемыка». Сам Белинский, увидевший в «АнтонеГоремыке» «мысли грустные и важные», назвал ее больше чем повес­
тью: «... это роман, в котором все верно основной идее, все относится к
ней, завязка и развязка свободно выходит из самой сущности дела».
Боткину повесть Григоровича, напротив, как видно из письма Бе­
линского к нему, не доставила удовольствия, он упрекает ее в длинно­
тах, вялых описаниях природы и тому подобных эстетических погреш­
ностях. Отвечая на это, Белинский замечает: «Стало быть, мы с тобою
сидим на концах. Ты, Васенька, сибарит, сластена — тебе, вишь, давай
поэзии да художества — тогда ты будешь смаковать и чмокать губа­
ми». Показательно и другое впечатление Боткина — на этот раз при­
ятное — от романа Гончарова «Обыкновенная история», который Бот­
кин, по его словам, «прочел... как будто в жаркий летний день съел
мороженого, от которого внутри остается самая отрадная прохлада, а
во рту аромат плода, из которого оно сделано».
В середине 1850-х годов литературно-критическая позиция Бот­
кина отмечена особой непоследовательностью, выразившейся, в част­
ности, в переписке с Дружининым и Некрасовым о значении
гоголевской традиции в русской литературе. Поначалу Боткин готов
оспорить неприятие Дружининым социальной идейности в литера­
туре. Он пишет Дружинину в связи со статьей последнего о Пушки­
не: «Нам милы ясные и тихие картины нашего быта, но... в сущности
мы окружены не ясными и не тихими картинами. Нет, не протестуй­
те, любезный друг, против гоголевского направления — оно необхо1
2
195
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
димо для общественной пользы, для общественного сознания». В от­
ветном письме Дружинин, однако, продолжает настаивать на том, что
«неодидактическое направление словесности, то есть усилия к исправ­
лению нравов и общества, может быть, полезны для житейских дел,
но никак не для искусства». И Боткин соглашается. Процитировав в
письме к Некрасову почти весь отзыв Дружинина о Гоголе, он добав­
ляет от себя: «... все это, по моему мнению, совершенно справедливо.
Кто не согласится с тем, что дидактика доказывает только совершен­
ное бессилие творчества».
Противоречивая позиция Боткина в вопросе о социальной на­
правленности искусства хорошо заметна на фоне решения того же
вопроса Некрасовым. В ответе Боткину поэт заявляет: «...прочел я,
что пишет тебе Дружинин о Гоголе и его последователях, и нахожу,
что Дружинин просто врет и врет безнадежно, так что и говорить с
ним о подобных вещах бесполезно... Люби истину бескорыстно и стра­
стно... станешь ли служить искусству — послужишь и обществу, и на­
оборот, станешь служить обществу — послужишь и искусству». Быть
может, неосознанно, но Некрасов возвращается здесь к учению
Белинского о пафосе, согласно которому любая идея (в том числе со­
циальная, даже политическая и т.д.) в случае, если она целостно, цель­
но, «страстно» пережита и воплощена писателем, способна стать ос­
новой художественного произведения.
Боткина Некрасов тем не менее не убедил. В конечном счете он
принял сторону не Некрасова, а Дружинина, в письме к которому, в
частности, заявил, что «политическая идея — это могила искусства».
Тут же он предлагает адресату, не ограничиваясь только гоголевским
направлением, обратить критику и на стихотворения Некрасова, ко­
торый «начинает впадать в дидактический тон».
В 1856-1857 годах Боткин, по его словам, с большим участием
следил за печатавшимися в «Современнике» «Очерками гоголевского
периода» Чернышевского, находил «много умного и дельного» и в его
диссертации. Это нимало не помешало ему в статье 1857 года «Сти­
хотворения А. А. Фета» выступить с позиций, диаметрально противо­
положных эстетическим понятиям Чернышевского и Некрасова. Ста­
тья о Фете — своего рода итог «эстетической» критики Боткина,
поэтому на ней следует остановиться подробнее.
Анализу лирики Фета Боткин предпосылает общие соображения
о сущности искусства. По его убеждению, оно обращено к постоян­
ным («одинаковым») свойствам и потребностям человеческой при­
роды, которые неподвластны практическим и социальным изменени196
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА «ЭСТЕТИЧЕСКАЯ»
ям. «При всех временных преобразованиях различных стремлений,
которыми исполнена жизнь народов, основные свойства человече­
ской природы, — говорит критик, — остаются одинаковы во все вре­
мена». Одно из таких свойств — стремление человека к гармонии и
наслаждению ею. В ее сотворении и заключена основная задача и
общественное предназначение искусства. Нынешний век, продолжает
Боткин, принял в особенности практическое, утилитарное направле­
ние, заслонившее от сознания людей основные, глубинные потребно­
сти человека. Но с тем большей верностью и постоянством должно
отвечать им искусство. «Надобно, — говорит критик, — чтобы под
наружностью временного угадан был поэтом вечный факт человече­
ской души».
Подлинное, свободное творчество (художественность), по Бот­
кину, несовместимо с мыслительностью (идейностью), оно бессозна­
тельно, таинственно. Поэтому «сознательный Гете» слабее бессозна­
тельного Шекспира. Идеал поэта-художника — артист-созерцатель
типа Фета.
Легко заметить, что Боткин, подобно Дружинину и Анненкову,
возвращается здесь к тому представлению о художественности, кото­
рое свойственно Белинскому «примирительного» периода и уходило
своими корнями к эстетике Гегеля и Шеллинга (идею о бессознатель­
ности и бесцельности творчества), а также к учению теоретиков за­
падноевропейского романтизма (братьев Шлегелей и др.).
В свете этого учения понятно и логично резко отрицательное
отношение Боткина к идее поэта-гражданина. «У нас, — пишет он, —
и в прозе, и в стихах сочиняли, чем должен быть поэт; особенно любят
изображать его карателем общественных пороков, исправителем нра­
вов, проводником так называемых современных идей. Мнение, совер­
шенно противоречащее и сущности поэзии, и основным началам по­
этического творчества». И Боткин, всячески унижая «утилитарную
теорию, которая хочет подчинить искусство служению практическим
целям», противопоставляет ей «теорию свободного творчества».
Подытожим. Пафос «эстетической» критики можно выразить
положением: нет ничего дороже гармонии, и искусство — единствен­
ный орган ее. Именно поэтому оно должно остаться «чистым» от те­
кущих социально-политических страстей, забот, коллизий, нарушаю­
щих гармонический смысл искусства. Однако гармонию (в виде и
художественности, и нравственности, и духовности) представители
«эстетической» критики понимали весьма отвлеченно и асоциально,
что, разумеется, было отражением вполне определенной социальной
197
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 17
позиции — позиции реформаторов, противников революционных по­
трясений.
«Эстетическая» критика весьма односторонне восприняла на­
следие Белинского. Из него была взята ею наиболее догматическая,
недиалектическая часть. Напротив, учение о пафосе, в котором ди­
алектически сливались непреходящая (эстетическая) и конкретно-ис­
торическая (социальная) грани произведения искусства, «эстетичес­
кой» критикой не было ни понято, ни продолжено.
В конце 1850-х годов — перед лицом нового течения в литерату­
ре, отмеченного всевозрастающей «социологизацией» и новыми фор­
мами художественности, «эстетическая» критика становится объек­
тивно все более архаичной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
«РЕАЛЬНАЯ» КРИТИКА
Ее основные представители: Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добро­
любов, Д. И. Писарев, а также и Н. А. Некрасов, М. Е. Салтыков-Щед­
рин как авторы собственно критических статей, обзоров и рецензий.
Печатные органы: журналы «Современник», «Русское слово»,
«Отечественные записки» (с 1868 года).
Развитие и активное воздействие «реальной» критики на русскую
литературу и общественное сознание продолжалось с середины 1850-х
по конец 1860-х годов.
Н. Г. Чернышевский
Как литературный критик Николай Гаврилович Чернышевский
(1828-1889) выступает с 1854 по 1861 год. В 1861 году была опубли­
кована последняя из принципиально важных статей Чернышевского
«Не начало ли перемены?» Литературно-критическим выступлени­
ям Чернышевского предшествовало решение общеэстетических воп­
росов, предпринятое критиком в магистерской диссертации «Эстети­
ческие отношения искусства к действительности» (написана в 1853,
защищена и опубликована в 1855), а также в рецензии на русский пе­
ревод книги Аристотеля «О поэзии» (1854) и авторецензии на соб­
ственную диссертацию (1855) .
Опубликовав первые рецензии в «Отечественных записках»
А. А. Краевского, Чернышевский в 1854 году переходит по приглаше­
нию Н. А. Некрасова в «Современник», где возглавляет критический
отдел. Сотрудничеству Чернышевского (а с 1857 года и Добролюбо­
ва) «Современник» был во многом обязан не только быстрым ростом
количества его подписчиков, но и превращением в главную трибуну
революционно-крестьянской демократии. Арест в 1862 году и после­
довавшая за ним каторга оборвали литературно-критическую деятель­
ность Чернышевского, когда ему исполнилось лишь 34 года.
Чернышевский выступил прямым и последовательным оппонен­
том отвлеченно-эстетической критики А. В. Дружинина, П. В. Аннен­
кова, В. П. Боткина. Конкретные разногласия Чернышевского-крити­
ка с критикой «эстетической» можно свести к вопросу о допустимости
199
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
в литературе (искусстве) всего многообразия текущей жизни — в том
числе и ее социально-политических конфликтов («злобы дня»), во­
обще социальной идейности (тенденции).
«Эстетическая» критика в целом отвечала на этот вопрос отри­
цательно. По ее мнению, социально-политическая идейность, или, как
предпочитали говорить оппоненты Чернышевского, «тенденциоз­
ность» противопоказана искусству, потому что нарушает одно из глав­
ных требований художественности — объективное и беспристраст­
ное изображение действительности. В. П. Боткин, например, полагал,
что «политическая идея — это могила искусства». Напротив, Чер­
нышевский (как и другие представители «реальной» критики) отве­
чал на тот же вопрос утвердительно. Литература не только может, но
и должна проникнуться, одухотвориться социально-политическими
тенденциями своего времени, ибо лишь в этом случае она станет вы­
разительницей назревших общественных потребностей, а одновре­
менно послужит и самой себе. Как замечал критик в «Очерках гого­
левского периода русской литературы» (1855-1856), «только те
направления литературы достигают блестящего развития, которые
возникают под влиянием идей сильных и живых, которые удовлет­
воряют настоятельным потребностям эпохи». Главнейшей из таких
потребностей Чернышевский, социалист и крестьянский революци­
онер, считал освобождение народа от крепостной зависимости и уст­
ранение самодержавия.
Неприятие «эстетической» критикой социальной идейности в
литературе обосновывалось, однако, целой системой взглядов на ис­
кусство, своими корнями уходящих в положения немецкой идеали­
стической эстетики — в том числе эстетики Гегеля. Успех литератур­
но-критической позиции Чернышевского определялся поэтому не
столько опровержением частных положений его оппонентов, сколько
принципиально новой трактовкой общеэстетических категорий. Это­
му и была посвящена диссертация Чернышевского «Эстетические
отношения искусства к действительности». Но прежде назовем основ­
ные литературно-критические работы Чернышевского, которые не­
обходимо иметь в виду студенту: рецензии «"Бедность не порок". Ко­
медия А. Островского» (1854), «"О поэзии". Соч. Аристотеля» (1854);
статьи: «Об искренности в критике» (1854), «Сочинения А. С. Пуш­
кина» (1855), «Очерки гоголевского периода русской литературы»,
«Детство и отрочество. Сочинение графа Л. Н. Толстого. Военные рас­
сказы графа Л. Н. Толстого» (1856), «Губернские очерки... Собрал и
издал М. Е. Салтыков...» (1857), «Русский человек на rendez-vous»
(1858), «Не начало ли перемены?» (1861).
200
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
В диссертации Чернышевский дает принципиально иное по срав­
нению с немецкой классической эстетикой определение предмета ис­
кусства. Как он понимался в идеалистической эстетике? Предмет ис­
кусства — прекрасное и его разновидности: возвышенное, трагическое,
комическое. Источником прекрасного при этом мыслилась абсолют­
ная Идея или воплощающая ее действительность, однако лишь во всем
объеме, пространстве и протяженности последней. Дело в том, что в
отдельном явлении — конечном и временном — абсолютная Идея, по
своей природе вечная и бесконечная, согласно идеалистической фи­
лософии, невоплотима. Ведь между абсолютным и относительным,
общим и отдельным, закономерным и случайным существует проти­
воречие, подобное разнице между Духом (он бессмертен) и плотью
(которая смертна). Человеку не дано преодолеть его в практической
(материально-производственной, социально-политической) жизни.
Единственными сферами, в которых разрешение этого противоречия
оказывалось возможным, считались религия, отвлеченное мышление
(в частности, как полагал Гегель, его собственная философия, точнее,
ее диалектический метод) и, наконец, искусство как основные разно­
видности духовной деятельности, успех которой в огромной степени
зависит от творческого дара человека, его воображения, фантазии.
Отсюда следовал вывод: красота в реальной действительности,
неизбежно конечной и преходящей, отсутствует или весьма несовер­
шенна; она существует только в творческих созданиях художника —
произведениях искусства. Именно искусство вносит красоту в жизнь.
Отсюда и следствие первой посылки: искусство как воплощение кра­
соты выше жизни.
«Венера Милосская, — заявляет, например, И. С. Тургенев, —
пожалуй, несомненнее римского права или принципов 89 года <т.е.
Французской революции 1789-1794 годов. — В. #.>». Суммируя в
диссертации основные постулаты идеалистической эстетики и выте­
кающие из них следствия, Чернышевский пишет: «Определяя прекрас­
ное как полное проявление идеи в отдельном существе, мы необходи­
мо придем к выводу: "прекрасное в действительности только призрак,
влагаемый в нее нашею фантазиею"; из этого будет следовать, что, "соб­
ственно говоря, прекрасное создается нашею фантазиею, а в действи­
тельности... истинно прекрасного нет"; из того, что в природе нет ис­
тинно прекрасного, будет следовать то, что "искусство имеет своим
источником стремление человека восполнить недостатки прекрасно­
го в объективной действительности" и что "прекрасное, создаваемое
искусством, выше прекрасного в объективной действительности", —
все эти мысли составляют сущность господствующих ныне понятий...».
201
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
Если в действительности прекрасного нет и оно вносится в нее
только искусством, то и создавать последнее важнее, чем творить, со­
вершенствовать самую жизнь. А художник должен не столько помо­
гать совершенствованию жизни, сколько примирять с ее несовершен­
ством, компенсируя его идеально-воображаемым миром своего
произведения.
Этой-то системе представлений Чернышевский и противопос­
тавил свое материалистическое определение прекрасного: «прекрас­
ное есть жизнь»; «прекрасно то существо, в котором видим мы жизнь
такою, какова должна быть она по нашим понятиям; прекрасен тот
предмет, который выказывает в себе жизнь или напоминает нам о
жизни».
Его пафос и вместе с тем принципиальная новизна состояли в
том, что главной задачей человека признавалось не создание
прекрасного самого по себе (в его духовно-воображаемом виде), а пре­
образование самой жизни, в том числе нынешней, текущей, согласно
представлениям этого человека о ее идеале. Солидаризуясь в данном
случае с древнегреческим философом Платоном, Чернышевский как
бы говорит своим современникам: делайте прекрасной прежде всего
самую жизнь, а не улетайте в прекрасных мечтах от нее. И второе. Если
источник прекрасного — жизнь (а не абсолютная Идея, Дух и т.п.), то
и искусство в своем поиске прекрасного зависит от жизни, порождаясь ее стремлением к самосовершенствованию как функция и сред­
ство этого стремления.
Оспорил Чернышевский и традиционное мнение о прекрасном
как якобы главной цели искусства. С его точки зрения, содержание
искусства намного шире прекрасного и составляет «общеинтересное
в жизни», то есть охватывает все, что волнует человека, от чего зави­
сит его судьба. Человек (а не прекрасное) становился у Чернышев­
ского, по существу, и основным предметом искусства. Иначе тракто­
вал критик и специфику последнего. По логике диссертации,
художника отличает от нехудожника не способность воплотить «веч­
ную» идею в отдельном явлении (событии, характере) и тем преодо­
леть их извечное противоречие, а умение воспроизвести общеинте­
ресные для современников жизненные коллизии, процессы и
тенденции в индивидуально-наглядном их виде. Искусство мыслит­
ся Чернышевским не столько второй (эстетической) реальностью,
сколько «концентрированным» отражением реальности объективной.
Отсюда и те крайние определения искусства («искусство — суррогат
действительности», «учебник жизни»), которые не без оснований были
202
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
отвергнуты многими современниками. Дело в том, что законное само
по себе стремление Чернышевского подчинить искусство интересам
общественного прогресса в данных формулировках оборачивалось
забвением его творческой природы.
Параллельно с разработкой материалистической эстетики Чер­
нышевский по-новому осмысливает и такую фундаментальную кате­
горию русской критики 40-60-х годов, как художественность. И здесь
его позиция, хотя она и опирается на отдельные положения Белинс­
кого, остается оригинальной и в свою очередь полемична к традици­
онным представлениям. В отличие от Анненкова или Дружинина
(а также таких писателей, как Тургенев, Гончаров), Чернышевский
главным условием художественности считает не объективность и бес­
пристрастность автора и стремление отражать действительность в ее
полноте, не строгую зависимость каждого фрагмента произведения
(характера, эпизода, детали) от целого, не замкнутость и завершен­
ность создания, а идею (общественную тенденцию), творческая пло­
дотворность которой, по убеждению критика, соразмерна ее обшир­
ности, правдивости (в смысле совпадения с объективной логикой
действительности) и «выдержанности». В свете двух последних тре­
бований Чернышевский анализирует, например, комедию А. Н. Ост­
ровского «Бедность не порок», в которой находит «приторное прикрашиванье того, что не может и не должно быть прикрашиваемо».
Ошибочная исходная мысль, положенная в основу комедии, лишила
ее, полагает Чернышевский, даже сюжетного единства. «Ложные по
основной мысли произведения, — заключает критик, — бывают слабы
даже и в чисто художественном отношении».
Если выдержанность правдивой идеи обеспечивает произведе­
нию единство, то его общественно-эстетическое значение зависит от
масштабности и актуальности идеи.
Требует Чернышевский и соответствия формы произведения его
содержанию (идее). Однако это соответствие, по его мнению, должно
быть не строгим и педантичным, но лишь целесообразным: достаточ­
но, если произведение будет лаконичным, без уводящих в сторону
излишеств. Для достижения такой целесообразности, полагал Черны­
шевский, не нужно особого авторского воображения, фантазии.
Единство правдивой и выдержанной идеи с отвечающей ей фор­
мой и делают произведение художественным. Трактовка художествен­
ности у Чернышевского, таким образом, снимала с этого понятия тот
таинственный ореол, которым наделяли его представители «эстети­
ческой» критики. Освобождалось оно и от догматизма. Вместе с тем и
203
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
здесь, как и в определении специфики искусства, подход Чернышев­
ского грешил неоправданной рассудочностью, известной прямолиней­
ностью.
Материалистическое определение прекрасного, призыв сделать
содержанием искусства все, что волнует человека, концепция художе­
ственности пересекаются и преломляются в критике Чернышевского
в представлении об общественном назначении искусства и литерату­
ры. Критик развивает и уточняет здесь взгляды Белинского конца
1840-х годов. Поскольку литература — часть самой жизни, функция и
средство ее самосовершенствования, то она, говорит критик, «не мо­
жет не быть служительницею того или иного направления идей: это
назначение, лежащее в ее натуре, от которого она не в силах отказать­
ся, если бы и хотела отказаться». В особенности это справедливо для
неразвитой в политическом и гражданском отношениях самодержав­
но-крепостнической России, где литература «сосредоточивает... ум­
ственную жизнь народа» и имеет «энциклопедическое значение».
Прямой долг русских писателей — одухотворить свое творчество
«гуманностью и заботой об улучшении человеческой жизни», став­
ших главенствующей потребностью времени. «Поэт, — пишет Черны­
шевский в «Очерках гоголевского периода...», — адвокат ее <публи¬
ки. — В. Н.> собственных горячих желаний и задушевных мыслей».
Борьба Чернышевского за литературу социальной идейности и
прямого общественного служения объясняет неприятие критиком
творчества тех поэтов (А. Фета, А. Майкова, Я. Полонского, Н. Щер­
бины), которых он называет «эпикурейцами», «для которых обще­
ственные интересы не существуют, которым известны только личные
наслаждения и огорчения». Считая позицию «чистого искусства»
житейски отнюдь не бескорыстной, Чернышевский в «Очерках гого­
левского периода...» отклоняет и аргументацию сторонников этого
искусства: что эстетическое наслаждение «само по себе приносит су­
щественное благо человеку, смягчая его сердце, возвышая его душу»,
что эстетическое переживание «непосредственно... облагораживает
душу по возвышенности и благородству предметов и чувств, которы­
ми прельщаемся мы в произведениях искусства». И сигара, возража­
ет Чернышевский, смягчает, и хороший обед, вообще здоровье и от­
личные условия жизни. Это, заключает критик, чисто эпикурейский
взгляд на искусство.
* * *
Материалистическая трактовка общеэстетических категорий
была не единственной предпосылкой критики Чернышевского. Два
204
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
других ее источника Чернышевский указал сам в «Очерках гоголев­
ского периода...». Это, во-первых, наследие Белинского 40-х годов и,
во-вторых, гоголевское, или, как уточняет Чернышевский, «критиче­
ское направление» в русской литературе.
В «Очерках...» Чернышевский решал целый ряд задач. Прежде
всего он стремился возродить заветы и принципы критики Белинско­
го, само имя которого вплоть до 1856 года было под цензурным запре­
том, а наследие замалчивалось или интерпретировалось «эстетической»
критикой (в письмах Дружинина, Боткина, Анненкова к Некрасову и
И. Панаеву) односторонне, подчас негативно. Замысел отвечал намере­
нию редакции «Современника» «бороться с упадком нашей критики» и
«по возможности улучшить» собственный «критический отдел», о чем
было сказано в «Объявлении об издании "Современника"» в 1855 году.
Следовало, считал Некрасов, возвратиться к прерванной традиции —
к «прямой дороге» «Отечественных записок» сороковых годов, т.е.
Белинского: «...какая вера была к журналу, какая живая связь между
им и читателями!» Анализ с крестьянско-демократических и матери­
алистических позиций основных критических систем 1820-1840-х го­
дов (Н. Полевого, О. Сенковского, Н. Надеждина, И. Киреевского,
С. Шевырева, В. Белинского) одновременно позволял Чернышевско­
му определить для читателя собственную позицию в назревающей с
исходом «мрачного семилетия» (1848-1855) литературной борьбе,
а также сформулировать современные задачи и принципы литератур­
ной критики. «Очерки...» служили и полемическим целям, в частно­
сти борьбе с мнениями А. Дружинина, которые Чернышевский явно
имеет в виду, когда показывает корыстно-охранительные мотивы ли­
тературных суждений С. Шевырева.
Рассматривая в первой главе «Очерков...» причины упадка кри­
тики Н. Полевого, «сначала столь бодро выступившего одним из пред­
водителей в литературном и умственном движении» России, Черны­
шевский делал вывод о необходимости для жизнеспособной критики,
во-первых, современной философской теории, во-вторых, нравствен­
ного чувства, разумея под ним гуманистические и патриотические
устремления критика, и, наконец, ориентации на прогрессивные, с его
точки зрения, явления в литературе.
Все эти компоненты органически слились, говорит Чернышев­
ский, в критике Белинского, важнейшими началами которой были
«пламенный патриотизм» и новейшие «научные понятия», т.е. мате­
риализм Л. Фейербаха и социалистические идеи. Другими капиталь­
ными достоинствами критики Белинского Чернышевский считает ее
205
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
борьбу с романтизмом в литературе и в жизни, быстрый рост от от­
влеченно-эстетических критериев к одушевлению «интересами наци­
ональной жизни» и суждениям о писателе с точки зрения «значения
его деятельности для нашего общества».
В «Очерках...» впервые в русской подцензурной печати Белин­
ский был не только связан с идейно-философским движением соро­
ковых годов, но сделан его центральной фигурой. Чернышевский обо­
значил ту схему творческой эволюции Белинского, которая остается
в основе современных представлений о деятельности критика: ран­
ний «телескопский» период — поиск целостного философского по­
стижения мира и природы искусства; закономерная встреча с Гегелем
на этом пути, период «примирения» с действительностью и выход из
него; зрелый период творчества, в свою очередь обнаруживший два
момента развития — по степени углубления социального мышления.
Вместе с тем Чернышевский обозначает и те отличия, которые
должны появиться у будущей критики по сравнению с критикой
Белинского. Вот его определение критики: «Критика есть суждение о
достоинствах и недостатках какого-нибудь литературного произведе­
ния. Ее назначение — служить выражением мнения лучшей части пуб­
лики и содействовать дальнейшему распространению его в массе»
(«Об искренности в критике»).
«Лучшая часть публики» — это, вне сомнения, крестьянские де­
мократы и идеологи революционного преобразования русского обще­
ства. Будущая критика должна непосредственно служить их задачам
и целям. Для этого ей необходимо отрешиться от цеховой замкнуто­
сти в кругу профессионалов, выйти на постоянное общение с публи­
кой, читателем, а также обрести «всевозможную... ясность, определен­
ность и прямоту» суждений. Интересы общего дела, которому она
будет служить, дают ей право на резкость.
В свете требований прежде всего социально-гуманистической
идейности Чернышевский предпринимает рассмотрение как явлений
текущей реалистической литературы, так и ее истоков в лице Пушки­
на и Гоголя.
Четыре статьи о Пушкине написаны Чернышевским одновремен­
но с «Очерками гоголевского периода...». Ими Чернышевский вклю­
чался в дискуссию, начатую статьей А. В. Дружинина («А. С. Пушкин
и последнее издание его сочинений», 1855) в связи с анненковским
Собранием сочинений поэта. В отличие от Дружинина, создававшего
образ творца-артиста, чуждого социальных коллизий и волнений
своего времени, Чернышевский ценит в авторе «Евгения Онегина»
206
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•РЕАЛЬНАЯ' КРИТИКА
то, что он «первый стал описывать русские нравы и жизнь различных
сословий... с удивительной верностью и проницательностью».
Благодаря Пушкину русская литература стала ближе к «русскому
обществу». Идеологу крестьянской революции особенно дороги пуш­
кинские «Сцены из рыцарских времен» (их должно поставить «не
ниже «Бориса Годунова»), содержательность пушкинского стиха
(«каждая строка... затрагивала, возбуждала мысль»). Критик призна­
ет огромное значение Пушкина «в истории русской образованности»,
просвещения. Однако в противоречии с этими похвалами актуальность
пушкинского наследия для современной литературы признавалась
Чернышевским незначительной. Фактически в оценке Пушкина Чер­
нышевский делает шаг назад по сравнению с Белинским, назвавшим
творца «Онегина» (в пятой статье пушкинского цикла) первым «по­
этом-художником» Руси. «Пушкин был, — пишет Чернышевский, —
по преимуществу поэт формы». Пушкин не был поэтом какого-ни­
будь определенного воззрения на жизнь, как Байрон, «не был даже
поэтом мысли вообще, как... Гете и Шиллер». Отсюда и итоговый вы­
вод статей: «Пушкин принадлежит уже прошедшей эпохе... Он не мо­
жет быть признан корифеем и современной литературы».
Общая оценка родоначальника русского реализма оказалась не­
историчной. Дал в ней знать и неоправданный в данном случае социо­
логический уклон в понимании Чернышевским художественного со­
держания, поэтической идеи. Вольно или невольно, но критик отдавал
Пушкина своим противникам — представителям «эстетической» кри­
тики.
В отличие от пушкинского наследия высочайшую оценку полу­
чает в «Очерках...» наследие гоголевское, по мысли Чернышевского,
обращенное к нуждам общественной жизни и поэтому исполненное
глубокого содержания. Особо подчеркивает критик у Гоголя гумани­
стический пафос, по существу не замеченный в пушкинском творче­
стве. «Гоголю, — пишет Чернышевский, — многим обязаны те, кото­
рые нуждаются в защите; он стал во главе тех, которые отрицают злое
и пошлое».
Гуманизм «глубокой натуры» Гоголя, однако, считает Чернышев­
ский, не подкреплялся современными передовыми идеями (учения­
ми), не оказавшими воздействия на писателя. По мнению критика,
это ограничило критический пафос гоголевских произведений: худож­
ник видел безобразие фактов русской общественной жизни, но не по­
нимал связи этих фактов с коренными основами русского самодер­
жавно-крепостнического общества. Вообще Гоголю был присущ «дар
207
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 16-20
бессознательного творчества», без которого нельзя быть художником.
Однако поэт, добавляет Чернышевский, «не создаст ничего великого,
если не одарен также замечательным умом, сильным здравым смыс­
лом и тонким вкусом». Художническую драму Гоголя Чернышевский
объясняет подавлением освободительного движения после 1825 года,
а также влиянием на писателя охранительно настроенных С. Шевы­
рева, М. Погодина и симпатиями его к патриархальности. Тем не ме­
нее общая оценка гоголевского творчества у Чернышевского очень
высока: «Гоголь был отцом русской прозы», «ему принадлежит заслу­
га прочного введения в русскую... литературу сатирического — или,
как справедливее будет называть его, критического направления», он
«первый дал русской литературе решительное стремление к содержа­
нию и притом стремление в столь плодотворном направлении, как
критическое». И наконец: «Не было в мире писателя, который был бы
так важен для своего народа, как Гоголь для России», «он пробудил в
нас сознание о нас самих — вот его истинная заслуга».
Отношение к Гоголю и гоголевскому направлению в русском ре­
ализме, впрочем, не оставалось у Чернышевского неизменным, но за­
висело от того, какой фазе его критики оно принадлежало. Дело в том,
что в критике Чернышевского различаются две фазы: первая с 1853
до 1858 года, вторая — с 1858 по 1862 год. Рубежным для них стало
обозначившееся назревание в России революционной ситуации, по­
влекшей за собой принципиальное размежевание мужицких демок­
ратов с либералами по всем вопросам, в том числе и литературным.
Первая фаза характеризуется борьбой критика за гоголевское
направление, остающееся в его глазах действенным и плодотворным.
Это борьба за Островского, Тургенева, Григоровича, Писемского,
Л. Толстого, за укрепление и развитие ими критического пафоса. Зада­
ча — объединить все антикрепостнические писательские группировки.
В 1856 году большую рецензию Чернышевский посвящает Гри­
горовичу, к тому времени автору не только «Деревни» и «Антона-Го­
ремыки», но и романов «Рыбаки» (1853), «Переселенцы» (1856), про­
никнутых глубоким участием к жизни и судьбе «простолюдина», в
особенности крепостных крестьян. Противопоставляя Григоровича его
многочисленным подражателям, Чернышевский считает, что в его
повестях «крестьянский быт изображен верно, без прикрас; в описа­
нии виден сильный талант и глубокое чувство».
До 1858 года Чернышевский берет под защиту «лишних людей»,
например, от критики С. Дудышкина, упрекавшего их в отсутствии
«гармонии с обстановкой», то есть за оппозицию среде. В условиях
208
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ» КРИТИКА
современного общества такая «гармония», показывает Чернышевский,
сведется лишь к тому, чтобы «быть расторопным чиновником, распо­
рядительным помещиком» («Заметки о журналах», 1857).
В эту пору критик видит в «лишних людях» еще жертв никола­
евской реакции, и ему дорога та доля протеста, которую они в себе
заключают. Правда, и в это время он относится к ним не одинаково:
сочувствует стремящимся к общественной деятельности Рудину и
Бельтову, но не Онегину и Печорину.
Особенно интересно отношение Чернышевского к Л. Толстому,
кстати, отзывавшемуся о диссертации критика и самой его личности
в это время крайне неприязненно. В статье «Детство и отрочество.
Сочинение графа Л. Н. Толстого...» Чернышевский обнаружил незау­
рядную эстетическую чуткость при оценке художника, идейные по­
зиции которого были весьма далеки от настроений критика. Две ос­
новные черты отмечает Чернышевский в даровании Толстого:
своеобразие его психологического анализа (в отличие от других пи­
сателей-реалистов Толстого занимают не результат психического про­
цесса, не соответствие эмоций и поступков и т.д., а «сам психический
процесс, его формы, его законы, диалектика души») и остроту («чис­
тоту») «нравственного чувства», нравственного восприятия изобра­
жаемого. Критик справедливо понял анализ Толстого как расшире­
ние и обогащение возможностей реализма (заметим попутно, что к
этой особенности толстовской прозы поначалу весьма скептически
отнесся даже такой мастер, как Тургенев, назвавший ее «выковырива­
нием сора из-под мышек»). Что касается «чистоты нравственного чув­
ства», которую Чернышевский отмечал, кстати, и у Белинского, то
Чернышевский видит в ней залог неприятия художником вслед за
нравственной фальшью также и социальной неправды, общественной
лжи и несправедливости. Подтверждением этому был уже рассказ
Толстого «Утро помещика», показывавший бессмысленность в усло­
виях крепостничества барской филантропии по отношению к кресть­
янину. Рассказ был высоко оценен Чернышевским в «Заметках о жур­
налах» 1856 года. В заслугу автору было поставлено то, что содержание
рассказа взято «из новой сферы жизни», что развивало и само воззре­
ние писателя «на жизнь».
После 1858 года суждения Чернышевского о Григоровиче, Пи­
семском, Тургеневе, а также о «лишних людях» изменяются. Это объяс­
няется не только разрывом крестьянских демократов с либералами
(в 1859-1860 годах из «Современника» уходят Л. Толстой, Гончаров,
Боткин, Тургенев), но и тем фактом, что в эти годы складывается но209
14-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
вое течение в русском реализме, представленное Салтыковым-Щед­
риным (в 1856 году «Русский вестник» начинает публикацию его «Гу­
бернских очерков»), Некрасовым, Н. Успенским, В. Слепцовым, А. Левитовым, Ф. Решетниковым и одухотворенное народолюбивыми
идеями. Писателям данного направления предстояло утвердиться на
собственных позициях, освобождаясь от влияния предшественников.
В решение этой задачи включается и Чернышевский, считающий, что
гоголевское направление себя исчерпало. Отсюда переоценка Рудина
(критик видит в нем недопустимую «карикатуру» на М. Бакунина, с
которым связывалась революционная традиция), и других «лишних
людей», которых Чернышевский отныне не отделяет от либеральствующих дворян.
Декларацией и прокламацией бескомпромиссного размежевания
с дворянским либерализмом в русском освободительном движении
1860-х годов стала знаменитая статья Чернышевского «Русский че­
ловек на rendez-vous» (1858). Она появляется в тот момент, когда, как
специально подчеркивает критик, отрицание крепостного права, объ­
единявшее в 1840-1850-е годы либералов мужицких демократов, сме­
нилось полярно противоположным отношением прежних союзников
к грядущей, полагает Чернышевский, крестьянской революции.
Поводом для статьи послужила повесть И. С. Тургенева «Ася»
(1858), в которой автор «Дневника лишнего человека», «Затишья»,
«Переписки», «Поездки в Полесье» изобразил драму несостоявшей­
ся любви в условиях, когда счастье двух молодых людей было, каза­
лось, и возможно и близко. Интерпретируя героя «Аси» (наряду с
Рудиным, Бельтовым, некрасовским Агариным и другими «лишними
людьми») как тип дворянского либерала, Чернышевский дает свое
объяснение общественной позиции («поведению») подобных людей,
пусть и выявляющейся в интимной ситуации свидания с любимой и
отвечающей взаимностью девушкой. Исполненные идеальных стрем­
лений, возвышенных чувств, они, говорит критик, роковым образом
останавливаются перед претворением их в жизнь, неспособны соче­
тать слово с делом. И причина этой непоследовательности не в какихто личных их слабостях, а в их принадлежности к господствующему
дворянскому сословию, обремененности «сословными предубеждени­
ями». От дворянского либерала невозможно ждать решительных дей­
ствий в согласии «с великими историческими интересами националь­
ного развития» (т.е. по устранению самодержавно-крепостнического
строя), потому что главной преградой для этого является само дво­
рянское сословие. И Чернышевский призывает решительно отказаться
210
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
от иллюзии относительно освободительно-гуманизаторских возмож­
ностей дворянского оппозиционера: «Все сильнее и сильнее развива­
ется в нас мысль, что это мнение о нем — пустая мечта, мы чувству­
ем... что есть люди лучше его, именно те, которых он обижает; что без
него нам было бы лучше жить» .
Несовместимостью революционного демократизма с реформиз­
мом объясняет Чернышевский в статье «Полемические красоты»
(1860) свое нынешнее критическое отношение к Тургеневу и разрыв с
писателем, которого ранее критик защищал от нападок справа: «Наш
образ мыслей прояснился для г. Тургенева настолько, что он перестал
одобрять его. Нам стало казаться, что последние повести г. Тургенева
не так близко соответствуют нашему взгляду на вещи, как прежде,
когда и его направление не было так ясно для нас, да и наши взгляды
не были так ясны для него. Мы разошлись».
С 1858 года главная забота Чернышевского посвящена разночинско-демократической литературе и ее авторам, призванным овладеть
писательским мастерством и указать публике иных по сравнению с
«лишними людьми» героев, близких к народу и одухотворенных на­
родными интересами.
Надежды на создание «совершенно нового периода» в поэзии
Чернышевский связывает прежде всего с Некрасовым. Еще в 1856 году
он пишет ему в ответ на просьбу высказаться о только что вышедшем
в свет знаменитом сборнике «Стихотворения Н. Некрасова»: «Такого
поэта, как Вы, у нас еще не было». Высокую оценку Некрасова Чер­
нышевский сохранил в течение всех последующих лет. Узнав о смер­
тельной болезни поэта, он просил (в письме 14 августа 1877 года Пыпину из Вилюйска) поцеловать его и сказать ему, «гениальнейшему и
благороднейшему из всех русских поэтов. Я рыдаю о нем» («Скажите
Николаю Гавриловичу, — отвечал Пыпину Некрасов, что я очень бла­
годарю его: я теперь утешен; его слова дороже, чем чьи-либо слова»).
В глазах Чернышевского Некрасов — первый великий русский поэт,
ставший действительно народным, т.е. выразивший как состояние уг­
нетенного народа (крестьянства), так и веру в его силы, рост народно­
го самосознания. Вместе с тем Чернышевскому дорога и интимная
лирика Некрасова — «поэзия сердца», «пьесы без тенденции», как он
ее называет, — воплотившая эмоционально-интеллектуальный строй
и душевный опыт русской разночинской интеллигенции, присущую
ей систему нравственно-эстетических ценностей.
В авторе «Губернских очерков» М. Е. Салтыкове-Щедрине Чер­
нышевский увидел писателя, пошедшего дальше критического реа211
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ленции 18-20
лизма Гоголя. В отличие от автора «Мертвых душ» Щедрин, по мне­
нию Чернышевского, уже знает, «какая связь находится между той
отраслью жизни, в которой встречаются факты, и другими отраслями
умственной, нравственной, гражданской, государственной жизни», т.е.
умеет возвести частные безобразия русской общественной жизни к
их источнику — социально-политическому строю России. «Губернс­
кие очерки» ценны не только как «прекрасное литературное явление»,
но и как «исторический факт русской жизни» на пути ее самосозна­
ния.
В отзывах об идейно близких ему писателях Чернышевский ста­
вит вопрос о необходимости в литературе нового положительного ге­
роя. Он ждет «его речи, бодрейшей, вместе спокойнейшей и решитель­
нейшей речи, в которой слышалась бы не робость теории перед
жизнью, а доказательство, что разум может владычествовать над жиз­
нью и человек может свою жизнь согласить со своими убеждениями».
В решение этой задачи Чернышевский включился в 1862 году и сам,
создав в каземате Петропавловской крепости роман о «новых лю­
дях» — «Что делать?»
Чернышевский не успел систематизировать свои взгляды на но­
вое течение в русской литературе. Но один из его принципов — во­
прос об изображении народа — был развит им очень основательно.
Этому посвящена последняя из крупных литературно-критических
статей Чернышевского «Не начало ли перемены?» <1861, поводом для
которой стали «Очерки народного быта» Н. Успенского>.
Критик выступает против всякой идеализации народа. В усло­
виях социального пробуждения народа (Чернышевский знал о массо­
вых крестьянских выступлениях в связи с реформой 1861 года) она,
считает он, объективно служит охранительным целям, так как закреп­
ляет народную пассивность, убеждение в неспособности народа са­
мостоятельно решать свою судьбу. Ныне неприемлемо изображение
народа в виде Акакия Акакиевича Башмачкина или Антона Горемы­
ки. Литература должна показать народ, его нравственное и психоло­
гическое состояние «без прикрас», потому что только такое изобра­
жение свидетельствует о признании народа равным другим сословиям
и поможет народу избавиться от слабостей и пороков, привитых ему
веками унижения и бесправия. Не менее важно, не довольствуясь ру­
тинными проявлениями народного быта и дюжинными характерами,
показать людей, в которых сосредоточена «инициатива народной де­
ятельности». Это был призыв создать в литературе образы народных
вожаков и бунтарей. Уже образ Савелия — «богатыря святорусского»
212
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
из поэмы Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» говорил о том, что
этот завет Чернышевского был услышан.
Эстетика и литературная критика Чернышевского не отличают­
ся академическим бесстрастием. Они, по выражению вождя больше­
виков, проникнуты «духом классовой борьбы». А также, добавим, и
духом рационализма, веры во всемогущество разума, свойственной
Чернышевскому как просветителю. Это обязывает нас рассматривать
литературно-критическую систему Чернышевского в единстве ее не
только сильных и перспективных, но и относительно слабых и даже
крайних посылок.
Чернышевский прав, отстаивая приоритет жизни над искусст­
вом. Но он заблуждается, называя на этом основании искусство «сур­
рогатом» (то есть заменителем) действительности. На деле искусство
не только особая (по отношению к научной или общественно-практи­
ческой деятельности человека), но и автономная форма духовного
творчества — эстетическая реальность, в создании которой огромная
роль принадлежит целостному идеалу художника и усилиям его твор­
ческой фантазии, кстати сказать, недооцениваемой Чернышевским.
«Действительность, — пишет он, — не только живее, но и совершен­
нее фантазии. Образы фантазии — только бледная и почти всегда не­
удачная переделка действительности». Это верно лишь в смысле свя­
зи художественной фантазии с жизненными устремлениями и
идеалами писателя, живописца, музыканта и т.д. Однако само пони­
мание творческой фантазии и ее возможностей ошибочно, ибо созна­
ние большого художника не столько «переделывает» реальный, сколь­
ко творит новый мир.
Понятие художественной идеи (содержания) приобретает у Чер­
нышевского не только социологический, но и большей частью раци­
оналистический смысл. Если первое ее толкование вполне оправда­
но по отношению к целому ряду художников (например, к Некрасову,
Салтыкову-Щедрину), то второе фактически устраняет грань меж­
ду литературой и наукой, искусством и социологическим тракта­
том, мемуарами и т.п. Примером неоправданной рационализации ху­
дожественного содержания может служить следующее высказывание
критика в рецензии на русский перевод сочинений Аристотеля: «Ис­
кусство, или, лучше сказать, поэзия... распространяет в массе читате­
лей огромное количество сведений и, что чаще важнее, знакомство с
понятиями, вырабатываемыми наукою, — вот в чем заключается ве­
ликое значение поэзии для жизни». Здесь Чернышевский вольно или
невольно упреждает будущий литературный утилитаризм Д. И. Пи213
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
сарева. Еще пример. Литература, говорит критик в другом месте, об­
ретает подлинную содержательность в том случае, если «говорит обо
всем, что важного в каком бы то ни было отношении происходит в
обществе, рассматривает все эти факты... со всех возможных точек
зрения, объясняет, от каких причин происходит каждый факт, чем он
поддерживается, какие явления должны быть вызваны к жизни для
его усиления, если он благороден, или для его ослабления, если он
вреден». Другими словами, писатель хорош, если, фиксируя значи­
тельные явления и тенденции общественной жизни, подвергает их
анализу и выносит над ними свой «приговор». Так действовал и сам
Чернышевский как автор романа «Что делать?». Но для исполнения
таким образом сформулированной задачи вовсе не обязательно быть
художником, ибо она вполне разрешима уже в рамках социологиче­
ского трактата, публицистической статьи, блестящие образцы кото­
рых дали и сам Чернышевский (вспомним статью «Русский человек
на rendez-vous»), и Добролюбов, и Писарев.
Едва ли не самое уязвимое место литературно-критической сис­
темы Чернышевского — это представление о художественном типе и
типизации. Соглашаясь с тем, что «первообразом для поэтического
лица часто служит действительное лицо», возводимое писателем «к
общему значению», критик добавляет: «Возводить обыкновенно не­
зачем, потому что и оригинал уже имеет общее значение в своей ин­
дивидуальности». Выходит, что типические лица существуют в самой
действительности, а не создаются художником. Писателю остается
лишь «перенести» их из жизни в свое произведение с целью объясне­
ния их и приговора над ними. Это было не только шагом назад от со­
ответствующего учения Белинского, но и опасным упрощением, сво­
дившим труд и дело художника к копированию действительности.
Известная рационализация творческого акта да и искусства в
целом, социологический уклон в трактовке литературно-художествен­
ного содержания как воплощения той или иной социальной тенден­
ции объясняют негативное отношение к взглядам Чернышевского не
только представителей «эстетической» критики, но и таких крупней­
ших художников 1850-1860-х годов, как Тургенев, Гончаров, Л. Тол­
стой, Ф. Достоевский. В идеях Чернышевского они увидели опасность
«порабощения искусства» (Н. Д. Ахшарумов) политическими и ины­
ми преходящими задачами.
Отмечая слабые стороны эстетики Чернышевского, следует по­
мнить о плодотворности — в особенности для русского общества и
русской литературы — ее основного пафоса — идеи о социальном и
214
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•РЕАЛЬНАЯ» КРИТИКА
гуманистическом служении искусства и художника. Одним из пер­
вых опытов «практической эстетики» назовет позднее диссертацию
Чернышевского философ Владимир Соловьев. Изменится с годами
отношение к ней у Л. Толстого. Целый ряд положений его трактата
«Что такое искусство?» (опубликован в 1897-1898 годах) окажется
прямо созвучным идеям Чернышевского.
И последнее. Нельзя забывать, что литературная критика была
для Чернышевского в условиях подцензурной печати практически
основной возможностью с позиций мужицкой демократии освещать
насущные проблемы русского общественного развития и влиять на
него. О Чернышевском-критике можно сказать то же, что автор «Очер­
ков гоголевского периода...» сказал о Белинском: «Он чувствует, что
границы литературных вопросов тесны, он тоскует в своем кабинете,
подобно Фаусту: ему тесно в этих стенах, уставленных книгами, — все
равно, хорошими или дурными; ему нужна жизнь, а не толки о досто­
инствах поэм Пушкина».
Николай Александрович Добролюбов (1836-1861) — второй круп­
нейший представитель «реальной» критики 1860-х годов. Ему, кста­
ти, принадлежит и сам этот термин — реальная критика.
В 1857 году Добролюбов, еще студентом петербургского Главно­
го педагогического института выступивший на страницах «Современ­
ника» (статьи «Собеседник любителей российского слова», «А. В. Коль­
цов» и др.), становится постоянным сотрудником этого журнала.
С начала 1858 года Н. Г. Чернышевский, увидевший в молодом кри­
тике боевого соратника, передает в его ведение отдел критики и биб­
лиографии. Последовали «четыре года лихорадочного неутомимого
труда» (Н. А. Некрасов), вскоре сделавшие автора статей «Что такое
обломовщина?», «Темное царство», «Когда же придет настоящий
день?» одной из центральных фигур русской литературно-обществен­
ной мысли этой поры.
В 1861 году, в статье «Г-н -бов и вопрос об искусстве» Ф. М. До­
стоевский свидетельствовал: нынешних критиков почти не читают, но
«г-н -бов <т.е. Добролюбов, подписывавший свои выступления непол­
ной фамилией. — В. Н.>... заставил-таки читать себя, и уж за это одно
он стоит особенного внимания».
Литературно-критическая позиция Добролюбова определилась
уже в таких статьях 1857-1858 годов, как «Губернские очерки. Из за­
писок... Щедрина» и «О степени участия народности в развитии рус­
ской литературы». Свое развитие и завершение она получает в круп­
нейших работах критика: «Что такое обломовщина?» (1859), «Темное
215
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
царство» (1859), «Луч света в темном царстве» (1860), «Когда же при­
дет настоящий день?» (1860), «Забитые люди» (1861).
Добролюбов — прямой союзник Чернышевского в борьбе за
«партию народа» в литературе, т.е. за создание литературного тече­
ния, изображающего современную русскую действительность с пози­
ций народа (крестьянства) и служащего делу его освобождения. Как
и Чернышевский, он постоянный оппонент «эстетической критики»,
которую с немалым основанием квалифицирует как догматическую,
обрекающую искусство «на неподвижность». Безуспешными пред­
ставляются Добролюбову («Темное царство») попытки, например,
критиков Н. Д. Ахшарумова и Б. Н. Алмазова разобраться с позиций
«вечных и общих» законов эстетики в таком нетрадиционном явле­
нии, как пьесы А. Н. Островского.
Как и Чернышевский, Добролюбов опирается на наследие Бе­
линского 40-х годов. Вместе с тем критической позиции Добролюбо­
ва присуща глубокая оригинальность и самостоятельность, не только
сближающие автора «Темного царства» с другими представителями
«реальной» критики, но и отличающие его от них. Они проявляются
в понимании роли и значения в творческом акте непосредственного
чувства художника, с одной стороны, и его идейной позиции (идеоло­
гии), с другой.
Отдавая должное такой способности писателя, как «сила непо­
средственного творчества» (Белинский), учителя Добролюбова глав­
ный успех (или, напротив, неудачу) художника обусловливали тем
не менее его идейной сферой. Отсюда упреки как Белинского, так и
Чернышевского в адрес Гоголя, который, обладая «удивительной си­
лой непосредственного чувства (в смысле способности воспроизво­
дить каждый предмет во всей полноте его жизни, со всеми его тончай­
шими особенностями)», не поднялся или не смог, как считали критики,
подняться до передовых (социалистических и революционно-демок­
ратических прежде всего) современных теорий. Напротив, Добролю­
бов, анализируя произведения Островского, Гончарова, главные до­
стижения этих авторов увязывает прежде всего с присущей им «силою
непосредственного чувства», а не с их идейной позицией. Именно ему,
согласно Добролюбову, был обязан своим верным взглядом на явле­
ния русской жизни Островский. Более того, это чувство, по мнению
критика, способно вступать в противоречие с идеологией (взгляда­
ми) писателя, если она расходится с жизненной правдой.
Показательно в этом свете отношение Добролюбова, например,
к пьесам Островского «Не в свои сани не садись», «Не так живи, как
216
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
хочется», «Бедность не порок», созданных под влиянием славянофиль­
ских идей, в глазах критика-радикала заведомо ложных. Чернышев­
ский в своей рецензии 1856 года на комедию «Бедность не порок» рас­
суждал так: в основу произведений положена ошибочная идея.
Поскольку же ложная мысль обескровливает и самый сильный талант,
комедия Островского оказалась несостоятельной и художественно.
Иначе ставит вопрос Добролюбов. Да, говорит он, названные пьесы
Островского вдохновлены ложными настроениями. «Но, — продол­
жает критик, — сила непосредственного художнического чувства не
могла и тут оставить автора, и потому частные положения и отдель­
ные характеры, взятые им... отличаются неподдельною истиною». Не­
посредственным чувством в первую очередь дорожит Добролюбов и
у Гончарова. Говоря в своем последнем годовом обзоре русской лите­
ратуры о стремлении автора «Обыкновенной истории» изображать
своих героев сугубо объективно, беспристрастно («У него нет ни люб­
ви, ни вражды к создаваемым им лицам, они его не веселят, не сердят,
он не дает никаких нравственных уроков ни им, ни читателю...»), Бе­
линский счел это недостатком романиста. «Из всех нынешних писа­
телей, — не без упрека замечал он, — он <Гончаров. — В. Н.> один...
приближается к идеалу чистого искусства, тогда как все другие ото­
шли от него на неизмеримое пространство — и тем самым успевают».
«Прежде всего художником» — спокойным, трезвым, бесстрастным —
называет Гончарова в статье «Что такое обломовщина?» и Добролю­
бов. Однако, в отличие от Белинского, оценивает эти особенности да­
рования и творческой позиции творца «Обломова» по существу по­
ложительно. Ведь благодаря им «творчество его <Гончарова. — В. Н.>
не смущается никакими предубеждениями, не поддается никаким ис­
ключительным симпатиям». Иначе говоря, в нем сильнее непосред­
ственная реакция писателя на действительность.
В чем тут дело? Почему Добролюбов, в отличие от Белинского и
Чернышевского, обусловливает правдивость воспроизведения жизни
не столько идеологией писателя, сколько его живым чутьем и чув­
ством?
Ответ в философской предпосылке критики Добролюбова — так
называемом антропологическом материализме. Это общая основа «ре­
альной» критики. Однако у Добролюбова она обретает, пожалуй, наи­
более действенный характер, во многом предопределяющий добролюбовскую концепцию и человека и художника.
Антропологизм — одна из разновидностей материалистического
миропонимания, предшествовавшая диалектическому и историческо217
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
му материализму К. Маркса и Ф. Энгельса. Материалистами антро­
пологического толка были французские просветители X V I I I столе­
тия (в частности, Жан-Жак Руссо), позднее многие из французских
утопических социалистов. Затем антропологический принцип в фи­
лософии был развит Л. Фейербахом, положившим его в основу своих
представлений о человеке. В человеческом индивидууме философыантропологи различают прежде всего изначальную природу (натуру,
естество), сложившуюся в доклассовый период истории и состоящую
из ряда основных компонентов (начал). Человек, согласно этому по­
ниманию, по природе: 1) разумен (Homo sapiens), 2) наклонен к дея­
тельности, труженик (Homo faber), 3) существо общественное, кол­
лективное (sociale animal est homo; zoon politicon, 4) стремится к
счастью (выгоде), эгоист, 5) свободен и свободолюбив.
Наличие в том или ином индивидууме всех компонентов его при­
роды, в равной мере развитых и друг друга дополняющих, превраща­
ет его в «нормального человека», т.е. вполне отвечающего своей нату­
ре. Таковы, например, по мнению Чернышевского, герои его романа о
«новых людях» — Лопухов, Кирсанов, Вера Павловна, Мерцаловы.
(Согласно Чернышевскому, заметим в скобках, человеческая «нату­
ральность» тождественна гениальности, поэтому гений — это просто
нормально развившийся человек.)
Итак, реальный человек в своем поведении обусловлен прежде
всего требованиями своей человеческой природы. Однако на него воз­
действует и общество, в котором он находится. Это воздействие мо­
жет совпадать с требованиями природы, если общество построено в
полном согласии с нею; если в нем царят разум, всеобщий труд, чув­
ство коллективизма, а не индивидуализма, свобода каждого и всех.
В этом случае и самый эгоизм человека, умиротворенный разумом,
преображается в «разумный эгоизм», т.е. естественно согласует инте­
ресы (выгоду, пользу) личности с пользой всего общества. Такое об­
щество Чернышевский изобразил в романе «Что делать?» в четвер­
том сне Веры Павловны. Это, по мысли романиста, естественное
человеческое общежитие, т.е. отвечающее всем потребностям челове­
ческой природы.
Ничего общего с ним не имеет, однако, наличное русское обще­
ство. В нем господствуют не труженики, а паразиты, не разум, но не­
вежество и темнота, не разумный, а своекорыстный эгоизм, не свобо­
да, но узаконенное рабство, гнет и подавление человека. И русские
материалисты-антропологи называют этот общественный порядок
«искусственным» или «фантастическим», подчеркивая этими опре218
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
делениями (они обретают терминологическое значение прежде всего
у Чернышевского и Добролюбова) его противоестественный харак­
тер. Воздействие такого общества на личность ведет к искажению и
подавлению ее природных начал, к деформации человека.
И все же натурально-естественные задатки и потребности чело­
века, считали Чернышевский и Добролюбов, не погибают вовсе, со­
храняясь в той общественной среде (прежде всего народной), где при­
сутствует общеполезный труд — одно из основных начал человеческой
природы (на полную деградацию она обречена лишь в среде бездель­
ников и паразитов вроде Михаила Сторешникова, Сержа, куртизанки
Жюли из романа «Что делать?»). Современный русский человек явля­
ет порой причудливое смешение «естественных» и «искусственных»,
наложенных обществом свойств. Как замечал Белинский в письме к
Кавелину 1847 года, он «может быть иногда героем добра в полном смыс­
ле слова, но это не мешает ему быть и невежей, колотить жену, быть
варваром с детьми». «Это потому, — пояснял в духе антропологическо­
го взгляда критик, — что все хорошее в нем есть дар природы, есть чис­
то человеческое, которым он нисколько не обязан ни воспитанию, ни
преданию, словом, среде, в которой родился, живет и должен умереть...».
Аналогично мыслит и Добролюбов. Так, в статье «Темное цар­
ство» критик уподобляет русское общество тюрьме, в которую не про­
никает «ни один звук с вольного воздуха, ни один луч светлого дня».
Но тут же добавляет: и в ней «вспыхивает по временам искра того
священного пламени, который пылает в каждой груди человеческой,
пока не будет залита наплывом житейской грязи». В свете антропо­
логической трактовки разума охарактеризовано Добролюбовым такое
явление русской жизни, как самодурство. Самодуры — это люди, «от­
выкшие от всякой разумности и правды в своих житейских отноше­
ниях». Самодурная сила — сила «бессмысленная», «не признающая
никаких разумных прав и требований». Самодуры — люди с предель­
но искаженной природой, так как наряду с общеполезным трудом пре­
зирают и основополагающий для нее разум.
Итак, человеческая личность в представлении Добролюбова ока­
зывается двойственной: естественно-природное («натуральное») на­
чало сочетается в ней с собственно общественным, сформированным
господствующим укладом, средой. От разностороннего воздействия
последних отнюдь не свободен и современный русский художник.
Следовательно, известная двойственность может отличать и его.
Эти посылки объясняют предпочтение, отдаваемое Добролюбо­
вым непосредственному чутью и чувству писателя перед его идеоло219
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
гией, общими воззрениями. Ведь они несравненно больше, чем природно-естественная сфера его личности, подвержены влиянию на­
вязываемых господствующим обществом понятий и представлений.
Разделяя их как мыслитель, идеолог, художник способен оспорить и скор­
ректировать их как живой человек — силою непосредственной правды,
природной гуманности. Это произойдет тем скорее, чем крупнее, само­
бытнее натура художника.
Масштаб натуры (природы) писателя поэтому едва ли не адеква­
тен у Добролюбова размеру художнического дарования. Несамостоятель­
ный, мелкий человек не способен стать крупным художником. В лучшем
случае он станет выразителем модных идей и настроений, как, напри­
мер, либеральствующие писатели-обличители В. Соллогуб и Розенгейм.
«Мы понимаем, — пишет Добролюбов, — что графа Соллогуба, напри­
мер, нельзя разбирать иначе, как спрашивая: «Что он хотел сказать сво­
им "Чиновником"?.. Можно так обращаться... и с стихотворениями Розенгейма... меркою достоинства стихотворений остается относительное
значение идеи, на которую оно сочинено». Напротив, в произведениях
Островского отражается, по мнению критика, прежде всего глубокая на­
тура этого человека. Поэтому «Островский умеет заглядывать в глубь
души человеческой, умеет отличать натуру от всех извне принятых
уродств и наслоений...».
У подлинного художника необходимо, считает Добролюбов, разли­
чать и разделять априорные взгляды, которыми он обязан обществу (или
принял на веру), с одной стороны, и миросозерцание, воплощающее глу­
бинные начала его личности, ее сокровенный пафос — с другой. Понятие
миросозерцания (а не собственно идейной позиции) становится в кри­
тике Добролюбова важнейшим. «В произведениях талантливого худож­
ника, — пишет он в статье «Темное царство», — всегда можно примечать
нечто общее, характеризующее все их и отличающее их от произведений
других писателей. На техническом языке искусства принято называть
это миросозерцанием художника. Но напрасно стали бы мы хлопотать о
том, чтобы привести это миросозерцание в определенные логические
построения, выразить его в определенных формулах. Отвлеченностей
этих обыкновенно не бывает в самом сознании художника; нередко даже
в отвлеченных рассуждениях он высказывает понятия, разительно про­
тивоположные тому, что выражается в его художественной деятельно­
сти, — понятия, принятые им на веру или добытые посредством ложных,
наскоро, чисто внешним образом составленных силлогизмов. Собствен­
ный же взгляд его на мир, служащий ключом к характеристике его та­
ланта, надо искать в живых образах, создаваемых им».
220
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
Противоречие между натурой (непосредственным чувством) ху­
дожника и его взглядами (идеологией), впрочем, не представлялось
Добролюбову абсолютно неизбежным. Нет сомнения, что критик не
находил его у людей революционного склада и таковых же убежде­
ний — у Н. А. Некрасова, М. Е. Салтыкова-Щедрина. Однако писате­
ли, вполне отвечавшие добролюбовскому идеалу художника-свобо­
долюбца, исчислялись пока единицами. Пользовавшиеся огромным
успехом у публики Тургенев, Гончаров, Островский, Достоевский не
разделяли тех выводов о необходимости насильственного устранения
существующего общественного порядка, которые для Добролюбова,
Чернышевского неизбежно следовали, в частности, из антропологи­
ческой концепции человека и истории. Прирожденные гуманисты, эти
писатели тем не менее не были революционерами.
Сознание этого факта объясняет первое требование Добролюбо­
ва к критике: она должна, оставив собственно идеологию писателя в
стороне, заняться созданными им художественными образами, так как
миросозерцание художника отражается именно в них. Этим путем и
пойдет Добролюбов, анализируя драмы Островского, романы Гонча­
рова, Тургенева, Достоевского. Не навязывая, скажем, Островскому
никаких наперед заданных уставов и требований, чем грешили пред­
ставители «эстетической» критики, Добролюбов сосредоточивает свое
внимание на конкретных характерах, сценах и положениях той или
иной пьесы, исследуя заключенный в них объективный смысл. При
этом критика интересует не столько то, что хотел сказать писатель,
сколько то, что сказалось определенным образом, конфликтом, про­
изведением в целом. Такой метод критики Добролюбов и назвал ре­
альным.
По мнению Добролюбова, даже отдельно взятый характер, об­
раз, созданный большим художником, заключает в себе значительное
и притом актуальное содержание, в той или иной степени воплощая
естественные стремления современников. Дело в том, что подлинный
художник умеет поставить перед читателем «полного человека», тем
самым «заставляя проглядывать человеческую натуру сквозь все на­
плывные мерзости». Такая способность отличает, в частности, Остро­
вского. «И в этом умении подмечать натуру, — пишет Добролюбов, —
проникать в глубь души человека, уловлять его чувства, независимо
от изображения его внешних, официальных отношений, — в этом мы
признаем одно из главных и лучших свойств таланта Островского».
Изобразить человека в его полноте, т.е. в совокупности не толь­
ко социальных, но и природных черт, — значит гарантировать харак221
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
теру верность жизненной правде. А заодно и художественно-эстети­
ческую ценность. С этих позиций Добролюбов берет под защиту пье­
сы Островского от упреков «эстетической» критики, находившей в
них обилие случайных лиц и эпизодов, даже «презрение к логической
замкнутости произведения». Да, соглашается Добролюбов, драмы
Островского действительно нередко кончаются случайными развяз­
ками. Но ведь в них отображено общество, в котором господствует
неразумность. Где же тут взять разумных развязок. «По нашему мне­
нию, — замечает критик, — для художественного произведения годят­
ся всякие сюжеты, как бы они ни были случайны, и в таких сюжетах
нужно для естественности жертвовать даже отвлеченною логичностью,
в полной уверенности, что жизнь, как и природа, имеет свою логику и
что эта логика, может быть, окажется гораздо лучше той, которую мы
ей часто навязываем». Своеобразие сюжетосложения в пьесах Остро­
вского Добролюбов увязывает с их жанром. По его определению, это
«пьесы жизни».
Предложенная дефиниция отражала, впрочем, вместе с сильной
стороной критического метода Добролюбова и таящуюся в нем опас­
ность. Определение подчеркивало жанровое новаторство Островско­
го, отличие его драматургии от комедии характеров, комедии положе­
ний и т.д. Вместе с тем оно как бы стирало грань, отделяющую
художественную достоверность (правду) от правды объективной ре­
альности. Отождествление их грозило подменой анализа собственно
художественного произведения публицистическим разговором по его
поводу.
«Полнота явлений жизни», доступная тому или иному худож­
нику, становится у Добролюбова и важным критерием таланта. Вот,
говорит он, два поэта — Тютчев и Фет. Оба даровиты. Но если Фет
улавливает жизнь лишь в мимолетных впечатлениях от тихих явле­
ний природы, то Тютчеву доступна и «суровая энергия, и глубокая
дума... возбуждаемая вопросами нравственными, интересами обще­
ственной жизни». Следовательно, Тютчев — художник более крупный,
чем Фет. Умение «охватить полный образ предмета, отчеканить, из­
ваять его» — свидетельство, по Добролюбову, незаурядности таланта
Гончарова.
Внимание Добролюбова к всесторонне («полно») изображенным
характерам Островского, Гончарова, Тургенева было продиктовано,
впрочем, не столько эстетическими представлениями, сколько пуб­
лицистическими и пропагандистскими целями критика-революцио­
нера. Анализируя такой характер, Добролюбов получал возможность
222
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
высветить и подчеркнуть в нем те естественно-свободолюбивые устрем­
ления (или, напротив, их подавленность, деградацию), которые сам
художник либо не принимал в расчет, либо трактовал во многом ина­
че. С особой заинтересованностью рассматриваются в этом свете ге­
рои из народа (или среды, ему нравственно близкой) как основного
хранителя естественно-природных начал и поэтому решающей силы
в деле освобождения и возрождения русского общества. Одним из
ярких представителей народа стала для Добролюбова героиня драмы
Островского «Гроза» Катерина. В ее протесте против удушливо-хан­
жеской морали кабановых и диких критик увидел прямой вызов «са­
модурной силе», грубо и нагло попирающей подлинно человеческие
потребности и порывы. Их искажением и омертвлением в условиях
паразитического существования за счет «трехсот Захаров» объясняет
Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?» личную и соци­
альную несостоятельность гончаровского Обломова, человека, «от
природы» вовсе не тупого и не апатичного. Сходное с обломовским
воспитание и положение предопределило, по мнению Добролюбова,
общественную никчемность и таких незаурядных людей, как Онегин,
Печорин, Бельтов, Рудин, Тентетников, дворянского либерализма в
целом.
В статьях «Русская сатира в век Екатерины», «О степени учас­
тия народности в развитии русской литературы» (1858), «Черты для
характеристики русского простонародья» (1860) Добролюбов сфор­
мулировал второе важнейшее требование «реальной» критики. Это
требование (критерий) народности. «Мерою достоинства писателя
или отдельного произведения, — заявлял критик, — мы принимаем
то, насколько служат они выражением естественных стремлений из­
вестного времени и народа».
Под «естественными стремлениями» Добролюбов как последо­
ватель антропологического материализма разумеет изначально при­
сущие человеку потребности в свободе и счастье, общественную (кол­
лективную) направленность и содержание которых гарантируют разум
и освященный разумом общеполезный труд. В общеполезном труде
проходит прежде всего жизнь народа (крестьянства). Это обстоятель­
ство и превращает народ, в глазах Добролюбова, духовно и нравствен­
но в самую здоровую часть русской нации, в решающую силу и на пути
ее освобождения. Отсюда же и народолюбие (но не народопоклонство)
Добролюбова и Чернышевского.
Народным писатель становится в той степени, в которой его про­
изведения воспроизводят и стимулируют естественные стремления
223
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
современников, в особенности из демократической среды. Имени на­
родного писателя во многом, по Добролюбову, заслуживает Остро­
вский, в драмах которого наряду с растлевающим влиянием антигуман­
ного общественного устройства критик видит героев, из уст которых
слышен голос протеста, голос незамутненной человеческой природы.
В то же время Добролюбов отмечает, что в современной русской лите­
ратуре еще не существует «партии» (имена Некрасова, СалтыковаЩедрина не называются, видимо, по тактическим причинам), которая
бы говорила от лица народа и его голосом. Ее еще предстоит создать.
Итак, анализ и итоговая оценка художественного произведения
определены у Добролюбова двумя основными критериями, обуслов­
ленными как философской, так и социально-политической позиция­
ми критика: 1) объективным содержанием созданных художником
образов (характеров, конфликтов, ситуаций и т.д.), рассмотренных в
свете естественных стремлений человека, 2) степенью народности.
Сильной стороной Добролюбова было умение использовать та­
лантливую литературу как союзника в революционной пропаганде и
борьбе. Добролюбовская интерпретация драм Островского, романов
Тургенева, Гончарова, Достоевского и др. превращала их из явлений
нравственно-эстетического порядка в факты и факторы обществен­
ного, гражданского самосознания и прогресса. В то же время сдвиг
внимания критика с концепции самого художника (его «сокровенно­
го духа», по выражению Белинского) на объективный смысл его об­
разов угрожал пренебрежением не только к априорным взглядам пи­
сателя, но и к внутренней логике произведения. Этой опасности
Добролюбов не избежал при анализе романа Тургенева «Накануне» в
статье «Когда же придет настоящий день?» Тургенев не только не при­
нял добролюбовской трактовки романа, но и протестовал против пуб­
ликации статьи. И второе. Тот или иной художественный образ (ха­
рактер) нельзя без ущерба для его художественного смысла изымать
из образной системы произведения. А надо сказать, Добролюбов по­
ступает таким образом не в одной статье «Темное царство», где груп­
пирует персонажей Островского в свете собственного их разумения,
а не их положения в той или иной пьесе драматурга. В том и другом
случае разговор о произведении грозил обернуться рассуждениями
по его поводу, то есть чистой публицистикой.
А теперь еще об одной интересной особенности критических ра­
бот Добролюбова, до сих пор не зафиксированной специалистами.
Добролюбовские статьи нередко уподобляли социологическим
трактатам, что во многом справедливо. При этом у них есть любопыт224
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ- КРИТИКА
ная черта, продиктованная в первую очередь антропологической фи­
лософией автора. Крупнейшие выступления Добролюбова не что
иное, как анализ русского общества в вертикальном разрезе, начи­
ная с верхних, господствующих классов и заканчивая низами, наро­
дом. Критик измеряет эти слои степенью естественных стремлений,
им доступных.
Одна из первых крупных статей — «Губернские очерки. Из запи­
сок... Щедрина» — подвергает анализу дворянскую интеллигенцию.
Критик находит в ее представителях крайнее оскудение «натуры» —
природных задатков. Это, по его мнению, и немудрено, так как жизнь
дворянского интеллигента, за редким исключением, протекает в празд­
ности, обеспеченной даровым трудом крепостных. Поэтому, согласно
критику, это даже не «талантливые натуры» в том ироническом смыс­
ле, который придал этому эпитету автор очерков, а «гнилые» натуры.
Вторая принципиально важная статья — «Что такое обломовщи­
на?» — с тех же позиций развенчивает господствующий тип дворян­
ского оппозиционера («лишнего человека») — от Онегина и Печори­
на до Рудина. Тут также первоначальная природа искажена или
ослаблена сходными условиями существования. Это поэтому «дрян­
ные» натуры.
В статье «Темное царство» нарисован близкий к литературному
образ «бессмысленной» самодурной силы — символ жизни господству­
ющих классов. Это жизнь, порвавшая со светом, разумом и трудом,
средоточие грубых нелепостей, нравственных уродств, лжи и лицеме­
рия. Иначе говоря, «темное царство» («власть тьмы») в первоначаль­
ном, восходящем к Библии значении понятия.
Господствующим «темным царством», его гнетущей и принижа­
ющей человеческую природу силой сформированы «забитые люди»
(так называется статья Добролюбова о романе Достоевского «Унижен­
ные и оскорбленные»), т.е. «забитые» натуры, люди робкие и терпели­
во страдающие, в душах которых, однако, не вовсе погас свет челове­
ческих желаний. Это мелкие чиновники, бедняки-литераторы и т.п.
Наконец, статья «Луч света в темном царстве» указывает на сре­
ду — слой русского общества — в которой человеческая натура пред­
стает несломленной вопреки удушливой атмосфере господствующих
нравов и быта. Это сфера, близкая трудовому народу. Это купель «нор­
мальных» натур, примером которых стала для Добролюбова Катери­
на из «Грозы» Островского.
Так, упованием на конечную победу естественных стремлений
человека, его исконной натуры над «фантастическим» и «искусствен225
15-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
ным» общественным порядком закончил свою литературно-критиче­
скую деятельность Добролюбов, скончавшийся от туберкулеза в
25-летнем возрасте.
И последнее. До сих пор мы пользовались тем определением кри­
тики Добролюбова, которое он дал ей сам: реальная. Сказанное выше
позволяет конкретизировать эту общую для радикально-революци­
онной критики дефиницию. Критический метод (систему) Добролю­
бова можно охарактеризовать как литературно-публицистический,
имея в виду как преобладание в нем публицистического пафоса, так и
приверженность автора собственно литературному прогрессу.
Д. И. Писарев
Дмитрий Иванович Писарев (1840-1868) считал себя прямым
продолжателем «реальной» критики Чернышевского и Добролюбо­
ва. И для этого у него были не только субъективные основания. После
смерти в 1861 году Добролюбова и ареста год спустя Чернышевского
Писарев, сам арестованный 2 июля 1862 года и заключенный в Петро­
павловскую крепость, но добившийся права публично выступать с
литературно-критическими и публицистическими статьями, как бы
принимает эстафету революционно-радикальной критики. Вместе с
тем правильно понять своеобразие литературно-критической позиции
Писарева можно лишь с учетом ее значительных отличий не только
от критики «эстетической», «органической» (Ап. Григорьев) или «по­
чвеннической» (Н. Страхов), но и от позиций Белинского, Чернышев­
ского и Добролюбова.
Это отличие проявилось в равнодушии Писарева к такой теоре­
тической предпосылке критики его предшественников, как метафи­
зика и диалектика. Писарев отбрасывает ее вместе с немецкими «умоз­
рительными системами» от Шеллинга до Фейербаха. «Наше время, —
заявляет он в статье «Схоластика XIX века» (1861), — решительно не
благоприятствует развитию теории<...> Ум наш требует фактов, до­
казательств... <...> На этом основании мне кажется, что ни одна
философия в мире не привьется к русскому уму так прочно и так лег­
ко, как современный, здоровый и свежий материализм. Диалектика,
фразерство, споры на словах и из-за слов совершенно чужды этому
простому учению».
Немецкой классической философии Писарев противопоставля­
ет методологию и выводы новейшего естествознания и современной
исторической науки, «опирающейся на тщательную критику источ226
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
ников». Собственную практическую программу действий Писарев
вырабатывает в значительной степени на основании положений про­
тивника «метафизики», основателя позитивизма О. Конта (ему по­
священа статья 1865 года «Исторические идеи Огюста Конта»), а так­
же естественно-научного материализма К. Фохта, Л. Бюхнера и
Я. Молешотта. Вульгарно-материалистическое представление о един­
стве физиологии и психологии, разделяемое Писаревым, приведет его,
в частности, к выводу о бесполезности эстетики, о том, что она долж­
на раствориться в физиологии.
Наряду с «дешевым материализмом» ( Ф . Энгельс) Фохта —
Молешотта составной частью мировоззренческой позиции Писарева
стал и антропологизм, в целом послуживший у Писарева (как и у Бе­
линского, Чернышевского, Добролюбова) освободительным идеям и
вере критика в конечную победу человеческой природы, проникну­
той борьбой за самосохранение и чувством «общечеловеческой соли­
дарности», над гнетущим и искажающим ее обществом.
Своеобразна и социально-политическая предпосылка писаревской критики. Писарев — революционный демократ в том смысле, что
он отнюдь не исключает возможность и законность революционного
преобразования русского общества в интересах всех «голодных и раз­
детых». Ему вполне ясен и факт эксплуатации народа господствую­
щими сословиями; это отчетливо дано понять в памфлете «Пчелы»
(1862), статьях «Очерки из истории труда» (1863), «Генрих Гейне»
(1867), «Французский крестьянин в 1789 году» (1868) и др. Но Писа­
рев иначе, чем крестьянские революционеры Чернышевский и Доб­
ролюбов, решает вопрос о движущих силах общественного прогресса
и о роли в нем в настоящий момент народных масс. «Русский кресть­
янин, — пишет он, например, в статье «Схоластика XIX века», — еще
не в состоянии возвыситься до понятия собственной личности, воз­
выситься до разумного эгоизма и до уважения к своему "я"». Реша­
ющую роль в русском общественном движении Писарев отводит не
массам, а мыслящим личностям — демократической интеллигенции,
всем, кого критик, начиная со статьи «Базаров» (1862), назовет «реа­
листами».
Центральная в критике Писарева теория «реализма» («реали­
стов») как особого мировоззренческого и поведенческого комплекса
заключала в себе, наконец, и ответ на вопрос об отношении литерату­
ры к обществу и социальной функции искусства. Программа «реализ­
ма» — подлинное средоточие писаревской критики в ее сильных и
слабых сторонах. Но прежде чем приступить к ее рассмотрению, ска227
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
жем коротко о начальном периоде деятельности Писарева, продол­
жавшемся с 1859 по 1860 год.
Дебютировав в журнале «для взрослых девиц» «Рассвет», Писа­
рев поместил здесь разборы гончаровского «Обломова», «Дворянско­
го гнезда» Тургенева и рассказа Л. Толстого «Три смерти». «В эти ран­
ние дни моей... ранней юности, — вспоминал он позднее, — я был
помешан, с одной стороны, на красотах науки, о которой не имел ни­
какого понятия, а с другой, на красотах поэзии, которой представите­
лем я считал, между прочим, г. Фета».
В ту пору еще студент Петербургского университета, Писарев
разделяет подходы и критерии «эстетической» критики. «Истинный
художник, — декларирует он, например, в статье об «Обломове», сто­
ит выше житейских вопросов, но не уклоняется от их разрешения,
встречаясь с ними на пути своего творчества. Такой поэт смотрит глу­
боко на жизнь и в каждом ее явлении видит общечеловеческую сторо­
ну, которая затронет за живое всякое сердце и будет понятна всякому
времени». В таланте Гончарова критику дороги «полная объектив­
ность, спокойное, бесстрастное творчество, отсутствие узких времен­
ных целей, профанирующих искусство».
Нотки будущего Писарева пробиваются, пожалуй, лишь в статье
о «Дворянском гнезде» — в упреках Лизе Калитиной за пассивность,
отсутствие собственного взгляда на жизнь, в идее «умственной само­
стоятельности» женщины.
Принципы «эстетической» критики владели Писаревым, одна­
ко, недолго. «В 1860 году, — писал он, — в моем развитии произошел
довольно крутой поворот. Гейне сделался моим любимым поэтом, а в
сочинениях Гейне стали нравиться самые резкие ноты его смеха. От
Гейне понятен переход к Молешотту и вообще к естествознанию, а
далее идет уже прямая дорога к последовательному реализму и к стро­
жайшей утилитарности» («Промахи незрелой мысли», 1864).
Приглашенный в 1861 году в журнал «Русское слово» (редакти­
ровался Г. Е. Благосветловым), Писарев в том же году публикует в
нем ряд статей («Идеализм Платона», «Схоластика XIX века», «Сто­
ячая вода», «Писемский, Тургенев и Гончаров», «Женские типы в ро­
манах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова»), объединяемых
двумя взаимосвязанными задачами. Это, во-первых, пропаганда
«эмансипации человеческой личности» от семейных, сословно-кастовых, нравственно-идеологических оков и предрассудков господствующе­
го общества, мешающих «человеку свободно дышать и развиваться». «Что
можно разбить, — излагает критик ультиматум своего «лагеря», — то и
228
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдре­
безги, то хлам». И, во-вторых, призыв к литературе максимально сбли­
зиться с действительностью и практически послужить освобождению
личности, анализируя в этом свете «вопросы частной нравственности
и житейских отношений».
Реализацией последней задачи становится статья о повестях
Писемского «Стоячая вода». В произведениях писателя критик отме­
чает моменты, изобличающие «грубость семейных отношений, неес­
тественность нравственных воззрений, подавление личной самостоя­
тельности гнетом общественного мнения...». «Мое дело, — объясняет
Писарев свой нынешний подход к литературе, — обратить внимание
читателя на те факты, которые всего более дают материалов для раз­
мышления».
Объемом подобного «материала» в произведениях того или ино­
го художника оценивает теперь Писарев и его общественное значе­
ние. Отсюда полярно противоположное по сравнению с первой стать­
ей об «Обломове» мнение критика о Гончарове и выдвижение на первое
место даже не Тургенева, а Писемского — за густоту и яркость соци­
альной бытописи и почти «этнографический интерес» его романов, а
также и критическое отношение к герою-фразеру.
Законченность литературно-критическая позиция Писарева об­
ретает в 1862-1864 годах, когда критик, по его словам, отстаивает то
«совершенно самостоятельное направление мысли», которое находит­
ся в «самой неразрывной связи с действительными потребностями
нашего общества» («Реалисты», 1864). Это и есть знаменитый писаревский «реализм».
Наступление в 1862 году общественной реакции в России не из­
менило революционной позиции Писарева. «Династия Романовых и
петербургские бюрократы, — писал он в прокламации против царского
агента барона Ф. Фиркса (псевдоним — Шедо-Ферроти), — должны по­
гибнуть...». Вместе с тем народная революция представляется Писареву
теперь еще менее возможной ввиду темноты и пассивности масс. Для
достижения политической свободы и демократии нужны, считает он,
иные — не «механические», а «химические» средства. И соответствую­
щие им деятели, нарождение которых в самой жизни для Писарева зна­
меновал тургеневский Базаров. Он-то и стал в глазах критика первым
воплощением «реалиста». Мировоззренческий и поведенческий кодекс
таких людей Писарев формулирует в статье 1864 года «Реалисты».
В основе теории «реализма» два принципа: 1) прямой пользы и
2) «экономии умственных сил». Писарев рассуждает так: масса наро229
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
да пребывает в порочном круге невежества и бедности и сама не в со­
стоянии его разорвать. Помочь народу в этом могут только люди, обла­
дающие знаниями и несущие их в массы, — мыслящая часть общества.
Но она крайне малочисленна, и чтобы ее усилия по просвещению наро­
да не пропадали даром, нужна строжайшая «экономия умственных сил»,
т.е. их подчинение только тому, что действительно приносит пользу.
Самое полезное для общества сейчас, считает Писарев, — это
пропаганда естественно-научных материалистических знаний, так как
только они научат людей правильно понимать потребности своей при­
роды и, следовательно, действовать так, чтобы их личная польза (вы­
года) сочеталась с выгодой других людей, всего общества. (Отсюда, в
частности, писаревский апофеоз науки, знаний.) Людей, обладающих
этим пониманием, мало. Значит, надо прежде всего их умножить, со­
здав поколение демократической интеллигенции, массовый тип «мыс­
лящего работника», «интеллигентного пролетария».
Поколение «реалистов» (а не «нигилистов», как обозвали база¬
ровых их идеологические и социальные антиподы) сделает ненужны­
ми прежних «лишних людей» — фразеров-идеалистов Рудиных и
Бельтовых.
Отсюда и насущные — «реалистические» — задачи современной
русской литературы. Она также должна быть подчинена требованию
прямой пользы и «экономии умственных сил». Она вносит в обще­
ство естественно-научные знания, способствуя правильному разуме­
нию человеком своей природы, а также формируя критическое мыш­
ление. Она дает для последнего обильный материал из всех сфер
общественной жизни. Наконец, она создает в своих произведениях об­
разы «реалистов» с «реалистических» же авторских позиций. Потому
что, утверждает Писарев, «кто не реалист, тот не поэт, а просто даро­
витый неуч или ловкий шарлатан».
В духе последних определений Писарев, как правило, отзывается
о представителях «чистого искусства». «Поэт, — пишет он в «Реали­
стах», — или великий боец мысли... или ничтожный паразит, потеша­
ющий других... паразитов мелкими фокусами бесплодного фиглярства.
Середины нет». Нет ее и в писаревских приговорах. Если к «бойцам
мысли» относятся Шекспир, Данте, Байрон, Гете, Гейне, Некрасов (а из
прозаиков Диккенс, Теккерей, Жорж Санд, В. Гюго, в России — Пи­
семский, Тургенев, Помяловский, Достоевский), то на противопо­
ложном полюсе чаще всего оказывается А. Фет.
В глазах Писарева «чистое искусство» не только бесполезно, но
и вредно, так как отвлекает умственные силы общества от решения
230
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-РЕАЛЬНАЯ. КРИТИКА
«настоятельных потребностей современной гражданской жизни».
В статье «Цветы невинного юмора» (1864), вызванной упреком в не­
оправданной апологии естественных наук, Писарев причислил к ав­
торам «чистого искусства» даже Салтыкова-Щедрина, сатира которого-де не ориентирована на существенную пользу.
В пропаганде «реализма» заключена, по Писареву, непосред­
ственная цель и оправдание (польза) и современной литературной
критики. «Разбирая роман или повесть, — говорит критик в статье
«Роман кисейной девушки» (1865), — я постоянно имею в виду не
литературное достоинство данного произведения, а ту пользу, кото­
рую из него можно извлечь для миросозерцания моих читателей».
Необходимо, чтобы в критическом отзыве «высказался взгляд крити­
ка на явления жизни, отражающиеся в литературном произведении».
Просвещению читателей в духе «реализма» может послужить и ав­
тор, «равнодушный к живым потребностям современности». В этом
случае критика достигнет своей цели, вскрывая обычные, по мнению
Писарева, причины этого равнодушия: «невежество данного субъек­
та, или одностороннее развитие, или слабоумие, или молчалинство».
В любом случае критика, в понимании Писарева, не способ ана­
лиза художественных произведений, а агент насущных потребностей
общества.
Упование Писарева не столько на народ, сколько на критически
мыслящих личностей объясняет пересмотр им ряда оценок Добролю­
бова. Вопреки Добролюбову он называет (в статье «Женские типы в
романах и повестях Писемского, Тургенева и Гончарова») произведе­
нием «чистого искусства» роман Гончарова «Обломов», а в характере
главного героя видит не типическое лицо, а «клевету» (в смысле вы­
думки) на русскую жизнь. Он не согласен с мнением о тургеневском
Инсарове как предвестнике русских «людей дела» на том основании,
что герой «Накануне» — плод авторской фантазии, сверх того, в ин­
теллектуальном отношении человек дюжинный. В статье «Мотивы рус­
ской драмы» (1864) негативно оценена личность Катерины («Гроза»
Островского), в которой Добролюбов увидел символ зреющего народ­
ного протеста. Не видя у Катерины примет «умной и развитой лично­
сти», Писарев считает ее всего лишь жертвой неосознанных страстей и
фантазий, этаким «вечным дитем». Да и вообще, по мнению критика,
русская жизнь лишена подлинно драматических коллизий, возника­
ющих лишь при столкновении «реалиста» с косным обществом.
Антищедринская статья «Цветы невинного юмора», представляв­
шая сатирика любителем смеха для смеха, иронизирующим над яко231
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
бы уже отжившим явлением (имелось в виду крепостное право и его
последствия), породила длительную и жесткую полемику «Русского
слова» с «Современником» (1864-1865), нанесшую значительный
вред этим радикальным органам. С обеих сторон (от имени «Совре­
менника» выступали Щедрин и М. Антонович, от имени «Русского
слова» — Писарев и В. Зайцев) было допущено множество передер­
жек и колкостей — в частности, в связи с различным отношением к
некоторым аспектам недавно опубликованного романа Чернышев­
ского «Что делать?». На одном из эпизодов этой полемики надо оста­
новиться.
Речь идет об отношении к Базарову и вообще базаровскому типу.
Если Антонович усмотрел в нем клевету на молодое поколение (в ста­
тье «Асмодей нашего времени», 1862), то Писарев, напротив, — «все
наше молодое поколение с своими стремлениями и идеями» («База­
ров», 1862). К Базарову Писарев возвращается в программных «Реа­
листах», «Мыслящем пролетариате» (первоначальное название «Но­
вый тип», 1865). Это излюбленный герой критика, затмить которого в
его глазах смог, пожалуй, лишь Рахметов, в котором, однако, Писаре­
ву виделось развитие базаровского типа. Именно в Базарове критик
усмотрел совокупность основных черт «реалиста»: он прошел школу
труда и лишений, «сделался чистым эмпириком», в жизни руковод­
ствуется «расчетом» (понимает, что «быть честным очень выгодно»);
это личность свободная от гнета преданий, авторитетов, самостоятель­
ная. «Реалист» презирает все мечтательное, туманное, чуждое жизни
и потребностям здорового организма (весь «романтизм», «эстетизм»),
он материалист-естественник, распространяющий знания и идущий
к цели прямо, честно и энергично. В отличие от печориных, имеющих
«волю без знания», и рудиных, владеющих «знанием без воли», «реа­
листы» базаровы имеют «знания и волю», причем мысль и воля у них
«сливаются в одно целое».
Вернемся к писаревской трактовке задач литературной крити­
ки. В конкретном преломлении критическая пропаганда «реализма»
у Писарева означала:
1) борьбу за Базаровых -«реалистов» и против их клеветников;
2) показ несостоятельности людей, далеких от «реалистов»; 3) разобла­
чение чуждых «реалисту» ценностей и теорий; 4) разоблачение мни­
мых «реалистов»; 5) анализ материалов, способствующих умственно­
му формированию людей «нового типа».
В рамках первой задачи написана статья «Мыслящий пролета­
риат» — о героях романа Чернышевского «Что делать?», принадлежа232
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
щих, как подчеркивает критик, «к базаровскому типу», но обрисован­
ному «отчетливее... и гораздо подробнее».
Из содержательных аспектов произведения Писарев прежде всего
пропагандирует мысль об освобождающей и восстанавливающей лич­
ность миссии свободного коллективного труда, а также этику «разум­
ного эгоизма», позволившую «новым людям» обрести гармоническое
единство «долга и свободного влечения» (необходимости и свободы),
разума и чувства, себялюбия и альтруизма. Он разделяет оптимизм
автора, веру в способность обыкновенных людей очеловечить окру­
жающие их обстоятельства и таким образом изменить к лучшему свою
жизнь. С особым вниманием отнесся критик к фигуре Рахметова, ко­
торую называет «титанической» и (в отличие от, по его мнению, при­
думанного тургеневского Инсарова) вполне живой. Рахметов для
Писарева — продолжение и уже практическое воплощение критичес­
кой мысли Базарова. Это революционер, деятельность которого при
соответствующем настроении масс признается критиком «необходи­
мой и незаменимой».
Статья «Мыслящий пролетариат» была декларацией и програм­
мой действий для людей «нового типа», призванного сменить в рус­
ском общественно-освободительном движении всякого рода роман­
тиков и скептиков, идеалистов-мечтателей. К «новым людям» отнесет
Писарев в статье «Подрастающая гуманность» и радикала Рязанова
из романа В. Слепцова «Трудное время».
Как ответ клеветникам на этот тип людей можно рассматривать
статью «Сердитое бессилие» (1865), где Писарев с уничтожающей
иронией анализирует охранительный роман Клюшникова «Марево».
Прибегнув на этот раз к собственно эстетическим критериям, критик
показывает не только нравственную, но и литературную несостоятель­
ность автора в обрисовке своих отрицательных («нигилисты» Инна и
Николай Горобец, аристократ Бронский) и положительных (Русанов)
героев.
В статье с выразительным названием «Промахи незрелой мыс­
ли» (1864) Писарев обращается к трилогии «Детство. Отрочество.
Юность», рассказам «Утро помещика» и «Люцерн» Л. Толстого. Смысл
выступления в анализе причин того, почему люди типа Нехлюдова и
Иртеньева, «очень неглупые и совсем не подлые», оказываются, как
полагает Писарев, бесполезными в жизни. Обстоятельно рассмотрев
по обыкновению два-три эпизода названных произведений (избиение
Нехлюдовым крепостного слуги Васьки в «Юности», крах барской
филантропии в «Утре помещика»), критик объясняет беды толстов233
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
ских героев — их оторванным от насущных жизненных проблем вос­
питанием, а главное, интеллектуальным «невежеством», т.е. равноду­
шием к выводам современного естественно-научного знания.
Своего рода воспитательной акцией в интересах людей «нового
типа» можно рассматривать статью 1865 года «Роман кисейной де­
вушки» — на материале повестей Н. Г. Помяловского «Мещанское
счастье» и «Молотов». Писарев солидарен с Помяловским в отрица­
тельном отношении к тезисам: «среда заела», «обстоятельства погуби­
ли». «Люди, которые на что-нибудь годятся, — пишет он, — борются с...
обстоятельствами и по меньшей мере умеют отстоять против них свое
собственное нравственное достоинство». Однако герой дилогии Моло­
тов не удовлетворяет критика, хотя он «умный и развитый пролета­
рий». Он был «барином» в отношениях к Леночке Илличевой. Не су­
мел «внести... свет и теплоту в существование окружающих». Почему?
Потому что «плебей Молотов» не был «глубокой натурой» вроде Ба­
зарова и не обладал «сильной и горячей верой в человеческую приро­
ду». Словом, для успешного противостояния пошлым и рутинным
обстоятельствам «реалисту» недостаточно умственного развития, не­
обходимо сочетать его с развитыми же естественными (в антрополо­
гическом смысле) потребностями. Этот вывод, по мысли Писарева, и
должен сделать читатель «простой истории Молотова».
Отмежевать людей «нового типа» от их мнимых единомышлен­
ников в жизни и в литературе — одна из задач Писарева в статье «Борь­
ба за жизнь» (1867 — 1868), написанной в связи с романом Достоев­
ского «Преступление и наказание». Писарев понимает, что противники
базаровско-рахметовского типа не преминут в целях дискредитации
отождествить его с убийцей Раскольниковым, также «пролетарием»
и теоретиком. Все внимание критика поэтому сосредоточено на двух
пунктах: 1) доказательстве того, что причиной преступления Раскольникова была не теория, а его «исключительное положение» (нищета,
истощение физических и нравственных сил), 2) показе несостоятель­
ности теории героя Достоевского, ее претензии на связь с передовы­
ми (в частности, революционными) идеями.
Целый ряд писаревских публикаций, в особенности посвящен­
ных проблемам историческим и социальным («Пчелы», «Очерки
истории труда», «Популяризаторы отрицательных доктрин» и др.),
призван дать читателю обширный материал для формирования кри­
тического мышления и негативного отношения к существующему
положению вещей. Сюда же относится статья «Погибшие и погиба­
ющие» (1866), где критик в связи с «Очерками бурсы» Помяловского
234
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ- КРИТИКА
и «Записками из Мертвого дома» Достоевского остроумно сопостав­
ляет и взаимообусловливает русскую школу (воспитание) и русский
острог. Они связаны как причина и следствие.
Прямым противником «реалистическому» миросозерцанию и
поведению для Писарева была вслед за чистым искусством эстетика.
В рамки этого понятия критик включал не только идеалистические
эстетические теории. Это был синоним миросозерцания, основанно­
го на идеализме и отвлеченном мышлении и проникнутого, как счи­
тал критик, мечтательностью, разладом слова и дела — вследствие
праздности, существования за чужой счет и неразумного эгоизма.
«Эстетика и реализм, — заявлял Писарев в «Реалистах», — ...находят­
ся в непримиримой вражде между собою, и реализм должен радикаль­
но истребить эстетику, которая в настоящее время отравляет и обес­
смысливает все отрасли нашей научной деятельности».
В свете этого толкования эстетики следует понимать нашумев­
ший поход Писарева против наследия Пушкина (а заодно и его ин­
терпретации у Белинского), предпринятый в статье «Пушкин и Бе­
линский» (1865). По мнению критика, Пушкин и его поэзия стали
знамением и опорой неисправимых романтиков и литературных фи­
листеров. Следовало, считал он, развенчав Пушкина, лишить против­
ников этой опоры.
Надо отдать должное Писареву: его аргументация и сегодня в
состоянии смутить неискушенного читателя. Критик не находит при­
мет действительно передовых идей ни в Онегине, скучающем, по его
мнению, не от отсутствия сферы для деятельности, а от развратившей
его волю, притупившей разум и чувства праздности, ни в Татьяне, ко­
торой Писарев вменяет в вину даже ее возникшее с первого взгляда
чувство. Заурядным, чувственно влюбленным молодым помещиком
выглядит Ленский. «Онегин» — вовсе не энциклопедия и не истори­
чески ценное произведение, так как в нем обойден главный вопрос
времени — крепостное право (на этом основании роману противопо­
ставлено грибоедовское «Горе от ума»).
Еще в меньшей степени выдерживает критику мысли, по Писа­
реву, пушкинская лирика, таящая под мнимо поэтической завесой
незначительное, а то и пошлое содержание. С особой яростью обру­
шивается критик на пушкинские стихи 30-х годов о поэте и поэзии,
усматривая в них прямую проповедь асоциального «чистого искусст­
ва». В целом наследие Пушкина, рассмотренное с точки зрения на­
сущной пользы, объявлялось отрицательным и вредным, сам поэт —
только «стилистом» и «версификатором».
235
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
По-своему последовательная писаревская критика Пушкина на
деле оказалась совершенно антиисторичной, а в трактовке художе­
ственного содержания и вульгарной.
Итоговым выступлением Писарева против эстетики и эстетиков
стал трактат «Разрушение эстетики» (1865), в котором критик дал
огрубленную трактовку ряда идей магистерской диссертации Черны­
шевского. Здесь же высказана мысль о возможности либо успешной
замены искусства (поскольку оно не больше как комментарий к дей­
ствительности) социальными науками, либо вообще его упразднения.
В первую очередь этому подлежат, по мнению Писарева, живопись,
скульптура и музыка.
Из всей предшествующей литературы Писарев советовал ото­
брать лишь то, что «может содействовать нашему умственному раз­
витию», т.е. формированию и умножению «реалистов». Эта установ­
ка фактически лишала писаревскую критику историко-литературной
заинтересованности, что объясняет и отсутствие в ней историко-ли­
тературной концепции.
Историю литературы Писарев подменяет сменой культурно-ис­
торических типов: Онегин и Печорин уступили место Бельтову и Рудину, время которых в свою очередь миновало навсегда с момента по­
явления Базарова, Лопухова и Рахметова.
После закрытия в 1866 году журнала «Русское слово» Писарев
после недолгого сотрудничества в журнале Г. Благосветлова «Дело»
переходит в 1867 году в «Отечественные записки», с 1868 года редак­
тируемые Некрасовым и Салтыковым-Щедриным. Этот последний
период в деятельности Писарева отмечен сдвигом в его представле­
ниях о роли народных масс в истории, наметившимся в статьях «Ген­
рих Гейне» и особенно — «Французский крестьянин в 1789 году».
Здесь критик анализирует с явной оглядкой на Россию факторы,
позволившие забитому и невежественному французскому крестьяни­
ну X V I I I столетия вырасти в сознательного участника революции. Тра­
гическая смерть в 1868 году (Писарев утонул) оборвала дальнейшее
идейное развитие критика.
Считая себя продолжателем «реальной» критики Чернышевского
и Добролюбова, Писарев на деле интерпретировал ее в смысле откро­
венного утилитаризма и публицистичности. Утилитарен в своей ос­
нове и его взгляд на искусство. В отличие от Белинского и Черны­
шевского Писарев, требуя от литературы мыслей, идей, практически
не отграничивает идею поэтическую от отвлеченно-логической. Он
игнорирует категорию художественности, которую подменяет набо236
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«РЕАЛЬНАЯ»КРИТИКА
ром технических приемов и средств (вроде ясности и наглядности
изложения и т.п.). В своих разборах — точнее, разговорах по поводу
литературных произведений — Писарев, как правило, игнорирует ав­
торскую позицию. «Приступая к разбору нового романа г. Достоев­
ского, — говорит он в статье «Борьба за жизнь», — я заранее объявляю
читателю, что мне нет никакого дела ни до личных убеждений авто­
ра... ни до общего направления его деятельности... ни даже до тех мыс­
лей, которые автор старался провести в своем произведении».
По существу, Писарев относится к художественному образу как
к жизненному факту. Естествен вопрос: не следовало ли в этом случае
непосредственно обратиться к жизни? Зачем было брать в посредни­
ки литературу?
Во-первых, затем, что художественный образ — уже (пусть кри­
тик и недооценивает это) обобщение. Разговор с его помощью о жизни
приобретает не только конкретность, но и особый масштаб. Во-вторых,
Писарев (и в этом он литератор, а не только публицист) великолепно
умел доразвить жизнеподобную логику того или иного литературно­
го образа, в особенности когда она объективно совпадала с направ­
ленностью его мысли. Примеры тому — анализ образа либерала Ще­
тинина из «Трудного времени» Слепцова или системы воспитания в
«Очерках бурсы» Помяловского.
Огромной популярности статей Писарева в 60-е годы содейство­
вал его блестящий талант полемиста. Логический аппарат критика и
сейчас производит чарующее впечатление. Как, впрочем, и стиль: точ­
ный, лаконичный и в то же время афористичный, экспрессивный. Он
сочетает иронию и сарказм с патетикой призывов и негодования, все­
гда бесстрашных и предельно искренних.
* * *
Мы рассмотрели литературно-эстетические позиции трех круп­
нейших представителей «реальной» критики. Подведем итог.
Генетически связанная с наследием Белинского 1840-х годов, «ре­
альная» критика в своем развитии с середины 1850-х по конец 1860-х
годов эволюционировала в направлении все большей публицистично­
сти и утилитаризма. Став определяющими в статьях Писарева, эти
тенденции придали «реальной» критике на этом ее этапе характер не
столько противоядия, сколько прямой противоположности критики
«эстетической».
Если «эстетическая» критика допускала отражение временных,
преходящих сторон действительности в искусстве лишь в свете цен237
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекции 18-20
ностей (устремлений, коллизий) вечных, общечеловеческих, то для
Писарева литература ценна лишь постольку поскольку служит инте­
ресам «текущей минуты», содействует «общественному сознанию»
современников. Апология художественности как основного условия
нравственного и общественного значения литературы сменяется у
Писарева пропагандой непосредственной пользы, тезис об объектив­
ности, беспристрастности и независимости художника — идеей откро­
венной тенденциозности (субъективности) и подчинения писателя
насущным просветительским и воспитательным задачам времени.
Наконец, анализ художественного произведения с точки зрения
его художественной состоятельности и непреходящего значения за­
меняется использованием его в качестве материала для критической
оценки умственного и социально-политического состояния современ­
ного общества. Отсюда выдвижение Писаревым на первый план не
Тургенева, Гончарова или Л. Толстого, Достоевского, а сначала Пи­
семского, потом Помяловского и Чернышевского. Отсюда же негатив­
ное отношение в целом к поэзии («Стихотворцы отходят на второй
план») и предпочтение ей романа — в значении «гражданского эпо­
са», приближающегося по своему характеру к «серьезному исследо­
ванию» («Реалисты»).
Если «эстетическая критика» исходила в своих представлениях
о действительности и искусстве из превосходства общего над част­
ным, вечного и «неизменного» над текущим и преходящим, психоло­
гического над социальным, то «реальная» критика на стадии Писаре­
ва заняла здесь позицию полярно противоположную. Диалектическая
взаимосвязь и взаимозависимость названных начал, свойственная
критике зрелого Белинского и нашедшая свое воплощение в его уче­
нии о пафосе, не была унаследована ни «эстетической», ни «реаль­
ной» критикой.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
«ОРГАНИЧЕСКАЯ» КРИТИКА
А. А.
Григорьев
Ее создателем и, по существу, единственным представителем был
Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864), человек самобытный,
многогранный и глубоко драматичный.
«Бесспорный и страстный поэт» (Ф. Достоевский), автор инте­
ресных воспоминаний «Мои литературные и нравственные скиталь­
чества» (1862, 1864), оригинальный и даровитый критик, Аполлон
Григорьев не без горькой иронии называл себя «одним из ненужных
людей», поясняя, как свидетельствовал Н. Страхов, «что он действи­
тельно человек ненужный в настоящее время, что ему нет места для
деятельности, что дух времени слишком враждебен к людям такого
рода, как он».
Не имевший как критик сколько-нибудь широкого читательско­
го успеха, Григорьев в то же время снискал признание и уважение не
только симпатизировавших ему А. Островского, И. Тургенева, Ф. До­
стоевского, на которого он оказал значительное влияние, но и таких
своих оппонентов, как Добролюбов, Чернышевский, Писарев.
В деятельности Григорьева-критика различаются периоды «нео­
славянофильский» (1848-1856), когда, став главным критиком «Мос­
квитянина» (с 1850 года), он идейно возглавил «молодую редакцию»
этого журнала, затем годы работы в журналах «Русское слово» и «Све­
точ» (1858-1860), отмеченные некоторым сближением с позициями
крестьянских демократов, и, наконец, время сотрудничества (1861¬
1864) в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха», характе­
ризуемое так называемым «почвенничеством».
Назовем основные критические выступления Григорьева. Это
статьи «Русская изящная литература в 1852 году» (1853); «Критиче­
ский взгляд на основы, значение и приемы современной критики ис­
кусства» (1856); «О правде и искренности в искусстве» (1856); «Не­
сколько слов о законах и терминах органической критики» (1859);
«И. С. Тургенев и его деятельность. По поводу романа "Дворянское
гнездо"» (1859); «После "Грозы" Островского. Письма к Ивану Сер­
геевичу Тургеневу» (1860); «Реализм и идеализм в нашей литерату239
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
ре» (1861); «Стихотворения Н. Некрасова» (1862); «Граф Л. Толстой
и его сочинения» (1862); «Парадоксы органической критики» (1864).
Метод (систему) «органической» критики Григорьев отделял от
принципов критики как романтической, философской, так и «истори­
ческой», под которой имел в виду критику Белинского 1840-х годов,
считая себя в то же время продолжателем Белинского эпохи «зеленого
"Наблюдателя"», т.е. «Московского наблюдателя» 1837-1839 годов.
Прямых же своих антиподов и противников Григорьев видел в крити­
ке «реальной» и «эстетической».
Основным «пороком» «реальной» критики он считал «само так
называемое историческое воззрение», признающее, по мнению
Григорьева, только относительные истины и идеалы. Согласно ему,
говорит критик, «нет истины абсолютной... то есть, проще же говоря,
что нет истины. Нет, стало быть, и красоты безусловной и добра
безусловного» («Критический взгляд на основы...»). Метод, при ко­
тором «последняя относительная истина принимается за критериум»,
поэтому расценивается Григорьевым как «безотраднейшее из созер­
цаний».
«Реальная» критика, по Григорьеву, неправомерно судит о «жи­
вых созданиях вечного искусства» с точки зрения временных, прехо­
дящих целей, почерпнутых в новейших теориях. Отсюда называние
критиков «Современника» (как, впрочем, и «гегелистов», и защитни­
ков «чистого искусства») «теоретиками» — при этом и в смысле пред­
почтения ими в художественном произведении «мысли головной», а
не «мысли сердечной», «органичной».
Стремление Чернышевского, Добролюбова (последнего Гри­
горьев, кстати, считал «замечательно даровитым критиком «Совре­
менника») рассматривать текущую русскую литературу с позиций
«партии народа», т.е. народных интересов, не означало, как говорилось
нами выше, забвения интересов общенациональных, всечеловеческих,
словом, непреходящих. Ведь, согласно антропологической концепции
человека, именно народ, жизнь которого исполнена постоянного и
сверх того несвоекорыстного труда (а труд — залог здоровья челове­
ческой «натуры»), был основным носителем и хранителем общечело­
веческих начал и ценностей. Григорьевское обвинение «реальной»
критики в релятивизме, таким образом, несправедливо: в рамках
своего миропонимания она верна диалектике. Шаг от диалектики к
метафизике сделал, скорее, сам Григорьев, что, в частности, отрази­
лось в движении его философских симпатий и ориентиров от Гегеля
к Шеллингу.
240
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ" КРИТИКА
Григорьев, однако, был объективно прав, протестуя против умо­
зрительно-рационалистического («теоретического») понимания
художественного содержания, присущего не только сознательному
утилитаристу Писареву, но и пушкинским оценкам Чернышевского,
а также и антропологическим положениям Добролюбова о «естествен­
ных» и «искусственных» началах в личностях героев Островского,
Гончарова и других писателей.
Как сильные, так и слабые стороны критики Григорьева нераз­
рывно слились в основополагающих для нее понятиях «организм»,
«органичность», «живорожденность», как бы сфокусировавших
представления Григорьева и об искусстве, и о национальном, исто­
рическом развитии. Мировоззренческие по своей сути, понятия эти
питались и несомненным, хотя и лишенным четкой социальной опре­
деленности, демократизмом критика (Григорьев резко отрицательно
относился к великосветской среде, верхним слоям русского общества,
видел в них некий искусственный нарост на теле нации, духовно-нрав­
ственной сердцевиной которой считал купечество и крестьянство), его
шеллингианством, совмещенным с идеями Томаса Карлейля, и, нако­
нец, поистине благоговейным отношением к искусству, к «органич­
ным» художникам, в произведениях которых он находил источник
огромного воздействия на массы.
Мир (человечество) Григорьев считает единым организмом, орга­
нически же, а не по законам диалектического отрицания и развиваю­
щимся. Это развитие улавливается не исторической теорией, которая
фиксирует лишь смену разных представлений о мире и человеке, а не
движение их самих, но историческим чувством как «чувством орга­
нической связи между явлениями жизни, чувством цельности и един­
ства жизни».
Человечество предстает в виде отдельных «сложившихся века­
ми» национально-неповторимых организмов, развивающихся к наци­
онально преломленной абсолютной и вечной истине, неизменному,
«как душа человеческая», нравственно-эстетическому и обществен­
ному идеалу. Именно этим идеалом — в его национально-самобытном
виде — должно и возможно, согласно Григорьеву, оценивать преходя­
щие явления как жизни, так и искусства.
Как, однако же, определить этот идеал? Ведь и он может оказаться
априорным, «теоретическим»? Назвал же как-то Достоевский и са­
мого Григорьева «теоретиком». Предвосхищая это сомнение, Григо­
рьев ссылается на органическую связь между эпохами национальной
жизни, на то единство их, благодаря которому «вечный» народный
241
16-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
идеал в своем предварительном виде уже присутствует в минувших
периодах национальной истории как своего рода набросок, зерно, пред­
чувствие.
«Органическая» критика и призвана, по Григорьеву, отыскать
этот прообраз национального идеала, чтобы руководствоваться им в
своих суждениях о текущей и минувшей литературе. Эту задачу Григо­
рьев ставит и перед собой. При этом он, как верно отмечает Б. Ф. Его­
ров, «ищет не просто народные начала, но те, которые бы развились
свободно, не будучи стиснуты крепостным гнетом».
Эти начала, этот идеал Григорьев отождествляет с цельностью,
естественностью и свободой, сохранившимися в патриархальном рус­
ском купечестве и, хотя и в меньшей степени, в крестьянстве. Ориен­
тация на патриархально-нравственные нормы купечества, пафос на­
ционально-русской «умственной самостоятельности», сближавший
Григорьева со славянофилами, с которыми он, однако, еще более рас­
ходился (например, в оценке послепетровской эпохи, русского «смире­
ния» и т.д.), благоговение к искусству, наконец, психологические особен­
ности самого критика, сочетавшего в себе и «кротость» и напряженную,
нередко разгульную страсть, — все это в своей совокупности и стало
предпосылкой, благодаря которой учение Шеллинга, идеи Карлейля
преломились у Григорьева оригинально и неповторимо.
Наиболее цельно, т.е. опять-таки органично, воплощает «вечный
идеал» нации (это понятие Григорьев не отделяет от понятия «народ»)
искусство. «Велико значение художества, — пишет критик. — Оно
одно... вносит в мир новое, органическое, нужное жизни». О проро­
ческом и вместе с тем сохранном значении искусства в жизни нации
Григорьев говорит постоянно. Искусство скрепляет корни и вершины
национальной жизни, т.е. предчувствие народного идеала с ним са­
мим, оно указует народу путь его нравственно-этического совершен­
ства, нравственно-этической самобытности. «Я приписывал и припи­
сываю искусству, — заявляет Григорьев в статье «Искусство и
нравственность», — предугадывающие, предусматривающие, предопре­
деляющие жизнь силы, и притом не инстинктивно только чуткие, а
разумно чуткие, — органическую связь с жизнию и первенство между
органами ее выражения». Искусство «есть, с одной стороны, органи­
ческий продукт жизни и, с другой — органическое же выражение...»
(«Парадоксы органической критики»).
Всех этих результатов искусство достигает, однако, лишь в том
случае, если его произведения «рожденные», а не «сделанные». Поня­
тие «рожденное произведение» — одно из центральных в критике
242
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•ОРГАНИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
Григорьева. Генетически оно несомненно связано с «пафосом»
Белинского и положениями последнего о неисчерпаемости подлинно
художественного произведения (Пушкина, например), а также его
самостоятельной жизни среди людей. «Какрожденные, и притом рож­
денные лучшими соками, могущественнейшими силами жизни, они
сами порождают и вечно будут порождать новые вопросы о той же
жизни, которой они были цветом. Бесконечные и неисследимые про­
явления силы творческой, они не имеют дна... за ними есть еще что-то
беспредельное, в них сквозит их идеальное содержание, вечное, как
душа человеческая... как художественные отражения непеременного,
коренного в жизни, они не умирают: у них есть корни в прошедшем,
ветви в будущем» («Критический взгляд на основы...»).
Оригинальная литературно-эстетическая позиция Григорьева
выявляется также и в его отношении к критике «эстетической», или,
как пишет Григорьев, «взгляду, присвоившему себе название эстети­
ческого, проповедующему свое дилетантское равнодушие к жизни и к
ее существенным вопросам во имя какого-то искусства для искусст­
ва» («После "Грозы" Островского...»). Заметим попутно, что в сужде­
ниях об «эстетической» критике Григорьев несравненно более резок,
чем в полемике с Чернышевским, Добролюбовым. «С теоретиками, —
говорит он, — можно спорить, с дилетантами нельзя, да и не нужно»;
«дилетанты тешат только плоть свою...»; «понятия об искусстве по­
клонники так называемого чистого искусства... довели до грубейшей
гастрономии эстетической...».
«Эстетическую» критику, из выступлений которой Григорьев
положительно оценивал лишь некоторые статьи Дружинина, он весь­
ма точно называет «отрешенно-художественной» («Критический
взгляд на основы...») и считает ее совершенно неактуальной. Во-пер­
вых, «эстетики» видят в литературном явлении «нечто замкнутое»,
интересуются в основном «планом создания, красотой или безобра­
зием подробностей», а Григорьева прежде всего занимает нравствен­
ная позиция автора. Во-вторых, Григорьеву глубоко чужда антидемо­
кратическая подоплека «эстетической» критики, ее равнодушие к
проблеме связи русского писателя с народной нравственностью. «По­
нятие об искусстве для искусства, — пишет Григорьев в статье «После
"Грозы" Островского», — является в эпохи упадка, в эпохи разъедине­
ния сознания нескольких утонченного чувства дилетантов с народ­
ным сознанием, с чувством масс...». Однако, по Григорьеву, «истин­
ное искусство было и будет всегда народное, демократическое, в
философском смысле этого слова. Искусство воплощает в образы иде243
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
алы сознания массы». Иначе говоря, искусство — проявление и выра­
жение органических устремлений всей нации, а не одной ее верхней
прослойки. Кроме того, национальное литературное развитие для
Григорьева, вопреки «эстетикам», есть не только развитие эстетичес­
кое, но и нравственное и общественное.
В полемике с критикой «реальной» и «эстетической» Григорьев
формулирует собственный взгляд на задачи критики. Согласно ему
(и тут Григорьев сближается с Чернышевским и Добролюбовым), кри­
тик не только вправе, но и обязан связывать эстетические решения
произведения искусства с «общественными, психологическими, ис­
торическими — одним словом, интересами самой жизни» («Крити­
ческий взгляд на основы...»). Более того, он вправе выступать в роли
«судьи над образами, являющимися в создании; или над одним обра­
зом... если дело идет о круге лирических произведений». Однако этот
суд он произносит (и здесь Григорьев — оппонент «реальной» крити­
ки) не с позиций какой-то части общества или народа, но в свете орга­
нично-целостных стремлений нации и ради не относительных, прехо­
дящих целей, а во имя вечного, непреходящего ее идеала. Критик —
полномочный представитель и выразитель чаяний всей нации. И в
этом своем предназначении он сродни художнику: «Критик... есть по­
ловина художника, может быть, в своем роде тоже художник, но у ко­
торого судящая, анализирующая сила перевешивает силу творче­
скую». Критика, как и искусство, — «род органического проявления
народной жизни, ибо пульс ее бьется в один такт с пульсом жизни, и
всякая разладица с этим тактом ей слышна. Только руководить жизнь
она не может, ибо руководит жизнь единое творчество, тот живой фо­
кус высших законов самой жизни» («Критический взгляд на осно­
вы...»).
Главная задача критики — отыскивать «органическую связь меж­
ду явлениями жизни и явлениями поэзии, узаконивая только то, что
развилось органически, а не просто диалектически» («Стихотворения
Н. Некрасова»). Одновременно критик «истолковывает рожденные,
органические создания и отрицает фальшь и неправду всего деланно­
го» («Критический взгляд на основы...»).
Практическим решением этих задач стали критические разборы
и обзоры самого Григорьева, посвященные русской литературе от
Пушкина до Некрасова и Л. Толстого. Но сначала два слова о терми­
нологии Григорьева.
Создатель оригинальной критической системы, он вынужден был
прибегать к непривычным, порой весьма условным дефинициям, что
244
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ. КРИТИКА
нередко вызывало недоумение и даже пародии современников. В цен­
тре здесь уже знакомые нам понятия «организм», «органичность» (ср.
«нигилизм» в устах охранителей или «реализм» в критике Писаре­
ва), «рожденное» и «деланное» (произведение). По отношению к яв­
лениям-предтечам в литературе Григорьев употребляет термин «до­
потопные», который можно пояснить аналогией с геологическими
пластами Земли. Пласт более древний подчас как бы «готовит» каче­
ства следующего, структурно более сложного и совершенного. «В мире
искусства, — говорит критик, — есть такие же допотопные образования
и такие же допотопные творения, как в мире органическом... Элементы
цельного художественного мира слагаются задолго прежде» («Крити­
ческий взгляд на основы...»). Таковы, например, «Лажечников в отно­
шении... к Островскому, Марлинский и Полежаев в отношении к Лер­
монтову». Определением «растительная» поэзия Григорьев обозначал
«народное, безличное, безыскусственное творчество в противополож­
ность искусству, личному творчеству» (скажем, песни о Трое до появ­
ления «Илиады» Гомера).
Обратимся к оценкам Григорьевым отдельных авторов.
Центральное место в отсчетах Григорьева неизменно занимал
Пушкин, которым он начал свои обзоры русской литературы и кото­
рым же прямо или косвенно их замкнул. «Я, — свидетельствовал кри­
тик, — начал ряд статей... с целью уяснить... отношение литературы к
жизни с Пушкина, то есть с того пункта, который был началом дей­
ствительных, заправских, самостоятельных отношений литературы к
жизни...» («Парадоксы органической критики»).
Значение Пушкина нельзя ограничить его ролью «как нашего
эстетического воспитателя». Пушкин — «наше все: Пушкин — пред­
ставитель всего нашего душевного, особенного... Пушкин — пока един­
ственный полный очерк нашей народной личности, самородок, при­
нимавший в себя, при всевозможных столкновениях с другими
особенностями и организмами, — все то, что принять следует, отбра­
сывающий все, что отбросить следует, полный и цельный, но еще не
красками, а только контурами набросанный образ народной нашей
личности» («Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина»,
1859). Итак, Пушкин для Григорьева не просто первый поэт «жизни
действительной», хотя это важно, и не только поэт-«художник» (как
для Белинского), поэт-артист (как для Дружинина), поэт формы (как
для Чернышевского), но первый органично-национальный и самобыт­
ный русский художник, впервые же создавший в своем творчестве
органические русские типы.
245
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
Самобытность Пушкина не в том, что он избежал влияния («ве­
яния») иных национальных организмов и литературных типов (оно
сказалось, по Григорьеву, в образах Алеко, Сильвио, Пленника и дру­
гих, родственных «хищному», напряженному западному типу чело­
века), но в том, что он измерил их русской нравственно-эстетической
мерой, отобрав то, что не мешало национальной нравственно-этичес­
кой норме.
Называя в 1859 году Пушкина создателем «коренного» русского
типа, Григорьев в эту пору считает данный тип лишь прообразом рус­
ской нравственной нормы (идеала), а не ее непревзойденным образ­
цом, как будет утверждать в конце своего творческого пути. Это объяс­
няет его отношение к пушкинскому Ивану Петровичу Белкину, в
котором, по словам критика, защита «простого и доброго» и реакция
«против ложного и хищного» сочетаются с «застоем, закисью, мораль­
ным мещанством» («И. С. Тургенев и его деятельность...»).
Трактовка Григорьевым белкинского типа (к нему он относил и
лермонтовского Максима Максимыча) и, с другой стороны, онегинско-печоринского имела несомненную личностно-психологическую
подоплеку. В душе Григорьева всегда боролись силы, по его словам,
«стремительная и осаживающая», или доверчивая, патриархальная
и — напряженно-страстная, бунтующая, личностная, которые критик
проецировал и на национальный характер в целом. Отдавая предпоч­
тение чертам патриархальным («осаживающим»), критик всегда чув­
ствовал обаяние и законность и стремлений противоположных, мечтая
о конечном их примирении-синтезе. Отсюда и отношение к Белкину:
он хорош как реакция на типы Алеко, Сильвио, но довольствоваться
им никак нельзя.
Послепушкинская русская литература, согласно Григорьеву, была
призвана, продолжая дело Пушкина, развить, углубить намеченный в
лице Белкина русский органический нравственно-общественный тип.
Восприятие Пушкина у Григорьева, таким образом, скорее априорное,
чем историческое, так как в немалой степени предопределено собствен­
ным нравственным идеалом критика. Это обстоятельство не помеша­
ло, однако, Григорьеву в целом верно очертить эволюцию Пушкина
через романтизм к поэзии русской жизни, а также высоко оценить
пушкинскую прозу, отметить принципиальный характер знаменитых
пушкинских стихов из «Путешествия Онегина» («Иные нужны мне
картины...»), в которых критик увидел образец русского «типового
чувства». В конце 50-х годов, когда и «эстетическая» критика и «ре­
альная» оказались в отношении к Пушкину в равной мере односто246
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ. КРИТИКА
ронними, а А. П. Милюков и С. С. Дудышкин даже упрекали поэта в
недостаточной образованности и «непонятности» народу, проникно­
венные слова Григорьева «Пушкин — наше все» оказались единствен­
но верными как эстетически, так и социально.
В свете своего представления о самобытном развитии и «корен­
ном» национальном типе Григорьев рассмотрел и русский романтизм
(а также творчество Байрона, В. Гюго) 1830-х годов и наследие Лер­
монтова. Навеянный извне, русский романтизм, согласно критику,
принял на русской почве «самобытные формы» и был «не просто ли­
тературным, а жизненным явлением». Его образы, однако, имели в ос­
новном лишь отрицательное значение: искушенная ими, русская жизнь
и литература вскрыли их «несостоятельность» для русского быта, рус­
ской души.
Известной внутренней драматичностью отмечено отношение
Григорьева к Лермонтову, «необыкновенному явлению, оставившему
такой глубокий след на 40-х годах» («Взгляд на русскую литературу
со смерти Пушкина»). Нравственно-эстетическим итогом его творче­
ства, по Григорьеву, явились два характера, отразивших «две сторо­
ны» их создателя, — Арбенин («Маскарад») и Печорин. В обоих «вы­
ражался протест личности против действительности» («И. С. Тургенев
и его деятельность...»). В целом протестующая, «напряженная», отри­
цающая личность, по Григорьеву, расходилась с национально-русской
нравственной мерой, основа которой не чистое отрицание, а синтез.
Отсюда и взгляд на Печорина: «Что такое Печорин? Поставленное на
ходули бессилие личного произвола! Арбенин с своими необузданно
самолюбивыми требованиями провалился в так называемом свете: он
явился снова в костюме Печорина, искушенный сомнением в самом
себе, более уже хитрый, чем заносчивый, — и так называемый свет
ему поклонился...» («Взгляд на русскую литературу со смерти Пуш­
кина»). Тем не менее Печорин, поэзия Лермонтова властно притяги­
вали к себе Григорьева, никогда не бывшего в отличие от Шевырева
охранителем. Позднее он внесет в свое отношение к Печорину важ­
ный корректив, назвав его героической натурой и тем самым признав
и положительное значение этого характера для русской жизни и ли­
тературы. Это произойдет в годы революционной ситуации 1859-1860,
когда Григорьев по-иному взглянет и на протест и на протестующую
личность. Но еще раньше, в статье «О правде и искренности в искус­
стве» (1856), он отметит: «Горе, или лучше сказать отчаяние, вслед­
ствие сознания своего одиночества, своей разъединенности с жизнью,
глубочайшее презрение к мелочности этой жизни, которою сказано
247
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
одиночество, — вот правда лермонтовской поэзии, вот в чем ее сила и
искренность ее стонов».
Неоднозначно отношение Григорьева и к Гоголю. Не подвергая
сомнению органичность созданных им типов, критик считает есте­
ственным, правомерным и его отрицание — как разоблачения «фаль­
ши всего того, что в нашей жизни взято напрокат из чужих жизней
или что, под влиянием внешнего формализма, развилось в ней в неор­
ганический нарост...» («Взгляд на русскую литературу со смерти Пуш­
кина»), Близка критику и высокость гоголевского идеала, в свете ко­
торого он видит русскую жизнь. Однако характер этого идеала
Григорьев, сам исходивший из абсолютной, неизменной нормы, счи­
тает заблуждением Гоголя. Дело в том, что «вечный» идеал Григорье­
ва неразрывен с тем, что сам критик называл «физиологическими»
началами русского национального организма, и поэтому в такой же
мере духовен, как и «телесен». Что же касается Гоголя, особенно по­
зднего, то его идеал, говорит Григорьев, приобрел аскетическую, соб­
ственно религиозную сущность и направленность, что не позволило
автору «Мертвых душ» положительно воплотить «кровные, племен­
ные» симпатии русского человека, продолжить дело Пушкина по со­
зданию органичного русского типа.
Несколько слов надо сказать об отношении Григорьева к русской
литературе после «Мертвых душ» Гоголя и до «Бедной невесты», дру­
гих пьес А. Н. Островского 1850-х годов. Критик различал в ней три
течения: обязанное своим возникновением непосредственно Гоголю
— «натуральную школу»; эпигонско-лермонтовское («Тамарин» Ав­
деева и т.п.); наконец, течение, где лермонтовские элементы приняли
гоголевскую форму (Тургенев 1840-х годов, Григорович, Галахов и др.).
Все они были признаны Григорьевым односторонними в своем отно­
шении к русской жизни: отрицая ее, представители этих течений не
интересовались кровными, коренными ее началами и не уважали их.
«Натуральная школа», считал критик, сменила высокий идеал Гоголя
на раздраженно-мелочное и болезненное отношение к действитель­
ности ради таких же мелочных, болезненных людей и чувств. Споря с
оценкой ее Белинским, Григорьев называет «натуральную школу»
«школой сентиментального натурализма», отличая в ней лишь даро­
витого, хотя также «болезненного» автора «Бедных людей». Не нра­
вится ему и позиция «фальшивой образованности» (поэма Тургенева
«Андрей» и другие его произведения 1840-х годов), при которой жизнь
уничижается ради некоей развитой, но не понятой средой личности.
А также позиция разочарования, донашивающая лермонтовскую тос248
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
ку. В статье «Русская литература в 1852 году» (1852) Григорьев объяв­
ляет все эти течения вполне умершими.
Новое и плодотворное слово русской литературы и жизни Гри­
горьев увидел в Островском, любовь к которому сохранил до конца
дней. Его симпатии Островский делил только с Тургеневым и Пуш­
киным.
В 1850-е годы Островский для Григорьева — «истинный худож­
ник в наше время», продолжатель и творец органического искусства.
Он «относится к действительности во имя вечных и разумных требо­
ваний идеала, ищет комическим путем разрешения благородных, воз­
вышенных задач, — хотя, с другой стороны, вглядывается пристально
в действительность, воздает должную справедливость ее разумным
законам, умеет отличить в ней самобытное, коренное от пришлого или
наносного» («Русская литература в 1852 году»). Только у Островско­
го Григорьев находит в это время «коренное русское миросозерцание,
здоровое и спокойное, юмористическое без болезненности, прямое без
увлечения в ту или иную крайность, идеальное без фальшивой граж­
данственности или столь же фальшивой сентиментальности».
Островский, таким образом, «снимал» крайности и Гоголя, и Лер­
монтова, и «натуральной школы». В его Марье Андреевне («Бедная
невеста») Григорьев увидел второй после пушкинской Татьяны образ
истинно русской женщины. В особенности близким оказался крити­
ку герой комедии Островского «Бедность не порок» Любим Торцов —
разорившийся, богемный, но верный патриархальной морали русский
купец, представитель сословия, согласно Григорьеву, в наибольшей
степени сохранившего коренные нравственные черты русской нации.
В статье «После "Грозы" Островского...» критик так характери­
зует новое слово Островского в русской литературе: оно в новости быта,
«выводимого поэтом и до него вовсе не початого... в новости отноше­
ния автора к действительности вообще, к изображаемому им быту... в
особенности... в новости манеры изображения... в новости языка, в его
цветистости...». И наконец, главное: «Новое слово Островского было
ни более ни менее как народность» — в смысле «объективного, спо­
койного, чисто поэтического, а не напряженного, не отрицательного,
не сатирического отношения к жизни».
С позиций этого разумения народности Островского Григорьев
составляет целый список просчетов Добролюбова в его статьях о дра­
матурге, хотя и признает наличие у последнего критики самодуров и
самодурства, а у оппонента справедливость суждений в этом пункте.
«Свои люди — сочтемся», говорит он, «прежде всего картина обще249
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
ства... а не одно самодурство»; в изображении мира «Бедной невесты»
много симпатии и мало сатирического элемента; «Бедность не порок»
«не сатира на самодурство Гордея Карпыча», а «Любим Торцов воз­
буждает глубокое сочувствие не протестом своим, а могучестью нату­
ры...»; «Самодурство... разумеется, изображается поэтом комически...
но не оно — ключ к его созданиям!» В целом Григорьев упрекает Доб­
ролюбова в том, что он видел «не мир, художником создаваемый, а
мир, заранее начертанный теориями», и судил «мир художника не по
законам, в существе этого мира лежащим, а по законам, сочиненным
теориями» («После "Грозы" Островского...»).
Последний упрек Добролюбов, имея в виду известную априор­
ность критериев Григорьева, мог бы возвратить и ему. И все же к «по­
правкам» Григорьева надо прислушаться в такой же мере, как и к его
общим оценкам творчества Островского.
«Первостепенными деятелями» русской литературы с начала 50-х
годов Григорьев наряду с Островским считал Тургенева и Л. Толсто­
го. Творческую эволюцию Тургенева он рассматривает как постепен­
ное приближение к органическому русскому типу, наконец явленно­
му в лице Лаврецкого («Дворянское гнездо»). Именно в этом романе,
по Григорьеву, торжествует уже у Тургенева «органическая жизнь», а
также и «неискусственный процесс зарождения художественной мыс­
ли, лежащей в основе создания» («И. С. Тургенев и его деятель­
ность...»). Лаврецкий, как Белкин у Пушкина, — это победа над сму­
щавшими прежде Тургенева крайними, страстными, напряженными
типами. Больше того: тургеневский герой «снимает» и негативные
черты пушкинского Белкина: «В первый раз в литературе нашей, в
лице Лаврецкого, наш Иван Петрович Белкин вышел из своего запу­
танного, чисто отрицательного состояния». Григорьеву особенно до­
рого в Лаврецком единство идеализма с «плотью, кровью, натурой»:
«В нем столько же привязанности к почве, сколько идеализма».
Называя Лаврецкого литературно-жизненным итогом всей «послепушкинской эпохи» и «представителем нашей», Григорьев в то же
время отнюдь не считает этот образ пределом русского национально­
го типа, заявляя: «Надобно... идти дальше. Вечно остаться при нем
нельзя... иначе погрязнешь в тине» («Искусство и нравственность»).
В статьях о Тургеневе, творчески и человечески очень близком
Григорьеву (интересно, что в истории Лаврецкого едва ли не зеркаль,но отразились драматические моменты жизни самого критика: раз­
вод, трагическое чувство к Визард), содержится множество тонких и
точных наблюдений над особенностями тургеневского повествования
250
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
и такими чертами тургеневского романа, как центростремительность
структуры, эпизодичность, двойственное отношение ко многим геро­
ям, стремление к «поэзии».
Кратко о григорьевских оценках Писемского и Гончарова. В пер­
вом из них критик отмечал реализм, т.е. «веру в натуру, в почву» и не
без оснований порицал «неверие в действительность развития», «ко­
мическое или рассудочное отношение к протесту» и в особенности
недостаток «идеальности миросозерцания» («Реализм и идеализм в
нашей литературе»; «Русская изящная литература в 1852 году»). Что
касается Гончарова, то он совершенно необоснованно представлялся
Григорьеву сторонником чисто практического идеала — вроде Петра
Адуева из «Обыкновенной истории». Не жаловал Григорьев и гончаровскую Ольгу («Обломов»), заявляя, что не она «героиня нашей эпо­
хи». Эти явные и грубые ошибки Григорьева можно объяснить только
его приверженностью к однажды избранному идеалу, заслонявшему
для него всякий иной.
В творчестве Л. Толстого для Григорьева, как и Дружинина,
Чернышевского, привлекателен его психологический анализ, на­
правленный, по мнению критика, на разоблачение «всего наносно­
го, напускного в нашем фальшивом развитии», прежде всего в той
великосветской, аристократической среде, к которой «по происхож­
дению и воспитанию» принадлежит художник. Григорьев полагает, что
посредством своего анализа Толстой «старается... дорыться до почвы...
до первоначальных слоев» («Граф Л. Толстой...»). Называя на этом
основании Толстого «органическим» художником, Григорьев объек­
тивно уловил направление толстовской эволюции к нравственно-эти­
ческим ценностям и идеалам патриархального крестьянства. Однако —
и это очень интересно — критик все же советует Толстому не «переса­
ливать в своей строгости к "приподнятым" чувствам». Не прав Тол­
стой, по его мнению, и в том, что «не придает значения блестящему
действительно, и страстному действительно, и хищному действитель­
но типу, который и в природе, и в истории имеет свое оправдание, то
есть оправдание своей возможности и реальности».
Последние замечания вполне в духе Григорьева: ведь он и ранее
не абсолютизировал ни Белкина, ни Максима Максимыча. Опыт бур­
ных 60-х годов лишний раз подтверждал Григорьеву законность и
«органичность» для русской нации не только смирных и простых, но
и протестующих, драматично-сложных, противоречивых характеров
и тенденций. «В русской натуре, — писал Григорьев в связи с Л. Тол­
стым, — вообще заключается едва ли не одинаковое, едва ли не равно251
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 21
мерное богатство сил, как положительных, так и отрицательных».
И далее: «Мы столь же мало способны к строгой однообразной чин­
ности... с утопиями формализма, каковы бы они ни были, — утопия ли
бюрократов или утопия фурьеристов, казарма или фаланстер — мы
не миримся». Последним замечанием автор открывал себе перспек­
тивный путь к познанию Достоевского. Можно лишь пожалеть, что
творчество этого его гениального современника и в ряде моментов
единомышленника осталось фактически, быть может, по этическим
соображениям, за пределами григорьевской критики.
Григорьев был одним из тех немногих критиков, которые дали
прижизненную публичную оценку поэзии Некрасова. И она в целом
высока и плодотворна. Признавая «значение поэзии Некрасова» «не­
сомненным», Григорьев утверждал, что ее особенность «коренится
органически в самом существе русской национальности» («Стихот­
ворения Н. Некрасова»). Он проникновенно говорит о некрасовских
«В дороге», «Огороднике» («ясно, что его писал человек с народным
сердцем... что он не сочинял ни речи, ни сочувствий»). Он находит
«глубокую любовь к почве» в поэме «Саша», в «удивительных» «Ко­
робейниках». Конечно, и здесь Григорьев избирателен и верен себе.
Он не приемлет некрасовских произведений, где видит отрицание
пассивности народной жизни, а также и господствующего тона некра­
совской музы: «Я виню Некрасова в том, что он иногда слишком отда­
вался своей "музе мести и печали", руководился подчас слепо... ее бо­
лезненными внушениями».
У Григорьева есть статья «По поводу нового издания старой
вещи» (1862), т.е. «Горя от ума» Грибоедова. Здесь он называет Чац­
кого «единственно истинно героическим лицом нашей литературы»,
«честной и деятельной натурой». Отзыв этот имеет и автохарактери­
стическое значение: как ни смирял (осаживал) Григорьев в себе про­
тестующие и негодующие силы, они жили в нем и влекли его к подоб­
ным же характерам.
В конце своей деятельности Григорьев не однажды обращал свой
взор к Пушкину, который в эту пору означает для него не начало рус­
ской органической литературы, а, скорее, ее недосягаемый идеал, нор­
му, которую едва ли можно превзойти. Это говорило о неудовлетво­
ренности критика современными художественными явлениями и
типами, будь то даже патриархальные купцы Островского или Лаврецкий Тургенева. «Оно так и следует, — писал Григорьев в статье «Ис­
кусство и нравственность» (1861), — потому что полного, цельного
художника мы имели и до сих пор имеем только в Пушкине».
252
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ОРГАНИЧЕСКАЯ»КРИТИКА
В заключение заметим, что критика Григорьева, как всякая ори­
гинальная система, интересна не только для историков литературы.
Она сохраняет в ряде моментов свою актуальность и ныне. Таков те­
зис об «органическом» — произведении, искусстве, художнике. Тако­
вы мысль о связи и даже единстве жизненного творчества с художе­
ственным, утверждение, что искусство — дело не узкого круга или
касты, а народно-национальное. Таков же и протест против навязыва­
ния искусству умозрительных, теоретических задач и целей.
И последнее. Своеобразие «органической» критики во многом
определялось тем, что ее создатель не был ни критиком-теоретиком
(философом), как Надеждин, ни критиком-эстетом, как Дружинин или
Боткин, ни критиком-публицистом («социологом»), как Добролюбов,
ни критиком-утилитаристом, как Писарев. Григорьев — критик-худож­
ник, критик-поэт. Он художник потому, что прежде всего озабочен
выработкой нравственно-эстетического идеала как для себя, так и для
общества в целом. Он художник потому, что воспринимает свой иде­
ал не умозрительно, не отвлеченно, а как поэтическую идею, цельно и
целостно, всеми духовно-творческими способностями своей натуры
в их единстве. Этот характер его идеала отражается в стиле и страст­
ном тоне григорьевских статей, напоминающих критические выступ­
ления «неистового Виссариона». И как всякого настоящего художни­
ка, Григорьева нецелесообразно зачислять в какой-то лагерь, ставить
под какое-то знамя: славянофилов, «почвенников», шеллингианцев
или запоздалых романтиков, ибо он «выламывается» из любого из них.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
КРИТИКА
СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
Н. К.
Михайловский
Такова критика младшего современника и в определенном смыс­
ле наследника русских демократов-шестидесятников Николая Кон­
стантиновича Михайловского (1842-1904), — публициста, виднейше­
го теоретика «народничества».
Дебют Михайловского-критика состоялся в 1860 году в журнале
«Рассвет», где начинал и Д. Писарев. Это была статья «Софья Нико­
лаевна Беловодова», вызванная публикацией одноименного фрагмен­
та из романа И. А. Гончарова «Обрыв» и посвященная женскому вопро­
су. В 1868 году Михайловский становится сотрудником, а затем и
членом редакции «Отечественных записок», возглавляемых уже
Н. Некрасовым и М. Салтыковым-Щедриным. Здесь наряду со зна­
менитыми трактатами «Что такое прогресс?» (1869), «Герои и толпа»
(1882) он опубликовал и свои крупнейшие литературно-критические
статьи — «Десница и шуйца Льва Толстого» (1875), «Жестокий та­
лант» (1882). Позднее в обширных работах «Г. И. Успенский. Литера­
турная характеристика» (1889; впоследствии издавалась под назва­
нием «Г. И. Успенский как писатель и человек»), «Щедрин» (1889),
«О Всеволоде Гаршине» (1885), «Об отцах и детях йог. Чехове» (1890),
а также в целом ряде отзывов о Тургеневе Михайловский со своих
позиций рассмотрел творчество и этих писателей.
Основной предпосылкой критики Михайловского явилось «на­
родничество» — в значении идеологии русской разночинско-демократической интеллигенции в период после «мужицкого демократиз­
ма» Чернышевского и до широкого натиска марксизма. Разработанная
самим Михайловским (а также П. Л. Лавровым, П. Н. Ткачевым), эта
идеология, по мнению марксиста Ленина, объективно была «предста­
вительством интересов и точки зрения русского мелкого производи­
теля». Здесь, возможно, одна из причин отрицательного отношения
Михайловского как к буржуазно-капиталистическому укладу, так и к
марксистской концепции общественного развития, которую Михай­
ловский обвиняет в проповеди исторического фатализма.
263
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
Как философ Михайловский не был последователем какой-то
системы, предпочитая черпать из многих — от отдельных положений
Прудона и позитивистов (О. Конт, Е. Дюринг, Г. Спенсер) до идей и
аргументов Чернышевского и К. Маркса.
В русской литературе его привлекают прежде всего те авторы,
творчество которых дает ему материал для его социологических по­
строений и выводов — как непосредственно, так и способом «от про­
тивного». Показательно, что многие из литературно-критических
статей Михайловского представляли собой, наряду с политически­
ми тирадами, лирическими воспоминаниями и т.п., своеобразные
фрагменты журнально-публицистических обзоров критика. Напри­
мер, статья «Десница и шуйца Льва Толстого» входила в состав цикла
«Записки профана» (1875-1876), а статья «О Тургеневе» — в цикл
«Письма постороннего в редакцию "Отечественных записок"» (1883).
Внутреннее единство литературно-критической позиции
Михайловского определено его социологией. Михайловский — соци­
олог постольку поскольку, как правило, связывает идеологическое (в
том числе и художественно-эстетическое) явление с психологией,
интересами и устремлениями той или иной социальной группы, со­
словия, класса, а также ищет общественные закономерности разви­
тия человечества. Однако, рассматривая и оценивая как первые, так и
вторые, Михайловский исходит не столько из их объективноисторического содержания, сколько из ряда априорно взятых и, по
существу, отвлеченных ценностных понятий антропософского,
производственного, нравственного или психологического характера.
«Верховным мерилом всех общественных ценностей Михайлов­
ский считал личность, индивидуальность...» , при этом, добавим,
личность не конкретно-историческую, а опять-таки абстрактную —
антропологическую, определенную прежде всего своей «природой».
Ее основной смысл и пафос, по Михайловскому, не в специализации,
но в «неделимости», т.е. в стремлении к всесторонности, гармонии и
свободе. Именно это стремление, эта личность и составляют, соглас­
но Михайловскому, цель, главный критерий и вместе с тем основную
движущую силу истории. «Прогресс, — пишет критик в трактате «Что
такое прогресс?», — есть постепенное приближение к целостности
неделимых, к возможно полному и всестороннему разделению труда
между органами и возможно меньшему разделению труда между людь­
ми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно все, что задер­
живает это движение. Нравственно, справедливо, разумно и полезно
только то, что уменьшает разнородность общества, усиливая тем са­
мым разнородность его членов».
111
264
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
Другими важнейшими социологическими категориями Михай­
ловского были понятия о «типах и степенях развития», чести и сове­
сти, «бессовестной силе» и «бесчестной слабости».
Теория «типов и степеней развития» призвана была сократить
«зияющий разрыв» между субъективным идеалом Михайловского и
объективным развитием жизни . В чем ее смысл?
Сравнивая различные общественно-экономические уклады, су­
ществующие как в современной ему России, так и в Западной Европе,
Михайловский берет за критерий доступную каждому из них гармо­
ничность, целостность личности. Он рассуждает так. Современный
буржуазный общественный строй (или жизнь господствующих сосло­
вий России) по степени развития находится значительно выше, чем
уклад патриархального крестьянства. Но зато патриархальное кресть­
янство, крестьянская община по типу развития стоят неизмеримо
выше, чем буржуазное общество или жизнь образованных сословий
России. Дело в том, что русский патриархальный крестьянин — уни­
версал, он не знает разделения труда, специализации, уродливо сужа­
ющей личность, и потому гармоничен, целостен. В то же время в бур­
жуазном обществе, в условиях жизни образованных классов человек
специализирован и как жертва разделения труда односторонен, дис­
гармоничен. Жизнь образованных сословий — это высокая степень в
развитии низшего типа; жизнь патриархального крестьянина — низ­
кая степень развития, но высшего типа. Цель прогресса, говорит Ми­
хайловский, должна состоять в том, чтобы высший тип общественно­
сти — патриархально-крестьянскую жизнь — поднять до столь же
высокой степени развития. И помочь в этом патриархальному крес­
тьянству может и должна передовая — именно народническая — ин­
теллигенция. Своим примером увлекая массы, она выведет их из свой­
ственного им состояния пассивности и, преодолевая стоящие на этом
пути препятствия, изменит общественное развитие в желаемом на­
правлении.
Это и позволит, считает Михайловский, прямо от крестьянской
общины двигаться, минуя античеловечный буржуазно-капиталисти­
ческий уклад, к гармоническому типу общества и к гармонической
личности. «Европейские... порядки, — пишет Михайловский, — пол­
ные всякого блеска и красоты, но и глубочайших страданий, должны
быть для нас, в смысле руководящих начал, только готовым, даровым
резервуаром исторического опыта. Нам незачем проделывать весь
скорбный и трудный опыт европейской истории, раз уж он там проде­
лан и раз сама европейская мысль... додумалась до чего-то лучшего».
И2
265
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
Отразившееся в этом высказывании представление о возможности
перешагнуть в общественном развитии через целые социально-исто­
рические фазы — одно из важнейших следствий и проявлений субъек­
тивно-априорной социологии Михайловского.
Морально-нравственный, а не конкретно-исторический (эконо­
мический, классовый) критерий определяет у Михайловского и его
отношение к социальным группам, сословиям русского общества. Это
критерий чести и совести. С их помощью критик оценивает собствен­
но человеческие (гуманистические) потенциал и возможности того или
иного сословия. Так, главным психологическим началом разночинцев,
вообще трудящихся, Михайловский считает начало чести (ср. с демо­
кратами-шестидесятниками, считавшими отличительной чертой наро­
да, крестьянства несвоекорыстный труд). В свою очередь привилеги­
рованные сословия оцениваются критиком в свете понятия совести.
В частности, Михайловский называет лучшую часть дворянства, созна­
ющую свою вину и долг перед народом, «кающимися дворянами».
Задача литературы, публицистики, критики состояла, по Ми­
хайловскому, прежде всего в пробуждении совести среди привиле­
гированных сословий и разоблачении «бессовестной силы», угнета­
ющей народ, а также в воспитании в массах трудящихся чувства чести
и преодоления ими «бесчестной слабости», усугубляющей народное
закабаление. «Установить гармонию между требованиями "совести"
и "чести"» — в этом видел Михайловский задачу будущего. Сама же
психологическая потребность в такой гармонии возникла после того,
как «кающиеся дворяне» встретились с разночинцами' . «Уязвлен­
ная совесть» заставила «кающегося дворянина» и ему подобных «по­
чувствовать личную ответственность за господствующую в мире не­
правду, вызвала ощущение долга перед народом, стремление
сквитаться с ним, оградить народ от «чумазого» (так Михайловский
вслед за Щедриным называет русского капиталиста. — В. Н.) и ради
этой цели опровергнуть и разоблачить всех и всяких апологетов со­
временного строя, оправдывающих закабаление народа» '".
Такое понимание задач литературы и критики предопределило
восприятие Михайловским современных ему русских писателей. Бли­
же всех ему оказался Салтыков-Щедрин, дальше всех — фактически
непринятый Достоевский.
В рамки категорий «бессовестной силы», «бесчестной слабости»,
«кающегося дворянина», впрочем, не укладывался и Тургенев, о кото­
ром Михайловский пишет в циклах «Из литературных и журнальных
заметок 1874 года» (1874), «Записки современника. Песнь торжеству11
266
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
ющей любви и несколько мелочей» (1881), «Письма постороннего в
редакцию "Отечественных записок"», «Литературные воспоминания
и современная смута...» («Русское богатство», 1893), наконец, в ста­
тье «Памяти Тургенева» («Русское богатство», 1893). Этим обстоя­
тельством, видимо, и продиктован общий взгляд Михайловского на
Тургенева как на художника по преимуществу «общечеловеческого»,
идеалы которого не отличались ясностью и конкретностью.
Михайловский отвергает уже традиционное к тому времени мне­
ние о Тургеневе как «уловителе момента», «изобразителе "новых лю­
дей"». «Тургеневские типы», считает он, напротив, по преимуществу
«общечеловеческие, пожалуй, абстрактно психологические». «Турге­
нев, — пишет критик, — давал своим образам только обстановку рус­
скую и потому для француза, немца, англичанина представляет двой­
ной интерес: тонко разработанный, знакомый общечеловеческий тип
на фоне чужой, своеобразной обстановки. Обстановку эту Тургенев
постоянно обновлял, действительно часто заимствуя ее из текущей
русской действительности...». Свою мысль Михайловский поясняет
сравнением «лишнего человека» («Дневник лишнего человека», 1850)
с героем «Нови» (1876) Неждановым: «... это один и тот же тип слабо­
го, раздвоенного "гамлетика, самоеда", как его называл сам Тургенев;
тип общечеловеческий, блестяще развитый в европейской литерату­
ре. Вставьте "лишнего человека" в обстановку русской революции, и
получится Нежданов; придайте ему глубины и высоты и вдвиньте в
обстановку средневекового искреннего ученого — получится Фауст;
сохраняя ту глубину и высоту, поставьте перед ним практическую за­
дачу кровной мести — выйдет Гамлет».
Через произведения Тургенева проходят, по Михайловскому,
строго говоря, две разновидности «абстрактно-психологических» ха­
рактеров: 1) натуры сильные, «решительные», «берущие на себя от­
ветственность» — таковы Базаров, Инсаров, Маркелов, Остродумов,
Лучинов, Курнатовский — и 2) натуры слабые, рефлектирующие, «ко­
леблющиеся» — таковы герои «Дневника лишнего человека», Рудин,
Лаврецкий, Нежданов. Художнические симпатии при этом неизмен­
но на стороне слабых, колеблющихся, а не сильных, решительных,
которым Тургенев «меньше всего родственен», хотя они «занимали
его» и воспроизводились им с достаточной объективностью. «Но всетаки, — считает Михайловский, — это пасынки Тургенева, и он карал
их, как только может карать умный и талантливый художник: в боль­
шей или меньшей мере наделял сухостью, черствостью ума или чув­
ства, лишал поэтического ореола».
267
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
Эти положения Михайловского, думается, далеко не беспочвен­
ны, хотя критик и не прав, абстрагируя тургеневские типы от настро­
ений и интересов породившей их эпохи. Они кровно связаны с нею.
Это не мешает тургеневским характерам действительно довлеть оп­
ределенным «архетипам» — прообразам коренных начал человеческой
природы и психики, как эти последние отразились в высочайших со­
зданиях мировой литературы — «Дон Кихоте» Сервантеса, «Фаусте»
Гете, «Гамлете», «Макбете» и «Короле Лире» Шекспира и др. Инте­
ресно и плодотворно также мнение Михайловского о женских обра­
зах Тургенева и месте любви в его романе.
В отличие от Тургенева Л. Толстой был воспринят Михайловским
как писатель, в ряде мотивов созвучный представлениям критика и о
русском обществе и о задачах передового современника, в частности
художника. Очень близкими оказались Михайловскому педагогиче­
ские статьи Л. Толстого 1870-х годов («Прогресс и определение обра­
зования», «Кому у кого учиться писать...», «О народном образова­
нии»), непосредственно их положения о том, что «прогресс тем
выгоднее для общества, чем невыгоднее для народа», что идеал чело­
века не впереди, а позади и что ребенок (народ) ближе взрослого че­
ловека (цивилизованных сословий) стоит к идеалу гармонии, красо­
ты и добра. Именно в связи с ними написана статья Михайловского
«Десница и шуйца Льва Толстого».
В ней Михайловский в свете своих категорий объясняет конф­
ликты «Поликушки», «Казаков», а также ряд характеров «Войны и
мира», «Анны Карениной», особенно внимательно останавливаясь на
толстовском отношении к народным персонажам. В толстовской сим­
патии к ним критик видит признание художником превосходства на­
родного (крестьянского) типа жизни над жизнью представителей гос­
подствующих сословий (Нехлюдовых, Олениных, Левиных), не
случайно завидующих Лукашкам («Казаки») и Илюшкам («Утро по­
мещика»). «Лукашка и Илюшка, — пишет Михайловский, — состав­
ляют для гр. Толстого идеал не в смысле предела... не в смысле высо­
кой степени развития, а в смысле высокого типа развития, не
умевшего до сих пор подняться на высшую степень».
В произведениях Толстого Михайловскому дорого также стрем­
ление этого художника лично, своим творчеством способствовать ус­
транению препятствий, воздвигнутых господствующим обществом на
пути развития крестьянского типа жизни до высшей его степени. Тол­
стой для него — человек с пробудившейся совестью, один из «каю­
щихся дворян», желающий повиниться перед народом, отплатить ему
268
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
свой долг. Критик видит в Толстом единомышленника в понимании
отношения между исторической необходимостью и свободой актив­
ной личности. «Не отрицая законов истории, — говорит Михайлов­
ский столько же о Толстом, сколько и о себе, — он провозглашает пра­
во нравственного суда над историей, право личности судить об
исторических явлениях не только как о звеньях цепи причин и след­
ствий, но и как о фактах, соответствующих или не соответствующих
ее, личности, идеалам. Право нравственного суда есть вместе с тем и
право вмешательства в ход событий, которому соответствует обязан­
ность отвечать за свою деятельность».
Глубокая симпатия к патриархально-крестьянской жизни при
антипатии к укладу цивилизованно-городскому, нравственная непри­
миримость к современному обществу, личностная активность — все
это, по Михайловскому, сильная сторона Толстого, — его десница.
Однако у Толстого есть и противоположная, слабая и реакцион­
ная сторона — шуйца. Это «неприязненное отношение к историческим
лицам, пытающимся действовать на свой страх <критик имеет в виду
изображение в «Войне и мире» Наполеона. — В. Н. >», а также толстов­
ский фатализм, упование в исторических событиях на «волю Божию».
Это — «тщательное изучение и изображение... аристократических са­
лонов и бурь дамских будуаров» вроде «различных перипетий взаим­
ной любви Анны Карениной и флигель-адъютанта графа Вронского
или истории Наташи Безуховой».
Эти очевидные, с точки зрения Михайловского, противоречия,
контрасты творческой позиции Толстого порождают «страшную дра­
му» писателя. Стремясь быть полезным народу, «вознаградить народ»,
«отплатить за эксплуатацию», на которую обрекает его «бессовестная
сила» господствующих сословий, Толстой в то же время не может пре­
кратить участие в этой «искусной эксплуатации», не может всецело
посвятить себя разоблачению «бессовестной силы» и пробуждению в
восприимчивых натурах сознания и чувства справедливости. Поче­
му? Потому, отвечает Михайловский, что Толстому остаются «в осо­
бенности близки интересы, чувства и мысли» того слоя общества, к
которому он принадлежит по рождению и происхождению, — слоя
привилегированного дворянства. Это и не позволяет Толстому стать
«чисто народным писателем».
В этой части своей оценки Толстого Михайловский уже не
столько социолог субъективный, сколько вульгарный. К чести крити­
ка следует сказать, что он видел и иные мотивы и причины обраще­
ния Толстого к изображению образованной части общества: «Круг его
269
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
умственных интересов и слишком широк, и слишком узок для роли
народного писателя»; Толстого отличает «пристрастие к семейному
началу», удовлетворение которому писатель, однако, находит, обра­
щаясь к среде, где это начало более всего разрушалось.
Отношение Михайловского к Достоевскому сконцентрировано
в определении этого художника, которое критик вынес в заглавие сво­
ей статьи — «жестокий талант».
Отличительной чертой автора «Преступления и наказания»
Михайловский считает «страстное возвеличение страдания», к чему
писателя «влекли три причины: уважение к существующему общему
порядку, жажда личной проповеди и жестокость таланта». Этой
последней, в его глазах доминирующей причине, Михайловский и по­
свящает главным образом свою статью и ее аргументацию. Основной
тезис критика: «Жестокость и мучительство всегда занимали Досто­
евского, и именно со стороны их привлекательности, со стороны как
бы заключающегося в мучительстве сладострастия». Достоевский, по
Михайловскому, «просто любил травить овцу волком, причем в пер­
вую половину деятельности его особенно интересовала овца, а во вто­
рую — волк».
В свете этого тезиса критик рассматривает такие произведения
Достоевского, как «Записки из подполья», «Игрок», «Село Степанчиково и его обитатели», «Вечный муж», сознательно отождествляя
при этом их автора с его героями (Парадоксалистом, Фомой Описки ным), что, разумеется, было грубой методологической ошибкой.
Михайловский не соглашается с добролюбовским определени­
ем Достоевского как певца «униженных и оскорбленных». Признавая
«огромное художественное дарование» Достоевского, он в отличие от
Добролюбова не замечает в нем «боли за оскорбленного и униженно­
го человека». Он считает, что Добролюбов ошибся потому, что судил
на основании романа «Униженные и оскорбленные» и не мог знать
последующих произведений Достоевского, в которых его талант «от­
точился и — ожесточился». Писателя увлекли мучительство, жесто­
кая игра с читателем, достигшие своей высшей точки в его главных
произведениях: «Эти позднейшие произведения, начиная с "Преступ­
ления и наказания", и особенно самые последние: "Бесы", "Братья
Карамазовы", — исполнены ненужною жестокостью через край».
В итоге Достоевский обвиняется в служении своего рода чисто­
му искусству — искусству самоцельного и жестокого по отношению к
читателю нагнетания мучительных подробностей и смакованию низ­
менных страстей человека. Этому «пафосу» Михайловский пытается
270
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
дать и социологическое объяснение. По его мнению, у Достоевского
не было «никакого сколько-нибудь общественного идеала»: «Ни к
какой определенной партии он не принадлежал... и просто не обла­
дал тем, что можно назвать политическим темпераментом». Это об­
стоятельство, а также «слабость... чувства меры» способствовали «дви­
жению Достоевского по наклонной плоскости от «простоты» к
вычурности, от «гуманистического» направления к бесцельному му­
чительству». «Жестокость» таланта писателя, сверх того, говорит кри­
тик, пришлась в пору эпохе реакции в России 1870-1880-х годов, от­
меченной падением веры в человека и отсутствием в обществе
«широкой задачи».
Достоевский, как и Л. Толстой, стал решающим испытанием воз­
можностей социологической критики Михайловского, априорность
которой смыкалась по логике крайностей с вульгаризацией — в осо­
бенности когда речь заходила о художниках, идеологически чуждых
критику. Этого испытания критика Михайловского не выдержала.
Автор «Жестокого таланта» не понял ни конкретно-исторического
смысла творчества великого художника-гуманиста, его подлинных
связей с эпохой перевала русской общественной жизни, ни общече­
ловеческой глубины и актуальности проблем и сомнений, владевших
сознанием и душою творца «Преступления и наказания» и «Братьев
Карамазовых».
Михайловский предпринимал усилия, чтобы в духе своих пред­
ставлений о высшем типе человеческого развития воздействовать на
творчество Всеволода Гаршина. Он писал о нем в статьях «О Всево­
лоде Гаршине», «Еще о Гаршине и о других» (1886), вошедших в цикл
«Дневник читателя». В рассказах писателя Михайловский видит про­
тест против специализации человеческой личности (в частности, спе­
циализации художнической деятельности), обрекающей ее на одино­
чество среди людей. Превращение человека в одну из функций (орган)
общественного целого — таково, согласно Михайловскому, главное
отрицательное следствие разделения труда, которое несет с собой ка­
питализм и буржуазное развитие страны.
«Мысль об "одиноком в толпе", — пишет Михайловский, — о без­
вольном орудии некоторого огромного сложного целого постоянно
преследует г. Гаршина... Несчастье и скорбь его героев зависят от того,
что все они ищут ближнего, жаждут любви, ищут такой формы общения
с людьми, к которой они могли бы прилепиться всей душой без остатка,
всей душой, а не одной только какой-нибудь стороной души... всей душой
и, значит, не в качестве специального орудия или инструмента, а в каче271
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
стве человека, с сохранением всего человеческого достоинства». Од­
нако герои писателя «не находят этих уз и оказываются в положении
"пальцев от ноги"». Гаршина, считает Михайловский, «неотступно
преследует... вопрос — кто победит: человеческое достоинство или сти­
хийный процесс, превращающий человека в клапан, — это всем во­
просам вопрос».
Хваля Гаршина за «память о человеческом достоинстве», критик
одновременно сетует на ту безнадежную перспективу, которая окра­
шивает рассказы и повести писателя: «Г. Гаршин, мягкий, беззлобный,
почему-то не находит ничего такого, на чем можно было бы отдох­
нуть душой».
В Глебе Успенском Михайловский видит идеологически близ­
кого и родственного себе человека. Это не мешает ему в статье о Г. Ус­
пенском, как и в отзывах о Гаршине, совершать своего рода перевод
(Г. Бялый) художественных образов и понятий писателя на язык соб­
ственных нравственно-социологических категорий.
Начало статьи об Успенском, впрочем, лишено этого недостатка.
Здесь интересно говорится о жанровом своеобразии рассказов Успен­
ского, связующих воедино беллетристическое и публицистическое
начала, о лаконичности его пейзажа, непременно увязанного с конк­
ретной задачей того или иного рассказа, о понимании Успенским ху­
дожественной деятельности как способа решения главной жизненной
проблемы, а не создания литературно-эстетических ценностей как
таковых: «Он не пишет, не "сочиняет", а живет с пером в руках».
Все это интересно же объясняется не «внешними влияниями», а
«некоторыми коренными свойствами его таланта и... его духовного
склада»: Успенского отличает «художественный аскетизм», т.е. вни­
мание прежде всего к содержанию произведения, а также «чрезмер­
ная отзывчивость и связанная с нею лихорадочная торопливость в пе­
редаче читателю своих впечатлений».
В дальнейшем Михайловский прочитывает Успенского, что на­
зывается, «через себя». В писателе всячески подчеркивается мотив
«уязвленной совести», присущий как его мировосприятию, так и са­
мочувствию. Он упрекается в том, что «почти совсем в стороне» ос­
тавляет «драму оскорбленной чести». Идеалом и творческим стиму­
лом Успенского критик называет «принцип гармонии и равновесия»,
поиск которых и привел писателя в деревню, результатом чего яви­
лись его циклы «Власть земли», «Крестьянин и крестьянский труд».
В них, считает Михайловский, позиция Успенского совпала с его
собственной, хотя писатель ограничивается лишь постановкой, а не
272
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
решением вопроса. Это вопрос о том, «как сохранить гармонию му­
жицкого существования, но вместе с тем поднять зоологическую лес­
ную правду до степени правды человеческой и тем самым создать рав­
новесие устойчивое». Для этого, говорит критик, надо «сразу поднять
ее <мужицкую жизнь. — В. Я. > на высшую степень, сохраняя ее гар­
монический строй». Обязанность эта «лежит на интеллигенции», иду­
щей в народ и просвещающей его.
Успенский, таким образом, превращался в идейного соратника
народника Михайловского. Определенные совпадения между Успен­
ским и его критиком действительно были — прежде всего в мысли о
благотворных нравственных результатах для крестьянина «власти зем­
ли» и земледельческого труда, о том, что от последних зависят мо­
ральные нормы сельского жителя. Однако Успенский, как отмечает и
его критик, «не раз сбегал из деревни», в том числе и в столь непохо­
жую на нее, дисгармоничную и специализированную Западную Ев­
ропу. Свою потребность в «гармонии и равновесии» он обретал и в
явлениях искусства, как рассказал о том в знаменитом очерке «Вып­
рямила» (1885), где писал о статуе Венеры Милосской: «Это действи­
тельно такое лекарство, особенно лицо — от всего гадкого, что есть на
душе, что не знаю, какое есть другое». Словом, для отождествления
социальных идеалов Михайловского и Успенского оснований было
далеко не достаточно.
Наиболее близким из современных ему русских художников был
для Михайловского Салтыков-Щедрин, о котором критик, надо от­
метить, высказал и наибольшее число плодотворных суждений. Ав­
тору «Господ Головлевых» Михайловский посвятил огромную работу
«Щедрин», в которой рассмотрел отношение писателя к литературе и
к народу, к господствующим классам и его взгляд на будущее, а также
обстоятельно остановился на своеобразии Щедрина-художника.
По Михайловскому, это талант, во-первых, глубоко сознательный
(Щедрина отличало «недоверие к стихийной силе таланта»), во-вто­
рых, деятельный, т.е. целенаправленный; наконец, в отличие от Турге­
нева, принадлежащий «детально определенному направлению».
Критик верно указал один из источников социального идеала и
идеологии Щедрина — «совершенно определенное течение европей­
ской жизни», т.е. христианский социализм Фурье, Жорж Санд, Кабе
и др. Он справедливо подчеркнул первоочередное внимание Щедри­
на к народу, отметив сложность позиции писателя в этом вопросе —
«в виду сложности самого предмета» и ее эволюцию от «Губернских
очерков» и «Невинных рассказов» к «Истории одного города». Де273
18-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лекция 23
мократизм Щедрина обоснованно мотивировался преклонением пи­
сателя перед величием народного труда.
В разделе статьи, озаглавленном «Благонамеренные речи», Ми­
хайловский проницательно судит о таких адресатах щедринской са­
тиры, как «бессознательное лицемерие» (образ Иудушки Головлева),
«умеренность и аккуратность». «Его коллекция лицемеров, — пишет
критик, — вполне оригинальна и не поблекнет от сопоставления с луч­
шими произведениями этого рода европейских писателей».
Ценны наблюдения Михайловского над художественной палит­
рой Щедрина. Критик выгодно, хотя и пристрастно, оттеняет в дан­
ном случае Щедрина Достоевским и Успенским, называя талант са­
тирика не одноцветным, а «радужным». В отличие от Успенского
Щедрин, говорит Михайловский, пользовался разнообразными жан­
ровыми приемами, смешивая жанровые начала ради смысловой вы­
разительности: «Вы не видите при этом никаких усилий автора, ника­
ких следов натуги...».
Актуальной и плодотворной была постановка Михайловским
вопроса о диалектике злободневного и непреходящего в творчестве
Щедрина. «Некоторые даже очень благосклонные критики, — писал
он, — вполне признавая высокий талант и огромное значение Салты­
кова, склонны умалять долговременность созданных им образов, по­
тому, дескать, что образы эти слишком отдают тревогами современ­
ной жизни, слишком... обросли обстоятельствами времени и места».
Злободневность Щедрина ничего общего не имеет, подчеркивает кри­
тик, с натурализмом. Здесь Щедрин как русский реалист на голову
выше «современной школы французских реалистов» (Золя и др.), так
как русские писатели, в отличие от французов-золаистов, интересую­
щихся «главным образом... торсом человека», изображают «всего че­
ловека со всем разнообразием его определений и действительности».
Перспективные наблюдения и положения, впрочем, и в этой ста­
тье перемешаны с попытками Михайловского приспособить Щедри­
на к своей доктрине. Сатира писателя на господствующие классы трак­
туется как разоблачение «бессовестной силы», горечь его в связи с
народной покорностью и пассивностью — как обличение «бесчестной
слабости». В героях Щедрина критик ищет людей «проснувшейся со­
вести» (так понят солдат Пименов в «Губернских очерках»), а также
людей с «проснувшейся честью» (крестьянин-разбойник из «Разве­
селого житья», дворовые мальчики Миша и Ваня из «Невинных рас­
сказов»). Сатирик, по Михайловскому, хотел «будить совесть в силе и
честь в слабости».
274
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
КРИТИКА СУБЪЕКТИВНО-СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ
Под собственный аршин подгоняет критик и общественный иде­
ал Щедрина. Заветной мечтой писателя, по Михайловскому, был
«вольный и сознательный союз, споспешествующий широкому и все­
стороннему развитию личности, пробуждению всех ее сил и способ­
ностей, удовлетворению всех ее потребностей». Это верно для идеала
многих социалистов, но крайне широко и в то же время неточно по
отношению к крестьянскому демократу Салтыкову-Щедрину.
Современник Чехова и молодого М. Горького, Михайловский
писал и о них. В лице Чехова Михайловский встретил художника,
нимало не укладывающегося в мерки народнических идеалов и субъек­
тивной социологии. И все же он проницательно отметил такие
характерные черты чеховского метода, как принципиальная равно­
значность для писателя крупных и мелких тем, однородность тона,
которым Чехов говорит о больших и малых несообразностях жизни.
Однако он объяснял это якобы отсутствием у Чехова больших идей,
равнодушием и холодностью к действительности. «Выбор тем г. Че­
хова, — заявлял он, — поражает своей случайностью». В нем читатель
«не найдет того, что называется общею идеею или богом живого чело­
века».
Определенные надежды Михайловского породила лишь «Скуч­
ная история», трактованная как воплощение «тоски». И тем не менее,
следя за творчеством Чехова, критик отмечает развитие писателя (ав­
тор «Палаты № 6» «вырос почти до неузнаваемости»), в связи с пьеса­
ми «Дядя Ваня», «Три сестры» замечает: «Страшно подводить отно­
сительно его итоги, до них еще далеко».
«Мы имеем дело с большой художественной силой» — такими
словами приветствовал Михайловский молодого Горького, которому
посвятил статью «О Максиме Горьком и его героях» (1898). Герои Горь­
кого импонировали Михайловскому как люди низов с пробуждающей­
ся честью. Но критик не обманулся, отмечая: они «крайние индиви­
дуалисты», они «порвали старые общественные связи и не нашли
никаких новых».
В 1890-е годы Михайловский, сохранивший верность обществен­
ным представлениям и идеалам народничества, как критик выступа­
ет редко, сосредоточившись на ожесточенной полемике с русскими
марксистами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Н. К. Михайловским мы завершаем обзор основных методов рус­
ской литературной критики, что обусловлено несколькими причинами.
Следующий период развития русской критики, представленный,
с одной стороны, критикой символистской (Д. С. Мережковский, А. Во­
лынский, В. И. Иванов, Андрей Белый) и «имманентной» (Ю. И. Айхенвальд), а с другой — марксистской (Г. В. Плеханов, А. В. Луначар­
ский, В. В. Боровский), на филологических факультетах страны
изучается в рамках духовной культуры XX века, для чего существуют
отнюдь не только формальные основания.
Деятельность Михайловского, как и творчество Чехова, закон­
чилась накануне первой русской революции, открывшей качественно
новый период как в русском общественном сознании вообще, так и в
литературно-эстетическом и литературно-критическом мышлении в
частности. Попытка автора «Жестокого таланта» оценить в статье
1898 года «Символисты, декаденты и маги» новые литературные те­
чения не была и не могла быть плодотворной уже по разительному
противоречию между далеко не традиционным художественным
«предметом» и традиционными в своей основе критическими прин­
ципами. Наряду с Л. Толстым и Чеховым Михайловский-критик, по
существу, знаменовал собой конец русской классической художествен­
но-эстетической мысли — именно русского классического реализма —
и соответствующих ему критических методов и систем.
В самом деле: как бы ни различались между собой, скажем, кри­
тика романтическая и философская, «реальная» и «эстетическая»,
«органическая» и субъективно-социологическая, все они имеют об­
щий центр притяжения, с которым связаны генетически (разумеется,
не только в смысле наследования, но и через отталкивание, внутрен­
ний диалог-спор и т.д.), а порой и методологически. Этот центр — критико-эстетическая система Белинского.
Как Пушкин — «начало всех наших начал» (М. Горький) русской
поэзии действительности, так и Белинский — фундамент русской клас­
сической литературной критики. В нем — интеграция всех ее предше­
ствующих достижений, в нем же — исток ее последующих ответвле­
ний и разновидностей.
276
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
Но именно с пересмотра и отказа от творческо-эстетических ос­
нов русского классического реализма и отвечающих ему литератур­
но-критических методов начинает свое утверждение в конце XIX века
русский символизм. Это делает Д. С. Мережковский в работе «О при­
чинах упадка и о новых течениях современной русской литературы»
(1893), затем А. Волынский в серии статей, направленных против «ре­
альной» критики (отдельное издание «Русские критики», 1896), а так­
же Ю. И. Айхенвальд в «Теоретических предпосылках» к своим «Си­
луэтам русских писателей» (1906-1910), где русская классическая
критика (непосредственно Белинский, которому посвящен отдельный
«силуэт») отрицается, по существу, тотально и во всех ее аспектах.
В свою очередь, формирующаяся в ту же пору русская марксис­
тская критика (Г. В. Плеханов, А. В. Луначарский, В. В. Боровский),
развивая социальный пафос критики классической, отличается от нее
последовательно проводимым материалистическим взглядом на разви­
тие истории и искусства. Это обязывает ее заново поставить вопрос о
генезисе и специфике искусства, его месте в обществе и социальной
борьбе, а также ряд других основополагающих проблем эстетики. На
этих вопросах прежде всего и сосредоточивает свое внимание Г. В. Пле­
ханов в работах «Письма без адреса» (1899-1900), «Искусство с точ­
ки зрения материалистического объяснения истории» (1903), «Искус­
ство и общественная жизнь», «Французская драматическая литература
и французская живопись X V I I I столетия» (1905).
В период между революциями 1905 и 1917 годов многие из дото­
ле лишь теоретических проблем были переведены в практическую
плоскость и требовали конкретных решений. О способах преодоления
векового разрыва между творческой интеллигенцией и народом напря­
женно размышляет А. Блок («О современной критике», 1907; «Народ и
интеллигенция», 1909). В. И. Ленин в статье «Партийная организация
и партийная литература» (1905) выдвигает идею прямого подчинения
искусства «общепролетарскому делу», сразу же вызвавшую аргумен­
тированное возражение Валерия Брюсова («Свобода» / / Весы. 1905.
№11). При всех различиях позиций это был качественно иной по срав­
нению с классической русской критикой характер постановки общеэс­
тетических и социологических проблем литературы.
С начала XX столетия меняется и положение русской критики в
русском общественном сознании. Оставаясь значительной духовной си­
лой, она, однако, перестает быть тем его средоточием, каким являлась в
пору Белинского и даже Михайловского. В этом значении ее сменяет
русская философия — как идеалистическая (В. С. Соловьев, С. Н. Булга­
ков, Н. А. Бердяев, В. В. Розанов, Н. Ф. Федоров), так и марксистская.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
БИБЛИОГРАФИЯ
Основная литература
Серия «Библиотека русской критики»:
Критика X V I I I века. М , 2002.
Критика первой четверти XIX века. М., 2002.
Критика 40-х годов XIX века. М.,2002.
Критика 50-х годов XIX века. М.,2002.
Критика 60-х годов XIX века. М.,2003.
Критика 70-х годов XIX века. М.,2002.
3
Аксаков И. С, Аксаков К. С. Литературная критика. М., 1982.
Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. М., 1995.
Анненков П. В. Критические очерки. СПб., 2000.
«Арзамас». Сборник: В 2 кн. М., 1994.
Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. М., 1976-1982.
Боткин В. П. Литературная критика. Публицистика. Письма. М., 1984.
Веселовский А. Н. Из истории эпитета; Задача исторической поэтики. —
По любому изд., напр.: Веселовский А. Н. Историческая поэтика. М., 1989.
Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984.
Гоголь Н. В. ПСС: В 14 т. М.; Л., 1950-е гг.
Гоголь Н. В. ПСС и писем. Т. 4. М., 2003 (тексты, сопровождающие комедию
«Ревизор»).
Гоголь Н. В. Духовная проза. М., 1992.
Гончаров И. А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 8. М„ 1954.
Григорьев А. А. Искусство и нравственность. М., 1986.
Григорьев А. А. Литературная критика. М., 1967.
Григорьев А. А. Эстетика и критика. М., 1980.
Гуковский Г. А. Русская литературно-критическая мысль в 1730-1750-х гг. / /
X V I I I век. Вып. 5. М.; Л., 1962.
Декабристы. Эстетика и критика. М., 1991.
Державин Г. Р. Рассуждение о лирической поэзии, или об оде / / Державин Г. Р.
Стихотворения. Л., 1981.
Добролюбов Н. А. Собрание сочинений: В 9 т. М.; Л., 1961-1964.
Дружинин А. В. Литературная критика. М., 1983 (или: Дружинин А. В. Пре­
красное и вечное. М., 1988).
Жуковский В. А. Эстетика и критика. М., 1985.
Карамзин Н. М. Избранные статьи и письма. М., 1982 (или: Карамзин Н. М.
Сочинения: В 2 т. Л., 1984. Т. 2).
278
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Библиография
Киреевский И. Критика и эстетика. М., 1979.
Крылов И. А. Соч.: В 2 т. М., 1956. Т. 2.
Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979.
Леонтьев К. Н. Анализ, стиль и веяние. О романах гр. Л. Н. Толстого. М , 1911.
Литературная критика 1800-1820-х годов. М., 1980.
Литературно-критические работы декабристов. М , 1978.
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 10 т. М.; Л., 1950-1959. Т. 7, 8.
Майков В. Н. Литературная критика. Л., 1985.
Михайловский Н. К. Литературно-критические статьи. М., 1957.
Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. М.; Л., 1959.
Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972.
Овсянико-Куликовский Д. Н. История русской интеллигенции / / ОвсяникоКуликовский Д. Н. Литературно-критические работы: В 2 т. М., 1989.
Т. 1.
Одоевский В. Ф. О литературе и искусстве. М., 1982.
«Отцы и дети» в русской критике. Л., 1986.
Писарев Д. И. ПСС и писем: В 12 т. М., 2000.
Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990.
Потебня А. А. Из лекций по теории словесности; Из записок по теории сло­
весности. — По любому изд., напр.: Потебня А. А. Теоретическая поэти­
ка. М., 1990.
ПыпинА. Н. История русской литературы: В 4 т. — Напр., по изд.: СПб., 1911¬
1913.
Радищев А. Н. Поли. собр. соч.: В 3 т. М.; Л., 1938-1952. Т. 2.
Роман И. С. Тургенева «Отцы и дети» в русской критике. Л., 1986.
Русская критика от Карамзина до Белинского. М., 1981.
Русская литература X V I I I века, 1700-1775: Хрестоматия / Сост. В. А. Западов. М., 1979.
Русская литература последней четверти X V I I I века: Хрестоматия / Сост.
В. А. Западов. М., 1985.
Русская литература XIX века. Хрестоматия критических материалов. М., 1967.
Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. М., 1982.
Русские писатели. 1800-1917: Биографический словарь. М., 1989-1999 (до­
ведено до ст. «Погодин»). Т. 1-4.
Русские писатели: Библиографический словарь: В 2 ч. (А-Я). М.: Просвеще­
ние, 1990 (или второе издание — 1996).
Русские эстетические трактаты первой трети XIX века: В 2 т. М., 1974.
Страхов Н. Н. Литературная критика. СПб., 2000.
Сумароков А. П. Стихотворения. Л., 1935.
Тредиаковский В. К. Избранные произведения. М.; Л., 1963.
Тынянов Ю. Н. Архаисты и Пушкин / / Тынянов Ю. Н. Пушкин и его совре­
менники. М., 1969.
Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988.
279
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Библиография
Шевырев С. П. Об отечественной словесности. М., 2004.
Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 16 т. М., 1939-1953.
Рекомендуемая литература (дополнительная)
«Век нынешний и век минувший»: Комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума» в
русской критике и литературоведении. СПб., 2002.
Анненков П. В. Замечательное десятилетие / / Анненков П. В. Литературные
воспоминания. М., 1983.
Верков П. Н. История русской журналистики X V I I I века. М ; Л., 1952.
Верков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750-1765.
М.; Л., 1936.
Бонди С. М. Тредиаковский — Ломоносов—Сумароков //Тредиаковский В. К.,
Ломоносов М. В., Сумароков А. П. Стихотворения. Л., 1935.
Бочаров С. Г. Литературная теория Константина Леонтьева / / Бочаров С. Г.
Сюжеты русской литературы. М., 1999.
Возникновение русской науки о литературе. М., 1975.
Волынский А. Л. Русские критики. СПб., 1896.
Гинзбург Л. Я. О лирике (глава «Школа гармонической точности»).
Гринберг М. С, Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сума­
рокова в 1740-х-начале 1750-х годов. М., 2001.
Гуковский Г. А. Ломоносов-критик / / Литературное творчество М. В. Ломо­
носова. М.; Л., 1962.
Он же. К вопросу о русском классицизме (Состязания и переводы) / / Гуков­
ский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии X V I I I века. М.,
2001.
Он же. Русская литература X V I I I века. М., 1939 (или любое переиздание).
Он же. Тредиаковский как теоретик литературы / / X V I I I век. Сб. 6. Л., 1964.
Державин Г. Р. Избранная проза. М., 1984.
Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России середины XIX века. Л., 1982.
Егоров Б. Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Л., 1991.
Егоров Б. Ф. Литературно-критическая деятельность Белинского. М., 1982.
Егоров Б. Ф. О мастерстве литературной критики. Жанр, композиция, стиль.
Л., 1980.
Живов В. М. Язык и культура в России X V I I I века. М., 1996.
Жук А. А. Конспект вступительной лекции по курсу истории русской литера­
турной критики / / Русская литературная критика. Саратов, 1994.
История русской критики. М.; Л., 1958. Т. 1-2.
История русской литературной критики. М., 2002.
К. Н. Леонтьев: Pro et contra (Личность и творчество Константина Леонть­
ева в оценке русских мыслителей и исследователей 1891-1917 гг.): В 2 т.
СПб., 1995.
Каверин В. А. Барон Брамбеус (История Осипа Сенковского, журналиста,
редактора «Библиотеки для чтения»). М., 1966 (2-е изд.).
280
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Библиография
Катенин П. А. Размышления и разборы. М., 1981.
Клейн И. Русский Буало? (Эпистола Сумарокова «О стихотворстве» в вос­
приятии современников) / / X V I I I век. Сб. 18. СПб., 1993.
Клейн Й. Реформа стиха Тредиаковского в культурно-историческом контек­
сте / / X V I I I век. Сб. 19. СПб., 1995.
Кочеткова Н. Д. Литература русского сентиментализма. СПб., 1994 (раздел
«Пути формирования и основные принципы эстетики сентиментализ­
ма»).
Кошелев В. А. Эстетические и литературные воззрения русских славянофи­
лов (1840-1850). Л., 1984.
Он же. Парадоксы Хомякова. М., 2004.
Лебедева О. Б. История русской литературы X V I I I века. М., 2000.
Левитт Маркус Ч. Пасквиль, полемика, критика: «Письмо... писанное от при­
ятеля к приятелю» (1750) Тредиаковского и проблема создания русской
литературной критики / / X V I I I век. Сб. 21. СПб., 1999.
Он же. Литература и политика: Пушкинский праздник 1880 года. СПб., 1994.
Ломоносов и русская литература. М., 1987.
Манн Ю. В поисках живой души. М., 1984.
Манн Ю. Русская философская эстетика. М., 1998.
Михайловский Н. К. Литературная критика. Статьи о русской литературе XIX —
начала XX века. Л., 1989.
Мордовченко Н. И. Русская критика первой четверти XIX века. М.; Л., 1959.
Новиков Н. И. Избранное. М., 1983.
Очерки истории русской литературной критики. Т. 1 ( X V I I I — первая чет­
верть XIX в.). СПб., 1999.
Песков А. М. Буало в русской литературе X V I I I — начала XIX в. М., 1989.
Печерская Т. И. Разночинцы шестидесятых годов XIX века. Феномен само­
сознания в аспекте филологической герменевтики (мемуары, дневни­
ки, письма, беллетристика). Новосибирск, 1999.
Пирожкова Т. Ф. Славянофильская журналистика. М., 1997.
РозановВ. В. Три момента в истории русской критики — по любому изд., напр.:
Розанов В. В. Мысли о литературе. М., 1989.
Роман И. А. Гончарова «Обломов» в русской критике. Л., 1991.
Тынянов Ю. Н. Ода как ораторский жанр / / Тынянов Ю. Н. Поэтика. История
литературы. Кино. М., 1977.
Успенский Б. А. Из истории русского литературного языка X V I I I — начала
XIX века. Языковая программа Карамзина и ее исторические корни. М.,
1984.
Успенский Б. А. Краткий очерк истории русского литературного языка ( X I IX вв.). М., 1994 (раздел IV).
Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991 (репринт).
Чернец Л. В. «Как наше слово отзовется...» (Судьбы литературных произве­
дений). М., 1995.
281
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Библиография
Шишкин А. Б. Поэтическое состязание Тредиаковского, Ломоносова и Сума­
рокова / / X V I I I век. Сб. 14. Л., 1983.
Штейнгольд А. М. Анатомия литературной критики (Природа. Структура.
Поэтика). СПб., 2003.
Gerstain L. N. Strakhov. Cam., Mass. 1971 ' .
Moser Ch. Aesthetics as Nightmare. Princeton. 1989.
Wellek R. A History of Modern Criticism: 1750-1950 (New Haven, 1955-1965).
Literary Journals in the Imperial Russia. Cambridge, 1997.
1 6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИМЕЧАНИЯ
1
Герцен А. Н. Собр. соч.: В 30 т. Т. V I I . С. 198.
Манн Ю. В. Критический метод В. Г. Белинского: Автореферат дисс....
канд. филол. наук. М., 1964. С. 4.
Там же. С. 4.
Там же. С. 13.
Цит. по изд.: Критика X V I I I века / Сост., коммент. В. Л. Коровина и
А. М. Ранчина. М., 2002. С. 104 («Библиотека русской критики»).
Там же. С. 69.
Там же. С. 276-278. 284, 280.
Ломоносов М. Избр. проза. М., 1986. С. 415, 416.
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч.: В 11 т. М.; Л. Т. 8. С. 581-582.
Там же. С. 72-73.
Критика X V I I I века. С. 261.
Цит по кн.: Русская литературная критика X V I I I века. М., 1978. С. 27.
Ломоносов М. Избр. проза. С. 348.
Ломоносов М. В. Поли. собр. соч. С. 581-582.
Цит. по кн.: Критика X V I I I века. С. 53.
Там же. С. 114.
Лебедева О. Б. История русской литературы X V I I I века: Учебник для
вузов. М., 2000. С. 335.
Полное название: «Памятник дактилохореическому витязю, или Драматико-повествовательные беседы юноши с пестуном его, описанные соста­
вом нестихословныя речи отрывками, из ироическия пиимы славного в уче­
ном свете мужа НН поборником его знаменитого творения».
Авторского названия у статьи нет, предназначалась для «Современ­
ника», но при жизни Пушкина не публиковалась; обычно печатается под ус­
ловным редакторским названием «Мысли на дороге» или «Путешествие из
Москвы в Петербург».
Александрийским стихом, как известно, переводили Гомера францу­
зы, а вслед за ними и русские почти так же (александрийским ямбом).
Например, по сб.: Русская сентиментальная повесть / Сост., общ. ред.,
вступ. ст. и комм. П. А. Орлова. М., 1979.
"Карамзин Н. М. Избр. соч. М.; Л., 1964. Т. 2. С. 117.
"Там же. С. 241-242.
Там же. С. 144.
2
1
I
5
6
7
8
9
10
II
12
13
11
15
16
17
18
19
20
21
21
283
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
25
Там же.
Там же.
Там же. С. 111-112.
Там же. С. 112.
См.: Кочеткова ИД. Критика 1780-1790-х годов. Сентиментализм / /
Очерки истории русской литературной критики. СПб., 1999. Т. 1. С. 127.
Кулешов В. И. История русской критики. 2-е изд. М , 1978. С. 52.
"Карамзин Н. М. Избр. соч. Т. 1. С. 282-283.
Там же. Т. 2. С. 81.
"Там же. С. 236.
Там же. С. 236-237.
Там же. С. 236.
Об этом см. в пятой статье «Сочинений Александра Пушкина» В. Г. Бе­
линского.
Карамзин Н. М. Избр. соч. Т. 2. С. 206.
Там же. С. 165.
Там же. С. 168.
Там же. С. 169.
Там же. С. 170.
«Там же. С. 121-122.
Цит. по кн.: В. А. Жуковский — критик. М., 1985. С. 69.
"Там же. С. 70.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. М., 1991. С. 118.
Цит. по кн.: Русские эстетические трактаты первой трети XIX века.
М., 1974. Т. 2. С. 562.
"Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 49.
Там же. С. 44.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. С. 120.
Там же. С. 258.
Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 16 т. 1949. Т. 11. С. 220-221.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. С. 85.
Там же. С. 88.
Там же.
Там же. С. 91.
Там же. С. 92.
Там же. С. 89.
Там же. С. 92-93.
Там же. С. 92.
Там же. С. 95.
Цит. по кн.: В. А. Жуковский — критик. С. 34.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. С. 253.
Там же. С. 257.
Письмо Вяземскому от 2 января 1822 г.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. С. 255-256.
26
27
28
29
ю
32
11
35
16
37
38
39
40
41
13
45
46
48
49
50
51
52
33
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
284
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
66
Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 11. С. 19.
Письмо П. А. Вяземскому не позднее 20 апреля 1820 г.
Письмо А. С. Пушкину от 12 февраля 1825 г. / / Декабристы: Эстетика
и критика. С. 427.
Письмо А. С. Пушкина К. Ф. Рылееву от 25 января 1825 г.
Рылеев К. Ф. Несколько мыслей о поэзии / / Декабристы: Эстетика и
критика. С. 422.
Сомов О. М. Мои мысли о замечаниях г. М. Дмитриева на комедию
«Горе от ума» и о характере Чацкого / / Грибоедов в литературной критике.
М., 1958. С. 26.
Кюхельбекер В. К. Дневник 1833 г. / / Грибоедов в литературной кри­
тике. С. 38.
Бестужев А. А. Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и в на­
чале 1825 годов / / Декабристы: Эстетика и критика. С. 124.
Цит. по кн.: Грибоедов А. С. Соч. в стихах. Л., 1987. С. 388.
Бестужев А. А. Указ. соч. С. 123.
Письмо А. С. Пушкина К. Ф.Рылееву от 25 января 1825 г.
9 марта 1825 г. / / Декабристы: Эстетика и критика. С. 192-193.
Письмо А. С. Пушкина А. А. Бестужеву от 24 марта 1825 г.
Цит. по кн.: Декабристы: Эстетика и критика. С. 122-123.
Там же. С. 126.
Там же. С. 167.
Цит. по кн.: Сухомлинов М. И. Исследования и статьи по русской ли­
тературе и просвещению: В 2 т. СПб., 1889. Т. 2. С. 372-376.
Полевой НА. О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах:
Против статьи г-на Шове / / Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная
критика. Л., 1990. С. 104.
Там же. С. 124.
Полевой НА. [Рец. на кн. А.Галича «Опыт науки изящного»] / / Рус­
ские эстетические трактаты первой трети XIX века. Т. 2. С. 353.
Там же. С. 352.
Полевой Н. А. Пушкин / / Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литератур­
ная критика. С. 273.
Там же. С. 274.
Полевой Н. А. Сочинения Державина / / Указ. изд. С. 162.
Там же. С. 159.
Там же. С. 176.
Там же. С. 182.
Полевой Н. А. Баллады и повести В. А. Жуковского / / Указ. изд. С. 211.
Там же. С. 221.
Там же. С. 219.
Там же. С. 196.
Полевой Н. А. Борис Годунов. Сочинение Александра Пушкина... / /
Указ. изд. С. 234.
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
m
89
90
91
92
9:1
94
95
96
97
285
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
ш
Палевой Н. А. Пушкин / / Указ. изд. С. 280.
" Т а м же. С. 281.
Полевой Н. А. Борис Годунов. Сочинение Александра Пушкина... / /
Указ. изд. С. 266.
Указ. изд. С. 18.
Цит. по кн.: Русские эстетические трактаты первой трети XIX века.
Т. 2. С. 196.
Там же. С. 198.
Слова Пушкина в передаче С. А. Соболевского см.: Пятковский А.
Князь В. Ф. Одоевский и Д. В. Веневитинов. СПб., 1901. С. 125-126.
Надеждин Н. И. Литературные опасения за будущий год / / Надеж­
дин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 53.
Там же. С. 53.
Там же. С. 58.
Там же. С. 53.
Там же. С. 63.
""Там же. С. 58.
Надеждин И. И. «Евгений Онегин», роман в стихах, глава V I I , сочи­
нение Александра Пушкина / / Пушкин в прижизненной критике: 1828-1830.
СПб., 2001.С. 265.
Надеждин Н. И. «Борис Годунов». Сочинение А. Пушкина / / Надеж­
дин Н. И. Литературная критика. Эстетика. С. 261-262.
Цит. по кн.: Пушкин в прижизненной критике... С. 47.
Об этом Гоголь написал резкую статью для пушкинского «Современ­
ника»: «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году».
«Это вам так мало стоит, а мне доставляет столько удовольствия!»
(франц.)
Собраны и переизданы Л. И. Соболевым: Литература. 2002. № 4; см.
также: <http://center.fio.ru>.
Каверин В. А. Барон Брамбеус: история Осипа Сенковского, журна­
листа, редактора «Библиотеки для чтения». 2-е изд. М., 1966; Гриц Т., Тре­
нин В., Никитин М. Словесность и коммерция: Книжная лавка А. Ф. Смирдина. 1929 (см., напр., в изд.: М., 2001). См. также: Фомичева В.
Театральность в творчестве Сенковского. Ювяскюля, 2001; Новиков А. Е.
Творчество О. И. Сенковского в контексте развития русской литературы
конца X V I I I — первой половины XIX века: Дисс.... канд. филол. наук. СПб.,
1994; Kiely T.J. The professionalization of Russian literature: A case study of
Vladimir Odoevsky and Osip Senkovsky. Ann Arbor, 1998.
В. К. Кюхельбекер, например, делил современных ему русских писа­
телей на «славян» (к которым причислял Шишкова и Ширинского-Шихматова из литераторов старого поколения, а из молодых — себя, Грибоедова,
Катенина, Шаховского), «германо-россов» (вроде Жуковского) и «русских
французов» (имея в виду литературную позицию).
100
101
102
103
101
1(15
106
107
т
109
111
1,2
111
111
113
11В
1,7
286
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
119
К. С. Аксаков, «Три критические статьи г-на Имрек» (1847), о сти­
хотворении «Ты знаешь их». Легко заметить, что сами упреки Аксакова, об­
ращенные к современной литературе, очень напоминают слова Кюхельбеке­
ра из его знаменитой статьи «О направлении нашей поэзии, особенно лирической,
в последнее десятилетие». Ср.: «Трудно не скучать, когда Иван и Сидор напева­
ют нам о своих несчастиях; еще труднее не заснуть, перечитывая, как они иногда
в трехстах трехстопных стихах друг другу рассказывают, что — слава Богу! —
здоровы и страх как жалеют, что так давно не видались!».
Баратынский был к славянофилам и лично близок: он некоторое вре­
мя сотрудничал в «Московском наблюдателе» М. Погодина. Иван Киреев­
ский был одним из очень немногих современников, кто смог понять дарова­
ния Баратынского: поэта недооценивали вплоть до Серебряного века,
возможно, и потому, что его идеи казались по-славянофильски «ретроград­
ными» (см. прежде всего статью Белинского о Баратынском).
Младший брат И. Киреевского Петр всю жизнь посвятил собиранию
и изучению фольклора.
Март-апрель 1847 г. (цит. по изд.: Киреевский И. В. Критика и эстети­
ка. М., 1979. С. 371).
А. Кошелеву, 20 февраля 1851 г. (там же. С. 375).
Кстати, само название этого журнала будущего славянофила, при­
том не переживавшего в отличие от Белинского радикальных кризисов в своей
идеологической эволюции, выразительно говорит об общих — европейских,
романтических, философских — истоках идей русских славянофилов и за­
падников.
«В нем действует Дух», — записывает Погодин в дневнике после лич­
ного знакомства с Пушкиным.
Не случайно Полевой, не одобряющий деятельность Пушкина с кон­
ца 1820-х, называет его поэтом по преимуществу лирическим: в соответствии
с системой ценностей эпохи, это звучит как осуждение, как констатация сла­
бости, незрелости (Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика.
С. 243-244).
«В поэзии подражание видимой действительности <т.е. классици­
стическое подражание природе. — Г. 3.> и мечтательность «Сентиментализ­
ма. — Г. 3.> заменились направлением историческим, где свободная мечта про­
никнута неизменяемою действительностью и красота однозначительна с
правдою». Киреевский хочет соединить историзм с вечностью, неизменяе­
мостью духовного идеала, а верность «правде» — со «свободной мечтой», то
есть с творчеством художника.
Вот характерное место, выбранное наудачу: «Единое значит (gilt) само
для себя; как отрицание, вытекшее из предыдущей сферы, оно имеет ее на
себе как момент; таким образом, трагическая поэзия как таковая, как общее,
отрицая себя до трагедии (особности), от трагедий опять (особности) отри­
цает себя до трагедии (единичности), в которой находит она вновь сама себя,
120
121
122
т
121
125
12fi
127
128
287
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
и выражается вполне таким образом, в присутствии всех своих моментов».
Здесь, кстати, хорошо видна неразработанность русского «метафизическо­
го», как тогда говорили, языка, затрудняющая обсуждение эстетических про­
блем.
Цит. по: Хомяков А. С. О старом и новом. М., 1988. С. 138.
Там же. С. 141.
За что. как Хомяков, всегда подвергались упрекам в дилетантизме.
Однако, противореча большинству современников, некоторые сла­
вянофилы с благодарностью вспоминают о литературе X V I I I века (Фонви­
зине, Державине), потому что это была литература, служившая обществу.
(А вот Белинский предпочитал объяснять, почему Фонвизин, сатирик, фо­
тографически копирующий уродливости реальной жизни, не может быть при­
знан художником.) «Словесность потеряла свой общественный характер», по
словам Хомякова, при Карамзине.
Хомяков А. С. Указ. изд. С. 146.
" См. знаменитую статью Хомякова «Народ и публика».
Аксаков К. С. Обозрение современной литературы (1857) / / К. С. Ак­
саков. Эстетика и литературная критика. М., 1995. С. 341.
Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы
(1847) / / Хомяков А. С. Указ. изд. С. 146.
Журавлева А. И. Лермонтов в русской литературе: Проблемы поэти­
ки. М., 2002. С. 126 (см. главы «Лермонтов и Хомяков», «Родина»).
Аксаков К. С. Обозрение современной литературы//Указ. изд. С. 358.
™ Аксаков К. С. Три критические статьи г-на Имрек (1845-1846)// Указ.
изд. С. 139.
Тем самым Аксаков как бы предвосхищает известные наблюдения
Ю. Н. Тынянова, считавшего, что молодой Достоевский действительно паро­
дировал Гоголя («Достоевский и Гоголь. К теории пародии»).
Аксаков К. С. Обозрение современной литературы / / Указ. изд. С. 354.
Там же. С. 343.
«Искусство и художественность», конец 1840-х. Крайняя, почти шо­
кирующая необычность мыслей Аксакова, видимо, была причиной того, что
этот набросок оставался незаконченным и по рукописи впервые опублико­
ван только в 1995 году (Аксаков К. С. Эстетика и литературная критика. С.
185-186).
В эстетических воззрениях славянофилов и западников, «людей со­
роковых годов», ровесников, хотя и идеологических противников, было мно­
го общего, обусловленного общими философскими корнями. Для Белин­
ского каждый момент в истории литературы определяется деятельностью
одного большого писателя; такой взгляд на вещи и позволил Белинском-у
построить парадигму русской классики. Так же воспринимал литературу и
И. Киреевский, с осуждением писавший в 1845 году о современном искус­
стве: «Многомыслие, разноречие кипящих систем и мнений при недостатке
129
130
131
132
133
|:
ш
136
137
т
110
111
112
m
m
288
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
общего убеждения не только раздробляет самосознание общества, но необ­
ходимо должно действовать и на частного человека, раздвояя каждое живое
движение его души. Оттого, между прочим, в наше время так много талантов
и нет ни одного истинного поэта». Здесь эстетическая нормативность оправ­
дывается идеологически и даже этически, она связана со славянофильским
представлением о ценности духовного единения, «соборности». Но литера­
турно-критические результаты такой позиции, итоговые оценки и требова­
ния славянофила Киреевского оказываются удивительно близки к суждени­
ям, например, Чернышевского, который в середине 1850-х в своих «Очерках
гоголевского периода русской литературы» сокрушался, что в современной
литературе больше претендентов на лидерство, чем во времена Гоголя.
Аксаков Е. С. Обозрение современной литературы / / Указ. изд. С. 329.
Т а м же. С. 335.
Неплодотворность этой позиции будет в середине века осознана по­
чвенниками, предложившими иной вариант национальной идеи.
Цит. по кн.: Гинзбург Л. О старом и новом. Л., 1982. С. 384.
Аксаков К. С. Федор Иванович Тютчев / / Аксаков К. С , Аксаков И. С.
Литературная критика. М., 1982. С. 351.
Добролюбов Н. А. Деревенская жизнь помещика в старые годы
(1858) / / Добролюбов Н. А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1961-1964. Т. 2. С. 294.
Хомяков А. С. Сергей Тимофеевич Аксаков (1859) / / Хомяков А. С.
Указ. изд. С. 413.
« Несколько слов о Гоголе».
Дневниковая запись от 19 июля 1830 г. / / РО РНБ. Ф. 850. № 17.
Л. 3.
Хомяков А. С. Сергей Тимофеевич Аксаков / / Указ. изд. С. 412.
Хомяков А. С. О возможности русской художественной школы / /
Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. М., 1982, С. 128.
ise Цит. по: Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 138.
Цит. по: Аксаков К. С, Аксаков И. С. Литературная критика. С. 34-35.
Киреевский И. В. Указ. изд. С. 137.
Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике / / Гегель. Эстетика. Т. 1. М., 1968.
С. 306.
Аксаков К. С. Федор Иванович Тютчев / / Аксаков К. С , Аксаков И. С.
Указ. изд. С. 328.
«С романтизмом Жуковского пришли к нам слабые попытки крити­
ков немецкого романтического периода, самого неплодовитого изо всех пе­
риодов» (Дружинин А. В. Критика гоголевского периода и наши к ней отно­
шения / / Русская эстетика и критика 40-50-х годов XIX века. С. 423).
Самая первая пушкинская статья, «Мои замечания о русском теат­
ре», начинается с перечня врагов: «Должно ли сперва поговорить о себе, если
захочешь поговорить о других? Нужна ли старая маска Лужнического пус­
тынника для безымянного критика "Истории" Карамзина? Должно ли укры­
ваться в чухонскую деревню, дабы сравнивать немку Ленору с шотландкой
1и
,, в
1.7
1.8
1.9
150
а х
152
1X1
ж
155
157
158
159
160
161
162
289
19-3433
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
Людмилой и чувашкой Ольгою?..» и т. д. (цит. по: Пушкин А. С. Собр. соч. М.,
1962. Т. 6. С. 247).
Позднее, в эпоху Толстого, Достоевского. Тургенева. Гончарова, Ост­
ровского, слишком своеобразный характер каждой из творческих индивиду­
альностей будет исключать возможность появления собственно литератур­
ных партий, зато появятся общественные группы, объединенные идеологией,
журналы с ясно определенным политическим лицом, и они будут оказывать
сильное влияние на литературу.
«Литературные мечтания» (1834).
«Письмо к издателю "Сына Отечества"» (1824). П. А. Вяземский, из­
давший «Бахчисарайский фонтан», использовал пушкинскую поэму в соб­
ственной журнальной войне, сопроводив ее в качестве предисловия своей
известной статьей «Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской
стороны или с Васильевского острова». Оппоненты Вяземского указывали
на искусственный характер связи между поэмой и статьей; Пушкин публич­
но благодарил Вяземского, хотя и включил в короткую заметочку лаконич­
ное возражение Вяземскому, оформленное как комплимент: «"Разговор..."
писан более для Европы вообще, чем исключительно для России, где против­
ники романтизма слишком слабы и незаметны и не стоят столь блистатель­
ного отражения» (Указ. изд. С. 8). В письме Вяземскому Пушкин говорил об
этом гораздо более резко, подробно и внятно.
Подробно об обстоятельствах общения Пушкина-журналиста и вла­
сти см.: Вацуро Н. Э., Гиллельсон М. И. Сквозь «умственные плотины». М.,
1986.
У. М. Тодд в недавней статье пишет: «В годы, предшествовавшие на­
чалу литературной деятельности Достоевского, русское общество было ув­
лечено двумя концептуальными спорами, которые свидетельствовали о рас­
тущих проблемах писательства как зарождающейся профессии. Первый спор,
начавшись как полемика о непреходящей ценности "Истории государства
Российского" Карамзина, вскоре перерос в дискуссию о достоинстве писате­
л я — и шел между Булгариным и его единомышленниками, с одной стороны,
и "аристократической" партией Пушкина — с другой. По мере того как эта
дискуссия переходила сперва на колкие замечания, а затем и грубые выпады
и обвинения в адрес печально известного Третьего отделения, становилось
все яснее, что в России нет ни публичной критики, ни условий для публич­
ных дебатов. До боли очевидным было отсутствие профессионализма... в
смысле подчинения выработанным элитарной группой коллег этическим
нормам. Всем участникам дискуссии стало понятно, что у русских писателей
и критиков таких норм нет; более того — литераторы и журналисты не осоз­
нают себя самостоятельной и самоуправляемой группой» (Тодд У. М. Досто­
евский как профессиональный писатель: профессия, занятие, критика -//
Новое литературное обозрение. 2002. № 58).
Обычно она печатается под условным названием «Мысли на дороге»
или «Путешествие из Москвы в Петербург».
163
164
165
166
167
| и
290
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
169
Пушкин А. С. Указ. изд. С. 385.
Там же. С. 255-256.
Пушкин А. С. Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иност­
ранной, так и отечественной (1836) / / Указ. изд. С. 139.
Об этом писал Одоевскому М. Погодин (письмо опубликовано в
журн.: Русская старина. 1904. № 3).
Пушкин А. С. Письмо к издателю / / Указ. изд. С. 200-201. Уже после
смерти Пушкина Белинский ответил ему: «Пушкин не раз изъявлял свое не­
годование на дух неуважения к историческому преданию и заслуженным ав­
торитетам отечественной литературы, — неуважения, которым обозначилось
новейшее критическое движение: мы понимаем это оскорбление великого
поэта, но не разделяем его. Этот дух неуважения не случайность, и причина
его заключается не в буйстве, не в невежестве, но в разумной необходимости.
Действительна одна истина, и только в одной истине благо и счастие: но ис­
тина сурова, неумолима и жестока до тех пор, пока человек только спустится
к ней и еще не овладел ею. Первый шаг к ней, как мы сказали, — сомнение и
отрицание» (Русская литература в 1840 году, 1841).
Карамзин Н. М. Письмо к издателю (1802; программная статья в пер­
вом номере журнала «Вестник Европы») / / Карамзин Н. М. Избр. соч.. М.;
Л., 1964. Т. 2. С. 176. Буквально то же самое, как бы подчеркивая тем самым
свою верность традициям Карамзина, скажет и Жуковский в аналогичной
ситуации — в программной статье первого номера того же «Вестника Евро­
пы» в 1808 году, когда журнал перейдет под его редакцию: «Нет, государи
мои, сначала дадим свободу раскрыться нашим гениям... я не советую моло­
дому приятелю вооружаться бичом Аристарха» (Жуковский В. А. Письмо из
уезда к издателю / / В. А. Жуковский — критик. М„ 1985. С. 31).
Вяземский П. А. О «Кавказском пленнике», повести соч. А. Пушкина
(1822) / / Вяземский П. А. Эстетика и литературная критика. С. 43.
Там же. С. 45.
Дружеские письма младокарамзинистов анализировались в класси­
ческих научных работах: во многом на основе критических суждений, выска­
занных в переписке, Л. Я. Гинзбург описывала эстетику «школы гармоничес­
кой точности» («О лирике»); в относительно недавней книге У. М. Тодд
рассматривает дружеское письмо как художественное явление, чьи компози­
ционные принципы повлияли на стиль фельетона и даже на «Евгения Оне­
гина» (русский перевод: Тодд У. М. Дружеское письмо как литературный жанр
в пушкинскую эпоху. СПб., 1994).
В главе «Литературная критика в письмах "Арзамаса"» Тодд, в част­
ности, подробно разбирает это письмо; см. также: Асмус В. Ф. «Горе от ума»
как теоретическая проблема / / Асмус В. Ф. Вопросы теории и истории эсте­
тики. М., 1968.
Конец января 1825 г. (см.: Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 9. С. 133).
«В комедии "Горе от ума" кто умное действующее лицо? ответ: Гри­
боедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый ма170
171
172
17:1
174
175
176
177
178
179
180
291
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
лый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Гри­
боедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими заме­
чаниями. Все, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это?» (Указ.
изд. С. 134). Белинский на другом терминологическом языке высказывает
похожие упреки: «...не художественно созданное лицо комедии, а выражение
мыслей и чувств своего автора, хотя и некстати, странно и дико вмешавшееся
в комедию... И вот почему все бранят Чацкого... и все наизусть знают его мо­
нологи...» («Горе от ума», 1840).
«Софья начертана не ясно... Молчалин не довольно резко подл... Кста­
ти, что такое Репетилов? — в нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его гад­
ким? довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием: довольно, чтоб
он признавался поминутно в своей глупости, а не мерзостях» (Пушкин А. С.
Указ. изд.).
Здесь упрек, как это часто бывает у Пушкина, начинается с компли­
мента: «Между мастерскими чертами этой прелестной комедии — недовер­
чивость Чацкого в любви Софии к Молчалину прелестна! — и как натураль­
но! Вот на чем должна была вертеться вся комедия, но Грибоедов, видно, не
захотел — его воля» (Там же). Речь здесь, в сущности, идет о желательности
соблюдения принципа единства действия.
Цит. по изд.: Чернышевский Н. Г. Очерки гоголевского периода рус­
ской литературы. М., 1984. С. 181. В этом издании есть очень полезная всту­
пительная статья А. А. Жук «"Очерки гоголевского периода русской литера­
туры" в общественно-литературном движении середины X I X века» и
составленные ею же содержательные примечания.
Вяземский П. А. Поли. собр. соч. Т. 1. С. 53-54.
Вопрос об истинном отношении Пушкина к Тютчеву — тема продол­
жающейся научной дискуссии, начатой Ю. Н. Тыняновым.
Пушкин А. С. Указ. изд. Т. 6. С. 291.
187 о творческих схождениях Пушкина, Катенина и Кюхельбекера см.
знаменитые работы Тынянова.
Пушкин А. С. Указ. изд. С. 292.
Уже Шевырев заметил, до какой степени проза Пушкина не похожа
на его стихи и вообще на ожидаемую «прозу поэта»; об этом см. также извест­
ную раннюю статью Б. М. Эйхенбаума «Путь Пушкина к прозе». С. Г. Боча­
ров, исходя из указания Пушкина на сущностное различие поэзии и прозы,
интерпретирует уже не только стилистику, но и иные уровни пушкинской
прозы (см. главу «Повествование в прозе» в кн.: Бочаров С. Г. Поэтика Пуш­
кина: Очерки. М., 1974).
Пушкин А. С. Указ. изд. С. 364.
Там же. С. 359.
Письмо Н. Н. Раевскому-сыну, вторая половина июля 1825 г., ориги­
нал по-французски (см.: Пушкин А. С. Указ. изд. Т. 9. С. 179).
«Гамбургская драматургия», ст. X X I I I - X X I V .
Пушкин А. С. Указ. изд. Т. 6. С. 361.
181
182
183
т
185
186
188
189
190
191
192
193
191
292
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
195
Шевыревский перевод ее опубликован в «Московском вестнике»
(1827).
196
Современник. № 1: «О движении журнальной литературы». (Прим.
Пушкина.)
Пушкин А. С. Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности как иност­
ранной, так и отечественной / / Указ. изд. С. 137-138.
Гоголь Н. В. О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году / /
Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. М.; Л., 1952. Т. 8. С. 175.
В 1842 г. в «Москвитянине» была напечатана рецензия Гоголя на аль­
манах «Утренняя заря», рецензия коротенькая и, судя по всему, не содержа­
щая важных для автора идей.
Гоголь Н. В. Основание Москвы... / / Указ. изд. С. 202.
Московский вестник. 1827. № 5. С. 85.
Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 51.
Там же.
Эта статья была одним из проявлений вражды между Сенковским и
Гоголем. О нападках Сенковского на Гоголя см. в главе о Сенковском.
Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 169.
Там же. С. 172-173.
Там же. С. 172. Это требование признания заслуг старых авторов было
частью общей политики «Современника», в особенности, как известно, убеж­
дением Пушкина.
Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 171.
Цит. по изд.: Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 6. С. 197, 200, 201.
Видимо, повлиявшего на Гоголя. С Вакенродером Гоголя сближает и
любовь к изящным искусствам, и некоторые черты стиля (архаизированные
названия глав в «Сердечных излияниях...» напоминают названия глав в «Выб­
ранных местах»: «Как и каким образом, в сущности, следует созерцать карти­
ны великих художников земли, употребляя их для блага своей души»; «Не­
сколько слов о справедливости, умеренности и терпимости»), и некоторые
ключевые для обоих понятия, например «терпимость».
См., напр., в статье «Стихотворения М. Лермонтова»: «Кажется, буд­
то поэт до того был отягощен обременительною полнотою внутреннего чув­
ства, жизни и поэтических образов, что готов был воспользоваться первою
мелькнувшею мыслию, чтоб только освободиться от них, — и они хлынули
из души его, как горящая лава из огнедышащей горы, как море дождя из тучи,
мгновенно объявшей собою распаленный горизонт», и т.д.
Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 11.
«Сильно люблю весну. Даже здесь, на этом диком севере, она моя.
Мне кажется, никто в мире не любит ее так, как я... Я так был упоен ясными,
светлыми днями Христова воскресенья, что не замечал вовсе огромной яр­
марки на Адмиралтейской площади. Видел только издали, как качели уноси­
ли на воздух какого-то молодца, сидевшего об руку с какой-то дамой в ще­
гольской шляпке; мелькнула в глаза вывеска на угольном балагане, на котором
197
198
199
200
201
202
203
204
205
206
207
208
209
210
211
2 , 2
211
293
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
нарисован был пребольшой рыжий черт с топором в руке. Больше я ничего
не видел», и т.д. (Там же. С. 189).
Там же. С. 181.
Там же. С. 88.
Там же.
Там же. С. 9.
Гоголь Н. В. Картины мира... / / Указ. изд. С. 204.
И. В. Киреевский писал А. И. Кошелеву о Шеллинге (1828): «Нельзя
сомневаться, чтобы он в молодости не писал стихов. Зато Кант, поручусь,
никогда не прибрал ни одной рифмы... зато читатели Канта к читателям Шел­
линга как 5 к одному» (Киреевский И. В. Критика и эстетика. С. 337).
Иногда обнаруживая при этом не только тонкость вкуса, но и почти
пророческие способности. См., напр., об архитектуре будущего в статье «Об
архитектуре нынешнего времени»: «Покаместь висящая архитектура только
показывается в ложах, балконах и в небольших мостиках. Но если целые эта­
жи повиснут, если перекинутся смелые арки, если целые массы вместо тяже­
лых колонн очутятся на сквозных чугунных подпорах, если дом обвесится
снизу доверху балконами с узорными чугунными перилами, и от них вися­
щие чугунные украшения в тысячах разнообразных видов облекут его своею
легкою сетью, и он будет глядеть сквозь них, как сквозь прозрачный вуаль,
когда эти чугунные сквозные украшения, обвитые около круглой, прекрас­
ной башни, полетят вместе с нею в небо, — какую легкость, какую эстетиче­
скую воздушность приобретут тогда дома наши!» (Гоголь Н. В. Указ. изд.
С. 74-75).
Там же. С. 61,63, 71,64.
«И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою
отразясь во глубине моей: неестественной властью осветились мои очи: у!
какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!.. — Держи, держи,
дурак! — кричал Чичиков Селифану». О контрасте у Гоголя см., напр.: Чуда­
ков А. Вещь во вселенной Гоголя / / Чудаков А. Слово — вещь — мир. М., 1992.
Гоголь Н. В. О малороссийских песнях / / Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 94.
Гоголь Н. В. Несколько слов о Пушкине / / Указ. изд. С. 52.
Там же. С. 109.
Там же. С. 113.
«Театр, рассматриваемый как нравственное учреждение» (1784).
Гоголь Н. В. Театральный разъезд после представления новой коме­
дии / / Гоголь Н. В. Собр. художественных произведений: В 5 т. М., 1959. Т. 4.
С. 194.
Там же. С. 155-156.
Там же. С. 180-181.
Гоголь Н. В. Отрывок из письма... / / Указ изд. С. 123-124.
Гоголь Н. В. Предуведомление... / / Указ. изд. С. 142.
Там же. С. 142-143.
Там же. С. 138.
214
2 . 5
2 . 6
2.7
218
219
220
221
222
223
224
225
226
227
228
229
230
231
232
233
234
294
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
235
Статья «Горе от ума» (1839).
Фронтиспис — иллюстрация на странице слева от титульного листа;
здесь имеется в виду, очевидно, гравюра, более условная, чем живопись, или
условное обозначение чего-то, намек на что-то (иллюстрация замещает со­
бой более сложный, чем она, развернутый текст).
Гоголь Н. В. Театральный разъезд... / / Указ. изд. С. 180.
Гоголь Н. В. Отрывок из письма... / / Указ. изд. С. 129.
Гоголь Н. В. Развязка «Ревизора» / / Указ. изд. С. 208, 209.
Он нарисовал титульный лист, который часто воспроизводится в из­
даниях «Мертвых душ», и на нем слово «поэма» графически выделено. Оно
находится в центре, дано крупным и вычурным шрифтом (название написа­
но простым), окружено забавными картинками.
«Несколько слов о поэме Гоголя: Похождения Чичикова, или Мерт­
вые души».
«Скажите нам, что бы сталось с любым созданием Гоголя, если б оно
было переведено на французский, немецкий или английский язык? Что ин­
тересного (не говоря уже о великом) было бы в нем для француза, немца или
англичанина? Где же права Гоголя стоять наряду с Гомером, Шекспиром?..
Гоголь великий русский поэт, и не более; "Мертвые души" его — тоже только
для России и в России могут иметь бесконечно великое значение. Такова пока
судьба всех русских поэтов... Никто не может быть выше века и страны; ни­
какой поэт не усвоит себе содержания, не приготовленного и не выработан­
ного историею».
Подробно об этом см.: Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. М., 1978 (или переизд.).
Цит. по кн.: Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. М., 1952. Т. 8. С. 481-482.
Гоголь Н. В. Петербургские записки 1836 года / / Указ. изд. С. 186.
Гоголь Н. В. Театральный разъезд... / / Гоголь Н. В. Собр. художествен­
ных произведений. Т. 4. С. 156.
«Кафедра, с которой можно много сказать миру добра» (Гоголь Н. В.
Поли. собр. соч. Т. 8. С. 268). Гоголь называл театр «кафедрой» уже в фель­
етоне «Петербургские записки 1836 года».
Написанная спустя некоторое время после цикла статей Белинского
«Сочинения Александра Пушкина», также представляющего собой интерпре­
тацию не только творчества Пушкина, но именно истории новой русской по­
эзии, статья Гоголя повторяет отдельные идеи Белинского (несмотря на то
что Белинский и поздний Гоголь были ожесточенными идеологическими
противниками).
См., напр., о Державине: «Слог у него так крупен, как ни у кого из
наших поэтов. Разъяв анатомическим ножом, увидишь, что это происходит
от необыкновенного соединения самых высоких слов с самыми низкими и
простыми, на что бы никто не отважился, кроме Державина» (Цит. по изд.:
Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. Т. 8. С. 374).
23S
237
2М
239
210
241
212
243
2,1
243
246
247
21Н
244
295
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
250
Там же. С. 407. Так и Белинский признал Гоголя и Лермонтова писа­
телями более нужными современному человеку, чем Пушкин.
Там же. С. 385.
Там же.
Ср. у Белинского: «В Шекспире вас... останавливает прежде всего не
художник, а глубокий сердцеведец... в поэзии Гете перед вами выступает по­
этически созерцательный мыслитель... В поэзии Шиллера вы преклонитесь...
перед трибуном человечества... В Пушкине же, напротив, прежде всего уви­
дите художника...». Это очень близко к суждению Гоголя, но Белинский го­
ворит прежде всего об отсутствии некой главной литературной или обще­
ственной роли, ипостаси у Пушкина, а не о безличности его поэзии.
Гоголь Н. В. Указ. изд. С. 381-382.
Деятельность самого Уварова, кстати, была гораздо полезнее для
России, чем принято считать в советское время; см. кн.: Виттекер Ц. X. Граф
Сергей Семенович Уваров и его время. СПб., 1999.
Есть старое издание стихотворений Шевырева: Шевырев С. П. Сти­
хотворения. Л., 1939 (оно было подготовлено М. Аронсоном); в антологиях
перепечатывались также некоторые из его рецензий, прежде всего на «Мерт­
вые души» и «Героя нашего времени».
Udolph L. Stepan Petrovic Sevyrev, 1820-1836: ein Beitrag zur
Entstehung der Romantik in Russland. Koln; Wien, 1986 (Bausteine zur
Geschichte der Literatur bei den Slawen. Bd. 26). Существует еще несколько
диссертаций о Шевыреве, в основном западных.
М., 2000.
Ратников К.В. Степан Петрович Шевырев и русские литераторы XIX
века. Челябинск, 2003.
Шевырев С. П. Об отечественной словесности / Сост., вступ. ст., коммент. В. М. Марковича. М., 2004. Здесь помещена библиография сочинений
Шевырева и работ о нем (в том числе многочисленных статей последних лет).
Шевырев С. П. О возможности ввести итальянскую октаву в русское
стихосложение / / Телескоп. 1831. N° 11-12.
Отрывок из седьмой песни «Освобожденного Иерусалима» Т. Тассо
(цит. по: Поэты 1820-х - 1830-х годов. Т. 2. Л., 1972. С. 196-197).
Шевырев С. П. О возможности... С. 290.
РО РНБ. Ф. 850. Оп. 17. № 4. 24 июля 1830 г.
Шевырев С. П. Послание к А. С. Пушкину ( 1 8 3 0 ) / / П о э т ы 1820-х 1830-х годов... С. 192-193. Ср. аналогичные упреки Кюхельбекера в его ста­
тье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее деся­
тилетие». Пушкин писал Дельвигу в июне 1825 года о Державине и русском
языке: «...перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот
чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка (вот почему он-и
ниже Ломоносова). Он не имел понятия ни о слоге, ни о гармонии — ни даже
о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчи­
вое ухо... Что ж в нем: мысли, картины и движения истинно поэтические: чи251
252
253
251
255
256
257
258
259
260
261
262
263
т
265
296
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
тая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного
подлинника. Ей-богу, его гений думал по-татарски — а русской грамоты не
знал за недосугом» (Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 9. С. 161)
Киреевский И. В. Нечто о характере поэзии Пушкина / / Киреев­
ский И. В. Критика и эстетика. С. 49.
Погодин М. Мысли, замечания и анекдоты. Перепечатано в кн.: Пуш­
кин в прижизненной критике (1828-1830). СПб., 2001. С. 56.
Шевырев С. П. О возможности... С. 290. Ксения действительно при­
читает; установлено, что и реплика мамки восходит к фольклору, к «протяж­
ной» песне «Ох ты, поле мое, поле чистое». Шевырева в конце 1820-х вообще
занимает слово, оказавшееся в особенных условиях, например слово в опере:
вместе с А. Н. Верстовским он пишет оперу «Вадим, или Двенадцать спящих
дев». Почитаемый любомудрами Шиллер писал: «Создание трагического
поэта находит завершение лишь в театральном зрелище; поэт дает только
слова: чтобы оживить их, необходимо содействие музыки и танца» (преди­
словие к «Мессинской невесте»).
П. А. Вяземский А. И. Тургеневу / / Остафьевский архив. Т. I I I . СПб.,
1899. С. 286.
Московский наблюдатель. 1835. № 9. С. 7.
Шевырев С. П. Перечень Наблюдателя / / Шевырев С. П. Об отече­
ственной словесности. С. 136, 138.
Был издан: Шевырев С. П. История поэзии. М., 1835 (фрагменты см.
в кн.: Шевырев С. П. Об отечественной словесности). На эту книгу Пушкин
собирался писать рецензию для «Современника», в первой фразе наброска
рецензии говорится: «"История поэзии" явление утешительное, книга важ­
ная!» (Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 6. С. 237).
Шевырев С. П. История русской словесности, преимущественно древ­
ней. М., 1846. Древнерусскую словесность Шевырев понимал как православ­
ную. Лекции Шевырева встретили одобрение и поддержку славянофилов,
а университетские западники, студенты, для которых кумиром был Гранов­
ский, восприняли этот курс как мракобесный. «Библиотека для чтения» так
отрецензировала «Историю русской словесности»: «Трудно и, кажется, со­
всем не нужно нынешнему русскому называть себя прямым потомком дика­
рей, когда-то живших на русской земле» (1846. Т. 78). Читая такое, можно и
понять полемический пафос славянофилов и Шевырева.
Шевырев С. П. Ответ Надеждину / / Московский наблюдатель. 1836.
Кн. 2.
«Печорин есть один только призрак, отброшенный на нас Западом,
тень его недуга, мелькающая в фантазии наших поэтов...» (цит. по кн.: Шевы­
рев С. П. Об отечественной словесности. С. 155). Правда, Шевырев был в
своих формулировках внешне менее резок, чем славянофилы, и статья на­
чинается с признания Лермонтова самым значительным русским писате­
лем после смерти Пушкина, с похвал описаниям Кавказа и образу Максима
Максимыча.
2se
267
ш
269
2711
271
272
т
271
275
297
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
276
ОР РНБ. Ф. 850. Оп. 17. № 4. 12 марта 1829 г.
Шевырев С. П. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии... / /
Москвитянин. 1850. № 2.
ОР РНБ. Ф. 850. Оп. 17. № 4. 19 июля 1830 г.
Дневниковая запись от 19 марта 1930 г.
Московский наблюдатель. 1835. № 3. С. 507 (перепечатано в кн.:
Шевырев С. П. Об отечественной словесности).
Московский наблюдатель. 1836. Me 1. С. 80.
Слова Александра Тургенева из его письма Вяземскому 1841 г.
Дневниковая запись от 13 ноября 1831 г. (ОР РНБ. Ф. 850. Ед. хр.
18).
Шевырев С. П. История поэзии. С. 23.
«...Стоит на распутий, к которому примыкают все три ее периода. От
влияния французов он берет формы для своей прозы и дружбу языка раз­
говорного с общественным; следующему за ним поколению своими сочув­
ствиями он открывает двери в мир Англии и Германии; своею Историею
он родоначальник направления народного, которое выразилось в Пушки­
не» (Шевырев С. П. О значении Жуковского в русской жизни и поэзии...).
15 мая 1830 г. / / ОР РНБ. Ф. 850. Оп. 17. № 4.
2 сентября 1830 г. / / Там же.
Шевырев СП. Сочинения Александра Пушкина (рец. на посмертное
собр. соч.; см. в кн.: Шевырев С. П. Об отечественной словесности).
У Жуковского — «в выражение»; см. письмо от 6 (18) февраля 1847 г.
«Таинственный посетитель» (1822).
Например, писатели круга «Беседы любителей русского слова...», а
из поколения декабристов те, кого Ю. Н. Тынянов называл «младоархаистами»: В. К. Кюхельбекер («О направлении нашей поэзии, особенно лиричес­
кой, в последнее десятилетие»), Грибоедов («О разборе вольного перевода
Бюргеровой баллады "Ленора"»).
Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями / / Гоголь Н. В.
Указ. изд. С. 379 (глава «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем
ее особенность»).
Ее автором был Н. И. Надеждин. См.: Осовцов С. А. Б. В. и другие / /
Русская литература. 1962. № 3.
га* Отечественные записки. 1842. № 8.
Москвитянин. 1842. № 9.
Отечественные записки. 1842. № 11.
Помещен в «Московском вестнике» за 1828 год (№ XI).
Егоров Б.Ф. Борьба эстетических идей в России 1860-х годов. Л., 1991.
«...Классицизм, потом романтизм с своими отвлеченными целями и
многосложной формалистикой» (Отечественные записки. 1855. Т. 1. Журна­
листика. С. 58).
°" Отечественные записки. 1854. № 4. Журналистика. С. 96.
"" Там же. № 5. Журналистика. С. 9.
277
278
279
280
281
282
283
281
285
2Ne
287
288
289
290
291
292
29:1
293
,2т
297
298
299
3
298
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
302
Там же. 1855. № 5. Новые книги. С. 45 (рец. на «Первый опыт» Пет­
ра Свиблова).
Там же.
Там же. № 4. Такое внимание к Пушкину как к рефлектирующему
автору для времени Дудышкина было очень нетривиальным.
Там же. № 3. Журналистика. С. 47.
Там же. № 1. Журналистика. С. 60.
Галахов А. Д. Векфилдский священник. Роман, соч. Оливером Голдсмитом / Пер. с англ. А. Огинский... / / Современник. 1847. № 11.
Дружинин А. В. Галерея замечательнейших романов. И. Векфилд­
ский священник, роман Оливера Голдсмита... / / Современник. 1850. № 2.
Отд. IV.
История русской критики как смена критики эстетической крити­
кой исторической предложена в большой статье Благосветлова «Взгляд на
русскую критику» (Отечественные записки. 1856. N° 1). Здесь, в частности,
говорилось: «Но что такое идея изящного? Сколько ни старались определить
ее, эта идея, самая хитрая и неуловимая из всех идей человеческих, ускольза­
ла от всякого положительного и ясного определения, как фантом, исчезаю­
щий от осязания. Между тем во имя этой идеи, которую поставили вне вся­
ких внешних условий, вне пределов действительного мира, эстетическая
критика присвоила себе деспотическое право рассматривать литературные
произведения под влиянием личного воззрения, лишенного всяких доказа­
тельств и основания...» (С. 17). Потом это определение критики Белинского
как «эстетической» отчасти укоренится и встретится, например, в статье Ро­
занова, подводящей итоги века, «Три эпохи русской критики».
Дудышкин С. С. О журнальной полемике, о критике, о нападках на
нее, и доброе слово в ее защиту / / Отечественные записки. 1855. № 11. С. 37.
Егоров Б. Ф. Боткин — критик и публицист / / Боткин В. П. Литера­
турная критика. Публицистика. Письма. М., 1984. С. 21.
Там же. С. 22.
См.: Егоров Б. Ф. Аполлон Григорьев — литературный критик / / Гри­
горьев А. А. Искусство и нравственность. М., 1986. С. 12.
Лично много общавшийся с Ф. М. Достоевским Страхов стал, как
известно, его первым биографом.
Подробно о Страхове как философе см.: Gerstein L. Nicolaj Strakhov.
Harvard, 1971.
Страхов H. H. Плачевные размышления о деспотизме и о вольном
рабстве мысли / / Якорь. 1863. № 3.
В «Письмах о нигилизме», написанных позднее, в иной историче­
ской ситуации, после убийства Александра I I , оценка левых будет уже дру­
гой, гораздо более непримиримой.
Страхов Н. Н. Бедность нашей литературы (1868) / / Страхов Н. Н.
Литературная критика. СПб., 2000. С. 78-80.
303
301
305
306
307
308
т
3 . 0
3.1
312
313
з м
315
3lfi
117
318
299
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
: ш
Недавно наконец была полностью опубликована многолетняя пере­
писка Толстого и Страхова: Толстой Л., Страхов Н. Полная переписка: В 2 т.
М.; Оттава. 2003.
Цит. по: Страхов Н. Н. Литературная критика. С. 356-357.
См.: Роман Л. Н. Толстого «Война и мир» в русской критике. Л., 1989.
Вяземский П. А. Воспоминания о 1812 годе / / Вяземский П. А. Эсте­
тика и литературная критика. С. 265.
Ее Толстой прямо декларирует в известной фразе: «Жизнь между тем,
настоящая жизнь людей с своими существенными интересами здоровья, бо­
лезни, труда, отдыха, с своими интересами мысли, науки, поэзии, музыки,
любви, дружбы, ненависти, страстей шла, как и всегда, независимо и вне по­
литической близости или вражды с Наполеоном Бонапарте, и вне всех воз­
можных преобразований».
«Григорьев... видел во мне своего ревностного почитателя; я смотрел
на него как на великого и единственного мастера в деле критики» (Стра­
хов Н. Н. Воспоминания об А. А. Григорьеве / / Григорьев Ап. Воспоминания.
М.; Л., 1930. С. 439).
Григорьев А. А. Критический взгляд на основы, значение и приемы
современной критики искусства (1858) / / Григорьев А. А. Искусство и нрав­
ственность. М., 1986. С. 57-58.
Григорьев А. А. Граф Л. Толстой и его сочинения (1862) / / Григорьев
Ап. Литературная критика. М„ 1967. С. 529.
Страхов Н. Н. Литературная критика. С. 324.
Там же. С. 284.
Там же. С. 276. Эта мысль подробно разрабатывается в относительно
недавней книге К. Фойер «Генезис "Войны и мира"»: «Использование види­
мых деталей и внутренних монологов... были двумя его главными опорами в
ранней работе над романом, и связь этих двух методов в создании "Войны и
мира" — одно из великих художественных достижений Толстого. Одно вре­
мя внутренние монологи господствовали в первых черновиках романа. По­
том они совершенно исчезли, и Толстой стал экспериментировать с изоб­
ражением внутреннего сознания исключительно через восприятие
персонажем внешнего мира... В "Войне и мире" Толстой продолжал разви­
вать проработанную, гибко и блистательно действенную технику повество­
вания, ограниченного в своем восприятии; он рассказывал о происходя­
щем либо через конкретно направленное восприятие отдельного персонажа,
либо с такой же конкретной точки зрения гипотетического наблюдателя»
(СПб., 2002. С. 36-37).
Страхов Н. Н. Указ. изд. С. 271.
Там же.
Там же. С. 105.
Там же. С. 72.
Т а м же. С. 185.
Там же. С. 186.
320
121
122
323
32<
325
32fi
327
328
329
330
331
332
333
33,
335
300
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Примечания
336
Там же. С. 193.
Страхов Н. Н. Борьба с Западом в нашей литературе (1882) / / Стра­
хов Н.Н. Указ. изд. С. 376.
Страхов Н. Н. Указ. изд. С. 101.
Там же. С. 111.
См., напр., книгу В. В. Розанова «Литературные изгнанники.
Н. Н. Страхов. К. Н. Леонтьев», включавшую его переписку со Страховым
(недавнее переиздание: М., 2001).
Бялый Г. А. Михайловский Николай Константинович / / КЛЭ. М.,
1967. Т. 4. С. 886.
Бялый Г. А. Михайловский — литературный критик / / Михайлов­
ский Н. К. Литературно-критические статьи. М., 1957. С. 9.
Там же. С. 15.
Там же.
В большинстве случаев мы предпочли указывать не конкретные ста­
тьи (которые каждый преподаватель, конечно, сам отбирает для своего кур­
са), но просто новейшие или доступные издания.
Названные книги на английском языке имеются в фондах ВГБИЛ.
337
338
339
3 , 0
311
342
343
344
345
346
Документ
Категория
Знанию сила
Просмотров
470
Размер файла
10 694 Кб
Теги
русская, веков, xix, литературное, 3022, критика, xvш
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа