close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

социология и реальность

код для вставки
Теория. Методология
© 1996 г.
СОЦИОЛОГИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ
16 апреля 1996 г. состоялся "круглый стол" редакции журнала "Социологические
исследования" на тему "Современный категориальный инструментарий социологии и
проблема адекватного отображения социальной реальности". Ниже публикуется краткая
стенограмма выступлений участников.
Ж.Т. Тощенко (д-р филос. наук, главный редактор журнала): Сегодняшнее заседание в редакции журнала "Социологические исследования" является первым этапом
"круглого стола", который мы намереваемся сделать периодической формой научной
работы. Это по сути своей возобновление традиционной практики нашего журнала,
которая в силу ряда обстоятельств была на некоторое время прекращена. Темами
обсуждений предполагается взять наиболее актуальные, злободневные, просто неотложные проблемы.
Недавно у нас состоялся "круглый стол", организованный и проведенный совместно
с сектором ИС РАН Ю.Н. Давыдова на тему "История социальной мысли и история
социологии: общее и особенное". Сегодня мы предлагаем обсудить проблему специфики новой социальной реальности и того понятийного аппарата, который используется для ее отображения. Такая постановка вопроса не означает полного и безоговорочного отрицания традиционных средств социологии. Она лишь подчеркивает необходимость приведения в соответствие наличного научного инструментария тем изменениям и перспективам, которые открываются перед социологией в связи с серьезнейшими социальными трансформациями в России и в мире в последние годы.
Об актуальности данной проблемы свидетельствует, например, то, что в последнее
время социология начинает пользоваться многими новыми теориями и понятиями,
такими, скажем, как "социальное поле", "социальное пространство" или "глобализация"
(не без влияния последнего социологического конгресса). Это в значительной степени
может повлиять на переосмысление предмета социологической науки, на внесение в
него корректив. Мы не можем также не обратить внимание на то, что в социологической литературе появились понятия, которые были предложены в рамках других
наук или находились ранее на периферии научных исследований.
Лично я в последнее время заинтересовался таким понятием, как "социальное
настроение". Мне кажется, что оно переходит из плоскости психологической науки, где
подразумевает эмоции, чувства, реакции, на некий иной концептуальный уровень,
который предполагает не только психологическое, но и социальное измерение, пожалуй, даже объективные характеристики. И это нашло отражение также не только в
социологической теории, но и в исследовательской практике. ВЦИОМ начинает
мониторинги с анализа именно социального настроения, поскольку в нем концентрируется в явном виде ряд моментов, связанных с субъективным восприятием мира, - не
только личностным, но и обусловленным теми процессами, которые происходят в
обществе. Это говорит о необходимости рассмотрения и "исторической памяти", и новых реалий, анализа их в нетрадиционном ключе.
Недавно я познакомился с выступлениями наших экономистов, которые представляют банковское дело, финансы. Это экономисты, так сказать, в "чистом виде". Но
даже они оперируют понятиями "социальное самочувствие", "социальное настроение"
3
для анализа экономических процессов. Для меня этот пример интересен тем, что такой
социально-психологический феномен, который касается, казалось бы, лишь настроения
человека или небольших групп людей, перерастает в характеристику, которая включает в себя не только субъективные, но и объективные аспекты. '
С другой стороны, социальные реалии демонстрируют мощь и влияние социального
настроения. Возьмем, к примеру, так называемые антирусские настроения в Прибалтике. Это ведь не просто эпифеномен, связанный с проявлением эмоций определенных
групп. Здесь работает и историческое прошлое, дают себя знать проблемы, связанные
с советской политикой, ответом на некоторые крайне правые, националистические
действия русского населения. Они могут быть и реакцией на становление новой независимой государственности, результатом влияния других структур, то есть "настроение" уже не является характеристикой только ситуативной, хотя и последняя тоже
имеет место.
Можно привести и другие примеры, когда новая социальная реальность то ли
находит отражение в уже относительно устоявшихся понятиях ("модернизация", "глобализация"), то ли пробивает себе дорогу в небесспорных терминах ("устойчивое развитие", "актор", "габитус"), то ли по-новому высвечивает ранее принятые интерпретации таких общественных явлений и процессов как диаспора, парадоксы, менталитет.
Не могу не обратить внимание и на суждения (см., например, статью Ю. Орфеева в
"Независимой газете" от 28 мая 1996 г.), когда исследователи считают необходимым
"освободить" социальные науки, в том числе социологию, от "фольк-научных"
терминов, таких, как "оптимизация", "системный анализ", "АСУ" и др., доказывая, что
эти термины - ложные, тупиковые и даже авантюристические. Можно спорить с
автором по поводу такого вывода, но, несомненно, что в социологии накопилось
немало терминов, которые вышли из употребления и не "работают" ("образ жизни",
"соревнование", "контрпропаганда" и т.д.).
А.И. Зимин (канд. филос. наук, заместитель главного редактора): Обратиться к
теме данного "круглого стола" нас побудило то обстоятельство, что в последнее время
мы все чаще сталкиваемся с потоком статей, в которых, на первый взгляд, банальные
вопросы освещаются в нетрадиционной манере. Журнал захлестывает также волна
материалов, где серьезнейшие социальные проблемы авторы пытаются исследовать в
рамках научных парадигм, которые уже исчерпали себя, и вряд ли в ближайшее время
их реанимация может позволить вести активную и плодотворную научную работу. В
поле социологической науки наметился значительный разброс подходов к социальной
проблематике. В журнале это чувствуешь особенно остро, поскольку к нам стекаются
научные статьи со всей России. Мы продолжаем получать материалы из Белоруссии,
Украины, Казахстана. Увеличилось поступление материалов из стран дальнего зарубежья - Франции, Канады, США и других. Наши научно-журналистские связи - самого широкого характера, а потому можно сказать, что мы относительно полно воспроизводим ситуацию, которая складывается как в социологии, так и в социальной науке
вообще в России и за ее пределами.
Заметно, что эта ситуация существенно меняется. Если до сравнительно недавнего
времени мы получали и работали с социологическими материалами, реализовывавшимися, условно говоря, в рамках двух парадигм, которые были характерны для
научной работы стран и социалистической, и капиталистической ориентации, то с
некоторых пор подходы просто-напросто смешались. В результате вложилась ситуация, в которой и ученые, и читатели оказались дезориентированными. Попытки после
отказа от марксистской методологии, марксистских принципов осмысления социальной
реальности, исследовать ее, руководствуясь преимущественно немарксистским западноевропейским понятийно-категориальным инструментарием, приводит к тому, что мы
чувствуем запутанность ситуации, не видим ясной картины происходящих событий.
Ориентация на западноевропейскую систему социологических понятий, при посредстве
которых пытаются воспроизвести нынешнюю российскую социальную ситуацию, явно
не выдерживает критики.
4
В результате встает проблема критериев развития, которые могут быть применимы
и оправданы относительно западного мира и в то же время утрачивают свое содержание, перестают работать в качестве критериев при их переносе на мир России.
Вместе с тем, попытки реанимировать или упорствовать в использовании того понятийного инструментария, который практиковала наша официозная социальная наука.,
тоже вряд ли могут быть плодотворными. Значит, ситуация по-прежнему остается
неопределенной и актуальной. Она требует специального исследования.
Но в каком направлении возможно такое исследование?
Казалось бы, сам собою напрашивается ответ: вернуться к традиционным культурно-национальным и социальным ценностям, что должно соответствовать активно
популяризуемой идее возрождения России. Дело, бесспорно, благое. Но мы видим, что
попытки вернуться к такого рода ценностям выводят исследователя за пределы
объективной, спокойной научной оценки ситуации. Вольно или невольно они ввергают
и социологов в политические дискуссии. Эти политические дискуссии оказываются на
грани таких деяний, которые, следуя западной логике развития социально-политических процессов, могут перерасти в самый настоящий национализм. Могут, но почему-то
не перерастают. Аналогично складывается ситуация с прогнозированием развития
капитализма, рынка и демократии. В западном смысле их у нас как не было, так и нет.
И нет гарантий, что они в России в ближайшее время сложатся.
Очевидно, что социальная наука столкнулась или с феноменом, не укладывающимся в общенаучную картину социальной реальности, или с неадекватностью научнопознавательных средств, или с тем и другим. Значит, опять ожидания, вполне прогнозируемые, с точки зрения западной культурно-исторической и социальной системы
ценностей, в российской социальной практике таковыми не оказываются. Что-то опять
не срабатывает в наших теоретических представлениях, как "марксистских", так и
внемарксистских.
Как бы то ни было, мы оказываемся перед необходимостью анализа социальной и
познавательной ситуации, которая не сводится к известным западноевропейским, североамериканским, японским или индокитайским образцам. Здесь и сейчас формируется
нечто новое, такое, чего прежде никогда и нигде не было. И оно требует нетрадиционных средств самопознания и перевода на "язык" иных культурно-социальных ценностей.
Думается, что анализ этой ситуации выходит за пределы собственно проблематики
социологии, экономики, политологии и выводит нас на уровень метадисциплинарных
исследований, проблематику которых нельзя отнести с полным основанием и убеждением к уровню философскому, но и нельзя ее решать только средствами специальнонаучной методологии и соответствующих способов ее разработки. Здесь мы сталкиваемся с проблемой переоценки исходных принципов: что же мы изучаем? Если
социальную реальность, то какую? Общественно-экономическую формацию? Период
рыночных отношений и западного типа демократии? Нет у нас нормального типа
рыночных отношений и нет нормальной системы западной демократии. Одного,
описанного учеными, уже нет, а другого еще нет. Но что-то ведь у нас в качестве
социально-политической реальности есть! Мы же не в вакууме живем. В самом общем
смысле это и есть наша социальная реальность, для адекватного отображения которой
до сих пор не найдено убедительных средств, научно обоснованных понятий, рациональных и реалистических, а не мифологических и утопических концепций. Ибо политическое словоблудие в качестве инструмента и орудия борьбы за симпатии избирателей, а стало быть и за власть, далеко не способствует адекватному отображении)
современной российской действительности. Кроме того, независимо от пожеланий
нынешних теоретизирующих политиков, наша социальная реальность пойдет скорее
всего таким путем, которого мы себе даже представить не можем. Конечно, это будет
не возврат к тому, что еще недавно называлось у нас социализмом, но вряд ли будет
полным воспроизведением той системы отношений - политических, экономических,
социальных, которые мы наблюдаем в западном мире. Но если это так, то мы прост»)
5
фатально оказываемся перед проблемой определения специфики того, с чем же мы
имеем дело. И стоим перед проблемой адекватного выражения этой специфики
точными научно-понятийными средствами. Перед нами действительно встает задача,
выходящая за пределы конкретной науки, но не относящаяся к разряду ни чисто
идеологической, ни чисто мировоззренческой. Она занимает срединное положение.
Такой "проход" между мировоззрением и наукой может помочь нам справиться в конце
концов с проблемой конструирования адекватного видения российской социальной
реальности, избегая крайностей материализма и идеализма, капитализма и социализма,
фашизма, монархизма и чего-то еще в этом же духе. Ибо кому и что говорит, например, определение нынешнего состояния российского общества как посткоммунистического, когда с коммунизмом отождествляют неудачную попытку реализации "социальной утопии" большевиками?
На смену одной неудачной попытке преобразования общества, конечно, может
прийти удачная, но гарантий таких никто дать не в состоянии. Не исключено и
повторение неудач, особенно, если социальные реформаторы плохо представляют себе
материал, с которым имеют дело, а также его пригодность для реализации очередного
социально-политического проекта. Ведь социальная "материя", как известно, обладает
естественной способностью к сопротивлению.
Вот лишь некоторые соображения, побудившие предложить данную тему для
обсуждения.
В.А. Ядов (д-р филос. наук, директор Института социологии РАН): Мне кажется,
что "посткоммунистическое общество" - не пустой термин. Оно имеет смысл. Когда
Дарендорф говорит о постизмах — посткапитализм, посткоммунизм, постиндустриальное общество и т.д., то имеются в виду два момента: тенденция удержания старого,
что мы и видим в наши дни, и его радикальное отрицание.
"Постсостояние" — это состояние резкого противоборства старого и нового. В таком
смысле понятие "постсоветское" далеко не пустое понятие.
А.И. Зимин: Владимир Александрович! В любом случае это постсостояние
нуждается в серьезном категориальном анализе.
В.А. Ядов: Это само собой. Нынешняя ситуация в теоретической социологии характеризуется тем, что нет ни одной теории, которую можно было бы принять в качестве
универсальной и аппарат которой был бы действительно адекватен изучению нынешних социальных реалий. Мы озабочены прежде всего проблемами России. Но
должен сказать, что и зарубежным социологам эти проблемы не чужды. На европейских конгрессах можно услышать о том, что нет уже истории Франции, кончилась
история Англии и началась история общей Европы. Дискуссии на эту тему менее
драматичны, но логика рассуждений, их характер такие же, как и у нас. В этой связи
вспоминается небольшая, но хорошая книжка П. Монсона "Лодка на аллеях парка" (ее
перевод публикуется в "Социс"). В ней есть прекрасная метафора, что одни социологи
видят общество, как парк с аллеями, клумбами, с четкой структурой. Другие уподобляют общество судам в свободном плавании, которые выбирают себе путь в разных
направлениях, - так видят социальные процессы феноменологи. И, наконец, есть
диалектики, которые хотят совместить и структурные, и субъектные подходы. В
результате деятельности социологов различной ориентации формируется понятийный
аппарат, в основе которого оказываются идеи разных научных школ. И сегодня в
литературе мы встречаем такие термины и понятия, которые многие социологи
старшего поколения и студенты просто не понимают: актор, тематизация, дискурс,
нарратив, габитус, практики и др. Мы усвоили понятие "практика" в единственном
числе, по Марксу. А "практики" во множественном числе имеют совершенно иной
смысл. В так называемой реалистской социологии используют понятия "конфляция",
"структурация", "интерфейс". Сказать, что эти понятия не отражают реальности, я
никак не могу. Например, что такое "тематизация" в феноменологическом подходе?
Скажем, мы сейчас тематизируем обсуждаемую проблему следующим образом: а) в
каких же понятиях следует (можно) отразить социальную ситуацию в нашем
6
обществе? Именно так мы ее структурировали; б) мы хотим разобраться в том, что же
происходит в современной теории; в) что же происходит с обществом? В каком
обществе мы живем, что это за реальность, куда она идет? Это уже совершенно
другая тематизация. Ответ на первый вопрос я бы дал такой: никакого жесткого
понятийного аппарата мы предложить не можем, не должны и не имеем права.
Меняется социальная функция, предназначение социальной теории, социальных
наук. Раньше, в классической парадигме от социальных наук общество требовало
указать, куда вообще надлежит двигаться. В России интеллигенция должна была
сказать, куда идти, что делать, кого наказывать за обман. Социальные исследователи
обретали образ пророков.
В современном же обществе социальный исследователь должен представить
обществу обоснованный анализ возможных альтернатив развития, указать позитивные
и негативные следствия разных тенденций, т.е. выступить в роли аналитика, а не
пророка или "инструктора".
М.Н. Руткевич (чл.-кор. РАН): Научные понятия в сфере общественных наук
нередко вырастают из представлений обыденного мышления. Так обстоит дело и с
конструктом "модернизация", который ныне часто употребляется в социологии, при
том, что вкладывают в него самое разное содержание. Поэтому начать анализ
данного понятия целесообразно с общепринятого толкования. В "Словаре русского
языка" авторы подходят к определению понятия "модернизация" через указание на
действие, с помощью которого оно осуществляется, иначе говоря, существительное
определяется через глагол: модернизировать означает "изменить (изменять) что-либо
соответственно современным требованиям". Человеческому мышлению вообще
стихийно присущ диалектический характер, противоположности могут в нем присутствовать неявно, имплицитно. Обратим внимание на два существенных момента в
приведенном выше "обыденном" определении.
Во-первых, указание на действие предполагает наличие обладающего сознанием и
волей субъекта, который тем или иным способом воздействует на объект, изменяет
его сообразно своим целям. При модернизации станка объект "безмолвствует", оказывая сопротивление нашим воздействиям благодаря наличию у него объективных
свойств и действию законов природы. При "модернизации" воззрений на предшествующую историю или научной теории (вследствие необходимости учета новых
эмпирических данных) объект, будучи не материальным, а духовным, тоже может не
"поддаваться" усилиям "модернизатора", хотя историю нередко "подправляют" по вкусу или запросу свыше, а новая теория не всегда лучше старой объясняет совокупность
фактов.
Принципиально иным образом обстоит дело в том случае, который интересует
социологию, - когда речь идет о "модернизации" того или иного общества (племени,
народа, страны, государства) или определенного института (стороны, области
общественной жизни, материально-технической базы производства, армии, школы и
т.п.). Здесь объект оказывается одновременно и субъектом, поскольку общество
имеет властные органы, выступающие от его имени, а общественные институты представлены организациями с их руководящими органами; что же касается модернизации
техники, то она кому-то принадлежит, и хозяйственная структура со своими органами
управления выступает за или против модернизации оборудования, выдвигает условия,
либо является инициатором этого процесса. В общей форме модернизация в обществе
должна рассматриваться как противоречивое взаимодействие определенных социальных сил, выступающих одновременно как объект и субъект процесса обновления.
Во-вторых, для того чтобы изменять что-либо "в соответствии с современными
требованиями", надо иметь в голове какое-либо исходное представление о том, каковы
современные требования. В известном смысле все сосуществующее в данный момент
времени является современным, но в таком случае задача лишается смысла. Представление о "современном" имплицитно предполагает наличие "противопонятия", т.е.
"несовременного", хотя и сосуществующего в данное время. Сравнение "современ7
ного" и "несовременного", выявление в непрерывном процессе развития"нового" и
"старого" требует обозначения критериев их различия. Сравнение может проводиться
по двум основным линиям: внутри данного общества (группы, института и т.д.). между
относительно обособленными обществами (государствами, нациями, народами, племенами), а также регионами, в которые входит совокупность близких не только территориально, но и цивилизационно народов. Поскольку популярная ныне социологическая
"теория модернизации" сосредоточила свое внимание на втором аспекте, мы тоже
ограничимся им.
Неравномерность и многообразие развития этносов, государственных образований,
больших регионов планеты (долгое время мало или вовсе не сообщавшихся друг с
другом) - такова общеизвестная особенность всемирной истории. Три основных
концепции (с бесконечным множеством вариаций) пытаются дать обобщение истории.
В одной, ее можно назвать цивилизационной (Тойнби, Хантингтон), в основу положено
развитие цивилизаций - особым образом взаимосвязанных сообществ народов со своей
культурой, в частности, религией. В нашей литературе продолжается славянофильская традиция, согласно которой восточнославянские народы во главе с русским принадлежат к особому типу цивилизации, представленному в духовной сфере православием как особой, наиболее адекватной учению Христа ветвью христианства. В
современных условиях "почвенничество" склоняется к признанию "евразийской" цивилизации, сформировавшейся на просторах России как синтез славянских и тюркских
элементов. Не углубляясь в данную тему, заметим, что для этого направления
историософии проблема модернизации выступает в весьма ограниченном виде, поскольку заимствование технических новшеств, якобы, мало сказывается на облике
арабской, китайской, "евразийской" и др. цивилизаций.
Для двух других концепций, основанных на признании прогрессивного развития и
единства человечества при наличии различий между народами, регионами, цивилизациями, проблема модернизации актуальна, поскольку принимается тот или иной
критерий прогресса. С этих позиций модернизация, как бы ни называть этот процесс,
представляет собою "подтягивание" одних народов к уровню других, продвинувшихся
в силу тех или иных причин далее по восходящей линии развития. В марксистской
литературе, базирующейся на признании исторического прогресса как смене общественно-экономических формаций, а также наличии стадий развития в рамках
каждой из них, термин "модернизация" практически не употребляется. По сути же эта
проблема весьма детально разрабатывалась в двух направлениях: 1) о неравномерности развития основных империалистических держав, что при усилении одних
сравнительно с другими, обострении противоречий в борьбе за колонии, рынки сбыта и
т.д., дважды в XX веке приводило к мировым войнам; 2) о неравномерности развития
народов внутри России (СССР), а также в мире, как предпосылке для ускоренного
развития народов, отставших по уровню жизни и культуры - при руководстве более
развитых, включая даже "перескок" через одну или ряд формаций к социализму.
Теория модернизации стала популярной в западной социологии после второй
мировой войны, когда освобождение колоний поставило на повестку для вопрос о
таких способах взаимодействия Запада со странами "третьего мира", которые бы
позволяли далее успешно эксплуатировать народы этих стран и одновременно
приобщать их к современной цивилизации на правах "бедных родственников", которые
в сфере потребления материальных и духовных благ должны принять западные
образцы в качестве идеала. Нашла свое приложение эта теория и к рассмотренному
выше соперничеству великих держав: более быстрое развитие Германии, а затем и
России, после реформ 60-х годов XIX века, получило наименование "запаздывающей
модернизации". Свое поле применения эта теория получила после распада "восточного
блока" и перехода бывших союзников СССР к реставрации капиталистических
порядков, а затем и распада Советского Союза и форсированного внедрения рыночных
реформ в России и ряде других "постсоветских" государств. Были проведены
сравнительные исследования, имевшие целью вывести некую общую закономерность
8
прохождения стран бывшего соцлагеря в Восточной Европе через трудности "переходного периода" - от плановой к рыночной экономике. Модернизация по западному
образцу - вестернизация начинается со спада разной степени глубины, затем идет
постепенное восстановление уровня производства 1989-1990 гг. Если не брать в
расчет бывшую ГДР, в которую ФРГ вложила сотни миллиардов марок, то пока
только в Польше этот уровень достигнут. Предсказания для России, основанные на
аналогии, совершенно несостоятельны, поскольку ни одна из упомянутых стран не
знала распада государства и разрыва внутрихозяйственных связей, ни одна не
затрачивала на ВПК 20-25% ВНП и т.д. Итоги 1995 г. свидетельствуют, что в России
стабилизация, о которой твердит официальная наука, не достигнута даже на
"половинном" уровне, продолжаются деиндустриализация, умирание наукоемкого
производства, развал сельского хозяйства, падение среднего уровня доходов (в 1995 г.
на 14%), что при паразитическом потреблении необуржуазии и высшего эшелона новой
номенклатуры означает недопотребление, бедность и нищету для 70-80% населения.
Печальные итоги либерализации экономики заставили отечественных сторонников
теории модернизации вносить существенные поправки в свои схемы. Так, В. Согрин в
книге по истории последнего десятилетия и многочисленных статьях утверждает, что
Гайдар и К° взяли в качестве образца капитализм на Западе в XVIII веке, когда рынок
считался единственным регулятором хозяйственных связей, а надо, мол, было брать за
образец капитализм конца XX века, который осуществляет государственное регулирование экономики, вплоть до планирования на 5-10 лет основных целей развития, а в
Европе переходит к регулированию и на межгосударственном уровне (ЕС), обеспечивает весьма высокий уровень социальных гарантий и т.д.
Однако поправки, а их в отечественной либеральной литературе будет еще немало,
не меняют философских основ и сущности теории модернизации вообще и ее варианта
("посткоммунистической модернизации") в частности. В основе этой теории представление о прогрессе как эволюционном переходе "традиционного общества" в индустриальное, а последнего - в "постиндустриальное". Частная собственность и рыночные отношения зарождаются в традиционном обществе, но их действие освобождается
от стеснений в индустриальном обществе, под которым подразумевается буржуазное
общество, возникшее в Западной Европе в XVII—XVIII веках и получившее развитие в
XIX веке не только в этом ареале, но и на других континентах.
С этих позиций модернизация стран, отставших в технико-экономическом развитии,
означает их вступление в стадию индустриального общества, в то время как ведущие
страны переходят на следующую стадию. Но при этом сущность общественных
отношений остается неизменной: частная собственность и рынок лежат в их основе.
Таким образом, теория модернизации имеет своей предпосылкой два взаимосвязанных постулата. Во-первых, о капитализме, как "естественном" общественном строе,
поскольку частная собственность - сущностная черта человека, о "вечном" его развитии и в этом смысле "конце истории" (Ф. Фукуяма). Во-вторых, о неизбежности для
всего мира двигаться вслед за атлантической (Западная Европа - США) цивилизацией,
"вестернизироваться", притом по "правилам игры", которые устанавливаются синклитом наиболее развитых стран. А правила эти таковы: модернизация требует капиталов, они предоставляются Западом, в том числе через МВФ и другие международные
финансовые центры, на условиях, которые целенаправленно ведут к финансовому
закабалению и политическому "послушанию" этих стран, превращению их в сырьевой
придаток мирового хозяйства.
На конференциях в Рио-де-Жанейро и Копенгагене (1992,1994 гг.) отмечалось, что
переход в глобальном масштабе к "устойчивому развитию", означающему сохранение
природной среды и хотя бы постепенное сокращение чудовищного неравенства в
потреблении между "Севером" и "Югом", невозможен без изменения сложившейся
системы мирового разделения труда и международных отношений. Советский Союз
противостоял этому "мировому порядку". С его падением перспективы глобального
развития существенно ухудшились, и над Россией (как и над другими государствами,
9
возникшими на территории Союза) нависла реальная угроза "модернизации" по западЦЬЩ лекалам с потерей экономической и политической независимости, превращения в
страну "периферийного капитализма", поставщика сырья и дешевой рабочей силы (в
том числе научных работников), в фактического донора западной экономики,
открытого для разграбления резервуара природных ресурсов.
Возможности выхода на другие пути развития в России пока сохраняются; решается
и будет решаться этот вопрос на поле "большой политики". Но долгом обществоведов, на наш взгляд, является тщательный критический анализ теории модернизации
вообще, ее "посткоммунистического" варианта в особенности, а также политических
выводов, которые следуют из попыток применения этой теории на практике в той
мере, в какой социология связана с политикой, со столкновением интересов различных
социальных групп и слоев. Исторический опыт свидетельствует, что такого рода связь
существует и становится особенно тесной в период социального кризиса.
В.Ф. Шаповалов (д-р филос. наук, проф. МГУ им. М.В. Ломоносова): Я бы не
согласился со скептическим отношением к теории модернизации. Мне кажется, она
имеет прямое отношение к нашей реальности и, в частности, к тому, о чем только что
говорили. Действительно, в теории модернизации предусматривается вариант догоняющей модернизации. Последняя — это имитация передовых стран, которые рассматриваются как центры, как образцы. Имитация прежде всего поверхностная. То, что на
Западе существуют либеральное общество, демократическое государство, рынок,
берется за образец, и мы, на первый взгляд, создаем нечто подобное. В действительности же мы делаем нечто совершенно другое. И все же на поверхности, в
частности, в средствах массовой информации, в иных публичных проявлениях дело
изображается так, как будто мы движемся в сторону Запада, и нам осталось уже
совсем немножко, чтобы слиться с ним. Внешне и впрямь получается что-то похожее:
офисы, фирмы, презентации, масса иностранных терминов, конкурсы красоты и т.п.
Все это напоминает Запад, но, скажем, такая передовая для Африки страна, как
Нигерия, идет приблизительно по тому же пути, по которому сейчас движемся мы. Из
модернизирующихся стран, пожалуй, только Турция и некоторые небольшие страны в
какой-то мере преодолели подобную имитацию и нашли формы не совсем догоняющей
модернизации. Второй момент догоняющей модернизации связан с тем, что на деле
образуется общество, отличающееся иерархичностью. Это общество олигархическое,
где небольшая группа населения контролирует по сути всю общественную систему.
Остальная часть довольствуется формальными возможностями, которые как будто бы
предоставляются. На самом деле в таком обществе важна лишь принадлежность к
политической власти и только она обеспечивает реальные возможности обогащения.
Не случайно у нас все так рвутся в политику. Ибо только через приобщение к
рычагам политической власти можно действительно занять ключевое положение в
приобретении собственности, скажем, в ходе так называемой приватизации. Именно
этим наше модернизирующееся общество отличается от западного либерально-демократического. Ведь на Западе не частная собственность является основой соответствующего общественно-политического устройства, но автономия частной собственности
от государственной власти. Вот что принципиально для общества западного типа. А
сама по себе частная собственность начинает флуктурировать или мигрировать в
сторону политики и дает олигархию. Однако я думаю, что теория модернизации имеет
все же некие перспективы для объяснения того, что мы переживаем. Хотя это весьма
удручающий вариант. Он никого не устраивает, но в порядке констатации следует
признать экспликативный характер теории модернизации.
Я склонен согласиться с мнением, что с помощью только одной какой-либо теории
мы не опишем нашу реальность, которая очень сложна. Но в совокупности, если
журнал будет следовать избранной им линии, представляя различные социальнотеоретические подходы, в итоге может получиться некая теоретическая панорама,
довольно адекватная нынешней социальной реальности.
Мне кажется, что социальный теоретик, социолог, социальный философ все же
10
никак не может уйти от той пророческой функции, о которой говорил Владимир
Александрович. Мы самим фактом публикации научно-теоретических размышлений
уже к чему-то призываем. Если мы даже становимся на некую сугубо объективную
точку зрения, мы все равно должны давать оценку. Как сказал поэт:
Нам не дано предугадать,
Чем слово наше отзовется.
Действительно, мы не всегда можем это предугадать, но ответственность и
понимание того, что наше предвидение как-то отзовется, должно присутствовать и
учитываться в теории. В этом смысле мы остаемся некими пророками, которых мало
кто слушает в настоящее время, но с которых ответственность за происходящее тем
не менее не снимается.
Н.И. Лапин (чл.-кор. РАН): Во-первых, я поддерживаю саму идею проведения
"круглого стола" с такой весьма актуальной проблематикой, а также многое из того,
что здесь уже говорилось. Я тоже думаю, что ситуация сложная, но отнюдь не уникальная, не единственная в мире, и по опыту социологических конгрессов, по литературе, и по общению с зарубежными коллегами мы понимаем, что многие рефлексирующие национальные социологические сообщества оказываются перед такого же
рода задачами. Вместе с тем каждое из этих сообществ - перед специфической. Можно ли сказать, что социология Франции, например, оказалась в такой же ситуации, что
и социология Германии? Ни в коем случае. И еще вопрос: не больше ли между ними
различия, чем между российскими социологами и французскими? На мой взгляд,
отношение к Западу отражается и в этом. Ведь единого Запада нет. Европейский один, североамериканский - другой. В Великобритании тоже дело обстоит иначе.
Между тем многое мы по-прежнему представляем несколько утрированно. Скажем,
тот же тоталитаризм. Можно ли описывать если не собственно отечественную, то
хотя бы советскую историю в терминах тоталитаризма? Смотря по тому, какое
содержание в этот термин вкладывать. Если придерживаться того содержания,
которое имеет в виду Раймон Арон в лекциях о тоталитаризме и демократии, то
почему бы и нет? Поскольку исходным для него является наличие одной-единственной
партии, находящейся у власти и руководствующейся единственно истинной научной
методологией, которая в силу этого - и единственно государственно истинная. Вот,
собственно, важнейшее обоснование тоталитарного общества. А все остальное - преследования, то, что всегда на своем рабочем месте ты оказываешься под угрозой
совершения антигосударственного поступка, - это уже следствие. Это было у нас, это
было в Китае, в других странах. В данном смысле у нас был классический тоталитаризм, не отличимый от нацистского в Германии. Поэтому, конечно, посткоммунистический в этом смысле есть и посттоталитарный. По крайней мере он несет тот
позитивный смысл, что такого тоталитаризма у нас уже нет. Это один момент. Теперь
о том, что в последние несколько лет, кажется, уже устоялось в философской науке и
в социологической литературе, что общество, в котором мы живем, есть общество
переходного периода, которое совершает переход: от чего - известно, к чему неизвестно. Но - переход. И это определяет пусть далеко не все, но многие его
характеристики. Если мы согласимся с тем, что современное российское общество общество переходного периода, то это уже кое-что в понятийно-познавательном
смысле. Конечно, это не 50% и даже, наверное, не 30, но все-таки кое-что: общество
от чего-то к чему-то переходит, а не продолжает оставаться в известном состоянии.
Конечно, было бы очень ценным, если бы удалось показать, что оно никуда не
переходит. Но я лично думаю, что это не так, что оно именно к чему-то переходит.
Вопрос - к чему?
В.В. Щербина (д-р социол. наук, проф. МГУ им. М.В. Ломоносова): Не вполне могу
согласиться с оптимистическим тезисом Николая Ивановича, что мы находимся в
переходном периоде и движемся к Западу. Сразу оговорюсь, что могу судить лишь об
определенной сфере - организации и управления.
Мой опыт оргконсультанта наводит меня на мысль, что движение к Западу, может
11
быть, и есть, но лишь на поверхности и носит скорее антуражный характер. Появились новые слова и формы, некоторым образом напоминающие Запад. В то же время
по сути мы все дальше от Запада, даже по сравнению с брежневской эпохой, когда
Можно было говорить об определенном уровне развития организационной культуры
(хотя и специфической), ориентации на компетентность, становлении бюрократических
структур в веберовском смысле и другом. Таковы были мои клиенты в середине и в
конце 80-х годов.
С чем я сталкиваюсь теперь как консультант по персоналу? Во-первых, из лексикона заказчика исчез термин "компетентность", который в 80-е годы был основным
требованием, конечно, с учетом "правил игры" (партия, 5-й пункт и т.п.). Взамен стало
активно использоваться феодальное понятие "верность" (есть и другие свидетельства
феодализации отношений в организации).
Во-вторых, многие организации заявляют о том, что опираются на западные
современные структуры и методы управления. На практике же зачастую такие
структуры либо существуют как бы вне реальной жизни, либо руководители вообще
умудряются обходиться без организационных структур. В ряде случаев отсутствие
таких структур даже не фиксируется как проблема.
В-третьих, я сталкивался со случаями, когда организация, допустим, коммерческий
банк вообще не выступает инструментом целедостижения: деньги делаются вне
организации, а сама организация является средством легитимизации положения хозяев.
Можно привести десятки других примеров.
Поэтому у меня есть ощущение, что на самом деле речь идет о переходе к какимто более ранним, чем капитализм и то, что мы именовали социализмом, социальным
формам. Я бы говорил о некоей раннефеодальной форме существования общества
(хотя мне можно возразить, что я слишком широко трактую "феодализм").
Если так, то эту реальность нельзя описывать в терминах, созданных для описания
современного индустриального общества. Мне вспоминается роман Ромера Мерля
"Марвиль", в котором герои оказываются после атомной войны в некоем посткапиталистическом обществе, построенном на более примитивных формах отношений. Когда
один из главных героев пытается понять эту реальность в терминах марксизма и
построить жизнь на этих принципах, ему резонно возражают: марксизм - это смысловая система, описывавшая отношения, характерные для индустриальной эпохи. Герои
же живут в доиндустриальную эпоху. Поэтому предлагается понимать реальность в
религиозных терминах.
Н.И. Лапин: Здесь В.В. Щербина только что говорил, что, если менеджеру нужна
верность, то это уже феодализм. А что, западному менеджеру верность не нужна?
Может быть, это не феодальное, а общечеловеческое менеджериальное качество?
В.В. Щербина: Не общечеловеческое, а западное, на определенном этапе его
развития.
Н.И. Лапин: Очень хорошо. Теперь в дополнение к вопросу о пророчестве и в связи
с вопросом о русской интеллигенции встает старая проблема нетерпения. Доминирующим становится масштаб исторический. Если мы вообще говорим, что совершаем
переход, то надо теперь задать вопрос: а сколь он продолжителен?
Я помню, в декабре 1986 г. в Институте философии проходила конференция,
организованная Плетниковым Юрием Константиновичем. Это было самое начало
перестройки, и одним из главных вопросов был вопрос о сроках. Тогда преобладало
представление, что перестройка продлиться месяца три-четыре. Предельный срок один-два года. Ну сколько же можно еще перестраиваться? Когда я сказал, что
перестройка продлится не менее пяти лет, это вызвало волну возмущения. Но теперь
мы видим, что процесс занял гораздо больше времени. Когда мы говорим о переходном
периоде, то какими же масштабами мы его мыслим? Это годы или десятилетия? Повидимому, как показывает исторический опыт, это десятилетия, а по ряду стран, если
взять, например, Латинскую Америку, это столетия. Она все время догоняет и все
время отстает, все дальше отстает от Северной Америки. Еще в прошлом веке она
12
встала на этот путь, и многие модернизаторские революции были пронизаны этими
тенденциями.
Значит, переходный период может продолжаться по меньшей мере десятилетия.
Да, конечно, историческое время сжимается, а потому не обязательно переходный
период должен продолжаться двадцать десятилетий. Может быть, и двух достаточно.
Мы находимся на начальной стадии перехода. Вот что можно констатировать. К
этому следует добавить, что на начальной стадии довольно устойчивым оказывается
то, от чего переходят. Это во-первых. А во-вторых, никто не может сказать, к чему
переходят. Но каждый исследователь в данной ситуации берет на себя обязательство
что-то сказать, как-то ее оценить. Но при этом добавляет: "Не думайте, что я на
100% прав. Более того, я предполагаю, что это одна из точек зрения, которая может
оказаться неверной, как и 99% других". Поэтому исследователь должен подчеркнуть:
не относитесь к тому, что я говорю, как к пророчеству, как к истине, не становитесь
на колени перед ней. Никто не имеет права сказать, какая точка зрения правильная.
Исследователь должен привести определенную совокупность аргументов в пользу
своей точки зрения, даже если другие исследователи с ними не согласны. Никто с
абсолютной бесспорностью не может обосновать, что какая-то научная точка зрения
безусловно правильна. Поэтому как только утверждается ситуация нетерпения и
пророчества как истины, так мы сразу же оказываемся в тисках тоталитаризма.
Следовательно, повышение уровня рефлексии общества, институтов, индивидов это и есть главная просветительская, историческая, социальная миссия или функция.
При этом главным все же остается переход. Куда? Не знаем. Этим мы и занимаемся,
чтобы разобраться, переходим мы или нет, и какие здесь есть тенденции.
В.А. Ядов: Это важный вопрос. Вообще следует ли использовать понятие перехода? Это надо обсудить. Ведь если переход, то обязательно откуда и куда. Скажем, с
одного берега на другой. Нет перехода в никуда. Есть развитие, изменение, а слово
"переход" в данном случае должно быть осуждено, потому что оно связано с
перестройкой. Совершенно ясно, куда мы переходим: от развитого социализма к рынку
и демократии. А какой тут переход?
Н.И. Лапин: Мы были воспитаны на ленинских формулировках: это прежде всего
переход от чего к чему.
В.А. Ядов: Но Ленин-то знал - к чему.
Н.И. Лапин: Ленин-то знал, но это не значит, что вообще нельзя использовать
термин "переход", если ты знаешь, от чего ты уходишь, от чего отчалил, но не
знаешь - куда? Все-таки есть какой-то переход, трансформация, как угодно можно
назвать, но это обязательно удаление от того, что было. Но объективно это означает
и приближение к чему-то еще. Переход к чему-то, а вот к чему? - не знаю.
В.В. Щербина: Я с Вами согласен: такой переход возможен, если речь идет о
естественном движении без кризисов и радикальных ломок. Но когда в стране каждый
понедельник кто-то приходит с новым флагом (вчера он - красный, завтра трехцветный или какой-нибудь еще), когда реализация нового проекта каждый день множит
кризисные явления и гибнет социум, тогда возникает вопрос: не остановиться ли и не
подумать ли, что дальше делать. Потому что переход есть всегда переход к чему-то,
может быть, к шагу из окна.
Когда Франклин Рузвельт на фоне Великой депрессии столкнулся с опасностью
возможной гибели Соединенных Штатов, он не задавался вопросом, не надо ли
подождать еще лет 300 и посмотреть, чем это кончится. Он предложил новый курс.
Н.И. Лапин: Да, новый курс, но не в виде цели, а в виде средства. Поэтому нужно
поставить вопрос: кто мы? Суть в том, чтобы каждый имел возможность идти туда,
куда предпочитает. Каждый, но не "мы", как некоторое монолитное, нерасчлененное
целое. Общество всегда оказывается Я. И здесь следует иметь в виду, что, когда мы
от чего-то уходим, происходит смена направления детерминации, смена детерминационных связей между факторами. Если прежде А влияло на В, то теперь наоборот. И
вот со сменой детерминации, в условиях действительно хаотического брожения, из
13
хаоса возникает новый порядок, если пользоваться терминами синергетики. Каким он
будет - никто не может сказать. Более того, в этих условиях, как доказал Пригожин,
прогнозирование невозможно. И это очень важно признать.
Научное прогнозирование вообще невозможно, когда мы имеем дело с множеством
слабых взаимодействий, часть которых вообще имеет сильные непрогнозируемые
последствия. Поэтому важно видеть, что происходит. Ситуация, когда слабые влияния
имеют сильные последствия, и есть ситуация смены детерминации. Отсюда масса
новых понятий. Серию таких понятий привел только что Владимир Александрович.
Но я думаю, что каждый из нас мог бы добавить к ним еще по два-три дополнительных. Сейчас же, в частности, уместно вспомнить и традиционные, которые мне
близки последние пять лет, - такие, как "ценности", которые изначально трактовались
в надстроечной терминологии. Даже те, кто признавали их на философском уровне как
надстроечные явления, сейчас должны были бы взглянуть на них как на важнейшее
ядро культуры. А культура - это способы деятельности. Если воспользоваться
марксистской терминологией, культура есть важнейший элемент производительных
сил. Культура становится ядром производительных сил. Если соединить социальноантропологическую парадигму с парадигмой марксовой, то получаются "производительные силы", то есть меняется структура понятий. С одной стороны, возникают
новые, о которых уже говорилось, но, с другой стороны, и старые не просто уходят:
структура, соотношение между ними резко меняются. А отсюда мы выходим на
проблему изменения роли методов.
Мне кажется, что если бы мы в результате "круглого стола" сумели выявить сферу,
концептуально-методологический социологический гиперболоид, если можно так
выразиться, то это было бы значительным результатом нашей работы.
Е.В. Семенов (д-р филос. наук, директор Российского гуманитарного научного
фонда): Мне кажется, что в нашем разговоре есть неустранимая логика, может быть,
не самая лучшая, но неустранимая, потому что прежде чем такую сложную проблему
поставить конкретнее, нежели она сформулирована, всем нам хочется сделать
некоторые заявления относительно своего видения происходящего. И только от того,
что окажется, что этих заявлений много (уже сейчас очевидно - их много) и что они не
обладают для излагающего убедительностью в отношении к другим, их почему-то не
принимают в качестве очевидных.
Появляются, как было уже сказано, проблемы методологического характера, когда
мы начинаем рефлексировать относительно аргументации, терминологии, подходов,
способов объяснения, вообще осознавать, насколько наше видение является знанием.
У Конфуция это хорошо сформулировано: "То, что ты знаешь, считай, что ты знаешь;
то, что не знаешь, считай, что не знаешь". Это и есть знание. Но убедиться - мнение
это или знание - можно, только осознав, доказано оно или не доказано, принимается
или не принимается. Важно и даже хорошо, чтобы мы в этом русле разговор
продолжали. Но кое-что следует здесь все-таки изменить. Я бы вместо слова "методология" предложил "методологистика". В западной культуре как раз очень развито
это явление. Прежде чем социум, группа, человек приступают к решению какой-то
проблемы, имеет место ее обдумывание, обсуждение условий, контекста и т.д.
Вот такие ситуации, как, например, голосование в Думе по поводу подписания договора с Белоруссией, который не был предъявлен депутатам, для западной культуры
абсолютно нетипичны. Ибо там обязательно должна быть фаза логистики, обсуждения
контекста всей проблематики. Вот если мы сейчас не будем каждый излагать свое
видение происходящего, а попробуем повести обсуждение в контексте формулировки
некоторых требований методологического плана, требований к понятиям, характеру
аргументации и т.д., то я высказал бы три тезиса без сильной аргументации.
Один из них: изучающая система должна быть умнее изучаемой. Это принципиально важно и это сказывается на языке, которым данная система говорит. Она не может
говорить на языке более примитивном, чем минимально необходимый уровень для
описания весьма сложных процессов, которые происходят.
14
Этот язык должен быть более сложным, более интеллектуальным, чем тот, на
котором говорит сама система. В этом смысле, действительно, вся терминология типа
"переходов", "переходных обществ" и т.д. весьма сомнительна, а в ряде случаев просто несостоятельна. Скажем, строительная терминология: "строительство" рыночной экономики, "перестройка" мышления, общества, человека - они в принципе неадекватны, потому что этот язык годен для практики оперирования неодушевленными
предметами, но не живыми социальными системами. Можно перестраивать коровник,
но не корову. Корову, если и можно перестроить, то речь должна уже идти не о
корове, а о генотипе, генной инженерии и т.д. Очевидно, что такой язык в нашем
случае непригоден. Это способ размышления изучающей системы, который ниже того,
на котором осуществляется развитие самой изучаемой системы.
Второй тезис: мы изучаем систему особого типа. Не вот это именно ее состояние на
данный момент, а социальную систему особого типа. Это система с рефлексией, т.е.
система, содержащая в качестве своих элементов некоторое отражение самой себя.
Эти элементы данной системы являются фактором ее функционирования и развития.
Система говорит на некоем языке, а камень, который мы изучаем, ни о чем не говорит. Любая социальная система навязывает нам какое-то видение себя. Орнитолог
находится в лучшем положении. Он хотя и записывает голоса чаек, но никогда сам не
будет писать статью на птичьем языке. А вот историк, философ, социолог, который
изучает самые различные социальные системы, все время оказывается в плену этой
рефлексии, особенно если изучает современность. Он сам - часть этой системы, а
потому масштаб его абстрагирования от системы очень ограничен. И тем не менее это
нужно постоянно учитывать. Если бы историк, изучающий феодальное общество,
оперировал только языком феодального общества, он не сумел бы изучать даже
классы. Если социолог науки изучает науку в терминах "академическая", "отраслевая"
и "вузовская", это значит, что он полностью подчинился существующей рефлексии. У
него нет своего языка. Он изучает, скажем по аналогии с историком, только сословия,
но не изучает классы. Он не может предложить свои способы членения этой
действительности, то есть способы объяснения. Для социологии, которая изучает
именно современные процессы, это даже большая опасность, чем, скажем, для науки
истории, менее ориентированной на наличный социальный объект.
Третий тезис уже звучал, и я с ним солидарен. Мне кажется, что некоторая множественность понятийных систем и подходов плодотворнее конструирования универсальной понятийной системы. Нам тяжело освободиться от традиции построения единственно верного объяснения или учения, но гораздо эвристичнее именно множественность систем, по крайней мере в социальных науках. Мне кажется, что гуманитарные
и социальные науки до сих пор принципиально более парадигмальны, а потому неразумно тратить слишком много энергии на сведение множества оригинальных точек
зрения к чему-то одному, заведомо весьма банальному, тем более, что эту редукцию
на деле невозможно осуществить.
В.В. Щербина: Правильно ли я понял, что Вы за плюрализм в том плане, что
представленные модели равнозначны для тех, кто их воспринимает? Трудно же допустить, что когда человек предлагает некоторую модель, она для него равнопорядкова
с тем, что по этому поводу говорит другой? Мне кажется, что мы говорим о
плюрализме представленных позиций, а вовсе не о плюрализме того, что каждый из
нас думает. Это просто невозможно.
Е.В. Семенов: Конечно, это так, как Вы говорите. Но есть и менее защищаемая
позиция, которую я попытаюсь сейчас сформулировать. Она состоит в том, что в
каком-то смысле мы должны быть полиглотами. Умение понимать и переводить с
другого языка является важнейшим элементом культуры, особенно научной. Но
человек не может мыслить одновременно и в равной степени эффективно в разных
понятийных системах. Например, в западноевропейской науке всегда было некоторое
поле, создаваемое такими крайними точками зрения, как антропо- и социоцентризм.
Были и попытки строить диалектическую, очень сложную систему. Они оказались
15
эвристически более слабыми. Науку на них строить очень тяжело, хотя сформулировать универсальную модель всегда заманчиво, скажем, для мировоззрения. Мы, в
силу того, что марксизм социоцентричен, формировались в рамках социоцентризма. И
в той или иной степени обучены мыслить соответствующими схемами, в социоцентристских понятийных системах. Но люди, которые ориентированы антропо- или
социоцентристски, вообще говоря, разные. Это связано не просто с мировоззрением, а
с мироощущением, со стихийным мироощущением людей. Одному важно сознавать,
что нечто происходит со всеми, а потому и с ним. Другому важно совершенно иное: из
большой массы людей хотя бы у одного получилось задуманное; почему не
получилось у меня? Одним важно, что Христос физически существовал, другим - нет.
Социоцентристу это неважно. Антропоцентристу это очень важно, иначе он не
объяснит, откуда добро. Ему будет очень непонятно, потому что оно может идти
только от человека, а не от системы, впрочем, как и зло тоже. У социоцентриста одно
объяснение, у антропоцентриста - другое. Наверное, и тому, и другому можно
научиться, но все же нечто человеку более органично, чем другое. Для
одновременного понимания того и другого надо, судя по всему, быть полиглотом.
Материал подготовил А.И. ЗИМИН
Окончание следует
16
Документ
Категория
Образование
Просмотров
48
Размер файла
259 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа