close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

Любопытно

код для вставкиСкачать
Анна Византийская (греч. Άννα, 13 марта 963—1011/1012) — византийская царевна из Македонской
династии(царица по ПВЛ), жена киевского великого князя Владимира Святославича, крестителя Руси[1].
После захвата русами греческого города Корсунь в Крыму родная сестра византийского императора Василия
II была отправлена в жёны князю Владимиру, чтобы выполнить условия соглашения о русской военной
помощи Византии. Обстоятельства, предшествующие династическому браку, изложены в статьях: Владимир I
Святославич и Русско-византийская война 988 года.
Биография
Византийская царевна
Анна была единственной сестрой правящего императора Василия II Болгаробойцы (976—1025) и его братасоправителя Константина VIII (976—1028). Родилась она всего за 2 дня до смерти своего отца, императора Романа
II, что отметил византийский историк Иоанн Скилица, благодаря чему стала известна дата её рождения: 13 марта
963 года.
По сообщению Скилицы, смерть 24-летнего Романа II была вызвана «изнурением плоти позорнейшими и
сластолюбивыми поступками», но по слухам он был отравлен. Императором стал командующий войсками
Востока Никифор II Фока, сразу женившийся на матери Анны, царице Феофано.
Дед Анны, император Константин VII Багрянородный написал для сына (949) трактат «Об управлении империей», в
котором выразил отношение правителей Византии к династическим бракам с варварскими северными народами, в
числе которых он указал и русов:
«Если когда-либо народ какой-нибудь из этих неверных и нечестивых северных племен попросит о родстве через
брак с василевсом ромеев, то есть либо дочь его получить в жены, либо выдать свою дочь, василевсу ли в жены
или сыну василевса, должно тебе отклонить и эту их неразумную просьбу […] Поскольку каждый народ имеет
различные обычаи, разные законы и установления, он должен держаться своих порядков, и союзы для смешения
жизней заключать и творить внутри одного и того же народа.»
Исключение Константин Багрянородный сделал для правящих домов Западной Европы, «франков». Однако
обстоятельства вынуждали греческих императоров вступать в родство с соседями. Так, Никифор II Фока хотел
женить своих пасынков Василия II и Константина VIII на болгарских царевнах, но был свергнут с трона своей
женойФеофано, возведшей на престол Иоанна I Цимисхия.
Цимисхий, однако, не стал жениться на Феофано, как она того ожидала, а отправил ее в изгнание. Вместе с
матерью, вероятно, последовала и 6-летняя Анна.
Только после смерти Иоанна Цимисхия (976) повзрослевшие Василий II и Константин VIII стали править сами,
а багрянородная Анна стала завидной невестой, чьей руки добивались правители соседних стран. Ее отличали не
только знатность и богатство, но, возможно, и красота: хотя описаний внешности Анны не сохранилось, но она
могла походить на братьев - голубоглазых, светловолосых, небольшого роста и красивого телосложения.
Современники дали ей прозвище Руфа (Рыжая).
Сватовство германцев, франков и болгар
Хронист XI века Титмар Мерзебургский упомянул о том, что Анна была просватана за наследника Священной
Римской империи Оттона III: «Взяв себе из Греции жену, по имени Елена, которая была просватана за Оттона
III, но коварным образом отнята у него, он [Владимир] по её убеждению принял святую христианскую
веру.» Оттон III родился в 980 и стал императором в 983, Анна была старше его на 17 лет. Возможно Титмар
спутал не только её имя, но и жениха. Отец Оттона III, император Оттон II действительно хотел взять в жёны
византийскую царевну императорской крови, но в результате в 972 женился на 12-летней Феофано, которая была
возможно племянницей византийского императора Иоанна I Цимисхия.
В 988 французский король Гуго Капет обратился с письмом к византийским императорам, желая подобрать для
своего сына Роберта II «равную ему невесту». Отец короновал Роберта II в декабре 987, и брак должен был
укрепить положение новой династии Капетингов во Франции. Гуго Капет не назвал имени невесты, 16-летнему
Роберту II скорее подходила в жёны Евдокия, дочь императора Константина VIII (другие
дочери Зоя и Феодора были младше), нежели Анна, однако в династических браках возраст не всегда принимался
во внимание. По неизвестным причинам родственный союз не состоялся. Королевой Франции стала через 60 лет
(1051) другаяАнна, дочь киевского князя Ярослава, выйдя замуж за сына Роберта II, короля Генриха I.
Ещё более запутанную историю рассказывает армянский историк Стефан Таронский (Асохик) о сватовстве к Анне
(986) одного из болгарских князей:
«В том же году царь Василий отправил его [митрополита Севастии] в страну Булхаров водворить мир. Булхария
просила царя Василия отдать сестру свою замуж за её царя. Император в сопровождении митрополита отправил
какую-то женщину из своих подданных, похожую на сестру свою. По прибытии той женщины в страну Булхаров,
узнали кто она, и потому осудили митрополита как прелюбодея и обманщика; цари булхарские сожгли его, обложив
хворостом и соломой.»
Асохик сообщил об этом случае прежде всего, чтобы отметить возмездие, постигшее севастийского митрополита,
который притеснял армянских священнослужителей, болгарские дела его интересовали меньше. Историки
сомневаются в согласии Василия II породниться через брак с вождём страны, недавно восставшей против
византийского владычества. Тем более странен подобный брак на фоне неудачного похода Василия на болгар в
том же (986) году.
А. В. Назаренко полагает, что на деле у Асохика речь идёт о подмене невесты киевского князя Владимира, который
по «Житию» монаха Иакова в 988 году ходил на днепровские пороги, возможно как раз для встречи Анны. Если
действительно подмена имела место, это могло дать основание князю двинуться на Корсунь и захватить её на
следующий год. По версии Н. Н. Никитенко о заключении династического брака князя Владимира и царевны Анны
рассказывают светские фрески двух лестничных башен Софии Киевской, ведущих на княжеские хоры.
Русская княгиня
Согласно «Повести временных лет», Владимир, захватив Корсунь, потребовал у византийских императоров сестру
в жёны, угрожая пойти на Константинополь. Te согласились при условии его крещения. Когда Владимир принял это
условие, императоры уговорили Анну отправиться к «тавроскифам», как называли византийцы русских. С плачем
царевна попрощалась с близкими, говоря: «Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть.»
Арабский историк XI века Абу Шоджа ар-Рудравери поддерживает версию летописи о решающей роли Анны в
крещении князя Владимира:
«Женщина воспротивилась отдать себя тому, кто расходится с нею в вере. Начались об этом переговоры, которые
закончились вступлением царя русов в христианство.»
При встрече Анна убедила Владимира Святославича принять христианство поскорей. После крещения тут же
совершили по христианскому обряду бракосочетание. Вернув Корсунь Византии, князь Владимир с Анной вернулся
в Киев, где приступил к крещению народа. Сирийский историк XI века Яхъя Антиохийский заметил, что Анна
усердно участвовала в распространении православия на Руси, «построив многие церкви». В церковном
уставе Владимира говорится о том, что князь советовался с женой в делах церковных: «сгадав аз с своею
княгинею Анною».
Анну в летописи именовали не как обычно — княгиней, но царицей, сохраняя за ней достоинство члена
императорской семьи. Царицы, в обычном понимании титула как жены царя, появились на Руси лишь при Иване
Грозном.
Анна скончалась в году 6519 от сотворения мира по византийскому календарю, что
соответствует 1011/1012 году (новый год считали с 1 сентября), за 4 года до смерти князя Владимира. Как сообщил
Титмар Мерзебургский, её гробница находилась в церкви Пресвятой Богородицы в Киеве рядом с гробницей св.
Владимира Крестителя.
Спустя примерно 35 лет на Руси появилась ещё одна царица — Мономахиня, дочь (или племянница)
византийского императора Константина IX Мономаха, жена князяВсеволода Ярославича и мать Владимира
Мономаха. Она не была багрянородной, то есть рождена до воцарения Константина Мономаха. Её история
осталась неизвестной, и даже имя известно лишь предположительно: Мария или, по другим источникам,
Анастасия. В литературе её часто также называют Анной, путая с её дочерью или с христианским именем
её свекрови Ингегерды.
Дети
Летописи ничего не сообщают о её детях, перечисляя подробно сыновей Владимира и их матерей. Возможно у неё
была дочь, но точных данных нет.
Татищев пишет, что от неё у Владимира была дочь Мария, супруга Казимира I, короля польского.
Мономахиня
Мономахиня
Рождение: ок. 1030/35
Константинополь (?)
Смерть: 1067
Род: Мономахи
Отец: Константин IX Мономах (?)
Мономахиня (ок. 1030/35—1067) — неизвестная по личному
имени представительница византийскойимператорской династии
Мономахов, в 1046 году выданная замуж за киевского
князя Всеволода Ярославича (1030—1093), мать Владимира
Мономаха.
Биография
Мать: жена Константина — Елена
Склирена или его любовница —
Мария Склирена (?)
Супруг: Всеволод Ярославич
Дети: Владимир Мономах, Янка
Всеволодовна
Варианты личного имени: Анастасия, Мария, Ирина,
Феодора или Анна. Синодики Выдубицкого монастыря в Киеве
называют супругу Всеволода Анастасией[3]. Версия о «Марии» опирается на сохранившиеся печати. Возможно,
одно из имён является предсмертным монашеским.
Константин IX и Зоя, венчаемые Христом. Мозаика.
Летопись называет жену Всеволода «греческая царица», «мономахиня», «грекиня», но не называет её имени и
происхождения. О ней и её браке не упоминается в византийских источниках. Бесспорно, к роду Мономахов она
принадлежала, так как это прозвание унаследовал её сын, а также поскольку именно представитель этого рода
правил империей в год её брака.
Точно неизвестно, кто был её родителями. Указывается, что император Константин IX Мономах был её
родственником, возможно, отцом, т.к. его семья была вообще крайне малочисленна. Константин являлся
единственным представителем рода Мономахов на византийском престоле, и получил трон благодаря своему
третьему браку — в 1042 году с немолодой уже императрицей Зоей, брак с которой оставался бездетным. До этого
он был женат дважды — имя первой его супруги неизвестно (также бездетна), второй же была Елена Склирена,
внучка генерала Варды Склира, племянница императора Романа III Аргира (предыдущего мужа принцессы Зои).
После смерти Елены Склирены император Константин взял в любовницы её кузину Марию Склирену (ум. 1044) и
поселил её в императорском дворце параллельно со своим супружеством с Зоей. Также известна его любовница
«аланская» принцесса — возможно, Ирина, дочь багратидского князя Дмитрия (ум. 1042, сын Георгия I).
Предполагают, что русская невеста была либо законной дочерью от жены Елены Склирены, либо внебрачной от
Марии Склирены; однако никаких упоминаний о рождении у Константина детей нет. Происхождение Феофано, её
современницы и супруги императора Священной римской империи тоже загадочно — прежде считалось, что она
дочь императора, теперь же предполагают, что она также принадлежала к роду Склиров.
1. Панферий (?) Склир (ок. 885—921) + Грегория (ум. ок. 865; возможно, внучка Варды — брата императора
Василия I)
1. Константин Склир + София Фокиня (племянница
императора Никифора II Фоки)
1. Феофано (императрица Священной Римской империи) (?)
2. Мария Склирена (ум. ок. 970) +
император Иоанн I Цимисхий
3. Варда Склир
1. Роман + представительница хамданидской династии
1. магистр Василий Склир (ок. 980 — 1028) + Пульхерия Аргиропулина (сестра
императора Романа III Аргира)
1. Елена Склирена (Пульхерия) +
император Константин IX Мономах
2. имя неизвестно (брат или сын Романа)
1. Мария Склирена (993 — ок. 1045)
Брак
В 1043 году имел место последний поход Киевской Руси (единственный после крещения) на Константинополь —
Русско-византийская война 1043 года. Им командовал сын Ярослава Мудрого — Владимир Ярославич. О причинах
похода ведутся споры. Армия Руси потерпела полное поражение, Константин IX получил контрибуцию. Вероятно, в
знак заключения мира с Русью Константин выдал «царевну» замуж за другого сына Ярослава, Всеволода, сына
принцессы Ингегерды Шведской. Характерно, что отец Ярослава Мудрого — Владимир Святой — на полвека ранее
(ок. 988) женился на Анне, сестре византийского императора, и упомянутая выше императрица Зоя приходилась ей
племянницей.
Исследователь русско-византийских отношений пишет:
Малообъяснима также позиция Византии. Если признать, что «в 1043 году победительницей оказалась Византия и
в год заключения мира ей ничто ниоткуда не угрожало», то что же принудило Константина Мономаха выдать дочь
за Всеволода? (…) Meжду тем в итоге войны 1043 году дочь императора, возможная наследница престола (если
принять во внимание преклонный возраст императриц Зои и Феодоры), оказывается супругой четвёртого сына
Ярослава — Всеволода, имевшего в то время незначительные шансы когда-либо занять отцовский престол. По
нормам дипломатических отношений того времени династический брак в мирное время означал признание
равенства и взаимной заинтересованности сторон. Если же брак заключался в итоге военной кампании и был
одним из условий мирного договора, естественно предполагать, что это условие выдвинула заинтересованная
сторона, а таковой была тогда Русь.
—
При этом, любая принцесса из императорского дома была в тот момент крайне важным лицом в линии
престолонаследия Византии, потому что Константин IX Мономах, его жена императрица Зоя и её
сестра императрица Феодора были бездетными, и на них Македонская династия, в итоге, и пресеклась, на престол
взошёл Михаил VI Стратиотик. Наличие у Константина законной дочери позволило бы выдать её замуж за
подходящего кандидата и продолжить династию, однако поскольку этого не произошло, это подтверждает
предположения либо о незаконнорожденности Мономахини, либо о весьма её дальнем родстве с Константином.
Информация об этом браке крайне скудна. «Поучение Владимира Мономаха» гласит:
«Азъ худый, дедомъ своимъ Ярославомъ, благословленымъ, славнымъ, нареченный въ крещении Василий,
русьскымь именемь Володимиръ, отцемь взълюбленымь и матерью своею Мьномахы…»
—
Собственно об этом браке историкам известно лишь по краткой записи под 6567/1053 годом в «Повести временных
лет», что «оу Всеволода родися сын Володимиръ от цесарице гречькое» (Ип., 149).
О юном возрасте Мономахини на момент брака говорит тот факт, что первенец у них со Всеволодом родился
только спустя 7 лет после бракосочетания. По облику её предполагаемого отца Константина можно сделать вывод
о её красоте: она, как и он, могла быть белокожей, с густыми рыжими волосами, яркими голубыми глазами,
изящным телосложением.
Дети
1. Владимир Мономах (1053—1125) — унаследовал династическое прозвище по материнской линии.
2. Янка Всеволодовна
После её смерти Всеволод женился второй раз на неизвестной (возможно, половецкой княжне).




Анна Византийская, дочь императора Романа II Македонского, жена киевского великого князя Владимира
Святославича
Добродея, внучка Владимира Мономаха, выданная замуж за некого родственника византийского императора
Иоанна II Комнина
Мария Деспина Монгольская, внебрачная дочь императора Михаила VIII Палеолога, супруга хулагуида Абакахана
Варвара Комнина — вымышленная летописцами дочь императора Алексея I Комнина, жена Святополка II
Изяславича.
Княжна полоцкая
Вероисповедание:
христианство
Рождение: ок. 960
Смерть: ок. 1000
Изяславль, Полоцкое княжество
Род: Рогволодовичи
Рогне́да Рогволодовна (др.-рус. Рогънеда, белор. Рагне́да
Рагвалодаўна, также Горисла́ва, в крещ. Анастаси́я; ок. 960—
ок. 1000) — княжна полоцкая, дочь князя
полоцкого Рогволода, одна из жён великого князя
киевского Владимира Святославича, мать князя
полоцкого Изяслава Владимировича — родоначальника
династии Изяславичей Полоцких, великого
князя киевского Ярослава Владимировича и первого князя
волынского Всеволода Владимировича (согласно «Повести
временных лет»).
Биография
Имя при Рогнеда
рождении:
Отец: Рогволод
Мать: имя неизвестно
Супруг: Владимир Святославич
Дети: Изяслав, Ярослав, Всеволод,
Мстислав, Предслава,Премислава, Мстислава
Рогнеда Рогволодовна на Викискладе
Княжна Рогнеда жила в Полоцке, вместе с отцом — князем
Рогволодом, и не названными в летописях по именам матерью и братьями. В Повести временных лет сказано:
«Этот Рогволод пришел из-за моря и держал власть свою в Полоцке». По мнению некоторых историков, правящая
в Полоцке династия была иноземного (варяжского?) происхождения, что доказать пытался ещё в начале XIX
века Август Шлецер, указывая на имена: Рогволод — «Рёгнвальд», Рогнеда — «Рагнхильд». Рогволод, и
упоминаемый вместе с ним в летописях князь туровский Тур, не принадлежали к Рюриковичам, княжившим в Киеве
и остальных землях восточных славян.
Скандинавскими считают имена Рогнеды и её отца авторитетные историкискандинависты Е. А. Рыдзевская и Т. Н. Джаксон. По мнению других исследователей, в частности,
В. П. Тимофеева, имя Рогнеды славянского происхождения и означает «Неженная властью, рождённая для
власти». Более древней формой имени считается «Рогнедь». С конца XV века в московском летописании
фигурирует также Горисла́ва, не тождественная, но весьма близкая Рогнеде.
События, связанные с Рогнедой, изложены в «Повести временных лет». Рогнеда была объявлена
невестой Ярополка Святославича, великого князя киевского. Брат Ярополка Владимир, в то время князь
новгородский, был сильно унижен Рогнедой, так как тоже сватался к ней, однако был назван «робичичем» и
получил отказ: княжна считала недопустимым выйти замуж за сына наложницы, коим был Владимир. Её слова «не
хочу розути робичича» свидетельствуют о знании славянского обычая разувания супруга. Часть историков считает,
что истинной причиной отказа Владимиру и его дальнейшего захвата Полоцка было то, что Рогволод вступил в
борьбу между двумя Святославичами на стороне Ярополка. Ответ Рогнеды свидетельствовал о политическом
выборе Рогволода в пользу Киева, что неминуемо вело к войне с Новгородом.
Оскорблённый отказом, Владимир с войском из новгородцев, варягов, чуди и кривичей пришёл под стены Полоцка,
когда Рогнеду уже собирались везти к Ярополку. Рогволод вышел против него, но потерпел поражение в битве и
закрылся в городе. Весной 978 года город был взят. По совету своего дяди Добрыни Владимир обесчестил Рогнеду
на глазах её родителей, после чего они были убиты. Это произошло во время похода Владимира на Киев, в
результате которого Ярополк погиб, а Владимир стал великим князем киевским. Рогнеду он принудительно взял в
жёны. В это же время, по преданию, она получила имя Горислава.
Рогнеда стала второй из шести жен Владимира. Княгиня была поселена у Киева — на Лыбеди, где образовалась
деревня Предславино (название связывают с именем дочери Рогнеды — Предславы; ныне часть Голосеевского
района Киева).
Примерно в 987 Рогнеда решилась отомстить за содеянное и убить мужа. Согласно легенде, Владимир приехал
однажды в сельцо на Лыбеди, где жила Рогнеда, и ночью, когда он спал, она хотела заколоть его, но князь
проснулся и успел отвести удар.
За покушение на великого князя Рогнеде грозила смертная казнь. Разгневанный Владимир приказал жене нарядно
одеться и взял в руки меч, однако на крик прибежал их первенец Изяслав и стал на защиту матери также с мечом в
руках. Владимир не смог убить Рогнеду на глазах сына. Вместо этого он созвал бояр, которые посоветовали: «Не
убивай её ради дитяти сего, но воздвигни отчину отца её, и отдай ей с сыном твоим».
Средневековое городище Заславля — местопребывание Рогнеды и Изяслава. Памятник 1000-летию христианства в Беларуси.
Владимир поселил Рогнеду и Изяслава в их полоцкой земле — городе в верховьях рекиСвислочь, который был
назван Изяславль. Это предопределило правление Изяслава в Полоцке и образование полоцкой ветви
Рюриковичей. Князья этой ветви считали себя Рогволодовыми внуками — по женской линии, и отчину свою вели не
от пожалования Владимира Изяславу, а по наследованию от Рогволода. В Беларуси Рогволодовичи
рассматриваются как династия, стоявшая у основания белорусской государственности.
Согласно относительно поздней «Тверской летописи», в 1000 году Рогнеда постриглась перед смертью
в монахини под именем Анастасия. Историки затрудняются оценить степень достоверности этого сообщения,
которое не встречается в других источниках. Согласно этим сведениям, перед принятием христианства Владимир
предложил своей жене — матери Ярослава развод и замужество с любым из своих бояр. Однако мать Ярослава
отказалась ответив: «Царицей была, а рабыней быть не хочу», а выразила желание принять постриг, что позже и
сделала под именем Анастасия. Это решение якобы настолько поразило Ярослава, присутствовавшего при
разговоре, что он вылечился от паралича ног. Автор Тверского летописи, который знал эту легенду о матери
Ярослава, но не знал ее имени, вписал в легенду Рогнеду. Отсюда пошли еще более поздние легенды о том, что
Рогнеда под именем Анастасия жила в Изяславле где якобы для нее был основан монастырь. Но эти сведения
исключительно гипотетические и не имеют подтверждения в источниках. Некоторые исследователи всё-таки
связывают две легенды (о покушении и о постриге) и считают, что непосредственно после отказа выйти замуж за
боярина мать Ярослава (то есть Рогнеда) и совершила ночью покушение на жизнь Владимира, правда, в таком
случае действия матери Ярослава выглядят довольно непоследовательно.
Рогнеда Рогволодовна умерла, вероятно, в городе Изяславле около 1000 года. Место её захоронения неизвестно.
В 1866 году у деревни Черница найден склеп с богатым убранством. А. М. Сементовский предполагал, что это
место захоронения Рогнеды.
Дети
Согласно «Повести временных лет» у Рогнеды с Владимиром было 4 сына и 2 дочери — Изяслав, Ярослав,
Всеволод, Мстислав, Предслава и Премислава; их дочерью считается также Мстислава:







Изяслав (ок. 978?—1001), князь полоцкий, родоначальник полоцкой ветви Рюриковичей.
Ярослав Мудрый (ок. 978?—1054), князь ростовский, после смерти Вышеслава — новгородский, после победы
над Святополком — великий князь киевский.
Всеволод (983/984 — до 1013), первый князь волынский, иногда отождествляется с «Виссивальдом, конунгом
из Гардарики», погибшим в Швеции в 993 году.
Мстислав; если он упоминается в списке сыновей Владимира не по ошибке (перепутан с другим Мстиславом
Владимировичем), то, вероятно, умер в младенчестве.
Предслава, сделана наложницей польским князем Болеславом I Храбрым.
Премислава (Переслава) (ум. 1015), по некоторым источникам — с 1000 года жена венгерского принца
Владислава (Ласло) Лысого (ум. 1029; внук князя Такшоня и дядя короля Андраша I).
Мстислава, в 1018 году среди других дочерей Владимира была захвачена польским князем Болеславом I
Храбрым.
Однако ряд исследователей сомневаются в этой версии, расхождения между перечнями жен Владимира и
соответственно детей в различных летописях дают основание утверждать, что эти перечни неточные и
редактировались в более поздние времена.
В Лаврентьевской летописи и в Московском своде 1479 году у Рогнеды называется только один сын — Изяслав[11].
В вероятности летописных сведений также позволяют сомневаться непродолжительный брак Рогнеды и
Владимира (1-ая пол. 978 — до 988), статус жены в удалении от великокняжеского двора, три поздние языческие
брака князя (с «грекиню», «чехиней» и «болгарыней») и наличие 800 наложниц.
Кроме того, некоторые историки вслед за Н. И. Костомаровым высказывали сомнения о том, что Ярослав является
сыном Рогнеды. Однако это противоречит известиям летописей, в которых Ярослав неоднократно называется её
сыном.
Любопытно, что умерший в 1538 году брат покойного Романа — Захарьин-Юрьев, Михаил Юрьевич, входил в
число опекунов над малолетним Иваном Грозным, что возможно, дало «конкурсантке» некоторые
преимущества.
Венчалась с царём 3 февраля 1547 года, таинство совершил митрополит Макарий.
Но не знатность, а личные достоинства невесты оправдывали сей выбор, и современники, изображая свойства
её, приписывают ей все женские добродетели, для коих только находили они имя в языке русском:
целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным; не
говорят о красоте: ибо она считалась уже необходимою принадлежностию счастливой Царской невесты
— Карамзин Н. М. Глава III. Продолжение государствования Иоанна IV. Годы 1546—1552 // История
государства Российского. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1816—1829. — Т. 8.
Упоминают, что таким образом свершилось пророчество преподобного Геннадия Любимского и
Костромского, данноевдове-боярыне Иулиании: «…быть её дочери царицею на Москве». (Позже св. Геннадий
стал крестным дочери Анастасии — Анны).
Сохранился Чиновный свадебный список бракосочетания царя Ивана IV Васильевича. В него входит Опись
шкатулы с драгоценностями царицы Анастасии Романовны:
«Шкатула писана красками желтою, а по ней полосы черны, по сторонам окована. А в той шкатуле 3
скриночки да на верху в похоронке чепи золотые плоские, кресты, зарукавье, 2 пера жемчюжные с каменьи и з
жемчюги велики, серги розными образцы цветки с каменьи розными, поясы золотые и жемчюжные, жемчюги
которые из дому, образцы золотые, чепи золотые и иное чего, не можно вспомнити, потому что списки тому
там же в шкатуле. В той же шкотуле коруна с каменьи различными и з жемчюги. Волосник с окатным
жемчюги и с резным каменьем…»
Женитьба на неровне была плохо воспринята боярами. Например, князь Семен Лобанов-Ростовский обвинил
Ивана Васильевича в том, что «их всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к себе
молодых людей, а нас ими теснит; да и тем нас истеснился, что женился, у боярина у своего дочерь взял…
рабу свою. И нам как служити своей сестре?».
Жизнь в браке
По словам летописцев:
предобрая Анастасия наставляла и приводила Иоанна на всякия добродетели
Англичанин Горсей пишет о ней аналогично: «Эта Царица была такой мудрой, добродетельной,
благочестивой и влиятельной, что её почитали и любили все подчинённые. Великий князь был молод и
вспыльчив, но она управляла им с удивительной кротостью и умом».
Почти не вмешивалась в дела супруга, но заслужила от недоброжелателей сравнение с нечестивой
императрицей Евдоксией, гонительницей Златоуста — по аналогии с её неприязнью к Сильвестру. В
посланиях к Курбскому царь упрекал бояр в ненависти к Анастасии, которую они сравнивали с Евдоксией;
Сильвестру и его друзьям она была «единого ради малого слова непотребна». Курбский, говоря о смерти
царицы, упоминает о клевете на Сильвестра и Адашева, «аки бы счаровали её оные мужи».
Как и было принято в теремах, занималась рукоделием, вышивая пелены, покровцы, плащаницы, воздухи для
церквей. Некоторые из них сохранились по сей день.
Родила шестерых детей, большинство из которых умерло во младенчестве.
Год и место рождения неизвестны. Прозвище «Малюта» получил за свой малый рост, оно сделалось в народе
нарицательным названием палача и злодея.
Имя Малюта Скуратов было прозвищем Григория, так же, как и прозвищем его отца, Лукьяна Афанасьевича
Бельского, было Скурат, что означает «вытертая замша» (возможно, по мнению А. М. Панченко, из-за
плохой кожи).
Биография
Иван Грозный и Малюта Скуратов (Седов Г. С., 1871).
Выходец из среды провинциального дворянства, он довольно медленно поднимался в системе
государственного управления и первое время был больше на второстепенных ролях.
Имя Григория Бельского впервые упоминается в разрядных книгах в 1567 году — в походе на Ливонию он
занимает должность «головы» (сотник) в опричном войске.
Вопреки распространённому мнению Скуратов не стоял у истоков опричнины, в которую он был принят на
самый низший пост параклисиарха (пономарь). Возвышение Скуратова началось позже, когда опричное
войско начало действовать, «ограждая личную безопасность царя» и «истребляя крамолу, гнездившуюся в
Русской земле, преимущественно в боярской среде». Вскоре Скуратов выдвинулся в число самых
приближенных к Ивану Грозному опричников. Н. М. Карамзин, ссылаясь на показания очевидцев, описывает,
как Малюта с опричниками совершал налёты на дворы опальных вельмож, отбирая у них жён и дочерей «на
блуд» царским приближенным.
Вероятно, в 1569 году Григорий Бельский возглавил опричное сыскное ведомство — «высшую полицию по
делам государственной измены», которой до того не было в государственном устройстве. В этом году царь
поручает Бельскому арестовать своего двоюродного брата удельного князя Владимира Андреевича
Старицкого. Кузен царя был претендентом на престол, «знаменем» для недовольных бояр, однако, прямых
доказательств измены Владимира Старицкого не было. Всё изменилось, когда следствие возглавил Малюта
Скуратов. Главным свидетелем обвинения стал царский повар по прозвищу Молява, который признался, что
Владимир Старицкий поручил ему отравить царя. У повара был найден порошок, объявленный ядом, и
крупная сумма денег — 50 рублей, якобы переданная ему Старицким. Сам Молява не дожил до конца
процесса. 9 октября 1569 года, по поручению Ивана IV, Малюта «зачитал вины» Старицкому перед его
казнью: «Царь считает его не братом, но врагом, ибо может доказать, что он покушался не только на его
жизнь, но и на правление».
В обязанности Григория Бельского входила организация тотальной слежки за неблагонадежными и
выслушивание «изветчиков». Главным средством дознания опричных следователей была пытка. Казни
следовали одна за другой.
В конце 1569 года Григорий Бельский получил «извет» от Петра Волынского о том, что
новгородский архиепископ Пимен и бояре желают «Новгород иПсков отдати литовскому королю (Сигизму́нд
II А́вгуст- король польский, великий князь литовский), а царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси
злым умышлением извести». Историки считают, что Волынский подделал несколько сотен подписей под
грамотой тайного сговора с королёмСигизмундом II Августом. В ответ была организована карательная
экспедиция. 2 января 1570 года опричная армия окружила Новгород. Малюта Скуратов вёл дознание с
неслыханной жестокостью. В «Синодике опальных» записано, что «по Малютинские новгородцкие посылки
отделано тысяща четыреста девятьдесять человек, да из пищалей стрелянием пятнадцать человек, им же имена
сам ты Господи веси». Народная память сохранила пословицы: «Не так страшен царь как его Малюта», «По
тем улицам, где ты ехал, Малюта, кура не пила» (то есть ничего живого не сохранилось).
Со смертью Ивана ІV Грозного в 1584 году и воцарением её мужа Фёдора І стала царицей. Однако она не
смогла родить ему наследника — их единственная дочь Феодосия родилась 29 мая 1592 года и умерла во
младенчестве.
Тем не менее, в общественно-политической жизни царица оставалась весьма значимой фигурой. «Ирина
Годунова, в отличие от предшествовавших цариц, играла общественную и политическую роль, которая уже
расходилась с образом женщины, проводившей большую часть времени в тереме». Она не только принимала
иностранных послов, но и участвовала в заседаниях боярской Думы.
Сохранился ряд документов, где рядом с подписью царя Фёдора неожиданно появляется имя царицы Ирины.
Она вела переписку с английской королевой Елизаветой І Тюдор (именовавшей её «любезнейшею кровною
сестрою») и патриархом Александрийским, предпринимала усилия для признания Русской православной
церкви, которая тогда ещё не являлась патриархатом. Она посылала патриарху дорогие подарки — и в ответ в
июле 1591 года он прислал ей часть мощей св. Марии Магдалины («от руки перст») и «венец царской золот, с
каменьем и с жемчюги».
Муромский историко-художественный музей располагает покровом 1593 г. с мощей святых Петра и Февронии
Муромских, вложенный царем и царицей из муромского кафедрального собора Рождества Богородицы. В
«летописи вклада» этого покрова упоминается родившаяся во время изготовления покрова и вскоре умершая
царевна Феодосия (в связи с этим упоминанием существует новая датировка покрова — 1593 г., а не 1594 г.,
как считали прежде).
Единственный из колоколов Троице-Сергиевой Лавры, не уничтоженных зимой 1929—1930 годов — колокол
по имени «Лебедь»(весом 10,2 тонны) также связан с именем Феодосии. Это один из старейших колоколов
России, его создал тот же знаменитый «пушечный литец» Андрей Чохов, который в 1586 году создал Царьпушку. Предполагают, что он был отлит ещё при жизни царевны, но внесен в монастырь уже после её
кончины.
Екатерина Медичи имела прозвище "Черная королева".
Лжедмитрий I - «чернец Гришка», по – домашнему Юшка.
Среди москвичей же Лжедмитрий получил прозвище "странный царь".
По самой распространенной версии, Лжедмитрий Первый был сыном галицкого дворянина Богдана
Отрепьева. Юшка (Юрий) принадлежал к знатному, но обедневшему роду Нелидовых, выходцев из Литвы.
Родился в Галиче (Костромская волость). Спасаясь от смертной казни он постригся в монахи в том же
монастыре Железный Борок под именем Григория. Однако, простая и непритязательная жизнь
провинциального монаха его не привлекала, часто переходя из одного монастыря в другой, он в конечном
итоге возвращается в столицу, где по протекции своего деда Елизария Замятни, поступает в
аристократический Чудов монастырь.
Отслужив в одном из московских приказов, в 1600 году Юрий Отрепьев постригся в монахи под именем
Григория. Считается, что Юрий был на 1 год или 2 старше царевича. Однако он вызвал недовольство
москвичей тем, что приказал в Кремле построить большой деревянный дворец с потайными ходами, отменил
всеобщий послеобеденный сон, заложил костелы, способствовал расширению иноземных забав: штурмов
снежных крепостей, сооружению потешного «гуляй-города» (крепости, разрисованной изображениями чертей
и «страшных мук» и получившей прозвище «Ад»). Сначала Шуйский направил народ против поляков якобы
спасая царя, а после приказал толпе «идти на злого еретика», нарушающего русские обычаи.
От русского народа царица получает прозвища «Маринка безбожница» , «колдунья» , «еретица» .
Пьяная стрелецкая стража уже не колотила с гиканьем и проклятиями в кованую дверь каземата. Из-под
башни разошлись зеваки, который день потешавшиеся под зарешеченной щелью-бойницей над радостной
московской вестью о казни Воренка.
– Ивашку-то твоего повесили! И тебе, Воровка, ворожея проклятая, пора сорокою обернуться, и – к себе,
восвояси! Один на один с Богом осталась Марина Мнишек на смертном одре.
Она не видела и не хотела знать, как умирал Лжедмитрий. Ненавистный двойник, нелепое подобие тени ее
мужа, природного государя Димитрия Иоанновича. Как много обещал этот лживый Дмитрий! Она не хотела
помнить, как с факелом в руке, в ночь после убийства Лжедмитрия, бегала по Калуге с обнаженной грудью и
рвала на себе волосы, взывая присягнувших ей горожан к ее защите и повиновению…
Даже рождение сына не принесло желаемого душевного облегчения на этой проклятой земле. Конечно, она
уже хорошо понимала, что ребенок не вернет ей вожделенный и законный московский трон. Не принесет
Иоанн, этот испуганный маленький «старичок» с печальными глазами, успокоения… Тогда, быть может,
другой Иван приведет ее к трону?
О, Заруцкий! Свирепая любовь!
И сейчас занозой сидел в памяти тот ужасный вечер, 7 августа 1612 года. Очередной вечер ее унижения.
Марину не любили на родине - в Речи Посполитой, считая чернокнижницей и колдуньей за то, что она носила
перевернутый крестик.
В памяти русского народа Марина Мнишек известна под именем "Маринки безбожницы", "еретицы" и
"колдуньи": "А злая его (Лжедимитрия) жена Маринка безбожница "сорокой обернулася "И из палат вон она
вылетела". От Мнишек сохранились многочисленные письма к отцу, королю и папе Римскому.
В Московском царстве «ворами» называли убийц, разбойников. В чем же заключалось преступление
четырехлетнего мальчика? Почему он считался столь опасным для власти? Допускало ли тогдашнее
московское законодательство умерщвление беззащитного ребенка-несмышленыша.
Матерью Ивана Дмитриевича была Марина Мнишек, «первая леди» Московского царства в течение восьми
дней. Ее отец, польский шляхтич Юрий Мнишек, являлся воеводой в городе Самборе. Юрий Мнишек,
авантюрист по натуре, отличался мотовством и постепенно погрязал в пучине нараставших долгов.
у поляков большие сомнения, однако молодой человек за помощь, предоставленную ему для восстановления
своих «законных прав», подписал важные секретные соглашения. Король Сигизмунд III задумал расчленить
Московию и присоединить к Польше часть земель. Папа Римский хотел православную Россию сделать
католической. А Юрию Мнишеку молодой человек обещал взять в жены его дочь и расплатиться с долгами, в
которые самборский воевода продолжал влезать, участвуя в экипировке войска будущего зятя для военного
похода в Россию.
Потраченные на «царевича» деньги Ю. Мнишек начал «отбивать» с октября 1604 г., когда вместе с отрядами
«Дмитрия» вошел в русские пределы. Война требовала денег. Война приносила трофеи. В то же время военная
судьба переменчива. Из-за задержки жалованья в лагере самозванца вспыхнул мятеж, и в начале 1605 г. Юрий
Мнишек, считавшийся главнокомандующим, счел более безопасным бежать в Польшу.
Как ни странно, но потенциальный зять стал-таки русским царем. Деньги прислал не все, частично
компенсировал недостачу драгоценностями. Положение Лжедмитрия I было шатким. Он вспомнил о Марине
Мнишек и ее отце. Личный секретарь Лжедмитрия Ян Бучинский отправился в Самбор и представил старому
авантюристу смету «свадебных расходов». Неотложные долги польского магната оценивались в сто с лишним
тысяч злотых. На приданое невесте предполагалось столько же. Самой важной статьей расходов должна была
стать заработная плата вооруженным наемникам, набрать которых и привести в Москву должен был без пяти
минут тесть Ю. Мнишек.
Пушкин как-то сказал, что Марина Мнишек «была самая странная из всех хорошеньких женщин, ослепленная
только одною страстью — честолюбием, но в степени энергии, бешенства, какую трудно и представить себе».
В 1605 году Марина Мнишек впервые привезла в Россию вилку. На своем свадебном пиру в Кремле Марина с
вилкой шокировала русское боярство и духовенство. В дальнейшем вилка стала поводом для недовольства
противников Лжедмитрия. Они аргументировали это следующим образом: раз царь с царицей едят не руками,
а какой-то рогатиной, значит, они не русские и не монархи, а порождение дьявола.
Лжедми́трий II, также Тушинский или Калужский вор.
Биография самозванца представляет собой «белое пятно». Согласно одной из версий он являлся сыном попа.
Другой источник сообщает нам, что Лжедмитрий 2 имел еврейские корни, уходящие в захудалую провинцию,
однако достоверные сведения отсутствуют. Говоря о такой личности, как Лжедмитрий 2 кратко, можно
утверждать с уверенностью: авантюризм, который присущ любому русскому человеку, а также
подверженность чужому влиянию сыграли в его судьбе пагубную роль.
Широко известны прозвища (прозвания) российских императоров. Как правило, они носили
политизированный характер и были связаны с особенностями проводимой внутренней или внешней политики.
Иногда причиной их появления были конкретные события.
Следует отметить, что традиция прозваний первых лиц страны очень древняя, настолько древняя, что
восходит буквально к началам российской государственности. Кроме этого, следует помнить, что до XV в.
фамилий собственно и не было, и именно прозвища стали фундаментом для появления фамилий. Все мы
помним, что князя Владимира, крестителя Руси, называли Красным солнышком, его сына Святополка –
Окаянным, а другого сына Ярослава – Мудрым. Даже после появления фамилий традиция «прозваний»
первых лиц сохранялась.
Так, Ивана IV мы больше знаем как Грозного, московского царя Алексея Михайловича как Тишайшего. Эта
традиция «прозваний» в полном объеме воспроизводилась вплоть до 1917 г.
Царь Алексей Михайлович. Тугие косы и подметные письма
Девушки спали. В горнице было темно, лишь возле образов тихо потрескивали лампады. Вдруг на пороге
появились мужчины, стали ходить вдоль кроватей, занятых спящими красавицами, и рассматривать, как
они спят, обмениваясь многозначительными жестами и взглядами. Одним из них был царь Алексей
Михайлович, другим – его личный врач. Царь искал между ними свою будущую супругу – «жену, способную
стать утехою своему господину». Наконец выбор был сделан…
Алексей Михайлович хоть и был прозван «Тишайшим», но тихим и робким никогда не был. Он был
добрым, незлопамятным, временами мягким, а временами и строгим человеком, хотя мог вспылить и
прогневаться. На его долю пришлись и жестокие русские бунты, «бессмысленные и беспощадные», как
Соляной и Медный, и подавление восстания Стеньки Разина, и Раскол в Русской Православной Церкви, и
долгая война с Польшей за обладание Украиной, и скоротечная война со Швецией, в которой он лично
принимал участие.
На престол Алексей Михайлович вступил в возрасте 16 лет, сразу же после кончины своего отца, царя
Михаила Федоровича. Когда Алексею Михайловичу исполнилось 18 лет, его решили женить. Выбор царя
должен был пасть на одну из русских красавиц. Грамоты о царских смотринах разослали во все концы страны.
Князья, бояре и купцы привезли в Москву полторы тысячи своих дочерей. Придворные боярыни и бояре
получили приказ по прибытии в Москву молодых девушек производить строгий и самый подробный осмотр
их, не исключая даже самых интимных мест. Особенно проверялась девственность претенденток. Сначала
отобрали триста из них, потом двести, затем количество претенденток сократилось до ста, и уже в самом
конце осталось только шесть девушек. Среди них была Евфимия Всеволожская – дочь касимовского боярина
Рафа (Федора) Всеволожского. Ее-то и заприметил Алексей Михайлович во время своего тайного ночного
обхода. В то время существовало поверье, что как девушка спит (спокойно или беспокойно), такой у нее будет
и характер.
Девушки по несколько раз проходили перед Алексеем, но он свой выбор уже сделал – больше всех
понравилась Евфимия, он все чаще поглядывал на нее, и, наконец, подозвав к себе, надел на палец золотое
кольцо и вручил платок – знаки царского выбора. Нельзя сказать, что Алексей полюбил ее, – она выделялась
среди других красотой и статью, этим и пришлась по вкусу царю. Надо же было на ком-то жениться, и он
решил не перечить «старине».
Царскую избранницу поселили у сестер Алексея, взяли «наверх», как говорили тогда. «Верхом»
назывались личные теремные покои цариц. До бракосочетания ей надлежало жить с царевнами, а перейти в
особую половину дворца она могла, только став царицей. Через некоторое время царственную невесту должны
были обрядить в торжественные одежды, с молитвой возложить на нее царский венец и, после принятия
клятвы, подвести к государю. С этой минуты девушка становилась полноправной царицей, а по всем церквям
рассылался указ об упоминании ее имени вместе с именем царя. Характерно, что родной отец с этого момента
уже не смел называть ее родной дочерью. В предвкушении сего радостного момента боярин Всеволожский
решил закатить пир и повсюду разослал приглашения на него. От приглашений, само собой, никто не
отказался (как же, все-таки будущий родственник самого царя!), и праздник удался на славу. А наутро Раф
Всеволожский узнал, что в дом пришла беда.
Необходимо было во что бы то ни стало опорочить невесту, Евфимию Всеволожскую. Чтобы не
возбудить подозрений, надо было действовать решительно и быстро. Морозов, где уговорами, а где и угрозами
заставляет боярыню, приставленную к Евфимии, пойти на преступление. Когда эта боярыня укладывала
девушке косы под кокошник, она заплела их так туго, что бедная Евфимия чуть не потеряла сознание. Она
едва сдерживала крик, но постеснялась кому-либо об этом сказать. От боли у нее раскалывалась голова,
заколки в волосах сильно кололи ее в темя. В таком виде бедняжку и подвели к жениху. От волнения и боли
она тут же упала в обморок! Немедленно вызванный врач (тоже подкупленный Морозовым) заявил, что
девушка страдает «падучей» болезнью, то есть эпилепсией.
Разразился неслыханный скандал. Пошли слухи, что Евфимию «очаровали» завистники, что царскую
невесту «испортили», и даже что она отродясь была «порченая» и «некрепкая». Говорили, что ее подсунули
царю «воровским умыслом».
Началось специальное расследование, которое выявило (по подсказке, конечно же, боярина Морозова),
что ее отец, Раф Всеволожский, скрыл от царя болезнь дочери. Бывшую царскую невесту мгновенно выгнали
из дворца. В утешение Алексей, добрая душа, пожаловал ей подушку, ковер, сафьяновую скамейку и богатое
одеяло на соболях с горностаевой опушкой. Наверняка оно ей очень пригодилось впоследствии, так как
Евфимию вместе с отцом, матерью и братом отправили в ссылку в Тюмень. Уже отсюда, из Тюмени, отца
бедняжки за причиненные неудобства назначили воеводой в Верхотурье. Впоследствии невезучую невесту
вернули в родное поместье, но строго-настрого запретили выезжать из него.
Алексей Михайлович сильно тосковал по девушке, которая распалила его воображение, и несколько дней
не притрагивался к еде. Боярину Морозову с трудом удалось отвлечь Алексея от горьких дум. Охота на
медведя и волка – вот лучшее лекарство от сердечной привязанности. Охота была любимым занятием Алексея
Михайловича, особенно соколиная, он даже написал книгу «Урядник сокольничья пути». Правда, с делами
развлечения царь не путал – именно ему принадлежит поговорка «Делу – время, а потехе – час».
В очередной раз проклятые бояре ради призрачной выгоды для себя вмешивались в личную жизнь царей!
Сначала они проделали такую штуку с Марией Хлоповой, невестой Федора Михайловича, а потом и с
Евфимией Всеволожской. И если в первом случае производилось дознание и виновные были сосланы, то
Алексей всецело поверил боярину Морозову, даже спас его во время Соляного бунта 1648 года и сквозь
пальцы смотрел на все его злоупотребления.
Алексей Михайлович быстро забыл Евфимию, тем более что вездесущий Морозов предложил новую
кандидатуру – Марию Милославскую. Дело было в том, что боярин Борис Морозов имел своего верного
сподручного – Илью Милославского, так что конкуренции при дворе он составить не мог. У Милославского
было две дочери-красавицы – Анна и Мария. Вот у Морозова и возник план: выдать за царя одну из дочек
Милославского, а самому женится на другой. Он всячески расхваливал царю дочерей Милославского и
предоставил ему возможность увидеть их во время молитвы в Успенском соборе Кремля. В результате такой
пропаганды Алексей Михайлович велел позвать их в гости к своим сестрам, явился туда сам и, приглядевшись
поближе, выбрал Марию.
Бракосочетание состоялось уже через полгода после падения, в прямом и переносном смысле этого слова,
бедняжки Евфимиии, в январе 1648 года. Опять прошла церемония приглашения со всей страны
потенциальных невест, опять был объявлен «конкурс красоты», но делалось все это лишь для вида, в угоду
«старине». Сам Морозов немедленно женился на сестре Марии Милославской Анне и, таким образом, стал
царю свояком. Уж с таким положением за свое будущее можно было не беспокоиться!
Брак с Марией Милославской, отличавшейся скромностью и добротой, оказался счастливым. Любил царь
ее или нет, история умалчивает. У супругов родилось 13 детей: пять сыновей и восемь дочерей. Трое сыновей
умерли, а оставшиеся в живых Федор и Иван были болезненными. Из дочерей Милославской статью, умом и
красотой отличалась Софья (о ней мы расскажем особо). Вместе супруги прожили 21 год. Смерть царицы в
1669 году глубоко опечалила Алексея Михайловича. Ее похороны сопровождались щедрыми раздачами
милостыни (в богадельни посылали даже осетрину), и сотни московских нищих провожали гроб с телом
Марии Милославской в Вознесенский собор Кремля, где она и была похоронена.
Был ли Алексей Михайлович верен своей жене Марии? Вопрос не праздный – в этом и задача нашей
книги, темой которой являются интриги и скандальные любовные связи. Похоже, что нет. Ходили упорные
слухи, что он имел связь с женой своего комнатного стольника Алексея Богдановича Мусина-Пушкина. От
этой связи у них родился сын Иван, которого записали, конечно же, тоже Мусиным-Пушкиным. Стольник
Алексей не стал устраивать из-за этого скандала своему повелителю, и правильно сделал, а то не избежать бы
ему опалы. Косвенно это подтвердил лично Петр I. Однажды под влиянием винных паров он решил
разобраться, чей он на самом деле сын (подробнее об этом мы поговорим позже). «Вот этот, – вскричал он,
указывая на одного из своих собутыльников, Ивана Мусина-Пушкина, – знает, по крайней мере, что он сын
моего отца…»
Жизненный путь Ивана очень интересен. Он родился в 1661 году, был боярином, Астраханским воеводой,
в 1701 году был назначен главой Монастырского приказа, в 1710-м Петром I был возведен в графское
достоинство, а в 1711 году стал сенатором, причем его имя в списке стояло первым. С 1725 года заведовал
Монетным двором. Умер Иван в 1729 году. Завидная судьба, тем более что Петр к нему благоволил, почитая
за сводного брата.
После кончины Марии Милославской царь опять вздумал жениться. Ему в ту пору было всего 40 лет –
почему бы и нет? Опять начался съезд красавиц со всей страны, выбранных из различных слоев общества:
среди них были представительницы знати, народа, даже монастырские послушницы. Царю приглянулась
послушница Вознесенского девичьего монастыря Авдотья Беляева, скромная девушка из бедной семьи,
сирота. Однако окончательного выбора Алексей Михайлович пока не сделал.
Дело в том, что дома у своего нового ближнего боярина Артамона Матвеева (злокозненный боярин
Морозов к этому времени уже умер) он заприметил красивую темноволосую девушку, которую принял
сначала за его дочь. Но это была всего лишь его воспитанница Наталья Нарышкина, порученная отцом,
бедным и безвестным дворянином из провинции, попечению богатого и могущественного боярина. В обычной
московской семье такого быть не могло – женщинам строго воспрещалось заходить на мужскую половину, а
уж тем более сидеть с ними за одним столом. Но у Артамона Матвеева все было по-другому. Вопреки
обычаям, он был женат на иностранке, некой Гамильтон, носил немецкое платье, знал языки, много читал,
имел неплохую библиотеку, завел физический кабинет и химическую лабораторию. В общем, приобщился к
европейским ценностям. Да и положение Артамона было высоким – он заведовал Посольским приказом,
Приказом Большой казны, управлял делами Двора, заведовал стрельцами и являлся наместником царя в
Малороссии, Казанском и Астраханском ханствах.
Наталья Нарышкина сидела за столом вместе со своими приемными родителями, была весела, не
скупилась на добрую шутку и за словом в карман не лезла. Бойкая девушка запала в душу Алексею
Михайловичу. Она пила вино и разительно отличалась от богобоязненной Авдотьи Беляевой. (Ох, знать бы
Алексею Михайловичу, что из этого выйдет!) Таким образом, Алексей Михайлович стоял перед выбором:
жениться ему на тихой и скромной Авдотье или же на европейски образованной Наталье Нарышкиной? И тут
Артамон Матвеев не упустил своего шанса сделать царицей свою воспитанницу. Во дворце неожиданно стали
находить подметные письма, в которых преследовалась цель отговорить царя от женитьбы на Нарышкиной и
порочилось имя Матвеева. Автором писем мог быть только кто-то из родственников Беляевой, а Артамон
Матвеев оставался вне подозрений. В составлении этих писем обвинили дядю Авдотьи Беляевой, некоего
Ивана Шихарева. Его взяли в оборот и обыскали, но ничего, кроме травы зверобоя, которой он лечился, при
нем не нашли. В травке, найденной у Шихарева, усмотрели попытку околдовать царя, чтобы он взял в жены
сироту Авдотью, и потащили бедного дядю на дыбу. Началось следствие, а если уж начали искать колдунов,
то они обязательно найдутся. Правда, Шихарев ни в чем не сознался (да и сознаваться ему было не в чем, ведь
подметные письма стряпали под руководством Матвеева), разве уж в слишком вольных речах и в попытках
поговорить с царским врачом. С голландским доктором, осматривавшим Авдотью, он пытался договориться –
не заметить у нее некоего изъяна, «не так» торчащего пальца, если быть точным. И это все! Больше под
пытками ничего у Ивана Шихарева не добились. А Алексей Михайлович сделал окончательный выбор в
пользу Натальи Нарышкиной, и в январе 1671 года они обвенчались. Авдотья Беляева была вместе с ее
незадачливым дядей отправлена в ссылку. Так протеже Артамона Матвеева стала русской царицей.
Итак, в 1671 году он женился на двадцатилетней Наталье Нарышкиной. От этого брака у них родилось
трое детей, и первым из них был Петр, будущий император Петр Первый. Он родился в мае 1672 года. До сих
пор не установлено точно, где это произошло – в Московском Кремле, в селе Коломенском или в Измайлове.
Также не совсем ясно, кем был его отец. Официально считается, что им был Алексей Михайлович, но это
официально, а правда была в том, что развратная Наталья Нарышкина блудила с кем попало. И первого своего
сына понесла неизвестно от кого.
Вопрос, а Романов ли он, возник сразу же после его появления на свет. Все Романовы, начиная с Михаила
Федоровича, были маленькими и толстенькими, и дети Алексея Михайловича от Милославской были
типичными Романовыми – маленькими, упитанными, со стабильной психикой и очень добродушными.
Первого Романова – Михаила Федоровича – избрали на престол как раз за его добрый нрав, а прозвище
Алексея Михайловича – «Тишайший» – говорит само за себя.
Клан Нарышкиных тоже не мог похвастаться ни ростом, ни силой. Петр же вымахал в 2 метра 9
сантиметров и отличался нездоровой психикой, был агрессивным, жестоким и сильным мужчиной. Он не был
типичным Романовым. Поэтому и пошли слухи, что Петр – не родной сын царя Алексея Михайловича. И он,
что характерно, ничем не был похож на своих сводных братьев от Милославской – Федора и Ивана. Те были
болезненными юношами и умерли рано, а Петр был крепким мужчиной и, если бы не постоянное пьянство,
мог бы не умереть в 53 года, а прожить значительно дольше.
Дыма без огня не бывает. Ведь не приписывали же Марии Милославской, что ее дети появились на свет
от побочных отцов? А о Нарышкиной говорили, да еще такое! Да уж, репутация у двух жен Алексея
Михайловича была разная. Отцовство приписывали и конюху Мишке Доброву, и патриарху Иоакиму, и
постельничему Тихону Стрешневу, и грузинскому царевичу Арчилу, и лекарю Келлеру, и опекуну Натальи
боярину Артамону Матвееву, и даже родственникам Нарышкиной – двоюродному брату царицы Петру и
родному брату Федору. Насчет конюха ничего определенного сказать нельзя, а вот относительно патриарха
Иоакима существовало подозрение. Ведь именно он, когда разгорелся спор, кого ставить на царство – Ивана
или Петра, высказался за Петра. У историков появились даже предложения сравнить антропологические
данные патриарха Иоакима и Петра I – форму ушей, лицевой части черепа и так далее.
Насчет немца-лекаря Келлера тоже однозначно ничего сказать нельзя. Ходили слухи, что он подменил
своим мальчиком девочку, истинный плод первых родов Натальи. Но зачем ему это было делать – непонятно.
Царю нужен был сын – наследник престола? Но у него уже и так было два сына, Федор и Иван, так что Петру
царствование никак не «грозило». Может, любовником царицы был сам Келлер и от него родилась дочь?
Тогда зачем менять ребенка? В общем, непонятная и маловероятная история.
Займемся лучше другой версией – о том, что отцом Петра якобы был грузинский царевич Арчил. Внешне
Петр I был подозрительно похож на Арчила. Грузинский, а точнее, имеретинский и кахетинский (тогда Грузия
еще не была единым государством) царевич Арчил действительно приезжал в Москву по велению своего отца,
Арчила I, слезно просить русского царя принять под свое покровительство его страну, страдавшую от набегов
турок и татар. В подарок он привез в Москву гвоздь с креста Господня. (Крест и гвозди были обнаружены в
Иерусалиме в начале III века; потом один из гвоздей византийский император Константин передал в дар
первому христианскому царю Грузии Мириану. Ныне по одному такому гвоздю хранится в Париже, Вене,
Риме и Москве.) Сразу же по приезде в Москву Арчил начал активную политическую деятельность. Наверняка
он встречался и с Натальей Нарышкиной, но вот неувязка – царевич приехал в Москву в 1685 году, тогда как
Петр родился в 1672 году. Так что версия с грузинскими корнями Петра I не проходит.
Артамон Матвеев? Действительно, такое могло быть. Известно, что, когда Алексей Михайлович впервые
увидел в доме своего боярина Наталью, Матвеев не спешил ее отдавать царю в жены – вполне возможно
оттого, что она была его любовницей. И только сообразив, какие выгоды принесет ему это замужество,
согласился и даже сам рекомендовал ее царю.
Двоюродный брат Натальи Нарышкиной Петр и родной брат Федор? Такое тоже вполне могло быть.
Ходили слухи, что клан Нарышкиных имел склонность к близкородственным связям. Православная церковь
считала родственников до седьмого колена слишком близкими для браков, но Нарышкины не раз обходили
эти строгости. Был слух, что на самом деле отцом Петра Нарышкина был отец Натальи Кирилл. Если Наталья
зачала Петра I от своего двоюродного брата, тогда получается, что Петр – сын сводных брата и сестры.
Значит, в его жилах нет ни капли крови Романовых. Приписывали Наталье и связь с родным братом Федом, но
это невероятно, так как Федору было всего 8 лет, когда родился Петр. Близкородственные связи часто ведут к
вырождению, признаки которого – непропорциональное телосложение отпрыска и нарушения психики.
Именно таким и был Петр I – у него была несоизмеримо маленькая голова на громадном туловище при 38-м
размере ноги, он отличался чрезмерной моторикой (ни минуты не мог усидеть на одном месте) и невероятной
жесткостью. К тому же страдал эпилептическими припадками…
А вот история с Тихоном Стрешневым объясняет все. До Петра, конечно, доходили слухи, что Алексей
Михайлович ему не родной отец, да он и сам ощущал это. Мы ранее приводили отрывок из высказываний
Петра I, когда он допытывался, чей он сын. Теперь мы приведем этот текст полностью. Как пример он
приводил историю с Мусиным-Пушкиным: «Этот вот, – указывая на одного из своих собутыльников, Ивана
Мусина-Пушкина, – знает, по крайней мере, что он сын моего отца. Но от кого же я сам? Уж не от тебя ли,
Тихон Стрешнев? Ну! Говори, не бойся! Говори, не то задушу…» Побледнев, Тихон отговаривался незнанием.
Тогда Петр избрал столь же радикальный, сколь и простой способ узнать правду – он приказал пытать Тихона
Стрешнева и поднять на дыбу! Выплевывая зубы из разбитого рта и испытывая невыносимую боль в
вывороченных суставах, Стрешнев прохрипел: «А пес его знает, чей ты сын! Много нас к твоей матушке
ходило…» Таким образом, отцом Петра I мог быть кто угодно, хоть двоюродный брат Натальи Нарышкиной
Петр, хоть патриарх Иоаким, хоть конюх Мишка Добров!
Знал ли об амурах своей жены сам Алексей Михайлович? История об этом умалчивает. Но еще древними
отмечено – если в одних делах человек проявляет деловитость, целеустремленность или даже талант, то в
других часто не смыслит ровным счетом ничего, и его легко обмануть. Таким и был царь Алексей
Михайлович: незаурядный политик, заядлый театрал, покровитель художников и ученых, легко поддавался на
разные боярские уловки, в том числе и обман своей второй жены. Клан Нарышкиных после женитьбы царя на
Наталье занял главенствующее положение при дворе и изгнал всех своих недоброжелателей; и, конечно, они
не могли допустить распространения слухов об амурах своей родственницы. Алексею Михайловичу просто не
от кого узнать правду о похождениях царицы. Так что царь, видимо, ничего не знал и ни о чем даже не
догадывался. Кремлевские спальни умеют крепко хранить свои тайны.
Умер Алексей Михайлович в январе 1676 года от цинги, через пять лет после своей женитьбы на Наталье
Нарышкиной.
Ему было 47 лет. За свою жизнь Алексей Михайлович так и не познал сладости и мук любви, когда
страсть к единственной женщине заставляла бы, образно говоря, рушить горы и сокрушать врагов. Владимир
Маяковский однажды написал такие строки: «Любить – это значит в глубь двора вбежать и до ночи грачьей,
блестя топором, рубить дрова, силой своей играючи». Этим сказано очень многое – и стремление показать
свою силу, даже если любимая не видит, и восторг от сознания того, что ты любишь, и сладострастное
изнеможение от усталости, такое же, как после близости со своим божеством, многое, и многое другое. К
сожалению, Алексей Михайлович дров не рубил. Да и мышей, похоже, в спальне своей второй жены не ловил
тоже.
III ЦАРСКИЕ СМОТРИНЫ
Года не прошло еще со смерти царицы Марии Ильиничны, а государь уже удумал жениться. 2 марта
1669 года умерла царица, а в ноябре уже бирючи ездили по городу и объявляли царские смотрины, а по всем
воеводствам были разосланы грамоты, чтобы девиц-красавиц везли в Москву для царева выбора.
Милославские, Голицыны и их сторонники собрались и говорили между собою:
— Позор и поношение! Года еще не минуло!… Что делать? Концы нашему роду, — сказал Голицын, —
ублюдок идет на смену. Сам Артамошка с немецкою нечистью!…
Старый Милославский покачал головою.
— Пожди еще каркать, князь. Умен Артамон Сергеевич, а и не с такими справлялися!
— Чего! — ответил боярин Стрешнев. — Коли тут дело в евойной племяннице. Она обошла царя. Ты
думаешь, — вдруг разгорячился он, — смотрины будут? Как же! Так, одна видимость только! Царь эту
Наташку берет, и все тут! Ну а тогда уж нам…
— Ну, тоже, — усмехнувшись, ответил Соковнин, — а коли вдруг да покраше ее найдется, а с ей какая
немочь приключится? Так ли, Илья Данилович?
Старик Милославский кивнул и проговорил:
— Что ж? Такое было с Всеволожской! Ну да там видно будет! Пока что, а теперь и мы с силою, —
решительно сказал он, и все поняли, что надо бороться, надо отстаивать свое влияние при дворе против этого
слетка, Матвеева.
Везде говор был о царских смотринах.
В терему дочери царя да его сестры шумели, словно пчелы в улье.
— Слышь, — шептались они, — государь облюбовал Матвееву племянницу, нам сверстницу. Вот умора!
Сказывают, что ни день у них…
— Тсс… вы, глупые! — останавливали их тетки. — Не в том соблазн, что молода она, а не наших
обычаев. Вот что! Слышь, и терема не будет!
— Ахти! Как же нам тогда?
— А так вот! Будет каждый мужчина глаза таращить. Кто хочешь, тот и сглазит, и болезнь напустит…
Вот оно, милые, что страшно!…
И в тереме тоже готовились противиться царскому выбору.
А в Москву тем временем со всех концов ехали отцы и матери со своими дочерьми-невестами. Ехали и
из ближних, и из дальних мест.
Петр, Соковнин и Голицыны уморились, по приказу царскому размещая всех на житье и следя за
продовольствием их.
Много их понаехало в ту пору. До нас дошел список всех девиц, бывших на этом последнем в истории
царском смотру.
28 ноября вышел царский указ, и уже в то же число приехали: дочь Голохвастова, Оксинья; дочь
Демлева, Марфа; дочь Викентьева, Вептилина; Анна Кобылина, Марфа Апрелева, Авдотья Ляпунова. А там
каждый день приезжали новые и новые — вплоть до 17 апреля, и наехало, не считая московских невест, ни
много ни мало как шестьдесят шесть девиц!… Одною из последних привезли дочь Ивана Беляева, Авдотью.
Привез ее дядя, Иван Жихарев, и сказывают, что красоты эта Авдотья была неописуемой: рослая, крепкая и
лицом что ясный месяц. Нравом весела и приветлива…
Что ни день государь ходил и осматривал невест. Все они были красавицы на подбор, но ни одна не
казалась ему краше Натальи Кирилловны. Видел он ее теперь и в богатом уборе, и в домашнем, заходил
нечаянно и в светлицу, когда все привезены были на верх.
— Эх, трудное дело царское, — говорил он Петру полусмеясь, — ты вон невесту, что сокол голубку, с
лету убил, а мне все голову морочат!
— Нет краше Натальи Кирилловны! — отвечал ему Петр.
— Вот-вот! — радостно соглашался государь: — Я и сам так же мыслю. Завтра погляжу еще, да и
будет!…
И на 18 апреля он устроил последние смотрины. В этот раз увидел он и Беляеву, что привезли только
накануне, и не мог не признать за ней достоинств будущей царицы.
— Их и взять на верх. Авдотью Беляеву да Наталью Нарышкину, — решил царь, — а остальные и по
домам ехать могут.
Смотрины кончились.
Выбранными остались только две, и никто не знал окончательного решения царя.
— Теперь во дворце страх что идет, — смеясь, говорил на другой день Петр, когда после трапезы
мужчины сидели еще за вином.
— Жихарев-то этот уже у Милославских в руках, — сказал князь Куракин, — в силу войдет!
— Коли Авдотья в царицы выйдет!
— Красива! — сказал Петр.
Теряев мотнул головою.
— Зато за Натальей стоит Артамон Сергеевич. Не захочет царь его обидеть!
— Всем тогда погибель будет! — мрачно сказал Терентий.
— Это почему?
Терентий метнул вспыхнувшим взором на всех и угрюмо сказал:
— Потому что и теперь поганства у нас много, а тогда вовсе опоганимся. Слышь, у него комедии на
дому строят, скоморохами дом полон, а церковь немцами (тьфу!) списана! Сам-то на выкресте женат, на
Гамильтонше… Знаем, куда гнет слуга антихриста!
Князь Теряев замахал руками.
— Цыц! Замолчи, глупый ты человек! Ах, голова неразумная! Ты знаешь, как нонче царь таких речей не
жалует.
Петр укоризненно взглянул на брата.
— Неразумное говоришь, Терентий! В землях заморских лучше нашего живут, и нет греха взять у них
хорошего!
— Ради отречения от Христа! Вот-вот, — почти закричал Терентий, — все вы скоро души дьяволу
продадите!
— Очнись, Терентий! — закричал отец.
— Давно очнуться надо, да силы нет! — горько ответил Терентий и вышел из горницы.
— Порченый! — скорбно произнес князь Теряев.
Князь Куракин сочувственно взглянул на него.
— Все Морозова строит! — сказал он. — У себя монастырь завела, Аввакумова послушница! Всюду
мутит только!
В эту минуту в горницу вошел Кряж и обратился к Петру:
— Государь, за тобой от царя засыл. На верх зовет!
Петр быстро вышел из-за стола, переоделся и в тот же час скакал во дворец. Царь ждал его в своем покое
для дел. Он был мрачен.
— Вот, — заговорил он гневно, ударяя рукою по столу, на котором лежали какие-то исписанные
листы, — началось уже! На тебе! Вот два подметных письма, Хитрово мне их подал. Нашли в сенях, а другое
на сенных дверях в шатерной палате. И такие ли письма скаредные да похабные! И на мою честь, и на память
жены упокойницы! Господи, зла сколько в людях этих!
Царь помолчал, а потом поднял голову и сказал:
— Вот для чего звал тебя. Возьми сейчас боярина Хитрово да Шереметева, и идите к этому Жихареву,
дядьке Авдотьи, сыск у него сделайте, а потом в приказ возьмите. Не иначе, думаю, как он эти письма писал!
Потом мне скажешь!
Петр поклонился и тотчас пошел искать бояр, чтобы ехать с ними по душу Жихарева.
«Истинно, что началось, — думал он, — однако и корысть немалая: с царем породниться. Ну да ин!
Сами себе яму вырыли! Теперь Милославским уж не подняться. Я постою за Артамона Сергеевича!» — и он
даже засмеялся от предвкушения победы над Милославскими.
Началось страшное сыскное дело. У бедняги Жихарева при обыске ко всему нашли травы и стали его
пытать и мучить на все лады, доискиваясь правды о письмах и о зельях.
Жихарев оговорил рейтара Вологжанина. Тот указал на Смолянина с племянником.
Все от писем отказались, а передавали речи Жихарева, будто его племянница на верх взята «и тем
похвалялся много».
Захватили заодно двух писцов приказных, доктора Данило, жида, и без счета холопов. Царь следил за
ходом дела и был мрачнее ночи.
Петр не выходил из застенка, чуть не через час донося царю о новых и новых показаниях.
Возвращаясь домой, он говорил отцу и брату:
— Конец теперь Милославским! Государь чует, откуда ветер дует. Слышь, Авдотью уже с верху
отправили, одна Наталья Кирилловна осталась. За нею сила. Быть ей женою государя, нашею царицей…
Царица Мария Ильинична, урожденная Милославская
Илья Данилович Милославский (3 июля 1595 — 19 мая 1668) — стольник, боярин и дипломат. Отец царицы
Марии Милославской.
Биография
Происходил из незнатного дворянского рода Милославских. Родился в семье воеводы курского Даниила
Ивановича Милославского.
В 1643 году И. Д. Милославский был послан в Стамбул к султану Ибрагиму по поводу возвращения Азова с
заверением ему от царя Михаила Федоровича «быть в крепкой братской дружбе и любви». В 1646 году в
звании стольника был послан в Голландию для подготовки торговых договоров. Был выдвинут дьяком
Посольского приказа, Иваном Грамотиным, у которого он был слугою.
16 января 1648 года на его дочери Марии женился молодой царь Алексей Михайлович, а через 10 дней его
другая дочь, Анна, вышла за воспитателя царя, боярина Б. И. Морозова. Возвысившийся
род Милославских отличался стяжательством и мздоимством и пользовался дурной репутацией в народе. Царь
не проявлял уважения к своему тестю, называл его «Ильёй, не тестем». Милославский использовал
положение царского тестя и новоиспеченного боярина для быстрого своего и ближайшей родни (Леонтия
Степановича Плещеева — глава Земского приказа и Петра Траханиотова — главы Пушкарского приказа)
обогащения. В 1651 году в качестве жилых палат для Ильи Милославского на территории Московского
кремля был построен Потешный дворец.
С 1654 года он принимал участие в войне с Польшей. В 1660-х годах был начальником Иноземного приказа,
на этом поприще царский тесть не достиг сколько-нибудь значительных успехов — казна скудела, росли
налоги, небывалая дороговизна из-за неудачной замены серебряных денег медной монетой привели в 1662
году к очередному выступлению москвичей — Медному бунту. На улицах города появились «воровские
листы», в которых бояре И. Д. Милославский и И. А. Милославский, окольничий Ф. М. Ртищев и другие
объявлялись изменниками.
В 1668 году 72-летний Илья Данилович Милославский скончался.
Семья и дети
Был женат на Екатерине Ивановне Нарбековой, от брака с которой имел четырёх дочерей:




Анна Ильинична Милославская (? — 1667), жена с 1648 года боярина Бориса Ивановича Морозова (1590—
1662)
Екатерина Ильинична Милославская, жена воеводы и окольничего, князя Фёдора Львовича
Волконского (? — 1697/1698)
Ирина Ильинична Милославская (? — 1645), жена с 1638 года князя Дмитрия Алексеевича
Долгорукова (ок. 1612—1673)
Мария Ильинична Милославская (1624—1669), жена с 1648 года Алексея Михайловича (1629—1676),
второго царя из династии Романовых (1645—1676)
Жизнь царицы Марии Ильиничны(1624 -1669) являлась как бы примером для всех цариц дома Романовых
второй половины XVII века. Мария стала женой царя Алексея Михайловича благодаря весьма неприглядном
интриге, к которой она лично не имела никакого отношения. А началось все 12 июля 1645 года, когда умер
царь Михаил Федорович.
В тот день русский трон занял его сын, шестнадцатилетний Алексей Михайлович. Умершего отца юношегосударю заменил его воспитатель или, как тогда говорили, «дядька», боярин Борис Иванович Морозов. Это
была очень давняя традиция приставлять к сыновьям государей наставников. Но, пожалуй, не было в истории
столь влиятельного «дядьки»-политика и, самое главное, столь послушного своему «дядьке» государя. Первые
годы своего правления царь Алексей почти не вникал в государственные дела. Правителем государства и по
формальным постам, и по сути являлся Б.И. Морозов.
По традиции в начале 1647 года в Москву со всего государства привезли 200 девиц из боярских и дворянских
семей. Специальная комиссия отобрала шестерых наиболее красивых девушек, которых представили царю.
Алексей пленился чарами Евфимии, дочери касимовского помещика Федора Всеволожского. Что ж, русскому
царю представился редкий шанс жениться по любви. Но шанс этот Алексеем Михайловичем использован не
был, «Дядька», Борис Иванович Морозов, не желал, чтобы царицей стала дворянка из не подконтрольного ему
рода. Ведь пришлось бы делиться властью с родней молодой царицы.
Морозов сплел хитроумную интригу, рассчитывая сразу убить двух зайцев: женить Алексея на выбранной им
девушке и породниться с царем-воспитанником. Что ж, Борис Иванович не промахнулся! Сперва он отстранил
Евфимию. Бывший придворный врач, англичанин Семюэль Коллинз, общавшийся с очевидцами событий,
пишет, что Евфимия во время торжественного выхода, уже облаченная в парадную одежду царицы, вдруг
упала в обморок. Тут же разнесся слух, что девушка страдает «падучей» (то есть эпилепсией). Но причиной
обморока стала сильная головная боль из-за того, что причесывавшие Евфимию женщины очень «крепко
завязали волосы у нее на голове». По русскому обычаю у невесты расплетали косу, волосы расчесывали и
завязывали в узел. Обычай менять девичью прическу на женскую при замужестве существовал у многих
народов. Возможно, Евфимии стало плохо просто оттого, что она не привыкла к новой прическе. Но у
современников сложилось стойкое убеждение, что дело тут не обошлось без приказа Б.И. Морозова.
Влюбленный Алексей, очевидно, не проявил твердости характера и поверил наветам, исходившим от
воспитателя, его приспешников и злорадствовавших родителей отвергнутых претенденток в невесты. Однако
мало того, что опорочили физически здоровую девушку. Ее отца обвинили в сокрытии болезни дочери и
подвергли пытке. Всю семью Всеволожских сослали в Сибирь. Правда, царь Алексей Михайлович назначил
своей несостоявшейся невесте хорошее содержание.
Секретарь Голштинского посольства Адам Олеарий в своем труде отмечал, что отец царской невесты Илья
Данилович Милославский обивал пороги морозовского дома, «прилежно ухаживал» за царским воспитателем.
И Морозов, «ради его угодливости», очень его полюбил. У Милославского были две красавицы дочери на
выданье. Не имея сыновей, Илья Данилович хотел выгодно устроить дочерей. У умного Морозова возник
план, который лег в основу заключительной фазы интриги. Он решил одну из сестер выдать за царя Алексея
Михайловича, а на другой жениться сам (благо он был вдовцом). В один прекрасный день обеих сестер
привели познакомиться с сестрами царя. Алексей Михайлович их увидел и, как пишет Олеарий, влюбился в
старшую, Марию. Ее объявили государевой невестой.
Свадьба состоялась 16 января 1648 года. А через десять дней Борис Иванович Морозов женился на сестре
молодой царицы, Анне Ильиничне Милославской. Царица Мария Ильинична была красива и, как витиевато
писал С. Коллинз, украшена «драгоценными алмазами скромности, трудолюбия и благочестия». На свадьбе
царь Алексей велел быть «без мест», то есть запретил вести местнические счеты. Эта мера была актуальна
потому, что родня царицы Марии высокими чинами не блистала, но по своему теперешнему родству с
правящим домом должна была занимать высокие места во время свадебной церемонии и за пиршественным
столом.
Но это будет чуть позже. А пока, наставляя свою дочь на брак, Милославский напутствовал: «Рожай как
можно больше, только так привяжешь к себе мужа». И хотя Марья Ильинична сначала изрядно потрепала
нервы отцу (не могла забеременеть более года после свадьбы).
Царица Мария имела собственные хоромы в Кремле. В одной из загородных резиденций, в селе Коломенском,
у нее также имелся свой терем, фасад которого в 1668 году был расписан красками и позолочен. Разумеется,
Мария Ильинична имела особые помещения и в «путевых» царских дворцах (в селе Хорошево). На золоченых
креслах цари па восседала во время официальных приемов. Лавки в комнатах обивались сукном. Сукном же
отделывались окна и на Рицыной «мыленки» (бани). Причем Мария Ильинична не только традиционно
посещала баню. Но и у нее имелась деревянная ванна. Киоты, в которые помещались иконы, оклеивались
красным бархатом, а «поклонные» скамейки обивались сукном. Под «место» царицы, когда она бывала в
церкви, подстилались два ковра: «золотный» и «цветной и золотный», оба около трех метров длиной. В 1653
году в Зеркальном ряду царице было куплено хрустальное зеркало в обитой зеленым бархатом деревянной
оправе. Для расчесывания волос использовались одновременно несколько гребней. Царица Мария имела
собственную библиотеку. В 1666 году какую-то ее «потешную» книгу заново переплели, а в 1668 году она
заказала сделать две рукописные книги житий святых «в лицах» по образцу старой.
И торжественные, и обычные выезды Марии Ильиничны обслуживались соответствующими экипажами. Так,
известно, что зимние сани внутри обивались красным бархатом, «золотным» атласом, сиденья и пол
покрывались красным сукном и сафьяном. В 1667 году царице изготовили две новые деревянные «колымаги»:
одну резную, а другую гладкую. Снаружи их позолотили и покрасили разными красками. Внутри обили одну
красным бархатом, а другую красным сукном. Во внутренней отделке использовали красный атлас и
серебряный галун.
Как же одевалась царица Мария Ильинична? С помощью документов мы можем приоткрыть завесу некоторой
«секретности». Так в январе -- августе 1649 года для нее были пошиты и изготовлены: три «шубки» (верх из
шелковых тканей -- красной, красной с золотыми узорами и золотой с разноцветными узорами, -- у одной
нашито кружево и нанизан жемчуг), «треух» соболий, пять «телогрей» (сверху разноцветные шелковые ткани
(например, изготовленные из полотна) столь подробному учету не подлежали.
Эти веские причины заключались в том, что за двадцать лет замужества Мария рожала одиннадцать раз. По
состоянию здоровья потомство Марии Ильиничны строго делилось на две части: слабые и болезненные
царевичи, сильные и здоровые царевны. Вот почему до взрослого возраста дожили лишь три царевича -Алексей, Федор и Иван. Двое -- Дмитрий и Симеон -- умерли детьми. При этом царевич Алексей скончался в
шестнадцать лет (еще при жизни отца, царя Алексея Михайловича), царевич Федор (будущий царь Федор
Алексеевич) прожил двадцать один год, а царевич Иван (будущий царь Иван V) закончил свой земной путь
тридцатилетним. Все шесть дочерей Марии не только дожили до взрослого возраста, но и увидели XVIII
столетие. Меньше всех прожила царевна Софья (правительница страны в 1682--1689 годы) -- 47 лет. Далее по
продолжительности жизни следуют царевны: Федосья (51 год), Марфа (55 лет), Екатерина (60 лет), Евдокия
(62 года) и Мария (63 года).
Постепенно уходили из жизни близкие люди и родные. Еще зимой 1662 года умер Б.И. Морозов, а в 1667 году
-- его вдова и сестра царицы А.И. Морозова. Причем все огромное состояние Морозовых по завещанию
перешло в казну. Отца Мария Ильинична потеряла в 1668 году. Ее же черед наступил 3 марта 1669 года.
Кончину супруги царь Алексей Михайлович переживал искренне.
Обязательные действия, долженствовавшие выглядеть как поминовение по усопшей, поражают своей
масштабностью. Так государь не только приказал раздать милостыню «тюремным сидельцам и колодникам»,
но и распорядился выпустить на свободу тех, на ком были иски по гражданским делам. При том их долг
уплачивался казной. Огромные раздачи милостыни и поминальные угощения предназначались также
стрелецким вдовам и сиротам, нищим, и не только в Москве, но и в провинции.
Царица Мария, примерная жена и мать, прожила не так много -- неполных сорок четыре года. Она поистине
была женщиной в самом высоком смысле этого слова, безусловно отдавая приоритет семье, ее радостям и
печалям.
Царица Мария Ильинична родила 13 детей:
 Дмитрий (1648—1649), умер младенцем
 Евдокия (1650—1712), незамужняя.
 Марфа Алексеевна (1652—1707), незамужняя, в 46 лет приняла постриг.
 Алексей (1654—1670), умер в 16 лет.
 Анна (1655—1659), скончалась в детском возрасте.
 Софья (1657—1704), регентша России в 1682—1689.
 Екатерина (1658—1718), незамужняя, крестила в православие будущую Екатерину Ι.
 Мария (1660—1723), незамужняя.
 Феодор III (1661—1682), царь в 1676—1682
 Феодосия (1662—1713), жила в Москве, а с 1708 в Санкт-Петербурге. Незамужняя, в 1698
году приняла монашеский постриг с именем Сусанна.
 Симеон (1665—1669), умер ребенком.
 Иван V (1666—1696), царь (вместе с Петром Ι) с 1682—1696.
 Евдокия (1669—1669), умерла во младенчестве.
Мать Петра I Великого, «лапотная царица», как ее попрекали недоброжелатели, Наталья Кирилловна
Нарышкина (1653-1694) была счастливей своей землячки, оговоренной и развенчанной царской невесты
Евфимии Федоровны Всеволодской. Нарышкина стала второй женой Алексея Михайловича Романова. Она
происходила из небогатого дворянского рода. Ее отец, Кирилл Полуэктович Нарышкин, исполнял должность
стрелецкого головы сначала в Новосиле, а затем в Смоленске. На каком-то этапе своей воинской службы он
познакомился с Артамоном Матвеевым, который сыграл выдающуюся роль как в продвижении по службе
Кирилла Нарышкина, так и в судьбе его дочери Натальи, будущей русской царицы.
Два села в Рязанской губернии — Алешня и Жолчино — в равной степени предъявляют свои права на место
рождения будущей царицы. В пользу данного обстоятельства говорит и факт построения церквей в этих селах
и последующие вклады Нарышкиных. К этим двум можно присоединить еще одно село — Старое Киркино,
одним из владельцев которого был Кирилл Полуэктович Нарышкин. В детстве Наталья носила прозвище
«черничка», поскольку любила посещать могилы своих предков. Из рязанской усадьбы юную Наталью взял в
свои хоромы новый любимец царя, Артамон Матвеев, давний знакомец Кирилла Полуэктовича Нарышкина.
Полковой командир стрельцов, Артамон Матвеев, выдвинулся после подавления московского восстания 1662
года. Через двенадцать лет он получил боярский чин.
В доме Матвеева его воспитанница, Наталья Нарышкина, получила хорошее светское прозападное
образование. Матвеев считался самым просвещенным, самым передовым в то время человеком во всей
Русской земле. Его семья во всем соответствовала своему хозяину. Невестка его сына была единственною
женщиною, которая не румянила лицо, сохраняя естественную красоту. И семья царского любимца, и сам
царь, Алексей Михайлович, с удовольствием смотрели спектакли домашнего театра, где актерами были
дворовые люди Артамона Матвеева. На одном из таких спектаклей царь обратил внимание на воспитанницу
Матвеева, Наталью Нарышкину, и женился на ней после смерти первой жены Марии Милославской. Он
женился на ней в 1671 году, как не противились этому браку родственники Милославской и ее пять сыновей, и
шесть дочерей.
В кратком браке с Алексеем Михайловичем царица Наталья Кирилловна родила трех детей: сына Петра и
дочерей Наталью и Федору. Когда в 1676 году умер царь Алексей Михайлович, то боярин Артамон Матвеев
скрыл факт его смерти, поскольку желал посадить на престол Петра в обход старшего сводного брата Федора.
Затея не удалась, и Матвеева отправили в ссылку. Приняли решительные меры и против Нарышкиных. Одного
из них, брата Натальи Кирилловны, Ивана, обвинили в заговоре против царя и хотели казнить, но помиловали
и сослали «на Рязань в Ряжский город». При номинальном правлении больного царя Федора Алексеевича
государственными делами заправляла его сестра, Софья Алексеевна. По отзывам современников, энергичная
Софья была «великаго ума и самых нежных проницательств, больше мужеска ума исполненная дева».
27 апреля 1682 года, после смерти царя Федора Алексеевича, положение царевны Софьи Алексеевны как
правительницы, потеряло всякое значение, поскольку на престол мимо законного наследника, старшего
царевича Ивана, был возведен ее ненавистный соперник Петр из рода Нарышкиных. Наталья Кирилловна
немедленно вызвала из ссылки своего «второго отца», боярина Артамона Матвеева. Милославские, однако, не
сидели, сложа руки. Через две с половиной недели, 15 мая 1682 года, деятельная Софья организовала
выступление стрельцов в защиту царевича Ивана, которого якобы задушили Нарышкины.
Стрельцы ворвались во дворец и увидели... живого царевича Ивана. Князь Михаил Долгорукий обругал
стрельцов, и обиженные стрельцы изрубили князя, а заодно Артамона Матвеева и брата Натальи Кирилловны,
Ивана. После выступления стрельцов на русском троне утвердились два царя-соправителя — Иван и Петр — и
правительница, царевна Софья. Семь лет правила Софья Алексеевна, но и ее правлению пришел конец. Старая
царица Наталья Кирилловна, «медведица», как называли ее стрельцы, подняла голову и вступила в жестокую
схватку с «самодержицею всея Руси» Софьей.
В августе 1689 года царевна Софья Алексеевна при помощи стрельцов решила разделаться с соперницей, но из
этой затеи ничего не вышло. Приверженцы Софьи Алексеевны, во главе с командующим стрелецким войском
Федором Шакловитым, были казнены, а ее любимец Василий Голицын отправлен в ссылку. Царевну Софью
заключили под строгий надзор в Новодевичий монастырь. Власть окончательно перешла к Петру. Во время
его частого отсутствия Россией управляла царица Наталья Кирилловна, а точнее, ее родственники и
сторонники, поскольку в отличие от своей падчерицы, царевны Софьи, царица Наталья Кирилловна «была
править некапабель, ума малого». Эти люди и повели «правление весьма непорядочное», и началось
«мздоимство великое и кража государственная». Наталью Кирилловну больше занимал ее сын Петруша,
которого она безгранично любила и которого неустанно звала домой:
«О том, свет мой, радость моя, сокрушаюсь, что тебя, света моего, не вижу. Писала я к тебе, к надежде
своей, как мне тебя, радость свою, ожидать: и ты, свет мой, опечалил меня, что о том не писал. Прошу у
тебя, света моего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возложено, приезжай к нам, не мешкав. Ей,
свет мой, несносная мне печаль, что ты, радость, в дальнем таком пути. Буди над тобою, свет мой,
милость Божия, и вручаю тебя, радость свою, общей нашей надежде Пресвятой Богородице: Она тебя,
надежда наша, да сохранит». Петр отвечал матери, чтобы она не печалилась, поскольку предала его в паству
Матери Божией и бодро заканчивает письмо: «За сим благословения прошу. Недостойный Петрушка».
В январе 1694 года, не дожив до сорока двух лет, Наталья Кирилловна отошла в мир иной. Смерть матери
Петр очень переживал и свою печаль по ней топил в работе. Петр по-своему любил мать, но государственные
заботы были выше человеческих чувств.
Источник: "Легенды Рязанского края", В.Семин.
«Матушка Дева-Богородица! Вот же сила нечистая! Боженька, Господи! Святые угодники! Ах ты, ворог рода
человеческого!..» Мысли сумятились в бедной головушке Прасковьи Федоровны, в стенаньях беззвучных
путались черное и белое, ибо не знала она, к кому воззвать в такой бедучей беде, коя внезапно на нее
обрушилась. Откуда, с чьего наущения? Или сатана подкузьмил, послал от себя подручного для погубления
царицы-страдалицы, или Всевышний прогневался на нее и поганый подьячий Деревнин – орудие его?
Все мы в руце Божией, оно конечно, и пути Господни неисповедимы, однако ж не вредно было бы узнать,
бес или ангел, кто именно подтолкнул под руку сердешного дружка Василия Алексеевича Юшкова, дабы тот
обронил тайную, секретную, цифирную грамотку, а подьячий Деревнин взял да и поднял ее? И не просто
поднял, а развернул, и не просто развернул, а вчитался, и не просто вчитался, а пришел в великое изумление,
ибо исписана сия грамотка была не словами, а цифрами, перемежаемыми буквами под титлами. И надо ж было
так случиться, что изумленный Деревнин сразу узнал почерк, коим писана была грамотка, даром что автор
старательно выводил буквы уставом! Почерк сей принадлежал его госпоже и хозяйке, царице Прасковье
Федоровне, Деревнин руку ее хорошо знал, ибо не раз и не два читал-считал писанные тою рукою счета и
послания. Но сейчас перед ним был, конечно, не счет. Это явно было письмо, обращенное, судя по всему, к
Василию Юшкову, из чьего кармана оно и выпало.
О том, что значит Василий Юшков для царицы Прасковьи Федоровны, знали все. Ближе этого человека у нее
никого не было. Ему она могла доверить то, что в жизни не доверила бы даже дочкам: обожаемой Катюшке и
гораздо менее любимым Анне да Прасковье. Стало быть, если даже Василию Юшкову царица отправила
письмо не простое, а цифирное, значит, в письме том был заключен секрет. Величайший секрет! Он либо
являет опасность для жизни самой Прасковьи, либо… либо принадлежит к числу тех, о которых каждый
верноподданный государя императора Петра Алексеевича должен немедля заявлять в Тайную канцелярию,
крича при этом: «Слово и дело!» Ибо сказано в государевом указе: «Того ради, кто верный христианин и слуга
своему государю, отечеству, тот без всякого сумнения может доносить словесно и письменно о нужных и
важных делах».
Царица Прасковья Федоровна не сомневалась, что Деревнин о том указе ведал: ведь он подьячий, стряпчий,
законник. Да и какой человек упустит возможность пакость ближнему своему подстроить? Верно, верно
царицын шут Тихон Архипыч говорит: «Нам, русским, хлебушка не нужно – мы друг друга едим!» Еще слава
Богу, слава Всемилостивому, что Деревнин все-таки в Тайную канцелярию с доносом не ринулся! Видимо,
верх взяло любопытство и… алчность: коли для царицы Прасковьи окажется важным потерянное ее письмо,
она не пожалеет денег, чтобы его возвратить!
О Боже, этот поганый Деревнин угадал: царица ничего не пожалела бы ради того, чтобы вернуть свое
послание. Ведь разгадай кто-нибудь тайну букв и цифр в нем, прочти кто-нибудь торопливо начертанные
строки – и все, Прасковья Федоровна может заказывать заупокойную по себе молитву.
Ее мало утешало сейчас, что секрет цифрованной записи был известен только им с Василием Юшковым, ибо
изобретен ими самими. Мало ли что ими, ведь то, что один человек загадал, другой завсегда разгадать может!
Ее вообще ничто не утешало сейчас. Честно говоря, казалось, что в такой переплет она не попадала никогда в
жизни!
Да, верно, пожалуй, никогда… если не принимать в расчет того дня, вернее, той ночи, когда новобрачный
супруг, царь Иван Алексеевич, храпел рядом со своей молодой женой, Прасковьей Салтыковой, с которой он
только сегодня обвенчался, – храпел, а она в это время смотрела остановившимися глазами в темноту и
думала, что жизнь ее теперь кончена, спасенья нет, а ждет ее во веки вечные один только позор, заточение гденибудь в глухом, ужасном, убогом монастыре.
Ибо она… ибо нынче первая брачная ночь боярышни Салтыковой, а она… а она-то, голубица непорочная!
…Прасковья осторожно повернула голову на подушке и поглядела на мужа. Тот спал, приоткрыв рот и
сладко всхрапывая. Лицо его было безмятежным, детским, и борода чудилась не бородой, а каким-то
цыплячьим пухом, облепившим пухлые щеки. Кажется, супруг так ничего и не понял… ну где ему понять, он
ведь прост, словно дитятко малое! Всего лишь на два года моложе Прасковьи, а чудится, на все пять. А то и на
десять!
Прасковьюшка отлично знала, что муженек ей достался не просто умом не блещущий, но даже и вовсе
скорбный главою. К тому же еще косноязычный, болезный… Зато царь-государь Иван Алексеевич![3] Не суть
важно, что он делит престол со сводным братом, мальчишкой Петром, не суть важно, что вся власть в стране
принадлежит старшей сестре, правительнице Софье Алексеевне. Софье на троне долго не засидеться: где это
видано, чтобы верховодила державой баба, а вернее – девица незамужняя?! Хотя насчет ейного девичества –
еще вилами на воде писано: ходят слухи, будто избыточно часто навещают ее светлицу то князь Василий
Васильевич Голицын, то стрелецкий голова Федор Шакловитый, то молодые да пригожие певчие, взятые в
хоромы из черкесов да поляков… А впрочем, сейчас Прасковье не до Софьиных тайн, со своими бы
разобраться!
Муж ничего не сообразил… Ну, мужа ей вокруг пальца обвести – раз плюнуть. Да кабы только в нем была
закавыка! Вся беда в бабах… Бабы, ближние боярыни, поведут их с мужем наутро в мыльню, станут
разглядывать сорочку и простыни, придирчиво разыскивая знаки нарушенного девства молодой, и… ничего не
отыщут… О, эти бабы мигом подымут тако-ой шум! И никому ведь ничего не объяснишь, не расскажешь,
никто ничего и слушать не станет. Позор, Господи, какой позор свалится на ее семью, на батюшку, Федора
Федоровича, на матушку, Катерину Федоровну, на меньшую сестрицу Натальюшку, на весь древний род
Салтыковых! То-то посмеются завистники! То-то обхохочутся многочисленные девы, дочери бояр и
родовитых московских людей, – девы, коих свезли недавно в царские терема и поставили пред оком царя
Ивана Алексеевича, дабы он из числа этих красавиц – светленьких да темненьких, высоких да маленьких,
румяных да белоликих, пухленьких да худышек, едва заневестившихся и уже малость засидевшихся в девках –
избрал бы себе жену и назвал ее царицею. Долго хаживал Иван Алексеевич меж замерших, трепещущих, едва
дышащих от волнения девиц, пока не остановился перед Прасковьей и не взял из ее дрожащей руки голубой
платочек. Приложил платочек к щеке, восторженно глядя своими светлыми, слезящимися, неопределенного
цвета глазами в ее глаза – перепуганные, большие, черные, что сбрызнутая дождем спелая смородина, а потом
робко оглянулся на стоящую за его спиной сестру Софью Алексеевну, правительницу.
Царевна Софья, невысокая, полная, с мрачноватым, неулыбчивым лицом, придирчиво оглядела Прасковью –
та стояла вовсе уж ни жива ни мертва, – спросила отрывисто:
– Чья?
– Салтыковых, – шепнул кто-то из подоспевших царедворцев.
Софья поджала губы и тихонько хмыкнула. У Прасковьи подкосились ноги. Может статься, хмыканье
царевны к ней не имело отношения. Может статься, Софья, которая знала родословие всех своих подданных,
хмыкала, вспомнив, что прадед девушки, Михаил Глебович Салтыков, в Смутное время стоял за поляков, а по
воцарении Романовых переселился в Польшу, и только когда под натиском войск Алексея Михайловича пал
Смоленск, Салтыковы вновь стали русскими подданными. Может быть, конечно, и так. Однако Прасковье
чудилось, будто Софья весьма насмешливо оценивает возраст невесты. Что и говорить, ей уже двадцать,
первая молодость прошла, можно было уже и встревожиться: не засидеться бы в девках, не остаться бы
перестарком! С другой стороны, самой-то Софье сколько? Да небось за тридцать! Кто же здесь перестарок, а?
При этой мысли Прасковья малость приободрилась, тем паче что царь Иван продолжал торчать рядом и
смотреть на нее восторженно, словно на икону. И когда под венцом стояли (Прасковья была в платье из белой
объяри, красоты неописуемой, словно бы снегом искристым припорошенной!), и когда покров с невесты
сняли, и когда бабьей кикой увенчали ее заплетенные по-новому косы, он все так же таращился на Прасковью,
все так же блаженно улыбался. Да и потом, когда его привели в новобрачный покой, он все с той же
безмятежной, влюбленной улыбкою потянулся к молодой жене – и… Господи! А теперь-то что будет?!
Прасковья всхлипнула раз, другой, но испугалась, что разбудит царя, и зажала себе рот рукой. Однако
рыдания душили ее, она соскочила с высокой постели, постланной, по обычаю, в холодной подклети[7], и
босиком, поджимаясь на стылом полу, побежала к двери.
Замерла, затаила дыхание, прислушалась, потом решилась – выглянула… И едва не умерла от ужаса, увидав
перед собой темно мерцающие глаза какого-то высокого мужчины.
Батюшки-матушки, пресвятые угодники, гора Елеонская! Да ведь она совсем забыла, что дружки должны
караулить молодых, а потом, по истечении времени, спросить, свершилось ли меж ними «доброе», то есть
стала ли невеста женою, и сообщить об этом гостям, чей пьяный, бестолковый гомон доносился из
пиршественной залы. И это перед ней один из дружек, который…
– Ты чего босиком бегаешь, невестушка милая? – насмешливо спросил дружка. И тут Прасковья узнала
его… Узнала – и едва не грянулась без памяти. Ведь это был не кто иной, как ее новоиспеченный деверь –
тринадцатилетний царь Петр Алексеевич, младший брат и соправитель Ивана. Высоченный, румяный,
кудрявый – с виду не меньше шестнадцати годков ему, никогда не скажешь, что он по сравнению с
Прасковьей – дитя малое! – А я, вишь ты, вас с братцем Ванюшею стерегу от злого глазу. Дружки-то не
высидели – выпить побежали, ну а я остался. Ничего, успею еще напиться!
Прасковья отчего-то первым делом удивилась, что мальчишка говорит о том, что непременно напьется. Не
рано ли?! Потом вспомнила, что про Петра она уже ох как много чего слышала. Ему ничто не рано: ни вино
пить, ни табак курить, ни девок портить… Посмотрела в его очень темные, очень быстрые, очень веселые и
очень круглые глаза, из-за которых он был похож на дерзкого кота, посмотрела – и затряслась от страха. Петр
– он ведь крови Нарышкиных, буянов да наглецов, вот и сам наглец: отчих и дедних свычаев и обычаев не
чтит, занятие у него одно – марсовы потехи, то есть игрища военные. Затевает потешные стрельбы, с
иноземцами он водится побольше, чем со своими, русскими. Потеху огнестрельную учинил для него какой-то
немец Зоммер. Он же свел Петра с другими обитателями Иноземной слободы, приучил трубку курить, носить
кургузое немецкое платьишко, башмаки с пряжками и чулки до колен. Сказывали также, что главный
немецкий раздорник, гуляка и пьяница Лефорт Петру наипервейший друг. Да еще сказывали, будто
приближает Петр к себе кого ни попадя, не считаясь ни с чинами, ни с родословием. Самый ближний Петра
человек, Алексашка Меншиков, происхождения настолько незначительного, что никто даже и не знает толком,
кто его отец. Одно известно: сущее ничтожество! Не зря люди именитые Петра недолюбливают и чертушкой
называют.
– Да ты чего дрожишь-то? – вдруг достиг ее слуха голос Петра. – Боишься меня? – спросил он с досадой. –
Или замерзла?
Прасковья сцепила зубы, чтоб не стучали. Дрожь ее пробирала до самых костей, но холод здесь был ни при
чем. Конечно, она Петра боялась! Ведь до нее дошли слухи о том, зачем Софье понадобилось столь срочно
женить несмышленого Ивана: чтобы поскорей у него появился наследник. Тогда младший его брат Петр будет
вовсе отодвинут от престола. Наверняка Петр тоже знал о замыслах Софьи. И не может не ненавидеть ту,
которая должна будет родить Ивану этого самого наследника.
И тут Прасковья вспомнила, что приключилось с ней нынче ночью. Наследника родить? Держи карман
шире! Не бывает у монахинь детей, а ее участь теперь…
И вообразив свои темно-русые, необычайно густые, вьющиеся на висках волосы грубо остриженными и
накрытыми монашеским черным платом, а то и клобуком, вообразив свои тугие, румяные, с веселыми
ямочками щеки исхудалыми и побледнелыми от бесконечных постов и умерщвлений плоти, коим обязаны
предаваться сестры Христовы, Прасковья не выдержала. Всхлипнула раз, другой – и залилась слезами. Она
забыла об осторожности и рыдала чуть ли не в голос.
Петр мгновение смотрел на нее, еще пуще расширив от изумления свои и без того большие глаза, а потом
приобнял невестку за плечи и прижал к себе, уткнув лицо ее в свой шитый шелком кафтан:
– Тише! Да тише ты, говорю! Услышат, набегут – а ты в одной рубахе. Хочешь, чтобы слух дурной прошел?
А ну, пошли обратно! Пошли!
И он не то втолкнул, не то внес Прасковью в опочивальню, где безмятежно спал его брат, царь Иван.
– Чего ревешь? – спросил, посадив девушку на постель рядом с мужем. – Ванечка обидел? Ни в жисть не
поверю, он и мухи не обидит. Или не сладко спать с ним было? Ну так что ж, небось знала, на что шла.
Ничего, главное дело – ты теперь государева жена!
В голосе его отчетливо прозвучало ехидство, и тут Прасковья не выдержала.
– Никакая я не жена! – не то простонала, не то прошептала она. – Он меня и не тронул, а ты говоришь:
сладко ли с ним спать? Это ему сладко спать – как лег, так и захрапел, а… а меня…
У нее перехватило дыхание. А Петр заморгал со смешным, мальчишеским, изумленным выражением и
спросил недоверчиво:
– Неужто не е…л ни разочку?
Прасковья Салтыкова была девушка скромная, изнеженная, от отца-матери отродясь словца грубого не
слышала, а когда дворовые мужики начинали неприкрыто свариться, она ушки пальчиками затыкала. Но от
простого, грубого вопроса Петра ей отчего-то стало легче. С другой стороны, не до стеснительности сейчас
было!
Она с ожесточением кивнула:
– Говорю ж, не тронул. Чмокнул разик – и уснул. А ведь скоро бабы придут простыни да сорочку глядеть. И
в мыльню поведут утром… и… а я как была девкою, так и осталась!
Может, деверь ее и был истинным чертушкой и по возрасту мальчишкою, но уж дураком он точно не был.
Прасковья, глядя в его блестящие глаза своими – заплаканными, несчастными, – просто-таки видела, как у
него в голове мелькают, кружатся какие-то мысли. Петр мигом все понял, мигом сообразил, в какую беду
попала Прасковья: беду бедучую, беду неразрешимую!
– Вот же холера, а? – наконец пробормотал Петр. – Подумают, что ты не девка, что тебя кто-то иной
распочал… Да полно, Прасковья, не врешь ли ты? Неужто и в самом деле белая голубица? Или все же
согрешила, а теперь морочишь мне голову?
– Больно надо! – с досадой огрызнулась Прасковья. – Мне свою голову спасать надо, а не твою морочить!
Глаза Петра вдруг перестали блестеть и таращиться, а вместо этого напряженно сузились.
– Ну что ж, – сказал он быстро, – сейчас все и распознается, врешь ты или правду говоришь.
И вслед за этими словами он вдруг подхватил Прасковью под мышки, приподнял, так что лицо ее оказалось
вровень с его лицом, легко усмехнулся и впился губами в ее губы. А потом, после поцелуя, мгновенного, но
столь крепкого, что у Прасковьи дыханье занялось, швырнул ее на постель и упал сверху.
Потом все происходило так быстро и непонятно, что Прасковья запомнила только резкий удар боли в
межножье и нетерпеливое содроганье Петрова тела. Высокий, худющий, он оказался неожиданно тяжелым и
горячим, таким горячим, что Прасковья вся взопрела за те минуты, пока Петр вжимал ее в постель, и дышал
тяжело, и впивался губами в ее шею, и колол усами грудь, и расталкивал коленями ее ноги, и наполнял все ее
тело этой жгучей болью… То ли от изумления, то ли от страха, но она не противилась, не рвалась, не орала –
Боже спаси! – на помощь не звала. И когда Петр вдруг перевел дыхание, довольно усмехнулся, а потом
пружинисто вскочил и начал застегиваться, Прасковья так и лежала – растелешенная да врастопырку, к тому ж
ошеломленная до последней степени.
Да он же мальчишка!
Ого, ничего себе мальчишка. Молодой, да ранний! О-го-го, какой ранний!
Петр поглядел на нее сверху, одобрительно похлопал по голому вспотевшему животу и сказал:
– Ишь ты, не обманула! Девица была… Была, да вся вышла! Ну, теперь тебе тревожиться не об чем. Главное,
дурой не будь, брата Ванюшу не печаль – и сама в веселье век проживешь. Я об тебе позабочусь! Все будет по
пословице: «Деверь невестке обычный друг»!
И, подмигнув огненным глазом, улыбнулся из-под мальчишеских усиков – ох, как они кололи Прасковье
грудь да шею! – да порскнул за дверь. Словно его и не было!
Прасковья села, натягивая рубаху на дрожащие колени. Больно было чресла, а особенно – меж ними.
Попыталась было встать и тут увидела…
Отцы-святители! Девы непорочны! Да простыня-то вся в алой россыпи пятен! И по сорочке пятна!
Ох, мамыньки!..
Прасковья покосилась на мужа. Иван спал как убитый, он даже и не заметил того, что только что содеял
меньшой братец с его женою. А ведь Петр всего-навсего спас ее честь… а может, и жизнь!
Ой, грех-то какой! С деверем, с мальчишкою…
Грех? Но разве спасение безвинного – грех? Воистину пути Господни неисповедимы, а деверя, не иначе,
послал к Прасковье ее ангел-хранитель.
«Ну да, – вдруг мелькнула скоромная мысль, – самому-то ангелу с таким делом нипочем не справиться, где
ему… вот и пришлось чертушке поручить. Им, бесам, блудное дело привычное!»
Прасковья хихикнула – и тотчас же широко, сладко зевнула. Она не чувствовала теперь ни стыда, ни страха,
даже боль отошла – осталась одна только огромная, блаженная усталость.
Свернулась клубочком, подкатилась под мужнин теплый бок, прижалась покрепче, чувствуя умиленную,
почти материнскую жалость к Ивану. Правду сказал этот… чертушка, спаситель богоданный: ни слова мужу,
ни единого! А теперь – теперь можно спокойно поспать. До утра. До тех пор, пока ее с песнями не разбудят
ближние боярыни, чтобы вести в мыльню. И пусть хоть до вечера оглядывают простыни молодых – Прасковье
теперь ничто не страшно! Она теперь истинная царица и… баба! Мужняя жена!
Прасковья блаженно вздохнула. Деверь невестке – обычный друг, гласит пословица? Да уж, народ зря не
молвит!
И новоиспеченная мужняя жена уснула, улыбаясь от счастья.
Уж потом Прасковья затревожилась – как бы не испортил дела царь Иван. Еще выпучит свои слезящиеся
глаза, станет бить себя в груди белые: я-де тут ни при чем, я-де ни сном ни духом… Однако муж Ванечка,
видать, накрепко заспал, чего было и чего не было, полагал все случившееся само собой разумеющимся и
искренне радовался, что все кругом хвалят его молодую жену. Короче говоря, никто ничего не заподозрил.
Правда, у Софьи при встрече с Прасковьей нет-нет да и проскальзывала в очах легкая усмешка, однако
молодая царица предпочитала ничего такого не замечать.
Усмехались и лукавые очи чертушки-деверя, когда ему изредка приходилось видаться с невесткою, но
Прасковья держалась так степенно, что волей-неволею вынуждала к тому же и Петра. А его все вокруг так и
так считали шутом гороховым, ну и мало ли чему он там усмехается…
Что Петр проболтается, Прасковья не тревожилась. Первое дело – ему и не поверит никто. Второе – такая
болтовня погубит прежде всего его! А третье – у нее скоро появился новый повод для тревоги.
Иван Алексеевич молодую жену крепко полюбил, ласкал ее, не жалел подарочков. Хоть жили царь с
царицею в разных покоях, все же муж частенько посылал за Прасковьей спальника, который являлся с
поклоном и сообщал:
– Его царское величество велит тебе, матушка-царица, быть к себе спать.
Прасковья шла – сначала с радостным ожиданием, с надеждою, однако вскоре проблески этой надежды
случались все реже, являлась она к мужу грустная, восходила к нему на ложе без радости, укладывалась рядом
печальная, обреченно принимала нежные (и вправду нежные, братские!), хоть и несколько слюнявые поцелуи
супруга, а уже спустя несколько мгновений привычно внимала переливам его храпа. И всё. Вот и вся любовь,
коя была меж ними… Увы, каждая ночь с Иваном была совершенным подобием первой брачной ночи – за тем,
конечно, исключением, что больше никто не нарушал этого унылого супружеского уединения. Оно бы и
ладно, да вот беда: Прасковья не чреватела. Хотя и странно было бы, случись иначе! Ведь очреватеть ей было
решительно не с чего. Вернее, не от кого…
Что и говорить, некоторые счастливицы беременеют с первого же раза. Однако, видать, ангел-хранитель
Прасковьин решил, что хорошенького помаленьку. Спасла свою честь – и ладно! И молодая царица, слушая
порою долетавшие до нее шепотки – муж-де ее распочал, да не наполнил, – со скрытой укоризною
поглядывала на деверя: что ж ты, «обычный друг», таково оплошал? Чего ж ты меня распочал, да не
наполнил? И как мне теперь быть?
Впрочем, с Петром она виделась до крайности редко, а то, может статься, он и довел бы начатое до конца…
Вот кто был недоволен тем, что Прасковья уж который год ходит порожняя, так это правительница Софья. И
своего недовольства она не скрывала. Являлась в кремлевский терем, где жили молодые, да придирчиво
выспрашивала, каковы обстоят дела между мужем и женою… Причем в ее расспросах чувствовала Прасковья
немалый опыт, коего у нее, к примеру, не было. А у Софьи-то, у как бы девицы, откуда он взялся? Видать,
правду бают люди про Федьку Шакловитого да князя Василья Голицына! Прасковья сначала отмалчивалась
или отделывалась недомолвками, а потом однажды раз осерчала да и брякнула: муж-де ей достался не
справный – и как единственный раз долг свой супружеский исполнил, то больше никаких ни стараний, ни
усилий, ни желания к тому не прилагал.
Софья нахмурилась. Пару раз зыркнула исподлобья на невестку, дрогнула губами, словно хотела что-то
сказать, но так и не изрекла ни слова. И ушла, пожимая полными, тяжелыми плечами. А Прасковья… А что
Прасковья? Она вернулась к прежней жизни.
Не сказать, что жизнь эта была особенно весела или разнообразна. Царица занималась только своим
женским делом: пересматривала полотна, скатерти и другие вещи, доставляемые из ее слобод, которые
работали на дворец; следила за рукодельными работами своих мастериц в светлицах, где шили покровы и
воздухи для церкви, облачение церковное и светское – даже куклы для царских деточек! Сама Прасковья тоже
любила вышивать, особенно золотом, и с удовольствием украшала платье себе и супругу-царю: ожерелья,
воротники, сорочки…
Кроме шитья, она принимала родственников и именитых боярынь, у которых были просьбы до царицы.
Иногда принимала и крестьянок из своих дворцовых вотчин. Впрочем, все дела решал особый приказный чин,
он же разбирал и ссоры меж дворовыми служителями, чинил меж ними суд и расправу.
Да Прасковье и не слишком-то интересны были эти дрязги. Куда больше ей нравилось творить милостыню и
молитву, призревать нищих и сирот, юродивых и калек. В подклетях ее дворца жили богомолицы – старухи,
вдовы, девицы, которые ходили в унылых, темных платьях, то и дело осеняя себя крестным знамением и
опасливо шарахаясь от других обитателей царевнина дворца, облаченных, напротив, в одежды яркие, нелепые.
Это были шуты и шутихи, карлики и карлицы, арапы и арапки, калмыки и калмычки, которыми Прасковья
забавлялась, как маленькая девочка со своими куклами. А еще она забавлялась птицами: заморскими
попугаями да канарейками и пойманными в родимых лесах щеглами, соловками, перепелами. Дворец с утра до
вечера оглашался то птичьим заливистым свистом, то хохотом и гомоном шутов и шутих, то баснями да
рассказами сказительниц – пришлых и своих, дворцовых… Но Боже ж ты мой, чего бы, кажется, только не
дала царица Прасковья, чтобы ко всему этому разноголосью примешался еще и хор детских голосов! Ну, хотя
бы один-единственный голосишко…
Увы.
Порою снилось Прасковье, будто кто-то входит в ее опочивальню – другой, не муж… Ой, грех, грех!.. Но и
не чертушка являлся ей в жарких снах. Какой-то другой, юный, худощавый… Обнимая его, она чувствовала
горячее, стройное, тонкокостное тело, которое тонуло в изобилии Прасковьиных телес и причиняло ей такое
счастье, такое наслаждение, какого она никогда в жизни не испытывала наяву. После таких снов что-то с нею
делалось. Живот твердел, регулы прекращались, с души воротило от запаха жареного, хотелось только
квашеной капусты да яблок моченых. И Прасковья с упоением предавалась самообману, от души полагая себя
беременной. От кого? Да мало ли! Ветром надуло. А то, может статься, подсуетился-таки, вспомнив свою
подопечную, ангел-хранитель? Но сладкий морок очень скоро развеивался, и она вновь окуналась в
беспросветную обыденность, глушила ею подспудную тоску-печаль и все чаще плакала украдкой: плакала,
что суждено ей избыть жизнь пустоцветом…
Но вот однажды пришла к Прасковье с Иваном, как часто водилось, правительница Софья и стала
расспрашивать, доволен ли царь своими слугами. Иванушка-свет по добросердечию своему отродясь был
всем доволен. Про таких говорят: плюнь ему в глаза, скажет – Божья роса. Прасковья же была не в ладном
настроении и буркнула: Ивановы-де спальники, коих он за женою посылает, почтения ей должного не
оказывают, глаз не потупляют, взгляды кидают непочтительные…
Софья покачала головой и сказала:
– Я словно знала сие! Вот тебе, Иванушка-брат, новый спальник, Василий Юшков. Не гляди, что молод, –
дело знает исправно, приветлив да очестлив, сметлив да пригож.
Вошел невысокий, худощавый юноша, еще почти отрок, поклонился в пояс правительнице, потом царю с
царицею. Иван Алексеевич приветливо улыбался, кивал юноше. Прасковья же сидела, словно аршин
проглотив.
Не налгала правительница Софья: пригож оказался новый спальник! Лицо чистое, глаза светлые, взгляд
прямой, губы вишневые, брови соболиные, на подбородке… сердце Прасковьи на мгновение
приостановилось, а потом ворохнулось воровато, заполошно: на подбородке ямочка, словно след от поцелуя…
И почему кажется, будто царица его уже где-то видела, сего младого юношу? Где могла? Никаких Юшковых
она не знает, не ведает. Ну, слышала, есть такая фамилия, вроде бы ордынские выходцы, однако никаких
доблестей-почестей за ними не водилось.
Почему Софья его выбрала? Почему определила в комнаты к брату?
Глаза Прасковьи заметались воровато: от Василия этого самого к правительнице. Смотрела Софья
пристально, неотрывно, а в глубине ее темно-серых небольших, может, и некрасивых, но умных и
проницательных глаз таился некий намек. Василий же… Выражения его глаз Прасковья определить не могла,
как ни пыталась. А впрочем, мучиться догадками ей пришлось недолго. Всего лишь до вечера.
Лишь устроилась Прасковья почивать, в двери стукнули. Ее комнатная девка, спавшая у порога,
подхватилась, высунулась. Потом вышла за дверь, не сказав госпоже ни слова. Вместо нее появился кто-то
другой. Вошел, держа в руках плошку с огнем, и отсветы пламени плясали на лице, которое Прасковья сразу
узнала и замерла – замерла душой, телом, сердцем. Это был новый спальник царя Ивана – тот самый Василий
Юшков. Тени плясали на его точеном худощавом лице, глаз не различишь, отчетливо видны только губы и
ямочка на подбородке. Подошел к постели близко, встал, наклонился:
– Царица, государь велит тебе к себе быть.
У Прасковьи сладкая тяжесть разлилась по телу – не шевельнуться. От его близости, от звука его ломкого
голоса: не то низкого, мужского, не то высокого, мальчишеского, от движения его руки, взявшейся за край
одеяла… Потом он это одеяло начал с Прасковьи осторожно тянуть, а она ничего не могла ни сделать, ни
сказать, ни даже охнуть – только смотрела на его худые пальцы, на луночки ногтей, на мерцанье света в
простом, грубой чеканки серебряном перстне с каким-то незнакомым ей камнем. Может, это мерцанье ее и
зачаровало? Сделало немой, безгласной, недвижимой?
Хотя нет. Она его обнимала, она его прижимала к себе, она его нежила, и голубила, и целовала в волосы,
такие густые, что в них путались пальцы, и гладила его худую содрогающуюся спину… А потом раскинула
руки, заиграла бедрами все резвей, словно в пляс незнаемый пошла… В иные мгновения она казалась себе
кобылицей, которую погоняет нетерпеливый наездник… Ой, да не до мыслей ей было, в беспамятстве все
случилось, но уж та-ак оно случилось, что дух вон! Боли, как тогда, с Петром, не было, а была одна только
невыразимая, неудержимая сласть, которая накатывала на Прасковью волна за волной, рождая в глубине ее
существа счастливый крик. Она бы и впрямь кричала во всю мочь от радости, да губы Василия завладели ее
губами и крик ее заглушали.
И тогда она наконец-то поняла, где прежде видела его, милого. Во сне! Да-да, в снах своих безнадежных!
Когда Василий шевельнулся и Прасковья поняла, что сейчас он покинет ее тело, она вцепилась в его волосы
обеими руками и выдохнула:
– Ты кто? Ты чей?
Он правильно понял вопрос: не имя нужно было знать испуганной, переполненной восхищением и тревогой
женщине. В общем-то, она и сама слабо соображала, о чем спрашивает. Но Василий ответил так, как нужно:
– Я твой, государыня царица.
Она хотела сказать: «А я – твоя», да горло перехватило счастливыми слезами.
Ну да ничего. Это она ему еще скажет – потом, и не единожды!
В ту ночь, медленно, устало бредя вслед за Василием в покои государя и потом возлегая на супружеское
ложе (Иван уснул, не дождавшись жены, и ей не досталось даже братского поцелуя), Прасковья постоянно
прижимала руки к животу, как если бы она вдруг сделалась сосудом, до краев наполненным драгоценной
влагой, расплескать коей нельзя было ни капли. Она словно бы исполнилась божественного прозрения:
отчетливо знала, что забеременела, зачреватела наконец!
То, что к этому событию ее богоданный, венчанный супруг не имел никакого отношения, казалось
Прасковье вовсе несущественным. Она не упрекала себя за готовность, с которой отдалась незнакомому
юноше, по сути, мальчишке… Вскоре она узнает, что Василий младше ее больше чем на десять лет, и
расхохочется взахлеб, вспомнив свою первую брачную ночь, которую тоже провела с мальчишкой. Это все
было по воле Божией, промыслом его, а также ангела-хранителя. Какой же смысл виноватить себя? Надо
принимать произволение небес со всей покорностью… что Прасковья и продолжала делать чуть ли не каждую
ночь.
Потом, уже много позже, Юшков со смущенным смешком расскажет ей, как попал во дворец…
То ли Господь, то ли вечный супротивник его – неведомо кто наделил Василия двумя странными дарами. Он
очень рано, уже лет в десять-одиннадцать, ощутил в себе неодолимую тягу к женщинам. Но главное, что в
этом же возрасте он сделался для них совершенно неотразим. Честно сказать, он всегда выглядел (да и
чувствовал себя) гораздо старше своих лет. При виде его женщины и девицы теряли разум, а стоило ему
выразить желание, как самые отъявленные недотроги были готовы немедленно, охотно, с превеликим
удовольствием отдать ему свое главное сокровище. Спустя самое малое время отец Василия обнаружил, что в
девичьей не осталось ни единой девицы – и все благодаря его сыну, который еще не вышел из отроческих лет.
Мужья дворовых женщин наперебой жаловались на барчука-охальника, вымещая злость на женках, но только
после того, как один, самый отчаянный, полез с орясиной на Василия и едва не пришиб его до смерти, отец
окончательно осердился и решил отдать сына в монастырь.
В это время случилось приехать в свое имение, которое граничило с землями Юшковых, Федору
Леонтьевичу Шакловитому. Некогда ярыжка худородный, а ныне первый сановник в государстве, начальник
Стрелецкого приказа, любимец царевны Софьи, обласканный, задаренный, он отлично знал, что не достиг бы
столь высоких постов, обладай только быстрым умом и неистощимым честолюбием. Прежде всего секрет его
успеха коренился в его выдающихся мужских способностях, коими Софья была совершенно заворожена.
Федор Леонтьевич с одного взгляда почуял в Василии родственную душу и немало повеселился, внимая
пеням его отца. Он мигом вспомнил жалобы правительницы на бессильного брата, на дуру-невестку, которая
не понимает, что надо делать в таких безвыходных случаях… Нашла же в свое время Елена Глинская средство
от мужнина бесплодия в лице князя Ивана Овчины-Телепнева! Именно сей князь, может статься, и наградил ее
сыном, который сделался позже великим государем Иваном Васильевичем Грозным! А Прасковья чрезмерно
наивна и невинна, да глупа, аки гусыня, сердилась Софья. Федор Шакловитый понимал, что для излечения
глупости, наивности и невинности молодой царицы нужно очень сильное лекарство. Именно поэтому он взял
Василия в свою свиту (Юшков-старший только перекрестился с превеликим облегчением и назвал за то соседа
отцом и благодетелем) и представил его Софье.
Возможно, и царевна не осталась бы равнодушной к удивительным чарам прыткого мальчонки. Однако
Шакловитый оказался дальновиден и принял свои меры: сводил Василия на осмотр подвала Приказа тайных
дел…
Пояснять ничего не потребовалось: голова у Юшкова на плечах была, и хорошая голова. К тому же Софья и
Шакловитый доходчиво пояснили юноше, какие возможности откроются перед ним, если поведет он себя
умно, если будет послушен, исполнителен – и угодит Прасковье. Юшков повиновался с охотой, тем паче что
высокая, пышногрудая, дородная Прасковья – белая, что сметана, с глазами, будто спелая смородина, с
нежными ямочками на румяных щеках – очень ему понравилась. А то, что она была гораздо старше, только
пуще раззадорило юного спальника.
Он знал свою службу и помнил острастку Федора Леонтьевича, а потому дело делал исправно – и хранил
тайну, словно лишился языка. Ну что ж, разве плохо, что среди великого множества служащих царицы (одних
стольников у нее было двести шестьдесят три!) Василий Юшков все же был для нее единственным?
Прасковья, между прочим, тогда не ошиблась: она забеременела. И скоро это стало известно во дворце, в
Кремле, народу. Царь Иван Алексеевич в отрешенности своей от мира, видимо, думал, что… А впрочем, Бог
весть, что он там думал, блаженный! Беременность жены он принял с детской радостью. Софья… ну, Софья
просто поздравила невестку с непроницаемым видом. Ей в ту пору было о чем беспокоиться и кроме
Прасковьи! Стрелецкие полки смутьянились, а молодой Петр по совету матери задумал жениться. Попытка
подсунуть ему родственницу Василия Голицына ни к чему хорошему не привела: словно назло здравому
смыслу, царица Наталья Кирилловна, мать Петра, выбрала ему невесту из семьи Лопухиных. Про них все
знали, что люди это злые, скупые, ябедники, ума самого низкого, сущие невежи и невежды. Опасались, что
коли войдут Лопухины благодаря молодой царице Евдокии в силу при дворе, то всех разумных и добрых
людей погубят.
Прасковья с любопытством встретила известие о грядущей женитьбе деверя-спасителя, хотя что-то, подобно
тоненькой иголочке, все же кольнуло в сердце. Но она была молодушка разумная, к тому же добрая да
расположенная к Петру, как никто другой, а потому от души пожелала «обычному другу» такого же счастья с
молодой женой, какое она сама обрела в супружестве с Иваном… при непременном участии Василия Юшкова,
само собой разумеется.
Они повидались во время свадебных торжеств. Обменялись стремительными взглядами: Петр – бледный,
напряженный, злой оттого, что приходилось выдерживать утомительные, медлительные стародавние
церемонии, кои ему, стремительному пожирателю времени, были нестерпимы, и Прасковья – румяная,
раздавшаяся вширь, благостная, невозмутимая и сверх меры довольная жизнью. Этими взглядами было
сказано многое – понятное лишь им двоим. На том и разошлись.
Сыграли-таки Петрову свадьбу, а вскоре у Прасковьи родилась дочь, которую назвали Марией.
Восприемниками от купели она пригласила Петра и его тетушку, сестру Алексея Михайловича Тишайшего,
царевну Татьяну Михайловну. Муж Иван желал видеть на этом месте правительницу Софью, однако
Прасковья позвала именно царевну Татьяну. Сия особа умудрялась быть дружна и с племянником, который ее
очень любил, и с правительницей, коя считала ее своей верной подругой. Зато Софья присутствовала на пиру в
честь новорожденной… Прасковья сочла, что таким образом и волки будут сыты, и овцы целы, а потом не
единожды хвалила себя за предусмотрительность.
Между тем события начали наваливаться одно на другое. Петру был подан извет на Федора Шакловитого:
начальник-де Стрелецкого приказа замыслил тайное убийство молодого царя, соперника правительницы, и его
матери. Петр немедленно забрал Наталью Кирилловну и молодую жену и бежал вместе с ними под защиту
неприступных стен Троице-Сергиева монастыря. К нему на помощь первым подошел полк Лефорта, затем
другие иностранные полки, а также стрелецкий Сухарев полк, который открыто не повиновался Шакловитому,
а всегда оставался верным Петру.
Софья затревожилась. Послала патриарха Иоакима – помириться с «милым братом». Патриарх ни словечка
не сказал о мировой, зато дал понять оному брату, что поддерживает его, а не Софью.
Наконец-то Петр, бежавший из Москвы чуть живым от страха, почуял, что сила на его стороне! Первым
делом он потребовал у Софьи жизнь Федора Леонтьевича Шакловитого. Софья просила заступничества у
брата Ивана Алексеевича. Но что он мог?..
Прасковья, у которой он спросил совета, сказала, что в такие дела мешаться – не бабье дело. На Василия
Юшкова, который попытался вступиться за благодетеля, только глянула раз – и он умолк.
Потом Софья еще медлила неделю… Позднее до Прасковьи дошли слухи, что всю эту неделю она
обливалась слезами и не расставалась с любовником ни днем ни ночью, сделав явным то, что ранее было
прикрыто приличным покровом тайны. И отдала Федора лишь потому, что оба они надеялись: эта жертва
поможет Софье выиграть время – и спасти жизнь и трон.
Не удалось… Шакловитого жестоко пытали, а потом отрубили ему голову на обочине дороги, близ
монастырских ворот. Другой амант Софьи, князь Василий Голицын, сам ушел от правительницы с женой и
детьми, но все равно был лишен боярского чина и сослан на север за умаление чести царей Ивана и Петра и
прочие грехи, малые и великие, как, например, нерадение во время Крымского похода.
Чести своей Петр умалять никому не намеревался позволять – ни брату, ни тем паче ненавистной сестре.
Иван Алексеевич получил от Петра гневное письмо: он-де не намерен более терпеть на троне некое «зазорное
третье лицо». «Срамно, государь, при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством
владеть помимо нас!»
Софья была отправлена Петром в Новодевичий монастырь. Иван Алексеевич не спорил – ну как бы он мог
спорить? Прасковья помалкивала. Молодая мать, на руках дитя малое… Однако из-за кремлевских стен она
приглядывалась и прислушивалась (в свободное от встреч с ненаглядным Васенькой время!) к тому, что начал
творить Петр со страной. Нет, Россия пока даже не всколебнулась, не содрогнулась – только затаила дыхание,
почуяв нечто новое, непривычное… недоброе.
Иногда Прасковье взбредало в голову: не проведать ли Софью в ее монастырском заточении? Не самой по
себе, конечно, а с Иваном… Но не рискнула даже речь об этом завести: а ну как Петр прогневается? Он теперь
царь. И когда Иван вдруг заикнулся о том, что сестре небось тоскливо не видеть ни одного родного лица,
Прасковья сделала все, чтобы уговорить его не ездить в Новодевичий монастырь. Ни к чему ссориться с
Петром!
Потом Иван, который всегда очень любил брата и мечтал сблизиться с ним, вдруг завел такие разговоры:
мол, Прасковье нужно подружиться с Евдокией Федоровной, царицею, женой Петра. Но до Прасковьи давно
доходили слухи: Петр-де с женой живет недружно, вернее, вовсе дурно – ссорится с ней беспрестанно, сбегает
от нее на Кукуй, где завел себе зазнобу, какую-то трактирщицу. А уж до чего не люба Евдокия царице Наталье
Кирилловне, это ж просто словами не передать! Так чего же ради Прасковье лезть к ней в подружки? Ведь
наверняка сие будет неприятно Петру!
Уже тогда она привыкала приноравливаться к жизни и привычкам деверя, видя в нем будущего русского
единовластного государя. Впрочем, только слепой не увидал бы, к чему дело идет!
Меж тем муж, Иван Алексеевич, болел да болел. Ну а Прасковья… Прасковья рожала да рожала. Каждый
год она приносила по дочери: вслед за Марией Феодосия, потом Катерина, вслед за ней Анна, а за Анной –
Прасковья. Каждый раз восприемниками от купели бывали Петр и Татьяна Михайловна. Правда, к тому
времени отношения меж тетушкой и племянником несколько охладели (Петр никому не прощал даже попытки
заступничества за Софью, а Татьяна такие попытки не раз делала), Прасковья с удовольствием сменила бы
крестную мать, однако тут уперся муж. Прасковья его пожалела и не стала спорить.
Однако она была немного обижена, когда при крещении обоих сыновей Петра (Алексея и Александра) тот не
позвал брата в восприемники от купели. Ими стали в первый раз патриарх Иоанн с той же Татьяной
Михайловной, во второй – келарь Троице-Сергиевой лавры с царевной Натальей Алексеевной, любимой
сестрой Петра.
А впрочем, ни в чем ином обид от деверя она не видала. За Иваном по-прежнему оставался его титул; имя
его упоминалось во всех актах государственных; он по-прежнему имел свой двор, своих царедворцев, являлся
народу в торжественных случаях в полном порфироносном облачении, участвовал в приемах послов и в
церковных празднествах, как и требовал его царский чин.
Словом, все было бы хорошо, но, к несчастью, обе старшие царевны не зажились, умерли во младенчестве,
опечалив родителей – Ивана, Прасковью и Василия – донельзя. Причем больше всех страдал именно человек,
который не имел к рождению Марии и Феодосии никакого отношения. Иван Алексеевич был так удручен
потерею доченек, что не смог сего пережить. Его разбил паралич – руки и ноги отказывали. Однако он
исправно посещал богомолья, а 6 января 1696 года задумал идти с крестным ходом на иордань на Москвуреку. Прасковья словно бы чуяла недоброе – молила, отговаривала… Да где там, его разве уймешь! Он был
истов в православии своем.
Ну и что? Трех недель не минуло, как царь Иван умер скоропостижно.
Прасковья Федоровна осталась вдовой: Катюшке, любимой дочери, пять лет, Анне-молчунье три,
болезненной Прасковьюшке – только два годочка.
После торжественного отпевания тело царя Ивана Алексеевича было перенесено в собор Михаила
Архангела. Шесть недель стоял там гроб, а потом был погребен рядом с могилою царя Федора Алексеевича.
Петр явился в Прасковьины кремлевские палаты, глаза у него были на мокром месте. Прасковья рыдала
истово – она по-своему любила мужа, хоть мужем ей царь Иван, сказать по правде, так ни разу и не стал. Петр
обнял ее, прижал к груди, и она долго мочила слезами его кафтан иноземного покроя.
– Не печалься, – бормотал деверь. – Говорил же – не оставлю тебя. Деверь невестке – обычный друг! Ты
только, – поглядел прямо в глаза с намеком, – о нашей дружбе не забывай. Ты только, – поглядел еще
пристальней, – помни о том, кто ты! Ни в чем нужды знать не будешь ни ты, ни дочки твои. Выбирай любой
дворец, где похочешь жить.
Подумав, она выбрала Измайлово.
Это подмосковное село было очень любимо царем Алексеем Михайловичем, который прилагал много забот
для улучшения его хозяйства. Разбиты были там огромные пашни и сенокосы, заведены обширные сады и
огороды, пасеки и хмельники, посажена роща на сто пятнадцать десятин, запружены плотинами реки и
ручейки ради мукомольных мельниц, выкопано двадцать прудов, поставлены льняной и стекольный заводы…
Да много чего было устроено в Измайлове, отчего стало оно местом прибыльным, изобильным и очень
удобным для жилья.
Впрочем, в собственность царице Прасковье перешел только измайловский дворец. Такого огромного
количества прислуги, как при жизни мужа, у нее, конечно, больше не было. Не по чину честь вдовице! А для
жизни она получала только оклад содержания деньгами и припасами. Впрочем, деверь для невестушки не
поскупился. К тому же к ней исправно поступали доходы с псковской, ставропольской, копорской,
нижегородской вотчин. Поскольку в ее владении было около двух с половиной тысяч посадских и
крестьянских дворов, жизнь у Прасковьи была вполне привольная. Ее можно было бы назвать и счастливой,
кабы… кабы не грянула над ней страшная беда.
Петр затеял Азовский поход и призвал в армию множество народу, в числе которого находились и бывшие
служители царя Ивана Алексеевича, ныне оказавшиеся вне дворцового регламента. В числе таких
«неприкаянных служителей» был и… Василий Алексеевич Юшков. Душа Васенька, свет очей Прасковьи,
радость ее жизни! Радость единственная, ибо ни одну из своих дочерей, даже и милашку Катюшку, она и
вполовину не любила так, как любила их отца.
Прасковья при сем известии на какое-то время лишилась не только дара речи, но и рассудка. Потом малость
очнулась, перестала рыдать и призадумалась. Вспомнились намеки Петра, его пристальные взгляды. Неужто
это происки его, ревнивца? Быть сего не может! Или… может? Главное дело, никак нельзя было узнать,
выспросить: Петр из Москвы отбыл с войсками, к нему не пробьешься. Прасковья в своем неистовом горе
готова была ринуться вслед за царем, однако брат Василий Федорович Салтыков, который исполнял в
Измайлове обязанности дворецкого и руководил всем ее хозяйством, кое-как отговорил: не можно так себя
позорить! К тому же потребовать царя к ответу – значит восстановить его против себя.
Юшков тоже возмутился тем, что царица намерена его защищать своей пышной грудью. Он, конечно, по
чину спальник, однако не постельная игрушка, а мужчина!
Прасковья вытаращила глаза. Ему двадцать один год, он отец ее дочерей, но для нее он все тот же мальчик –
с худощавым, горячим телом, порывистый, неуемный, любимый до слез и необходимый, как сама жизнь.
Казалось, что умереть легче, но все же нашлись силы, хватило последнего бабьего ума – не спорить. Не
спорила, не перечила, смирилась. Решилась на разлуку – обливаясь слезами, вопя, будто по мертвому,
отпустила Василия в полк и принялась кое-как избывать ожидание.
К чести Василия Юшкова следует сказать, что он оказался хорошим солдатом. Он был записан в
Семеновский полк сержантом и в этом чине принял участие в походах под Азов и Керчь, а в 1700 году
сражался под Нарвою. Несколько раз ему приходилось близко видеть царя, и то ли казалось Юшкову, то ли в
самом деле так было, но будто бы Петр к нему присматривался как-то особенно, у полковых командиров
придирчиво узнавал, как сей сержант сражается, а получая весьма одобрительные отзывы, морщил свое
подвижное лицо не то насмешливо, не то недовольно.
Во время баталий хранили Василия милость небес и молитвы Прасковьи: пули его не тронули, вражий штык
не коснулся. А что натерпелся он солдатского лиха, так ведь война, кто от сего убережется? По счастью, он
принадлежал к числу тех людей, кои довольно быстро приспосабливаются к любой обстановке –
«применяются к местности», как говорят опытные вояки, – а потому служба ему не была в особенную тягость.
А вот Прасковья никак не могла «примениться» к разлуке. Она заболела – настолько тяжело, что лекари
затревожились о ее жизни. О болезни той стало известно Петру, как стало известно и о причине хвори.
Что и говорить, он не привык упрекать себя за поступки, совершенные в порыве чувств, ибо почти все свои
деяния свершал именно побуждаемый порывом, а не трезвым расчетом. Однако сам-то он про себя знал, что
толкнула его призвать Юшкова именно неприкрытая ревность. К Прасковье он испытывал особенное чувство,
в котором мешалось братское обожание с мужским желанием. Женщин в его постели перебывало несчетно,
сердце его было занято другой, а все же не мог он забыть тех коротких минут, проведенных с невесткой в ее
первую брачную ночь. Не потому, что такую уж особенную сласть изведал, – слишком быстро все случилось.
Да и кто он был тогда? Мальчишка вовсе уж несмышленый, ничего в истинной сласти не понимавший! А
прежде всего потому помнилась та ночь, что блудом с женой брата – осуждаемым, кошмарным,
непристойным деянием, достойным анафемы! – он поистине сотворил благо, спас и честь, а может статься, и
жизнь безвинного существа. Пути Господни неисповедимы – Петр, ни во что никогда не веривший, кроме как
в слепой случай, после той ночи постигнул сие совершенно твердо. Для него встреча с Прасковьей стала
странным житейским уроком, и он был благодарен невестке за сей урок, за трогательную красоту ее и за
доверие, за ту нежную преданность, которую она всегда с тех пор к нему выказывала. И теперь, прознав о ее
болезни, вызванной разлукой с любовником (с любимым!), Петр хмуро устыдился и пожалел бедную
женщину, можно сказать, дважды овдовевшую. Ну что он, в самом деле, как собака на сене? Пускай
Прасковья наслаждается с этим своим… как его там… тем паче что храбрец исправный, доказал мужество
свое не токмо в постели, но и на поле брани!
Короче говоря, Петр принял решение вернуть Юшкова Прасковье – искал только случая и приличного
предлога от службы его освободить.
Предлог не замедлил представиться – причем сыскался сам собой. Под Нарвой Василий Алексеевич был
ранен в бедро осколком ядра и некоторое время находился между жизнью и смертью. А потом, когда стало
ясно, что все же выживет, возникла опасность остаться ему безногим инвалидом.
И снова молитвы Прасковьи достигли небес! Ногу удалось спасти. Василий был отпущен из армии и
выписан на поправку в имение отца под Нижним Новгородом. Алексей Александрович так обрадовался
возвращению сына, что даже заболел. Собственно говоря, причиною болезни стала пышная, многодневная
пирушка, устроенная в честь прибытия Василия. Алексей Александрович сделался настолько плох, что начал
приуготовляться к смерти. В ожидании скорого конца он отписал на имя сына свои обширные владения,
поместья и вотчины в разных уездах, почти все недвижимое имущество с обязательством «ему, Василию, его,
Алексея, поить и кормить, обувать и одевать и почитать, а буде он, Алексей, те свои поместья похочет
поворотить, и ему, Алексею, поворотить вольно…».
Итак, Василий Юшков сделался в одночасье богатым человеком и завидным женихом.
Прасковья, до которой дошли эти вести, обмерла от ужаса. Она привыкла смотреть на Василия не просто как
на игрушку и любовника – она видела в нем и мужа, и господина. Но если он возьмет в жены другую, то будет
навеки для нее потерян. Довольно того, что они пробыли в разлуке три года, – более Прасковья терпеть не
намерена!
Воспользовавшись тем, что Петр как раз в это время оказался в Москве, Прасковья пала ему в ноги с
мольбами и пенями.
Петр задумчиво смотрел на коленопреклоненную вдову, на милую свою невестку, к которой потаенно был
неравнодушен, и чуть не впервые думал о безотрадной судьбе женщин в царских семьях. Царевны обречены
на вековечное девство – либо в монастыре, либо во дворцовом затворе. Царицы-вдовицы не могут вторично
выйти замуж – а ведь это дозволено самой последней крестьянке в России. Участь смиренницы Марфы
Матвеевны, вдовы давно почившего недолговременного царя Федора Алексеевича, – участь унылая,
безотрадная – явственно представилась Петру. Такой жизни для своей любимой невестушки он ни в коем
случае не желал. Пришлось смирить подспудную ревность, которая вечно тлела в его душе. А результатом
сего смирения стал именной царский указ: определить стольника Василия Алексеевича Юшкова в комнаты к
царице Прасковье и ее детям – «для удовлетворения нужи». В дополнение к сей великой милости была оказана
еще одна: увеличено содержание вдовы царя Ивана, ибо «у царицы трое девок, а их надобно одевать».
И вот Василий предстал пред очи царицы Прасковьи Федоровны. Она изумилась: повзрослел! Больше не
скажешь, что задорный мальчик, – истинно мужчина перед ней. А потом озадачилась: неужто разлюбил?
Прасковья помнила прежние встречи, когда оба не чаяли, когда в постель упадут. Что ж теперь Василий
держится поодаль? Ведет приличные разговоры, а глаза потуплены, а в них – уныние?..
Но Василию Алексеевичу было с чего унывать! Рана его давно зажила, однако имела последствия
необратимые. Нет, он не остался хромоногим инвалидом: ходил исправно. Однако… однако канули в далекое
прошлое его неописуемые, баснословные постельные способности! Теперь он был просто мужчина… не хуже,
но и не лучше иных.
Когда сие поняла Прасковья, она вздохнула с неприкрытым облегчением. Хоть Василий и заматерел, и
перестал быть похожим на мальчишку-дерзеца, хоть он и повзрослел, но ведь и Прасковья… повзрослела,
скажем так. Она же по-прежнему была старше его на десять с лишком лет! А в людской и в светлице не счесть
молоденьких и пригоженьких девиц… Так что ангел-хранитель, выходило, распорядился весьма мудро, когда
полоснул Василия по бедру тем осколком!
Конечно, она корила себя за такие мысли и жалела Василия, а потому старалась доказать ему любовь как
могла. Осыпала его подарками, драгоценностями, дарила деревнями. Отношений с ним не скрывала ни перед
дочками, ни перед посторонними людьми. Неведомо, когда и кем девочки оказались осведомлены о том, кто
им Василий Алексеевич истинно, но с этих пор относились к нему с неподдельным почтением, хотя, по чину,
именно он должен был оказывать почтение царевнам.
Скоро Прасковье представилась возможность доказать любимому Василию всю силу своего к нему
расположения.
Отец его, Алексей Александрович, который после пирушки по встрече сына застариковал было и передал
Василию все имущество: все равно-де помирать скоро! – вдруг помирать раздумал и приободрился. Причем
настолько приободрился, что решил… жениться на молодой и пригожей соседке, вдове Вельяминовой.
Однако, узнав о том, что на привольную жизнь и наследство после нового мужа ей рассчитывать не придется
(оно уже все передано сыну!), вдовица склонилась в сторону другого претендента на ее руку. И Алексей
Александрович потребовал у сына вернуть имущество.
Василий откровенно приуныл. Он привык считать себя богатым человеком, что помогало ему ощущать себя
не жалким приживалом при бабьем дворе, а самостоятельным мужчиной. И вот теперь лишиться всего этого?!
Прасковья прекрасно понимала гордость любовника, а потому не замедлила поступиться ради него своей
гордостью: кинулась в ноги царю Петру. Очередным государевым указом старший Юшков получил чин
окольничего со всеми вытекающими отсюда благами… но с недвусмысленным намеком, чтоб и думать забыл
о возврате утраченного добра!
Новоиспеченный окольничий Юшков пораскинул мозгами – и думать о том добре забыл.
Прасковья же, вполне счастливая, вновь окунулась в безалаберную, веселую, привольную жизнь своего
Измайлова, течение которой нарушали лишь свары да раздоры с управляющими, исправно обиравшими не
слишком-то грамотную и сведущую в счетоводстве хозяйку. То есть писать она умела, более того – писала
письма много и охотно кому ни придется, и родне, и друзьям, но вот в хозяйственных делах не понимала
ровно ничего. Увы, брат ее, Василий Салтыков, человек умный, да неразумный, был весьма занят своими
тяжелыми и неприятными семейными делами, ну а Василий Юшков сам был в хозяйственных заботах не
слишком силен. Впрочем, безунывный нрав Прасковьи Федоровны не позволял ей слишком долго
отягощаться заботами.
Жили в Измайлове на широкую ногу. Кушанья, хоть дурно приготовленного и поданного кое-как, было в
изобилии. Часто являлись гости, которые любили гостеприимную хозяйку, по старому обычаю подносившую
вино и меды в золоченых рюмках и чарках, веселую хозяйку, окруженную сворой приживалок, калек, каких-то
дурацких пророков, но при том пользовавшуюся неизменной любовью царя Петра, который всех этих
старомодных замашек терпеть не мог. Он называл двор Прасковьи госпиталем уродов, ханжей и пустосвятов,
но все же очень ценил, что при его посещениях она разгоняет и прячет в дальние чуланы своих любимых
уродцев, шутов, пророков, сказителей, ворожеек и прочий старорусский, ненавидимый Петром и столь
любимый ею сброд.
Прасковье все прощалось! Кого-то сие удивляло. Но только не ее, умницу…
Дело в том, что теперь не только Прасковья могла быть благодарна деверю. Он тоже был благодарен ей.
Прасковья как могла доказала ему свою преданность – подружившись с царевичем Алексеем.
В это время он отшатнулся от тетки своей, любимой сестры царя, Натальи Алексеевны. Был убежден, что
именно она «обнесла» его мать, Евдокию, перед царем, именно она «намутила» на нее. Прасковья знала (да
это все знали!): царевна любила брата тяжкой, тайной, греховной любовью и подспудно ненавидела всех
женщин, которые появлялись с ним рядом. А пуще всех ненавидела венчанную его жену Евдокию, которая
вмиг разгадала тайну, но оказалась настолько неосторожной, что стала укорять мужа и его сестру за эту связь,
которую они продолжали поддерживать.
Царевич Алексей был прав: каждый шаг Евдокии превратно истолковывался Натальей, она клеветала на
жену брата, не зная угомону своей ревнивой мстительности, обвиняла невестку в попытке околдовать мужа,
чтобы вернуть его любовь… Эти обвинения падали на благодатную почву: Петр и сам мечтал избавиться от
жены. В общем, Наталья своего добилась.
Но Евдокия была хотя бы одна! И нелюбимая, нежеланная! После ее заточения в монастыре у Петра
появилось несчетно временных фавориток и… фаворитов.
Теперь Наталья ничего не могла поделать – только злобствовать. Или смириться. А уж когда среди них
мелькнула и задержалась надолго, навсегда веселая маркитантка, прачка, солдатская подстилка Марта
Скавронская, наложница генералов Боуэра и Шереметева, любовница Меншикова… любовь Петра, ставшая
его женой и императрицей, Наталья поняла: Марту ей из сердца брата не выковырнуть. И она стала причинять
Петру столько боли, сколько могла, – донесла, что Алексей с опальной матерью состоял в переписке, а в 1708
году виделся с ней.
Однако на самом деле Петр все это уже знал… от Прасковьи.
Царевич многое доверял этой своей тетушке – ласковой, миролюбивой, тихой. Она помогала ему пережить
тоску по матери. Странным образом она умела и злобу Петра если не смирить, то несколько утишить:
убеждала его, что нет ничего зазорного в любви сына к матери. Петр зубами скрежетал, когда слышал о
редкой, тайной переписке Алексея и Евдокии, но Прасковья как-то так поворачивала дело, что Петр
вспоминал: все же он сам повинен в участи жены. Не Евдокия против него злоумышляла – он ее ненавидел и
прочь прогнал, чтобы не мешала ему жить жизнью иной… а проще говоря – спать с женщиной иной, с Анной
Монс, в которой он одно время даже видел будущую царицу. Хоть совесть Петра была закаленная,
снисходительная, а все же иногда угрызала его. Именно поэтому он закрывал глаза на переписку жены и сына
– делал вид, что ничего не знает.
Письма к нему Прасковьи были тайными, никто о них не ведал. Однако Наталья донесла о связи Алексея с
матерью публично, громогласно, да еще, по своей обычной злоязычности, придала их переписке и встрече
характер гнусный, чуть ли не постыдный, и во всяком случае – опасный для государя. Она ловко сумела
выставить брата дураком, который не знает, что творят его жена и сын. Петр потерял разум, озверел… дал
волю злости. Пострадали все ближние Алексею люди, все, кто состоял с ним в переписке… кроме царицы
Прасковьи.
Петру отчасти неловко было перед ней. Некоторое время они не виделись, добрые отношения как бы
разладились. Но Прасковья сама наладила их, когда подружилась с Мартой Скавронской, теперь окрещенной
Катериною, когда стала брать к себе их малых детей на время отсутствия родителей, которым никогда не
сиделось на месте, которые предпочитали проводить время в путешествиях или в войске, но не во дворце. И
Прасковья отписывала деверю и его жене: «Матушка моя, государыня невестушка, царица Екатерина
Алексеевна! Здравия вашего желаю и доброго счастья, и с государем нашим батюшкою царем Петром
Алексеевичем, и с дорогими вашими детками, на множество лет. И доношу: дорогие ваши детки за помощью
Божией в добром здравии…».
То же безошибочное чутье, которое отвратило Прасковью некогда от Евдокии, привлекало ее теперь к
Екатерине. И если в душе у нее было что-то еще, кроме дружеского, сестринского расположения к
мариенбургской полонянке, то она очень умело скрывала это от всех. Как всегда умела скрывать свои тайны
издавна! Еще с той достопамятной брачной ночи…
Кстати сказать, повинуясь все тому же безошибочному чутью, Прасковья так и не появилась ни разу у
Софьи в Новодевичьем монастыре. Сводные сестры Петра, Марфа, Мария и Катерина Алексеевны, порицали
его за расправу с Софьей и стрельцами, за удаление Евдокии – Прасковья сторонилась их. И опять оказалась
права: Марфу заточили в монастырь, Марию – в Шлиссельбург. Только Катерину Петр помиловал. Кажется,
смягчило гнев его лишь то, что обнаружилась незаконная и тайная связь Катерины с каким-то попом
Григорием. Петр никогда не был поборником строгих нравов, над тайной сестры посмеялся от души – и
оставил Катерину в покое.
Между прочим, именно она, царевна Катерина Алексеевна, стала крестной матерью Марты Скавронской и
передала ей свое имя. А Прасковья после этого случая глубоко обиделась. Она надеялась, что позовут ее! Уж
не прогневался ли деверь на невестушку, Господи помилуй?!
Нет, оказалось, не прогневался. Просто-напросто Марте имя Прасковьи было не по нраву. Нипочем она не
желала зваться Прасковьей! Ну ни за что!
Прасковья проглотила обиду. Или просто затаила ее? Это никому не было ведомо. Внешне она себя не
выдавала и продолжала угождать деверю в его затеях как могла.
Понимая, что Петру очень нравится общаться с иноземцами, Прасковья переломила вековую женскую
робость и тоже стала встречаться с ними. То наблюдала из Кремля въезд посольства римского императора, а
то пригласила в Измайлово императорского посла со свитою. Этим она хотела и себя показать, и деверя
поддержать, и – утолить свое неуемное любопытство. Она уже давным-давно усвоила, что в тридевятом
царстве живут не песиглавцы какие-то, не дивьи люди об одном глазе и одной ноге, а те же человеки, что и
мы… только со своими свычаями и обычаями, от которых есть что перенять, у которых есть чему поучиться.
Например, какая хорошая их затея – театр… Ох, до чего ж полюбила она театр! В Измайлово то и дело
приезжали актеры из московских трупп Куншта и Фюрста, привозили декорации и костюмы и устраивали
перед Прасковьей Федоровной и ее гостями представления. Особенно любимы были «Эсфирь и Агасфер»,
«Рождество Христово», «Кающийся грешник» и «Христово воскресение».
В учителя к своим дочкам Прасковья также наняла иноземцев – учить по-немецки и по-французски, а также
танцам. Не беда, что девы оказались малоподвижны умственно и телесно, главное – Петр знал, что невестка
стремится ему всячески угодить.
Когда пришла пора искать жениха ее младшей сестре Наталье, Петр сам сосватал девицу за князя-кесаря
Федора Ромодановского, одного из ближних, самых доверенных людей, главу Преображенского приказа,
фактического управителя страной во время отъездов Петра. Ромодановского, главу всего политического
сыска, боялась вся Россия – боялась чуть ли не больше, чем самого государя. Прасковья же не испугалась и не
усомнилась в женихе ни на миг – и уговорила сестру выйти за Федора Юрьевича. Между прочим, этот
человек, известный своей жестокостью в застенках (именно он с наслаждением пытал в свое время Федора
Шакловитого), оказался нежным и покорным мужем, который требовал от жены только одного: не перечить
нововведениям Петра. Наталья, впрочем, уродилась нрава живого, пуще всего на свете любила поплясать да
повеселиться. Поощряемая сестрой, она была просто счастлива отрешиться от теремного старомосковского
затворничества.
Петр знал, что Прасковья сама еще удерживается в границах прежнего степенства лишь потому, что
положение обязывает. А то небось ринулась бы во все тяжкие, чтобы доставить ему удовольствие!
Они не упускали случая сделать друг другу приятное, эти двое: деверь и невестка.
В декабре 1702 года царь Петр праздновал в Москве победу фельдмаршала Бориса Шереметева над
шведами. Войска с царем во главе, сопровождаемые шведами, церемониальным маршем вошли в Москву.
Прасковья Федоровна с царевной Натальей Алексеевной в компании иноземцев и именитых русских
любовались этим входом из окон особо выстроенного дома.
Пока шли праздники, царь Петр однажды повелел самым знатным господам с женами явиться в Измайлово.
Приглашены были также и иностранные послы, и богатые купцы, так что всего набралось гостей до пятисот
человек. Но гости явились не с пустыми руками: каждому предписано было поднести хозяйке подарок из
золота или серебра. Все подарки вписали в особую книгу с обозначением имени дарившего. После обеда
начались пляски, длившиеся до полуночи. Петр был необыкновенно ласков со всеми племянницами, а пуще
всех – с девятилетней Катюшкой, которая оказалась превеселая девчонка – настолько, что близ нее самому
унылому да скучному нельзя было не веселиться, а Петр отнюдь не был унылым да скучным.
Ну что ж, Прасковья от души отблагодарила деверя. Зная, что ему никакой подарок не будет так мил, как
участие в его затеях, она стала вместе с дочерьми и царевной Натальей Алексеевной являться в Иноземную
слободу. Были они приглашены и на свадьбу одного из приближенных Петра, которая праздновалась в доме
Лефорта – праздновалась с той шутовской пышностью, которую так любил Петр. Свадебные торжества
затянулись на два дня, и ночевать гостям пришлось в слободе. Прасковья смотрела во все глаза и слушала во
все уши, и многое из того, что увидала в ведении хозяйства у немцев, она попыталась ввести потом у себя в
доме. Правда, и она сама, и прислуга ее были все же слишком неряшливы и безалаберны, так что
нововведения не прижились.
Сестра Прасковьи, Наталья Федоровна, тоже присутствовала на этой свадьбе. Федор Юрьевич был
посаженым отцом, ему воздавались царские почести, а жена его, изображая царицу, восседала на возвышении
с превеликой комической важностью. В первый день кавалеры и дамы развлекались отдельно, однако во
второй была совместная пирушка и танцы. Все дамы явились в немецких платьях. Юные дочки Прасковьи, не
по годам пышные и рослые, тоже впихнули свои телеса в корсеты и тяжелые юбки и неловко, хоть и
старательно, кружились в танцах. Царь охотно сплясал с веселой Катюшкою.
Стоило воротиться в Измайлово, как новый сюрприз от царя: иноземный живописец де Бруин прибыл, чтобы
написать портреты Прасковьи и ее дочерей. Разумеется, они снова нарядились в немецкие платья и с
удовольствием позировали, причем обращались с малевальщиком с великой почтительностью: сами подавали
ему вино. Портреты были заказаны Петром для нового дворца Меншикова, однако настолько удались,
настолько понравились Прасковье, что она заказала для себя копии.
На дворе стоял 1708 год. Петр все реже бывал в Москве – его внимание поглощал едва отстроенный
Петербург. И Прасковья Федоровна набралась-таки храбрости: со чады и домочадцы пустилась в пугающее
путешествие в Северную столицу. Вместе с ней ехало довольно много народу, от царицы Марфы Матвеевны
до князя Ромодановского. Радости в тяжелом путешествии и в самом Петербурге Прасковья видела очень
мало: неуют и неустройство, убогие домишки (мазанки!) даже самых важных сановников, волки воют близ
городских ворот, народ мрет с голоду, сыро и безотрадно, солнце какое-то бледное. Однако вела она себя так,
как будто всем довольна. Небось не для развлечений ехала: намерена была вручить деверю судьбу своих
дочерей, которым пришла пора выйти замуж.
Петр не оставил девиц своей отеческой заботой и довольно быстро нашел жениха для Анны, средней дочери.
Женихом стал племянник короля Прусского, герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм.
Многие дивились, что герцог выбрал мрачноватую, скучную Анну, а не веселушку Катюшку. И вообще это в
обход правил: отдавать замуж среднюю сестру, когда старшая еще в девках.
Но в том-то и штука, что она уже не была девкою…
Прасковья на всех углах трещала, мол, намерена Катюшку при себе подольше подержать, чтоб утешаться
ею. Но на самом деле она и тут пыталась угодить деверю.
Катюшка ему пришлась по вкусу, еще когда была незрелой девчонкой. И не исполнилось ей и тринадцати,
как дядюшка сей цветочек без раздумий и колебаний сорвал. Другое дело, что Катюшка ничего не имела
против. Она в дядюшку была всегда влюблена, всю жизнь! Оттого скрытно, провидчески, ревниво ненавидела
царевну Наталью, а к Марте Скавронской, сиречь государыне Катерине Алексеевне, начала относиться
почтительно лишь после того, как родная мать, обливаясь слезами, ее собственноручно выпорола. Однако час
или два, проведенные в постели с Петром, произвели с ней волшебное превращение. От ревности она
совершенно отрешилась, сделалась небывало весела, пела, как птичка, и верила, что отныне ничего в ее жизни
дурного не случится, а если и случится, то явится дядюшка, задерет любимой племяннице юбки – вот тучи и
развеются!
Свадьба Анны началась 30 октября 1710 года и длилась два месяца. Начиналось семейное Аннино счастье
бурно, а кончилось глубоко печально: Фридрих-Вильгельм не вынес русского гостеприимства и помер в
одночасье. Анна не хотела жить вдовою в унылой Митаве, хотя на этом настаивал Петр, боявшийся упустить
столь необходимое ему герцогство Курляндское из-под присмотра. Мать пыталась уговорить царицу Катерину
позволить Анне жить в Москве, но та или не смогла, или не захотела уговорить мужа. Более того! В сердцах
бросила ему, что он чрезмерно много занимается делами Прасковьина семейства.
Вся штука в том, что Катерина Алексеевна заметила откровенные шашни мужа с Катюшкой-милушкой.
В общем-то, Марта-Катерина спокойно относилась к многочисленным любовницам Петра. Но эта связь
напомнила те россказни, которые шли когда-то о слишком уж жаркой любви между Петром и его сестрой. А
может статься, Катерина нечто заподозрила в привязанности Петра к Прасковье? Узрела взглядом природной
потаскухи то, что было скрыто от менее искушенных глаз?
Так или иначе, Петр решил умилостивить жену и немедля сыскал Катюшке жениха. Вскорости она сделалась
герцогиней Мекленбургской и отъехала в Шверин в сопровождении герцога Карла-Леопольда. И всеми было
тотчас отмечено, что Петр, который придавал такое огромное значение Курляндии, никогда туда не
заглядывал, а в чужой, бессмысленный Шверин знай наезжал то и дело… и немедля валился с Катюшкой на
ближайшее канапе – валился буквально на глазах у всех, даже не заботясь запереть двери в ту комнату, где сие
канапе стояло. Поэтому, конечно, неудивительно, что герцог Карл-Леопольд, который был мужчина бешеного
темперамента и нрава скандального, с женой беспрестанно сварился, даже бивал ее, а отцовство свое по
отношению к единственной дочери Анне признавал чисто условно, а чаще и вовсе никак не признавал.
Прасковья о неудачливом браке дочери весьма печалилась и наконец выхлопотала у Петра позволение
Катерине оставить супруга. Катюшка поселилась в Измайлове вместе с Анной. Однако к тому времени она не
в меру раздалась вширь, как-то опростилась, сделалась, словом, обычной бабой – а значит, утратила всякую
привлекательность для Петра, который, при всей своей неразборчивости («В теле его величества живет легион
бесов сладострастия!» – говорили о нем близко знающие его люди), любил в женщине не столько изобилие
плоти, сколько изюминку, словно в сладких булочках-жаворонках, кои пекут на день Сорока Мучеников и в
коих не столько сладкое тесто едят, сколько изюминки из него выбирают.
Только успела Прасковья утешиться, что любимая дочь и внучка теперь под ее крылышком, как новая
новость – брату Василию Федоровичу грозит опала! А все почему? Да потому, что решился поучить жену
кулаками!
Велика беда?! Небось для того бабы и замуж идут, чтобы битыми быть!
Прасковья словно забыла, что сама-то она ни разу битой мужем не была. А дочку Катюшку разлучила с
мужем именно потому, что герцог Карл-Леопольд слишком часто давал волю рукам. Брат же ее не просто
давал рукам своим эту самую волю – бивал жену смертным боем! Она просила развода, за нее вступался отец
ее, знатный царедворец и дипломат Григорий Долгорукий, – ну а за Салтыкова горой стояла Прасковья
Федоровна. Она беспрестанно просила заступничества и у Петра, и у Катерины Алексеевны. И до такой
степени осточертела им, что они стали пропускать эти просьб ы мимо ушей, а на письма царицы отвечать и
вовсе прекратили. Тем паче что доводы Долгоруких против Салтыкова были совершенно справедливы…
Узнав о таком небрежении государя и его жены, Прасковья Федоровна пришла в ярость. И немедленно
принялась изливать эту ярость в посланиях единственному человеку, который ее понимал, который ей
сочувствовал, который ее любил и которому она могла довериться вполне, – в письмах к Василию Юшкову,
находившемуся в это время в одной из своих вотчин. Конечно, она не обезумела настолько, чтобы открыто
доверить бумаге свое недовольство царем, а пуще – «этой змеей подколодной, коя его против любимой
невестки наущает». Под «змеей» разумелась та, что прежде звалась «сердешнинькая государыня-царица».
Прасковья припомнила ей теперь и ревность к Катюшке, из-за которой Петру пришлось поспешить с поисками
мужа для племянницы, вот и отдал ее за кого ни попадя. То есть в несчастливом браке дочери Прасковья тоже
винила императрицу! Все пени Прасковьи были надежно упрятаны под причудливое сочетание букв и цифр,
которые царица и ее любовник несколько лет назад сами для своей секретной переписки придумали. Ведь
иногда так надоедает притворяться! Так хочется дать волю чувствам и отвести душу в откровенной ругани
мнимых друзей и тайных неприятелей!.. А изругать Катерину в потайном письме для Прасковьи было как в
жару холодной водицы испить.
Будущая российская правительница Анна Леопольдовна родилась в 1718 г. в немецком городе Ростоке и была
названа Елизаветой Екатериной Христиной. Ее родители - герцог Карл Леопольд Мекленбург-Шверинский и
герцогиня Екатерина Иоанновна, дочь царя Ивана (Иоанна) V, племянница Петра I, - были людьми,
получившими совершенно различное воспитание. Их брак, заключенный по политическим мотивам, сказался
несчастливым. Екатерина Иоанновна умоляла Петра I разрешить ей оставить мужа и вернуться на родину.
Царь согласился, досадуя, однако, что своенравная и легкомысленная женщина разрушила его замысел - союз
России и Мекленбурга. В 1722 г. Екатерина Иоанновна вернулась в Россию с маленькой дочерью. Их взяла
под свою опеку стареющая царица Прасковья Федоровна, вдова Ивана V.
В Петербурге герцогиня Мекленбургская, пытаясь забыть тоску и унижения шестилетнего замужества,
устраивала бесконечные балы и пиры, оправдывая данное ей современниками прозвище Дикая Герцогиня.
Царица же занялась воспитанием внучки - поручила ее заботам "комнатной" девушки, обученной светским
манерам и грамоте.
Действительно, история краткого регентства Бирона показала, что в острые моменты, когда требовалось защитить честь
семьи и свою собственную, принц выглядел тряпкой, и не без оснований Бирон говорил со смехом саксонскому дипломату Пецольду,
что Антон Ульрих устроил заговор и привлек к нему… придворного шута, а потом на грозные вопросы регента отвечал с наивностью,
что ему «хотелось немножечко побунтовать». Еще раньше Бирон говорил саксонскому дипломату Пецольду с немалой долей
цинизма, что главное предназначение Антона Ульриха в России – «производить детей, но и на это он не настолько умен» и что нужно
желать, чтобы родившиеся от него дети были похожи более на мать, чем на отца. Словом, вряд ли бедный Антон Ульрих мог
рассчитывать на пылкую любовь молодой жены.
Драма же самой Анны состояла в том, что она совершенно не годилась для «ремесла королей» – управления государством.
Ее никогда к этому не готовили, да и никто об этом, кроме судьбы и случая, не думал. Анна не отличалась трудолюбием, у нее не
было честолюбия, энергии, воли, умения понравиться подданным приветливостью или, наоборот, привести их в трепет грозным
видом, как это успешно делала ее тетушка Анна Иоанновна. Фельдмаршал Миних писал, что Анна «по природе своей… была ленива
и никогда не появлялась в Кабинете. Когда я приходил по утрам с бумагами… которые требовали резолюции, она, чувствуя свою
неспособность, часто говорила: «Я хотела бы, чтобы мой сын был в таком возрасте, когда бы мог царствовать сам».
Далее Миних пишет то, что подтверждается другими источниками – письмами, мемуарами, даже портретами: «Она была от
природы неряшлива, повязывала голову белым платком, идя к обедне, не носила фижм и в таком виде появлялась публично за
столом и после полудня за игрой в карты с избранными ею партнерами, которыми были принц – ее супруг, граф Линар – посол
польского короля и фаворит великой княгини, маркиз де Ботта – посол австрийского императора, ее доверенное лицо… господин
Финч – английский посланник и мой брат (барон X. В. Миних)». Только в такой обстановке, дополняет сын фельдмаршала Эрнст, она
бывала свободна и весела в обществе.
Вечера эти проходили за закрытыми дверями в апартаментах ближайшей подруги правительницы и ее фрейлины Юлии
Менгден или, как презрительно звала ее потом императрица Елизавета Петровна, Жульки. Без этой, как писали современники,
«пригожей собой смуглянки» Анна не могла прожить и дня – так они были близки. Их отношения были необычайны и бросались в
глаза многим. Финч, знавший хорошо всю карточную компанию, писал, что любовь Анны к Юлии «была похожа на самую пламенную
любовь мужчины к женщине», что они часто спали вместе. Анна дарила Юлии бесценные подарки, в том числе полностью
обставленный дом.
Многие наблюдатели сообщали, что, кроме Юлии, на Анну оказывал огромное влияние граф Линар, тотчас же появившийся
после прихода Анны к власти. Говорили о предстоящем браке Линара и Юлии. Цель его состояла в том, чтобы прикрыть связь
правительницы с кем-то из этой пары. Во всяком случае, французский посланник Шетарди видел записку Линара к правительнице,
перехваченную людьми Елизаветы Петровны. Тон и содержание ее не оставляли сомнений относительно истинных причин этого
события. Осенью 1741 года Линар уехал в Дрезден, чтобы получить там отставку и стать при Анне Леопольдовне обер-камергером.
Как известно, эту ключевую в управлении Россией роль при Анне Иоанновне играл Бирон. Теперь на нее готовился Линар. По дороге в
Петербург Линару стало известно о свержении Анны Леопольдовны, и он повернул назад. И правильно, надо сказать, сделал – не
избежать бы ему путешествия в Сибирь.
В ожидании Линара Анна и Юлия долгими вечерами, сидя у камина, занимались рукоделием – спарывали золотой позумент с
бесчисленных камзолов Бирона, чтобы отправить его на переплавку. Юлия давала советы своей сердечной подруге, как управлять
Россией… Анна Леопольдовна была существом безобидным и добрым. Правда, как писал Манштейн, правительница «любила делать
добро, но вместе с тем не умела делать его кстати». Таким, как Анна, – наивным, простодушным и доверчивым, места в волчьей стае
политиков не было, рано или поздно такие случайные люди гибнут. Так и произошло с Анной Леопольдовной. В октябре – ноябре 1741
года, получив достоверные известия о заговоре Елизаветы Петровны, Анна поступила наивно и глупо… Но об этом будет рассказано
позже.
Единственный документ, который дает представление о подлинной жизни маленького императора Ивана – систематическая
опись императорских покоев. Пройдя через множество комнат и зал, мы попадаем в спальню Ивана. Здесь всем командовала
старшая мамка царя Анна Юшкова, не отходившая от младенца ни на шаг. Ночевала она в соседней комнате, рядом жила и
тщательно выбранная из множества кандидаток кормилица Екатерина Иванова со своим сыном – молочным братом Ивана. У царя
было две дубовые колыбели, оклеенные снаружи парчой, а изнутри – зеленой тафтой. Колыбели специально строил лучший мастер
Адмиралтейства. На маленьких скамеечках лежали мягкие подушечки, покрытые алым сукном. Не менее красивы были и маленькие
кресла – малиновый бархат, золотой позумент. Первый трон императора был пока на колесах – кресло с высокой спинкой и ножками.
Мебель, убранство комнат – все это было произведениями искусства, созданными выдающимися мастерами. Особенно великолепны
были вышитые золотом и серебром обои. Оконные и дверные занавеси подбирались в тон обоям, которые были всех цветов радуги:
зеленые, желтые, малиновые, синие. Пол также обивали красным или зеленым сукном, заглушавшим все шумы и скрипы. До чудесной
опочивальни царя мог долетать лишь нежный перезвон часов да легкое шуршание платьев служанок и фрейлин, которые сдували
каждую пылинку с младенца – повелителя их жизни. Дошло до нас и первое описание «путешествия» императора из Летнего в Зимний
дворец в субботу 21 октября 1740 года, составленное Э. Финчем: «По дороге я встретил юного государя. Его величество сопровождал
отряд гвардии, впереди ехал обер-гофмаршал и другой высший чин двора, камергеры шли пешком. Сам государь в карете лежал на
коленях кормилицы, его сопровождала мать, великая княгиня Анна Леопольдовна. За их первой каретой ехало еще несколько,
образуя поезд. Я немедленно остановил свой экипаж и вышел из него, чтобы поклониться Его величеству и Ее величеству».
Возможно, императора возили посмотреть на невиданные подарки, прибывшие из Персии, – огромных слонов и верблюдов.
Десятого октября 1740 года петербуржцы высыпали на улицу, чтобы поглазеть на удивительное зрелище – в столицу вступало
посольство персидского шаха Надира. К этому времени Надир достиг вершины своего могущества – к его ногам пала Индия, империя
Великих Моголов. Разграбив Дели, он вывез оттуда сказочно богатые трофеи, и частью их он решил поделиться со своим великим
северным соседом, который, как и Надир, воевал с турками.
Огромный красочный караван прошел по Невскому проспекту. Посол, в расшитых золотом одеждах, гарцевал на
великолепном скакуне, следом величественно вышагивали четырнадцать слонов – живые подарки Надира императору Ивану.
Бесконечная вереница мулов и верблюдов тащила подарки и припасы посольства. Но это было не все посольство. Вступление
персидского каравана в Астрахань вызвало панику в столице – шестнадцатитысячное посольство напоминало армию, укрывшуюся в
тени пальмовой ветви мира. С трудом удалось уговорить персов сократить посольство в четыре раза, но и так оно оставалось
огромным.
Источник: http://ekaterina-ii.niv.ru/ekaterina-ii/history/istoricheskie-portrety/naumov-anna-leopoldovna-i-ioann-viantonovich.htm
Про младенца же говорили: «Иван стал царствовать чуть не в утробе, а кончил – не успев заговорить».
Кормилица отнесла младенца Ивана в кордегардию, где Елизавета взяла его на колени. Слыша радостные
возгласы на улице, ребенок развеселился и, улыбаясь Елизавете, запрыгал у нее на руках. Елизавета
растрогалась. «Гулит несчастное дитя! – сказала она при всех. – Ты не знаешь, что клики сии лишают тебя
престола. Виноваты одни твои родители».
Итак, при переезде из Ораниенбурга четырехлетний Иван был изолирован от родителей и воспитывался
отдельно. Иоанн VI пробыл там около 12 лет в полном одиночестве. Единственный человек, который виделся
с ним, был наблюдавший за ним майор Миллер. Однако слухи о его пребывании в Холмогорах быстро
распространились. Это место не показалось Елизавете достаточно надежным. И Иоанна VI было решено
перевести в Шлиссельбург.
В 1756 г. юношу привезли в Шлиссельбургскую крепость, в которой он содержался в условиях абсолютной
секретности: к нему никого не допускали и его не должен был видеть никто, включая крепостных служителей.
В Шлиссельбурге его содержали в одиночном заключении. О том, кто этот узник, знали только три офицера.
Сохранившиеся сведения позволяют, однако, утверждать, что Иван знал о своем царском происхождении.
Кто-то из охраны научил его читать.
А в камере была так называемая Елизаветинская библия, которая была после перевода по указу императрицы
Елизаветы издана в России в 1751 году. И Иоанну разрешили читать Библию.
Елизаветинская Библия – это название перевода Библии на церковно-славянском языке, изданного в 1751
году в правление императрицы Елизаветы Петровны (от ее имени перевод и получил свое название).
Елизаветинская Библия с незначительными поправками до настоящего времени используется как
авторизованный для богослужения текст в Русской православной церкви.
Во время изучения документов по истории Иоанна Антоновича, я, несмотря на субъективность суждений о
его помутившемся рассудке, пришел к твердому убеждению, что Святое писание как раз и спасло императора
Ивана. Оно помогло ему сохранить человеческий облик и здравый рассудок в нечеловеческих, звериных
условиях жизни в «сучьей будке» (так называют камеру-одиночку) в течение долгих лет заключения. И
тогда мой главный герой исторической хроники в стихах «Император Иван» мог заговорить словами
Библии. Иван Антонович мог знать часть Библии наизусть.
Как будто в искупление греха Елизаветы, свергнувшей на мучение императора Ивана, Господь надоумил ее
издать перевод Библии к моменту заточения этого Ивана в 1756 году в «необитаемую» камеру-одиночку в
Шлиссельбургской крепости, чтобы эта Библия спасла его от потери человеческого облика.
И это спасение разума российского императора Ивана Антоновича Библией является историческим чудом.
Иван часто сидел за столом перед раскрытой Библией.
И для Елизаветы, и для сменивших ее Петра III и Екатерины II Иван продолжал оставаться постоянной
угрозой. Хотя он был теперь уже почти что легендой, его не забыли. Около десятка раз возникали заговоры,
имевшие целью освободить свергнутого императора из неволи и вновь возвести его на престол. Люди
принимали смерть за спасение Ивана.
Например, Манштейн до конца жизни оставался в Пруссии, на службе Фридриха II. И к этому времени
относится произведенная при его участии попытка некоторых членов прусского правительства произвести в
России бунт в пользу Ивана Антоновича путем привлечения к этому делу раскольников, живших на Ветке. На
прусской службе Манштейн достиг чина генерала, участвовал в семилетней войне и в 1757 г.
Важность тайного заключения Ивана подтверждается тем, что его в камере посещала императрица Елизавета.
В 1762 году Ивана VI посетил император Петр III, который собирался выпустить его из тюрьмы и устроить
каким-нибудь служащим при царском дворе. Под видом офицера он посетил Иоанна VI и нашел, что жилище
его скудно меблировано, сам узник одет бедно, говорит бессвязно. Но Иван на вопрос Петра III: «Ты знаешь,
кто ты?» ответил четко: «Я император Иван» и замахнулся на него табуреткой (после чего ее привинтили к
полу). Тогда Петр III велел бить его нещадно и сажать на цепь за малейшее неповиновение. Петр считал, что
умственные способности узника расстроены.
После убийства Петра III власть перешла к Екатерине II. Ею было заменено окружение Иоанна и издан указ,
предписывающий склонять пленника к принятию монашества. Она решила отправить его монахом подальше
от столицы в монастырь под постоянным присмотром. А двум его стражникам велела дать строгое
предписание никому узника не выдавать, а при попытке освободить его кем-либо из сторонников, охране
приказала умертвить Иоанна. Через некоторое время Екатерине было доложено, что арестант согласен
принять монашеский чин. Вот тогда доверчивый Иван стал мечтать о жизни в монастыре. Видевшая его в 1762
году Екатерина II утверждала, что он был сумасшедшим. Но это была ложь, чтобы скрыть способность Ивана
управлять страной по-праву. Екатерине даже предлагали выйти замуж за Ивана Антоновича, чтобы легитимно
утвердиться на престоле, который она заняла незаконно.
При Иване Антоновиче находились безотлучно два сторожа, которым было строго наказано: скорее умертвить
пленника, но не выпускать его на волю. И, тем не менее, однажды Иван быстро принес из-за ширмы свою
металлическую миску, забрался на стол и выбросил ее из своего тюремного окна. Эту миску нашли во дворе
тюрьмы и увидели, что на ней было нацарапано «Я Император Иван». В Шлиссельбурге поднялся страшный
переполох.
Так люди узнали, в какой камере сидит император Иван.
В июне 1764 года святая блаженная Ксения Петербургская стала целыми днями горько плакать. (В моей
исторической хронике Борис Рябухин «Император Иван» она стала узнаваемым прообразом Аксиньи).
Все люди, встречавшиеся с ней, видя ее в слезах, жалели блаженную, спрашивали: «Что ты, Андрей
Федорович, плачешь? Не обидел ли тебя кто?»
Блаженная отвечала: «Там кровь, кровь, кровь! Там реки налились кровью, там каналы кровавые, там кровь,
кровь». И плакала еще сильнее.
Но этих странных слов тогда никто не понял.
А три недели спустя предсказание блаженной Ксении исполнилось: при попытке освобождения Иоанн
Антонович был зверски убит в каземате Шлиссельбургской крепости.
Около десятка раз возникали заговоры, имевшие целью освободить свергнутого императора Ивана из неволи и
вновь возвести его на престол. Последняя такая попытка была предпринята в 1764 году, когда подпоручик
Мирович, несший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, решил освободить «царя Ивана».
Несмотря на строгость соблюдения тайны, стоявший в гарнизоне крепости подпоручик Смоленского
пехотного полка Василий Яковлевич Мирович узнал ее, и решил совершить переворот, освободив Иоанна и
провозгласив его императором. С помощью поддельных манифестов, он склонил на свою сторону
гарнизонных солдат, арестовал коменданта крепости и потребовал выдачи Иоанна. После недолгого
сопротивления, охрана сдалась, предварительно выполнив инструкцию Екатерины и убив узника.
«Цифирная азбука», придуманная любовниками, на самом деле была проста. Все буквы перенумерованы,
подряд и наоборот. Буква, употребляемая первый раз, обозначалась цифрой из первого, прямого перечня
нумерации, во второй – из второго, обратного, а попадаясь в третий раз, она так и писалась буквою. Титлы
ставили над цифрами, как над буквами, ради путаницы постороннего глаза – буде ему письмо попадется.
Количество слов в строке было не произвольное – тут имелись свои хитрости, опять же путаницы ради.
Впрочем, Прасковья Федоровна верила в свою осторожность и в осторожность Василия Алексеевича. Они и
впрямь оба были бережны с подобными опасными письмами и по прочтении сразу же сжигали их. Одинединственный раз Юшков отступил от сего правила… и надо же тут было взяться подьячему Деревнину!
В это время царица и Юшков были оба в Москве. Наездами в старую столицу Прасковья останавливалась в
доме брата. Юшков хватился пропавшего письма, но вскоре узнал, где оно: Деревнин о находке не молчал, он
хотел отнести ее в полицию, а то и прямиком передать государю. Правильно смекнул подьячий: ну кто станет
о вещах неважнецких цифирью непонятною письма писывать!
Прознав, где опасная бумага, Прасковья и Юшков немедля решили ее у Деревнина вымучить. В те времена
при боярских домах имелись этакие казенки – особые помещения вроде домашних тюрем. При случае там
можно было и пыточную камеру устроить… что и сделал Василий Юшков, захватив Деревнина.
Однако человеком Юшков был мягким и, по большому счету, незлобивым. У него недостало духу как
подобает истерзать Деревнина. А тот не сознался, где письмо, ибо почуял: в нем и впрямь заключена большая
опасность для Юшкова и царицы. Надобно сказать, что у Деревнина давно горела душа против хозяйки и ее
фаворита: они то и дело цеплялись к нему, упрекали, мол, он-де их обкрадывает, доходы с имений утаивает,
себе в карман кладет. Это казалось Деревнину порядочным безобразием. Нет, его оскорбляло не обвинение –
обвинение-то было совершенно справедливым, он воровал у царицы почем зря. Да и разве ж такое возможно –
подьячему не украсть?! Дело обыкновенное, стоит ли из-за него свариться и даже драться?
Вот за эти свары и драки он и решил отомстить Юшкову и Прасковье.
Выбравшись чудом из домашней казенки, он ударился в бега, чая добраться до Петербурга, нажаловаться
царю на самоуправство его невестки да заодно подать на нее извет в написании цифирного письма. Прасковья
подала на беглого подьячего в розыск, его захватили, и обер-полицмейстер Греков, перед Прасковьей
заискивающий, сообщил ей, что Деревнин снова в казенке, на сей раз – в полицейской… Обер-полицмейстер
вполне уверился, что арестованный действовал «злым, отчаянным, воровским замыслом на честь ее
величества Прасковьи Федоровны и к поношению ее имени», а потому предоставил ей полную свободу
действий.
Царица немедля собралась и ринулась в Тайную канцелярию, в подвалах которой находился узник.
Ворвалась она в сии подвалы с таким напором и яростью, что полицейская стража спасовала перед ней и
пропустила к арестанту. Тем паче что при ней было человек двадцать доверенных слуг – мужиков
неслабеньких.
Едва завидев Деревнина, Прасковья пустила в ход трость (у нее последнее время болели ноги, она
прихрамывала). Сначала она помалкивала и лишь пыхтела; потом принялась причитать:
– Куда дел? Подай письмо сюда! Письмо на меня подал, казну покрал, совсем покрал!
Покрытый синяками и кровоподтеками Деревнин валялся у нее в ногах и каялся. Но Прасковью было не
остановить – как же, ведь письмо-то ее где-то у высокого начальства! Может быть, уже кто-то постигнул
значение цифр? Она попала в такой жуткий переплет по вине сего недостойного подьячего – и должна его
щадить?! Да ведь если до Петра и Катерины дойдет содержание письма – ей, Прасковье, не жить! Деверь, при
всей его былой любви к ней, ее не помилует!
И она охаживала Деревнина тростью с новой силой и свирепостью, а затем велела обжигать его лицо
головней из очага.
– Благоверная государыня, взмилуйся и помилуй! – закричал ее стременной Никита Иевлев, перекрывая
безумный вой Деревнина, у которого сгорели борода и волосы. – Статно ли то, что ты делаешь, и что есть в
этом хорошего?!
Но царица его не слышала и слышать не хотела, а через минуту Иевлев понял: это еще цветочки…
Прасковья велела принести из кареты бутыль с водкой, облила распятого на козлах страдальца и снова
поднесла к его лицу огонь…
Между тем о происходящем в Тайной канцелярии сделалось известно генерал-прокурору Павлу Ивановичу
Ягужинскому, который явился в казенку и с превеликим трудом утихомирил разъяренную царицу. Унял он ее
лишь тем, что обещал завтра снова отдать ей Деревнина на расправу, причем посулил прислать его домой к
Прасковье.
– Пришли в Измайлово! – приказала царица – и сама отправилась в Измайлово, хоть было уже за полночь.
Однако ни завтра, ни послезавтра она Деревнина не дождалась: в Тайной канцелярии порешили ждать
государя и отдать дело на его разрешение. Деревнина кое-как начали лечить. Шло время, и Прасковья ждала
появления Петра все с большим страхом, ибо до нее начало доходить: она сама, своей бабьей дуростью и
вспыльчивостью, придала находке Деревнина чрезмерно большое значение. И теперь Петр не успокоится,
пока не узнает содержания цифирного письма…
«Боже! Где был мой разум? Где был мой ангел-хранитель? И куда же ты, Господи, смотрел?!» – думала
Прасковья, не уставая трястись от ужаса.
Впервые она ждала приезда деверя не с любовью и надеждой, а с неприкрытым ужасом. Она даже заболела
от страха и два месяца носа не казала в Москву. Правда, государь навестил ее сам, приехав в Измайлово, и
Прасковья поняла, что он еще не знает ни о чем. Иначе не был бы он по-прежнему приветлив.
Строго говоря, у Петра было чем в ту пору заниматься. «Птенцы его гнезда» все были заядлые казнокрады. В
те дни пострадали Шафиров, Скорняков-Писарев, даже сам Меншиков, а уж чинов низших и не счесть. Но вот
наконец дошла очередь и до Деревнина.
Учинили следствие по делу об избиении. Виновных надобно было наказать. Вся свита Прасковьи была
заключена в железы и бита батогами – в числе прочих оказался и Никита Иевлев, единственный, кто свою
госпожу пытался усмирить.
А дело о цифирном письме Петр вел сам. Он позвал к себе Василия Юшкова и беседовал с ним один на
один. Юшков отвирался как мог и нес такую околесицу, что Петр, который, как еще лет тридцать назад
правильно заметила Прасковья, дураком отнюдь не был, сразу смекнул: тайны в том письме заключены
страшные. Вопрос один: стоит ли их вскрывать?
И он повернул дело как-то так, что виноватым во всем оказался Юшков. Он носил при себе цифирное
письмо, он его потерял, он не хотел открывать его содержания…
Впрочем, на дыбу и под кнут запирающегося Юшкова не повлекли. Его всего-то сослали в Нижний
Новгород.
«Господин вице-губернатор! – самолично писал Петр. – По нашему указу, послан в Нижний Василий
Алексеевич, сын Юшкова, с ундер-офицером от гвардии, Никитою Ржевским. И когда оный ундер-офицер с
ним в Нижний приедет, тогда Юшкова от него примите и до указу нашего велите ему жить в Нижнем, не
выезжая никуда».
А между тем дело битого и обожженного Деревнина передали из Тайной канцелярии в канцелярию Высшего
суда, затем в Кабинет его величества, затем… затем оно осело в архивных бумагах [11]. Участь Деревнина точно
так же канула в неизвестность. Дело о цифирном письме было благополучно похерено, так что зря Прасковья
опасалась, что старинная пословица о девере и невестке изменила свое значение.
Так-то оно так… А все же переизбыточные волнения и разлука с «радостью и светом» Василием Юшковым
не прошли для нее даром. С превеликим трудом выдержала она новое путешествие в Петербург, там стойко
принимала участие в праздновании тридцатилетия своей дочери Прасковьи, а главное – во многочисленных
увеселениях, устроенных по поводу годовщины Ништадтского мира, радуясь, как дитя, миру, вновь
воцарившемуся у нее с деверем и его женой. Но стоило вспомнить, на каком волоске все висело, стоило
представить, что она больше не увидит ненаглядного Василия, как у Прасковьи Федоровны начинались
сердечные припадки. Один из них оказался для нее роковым. Его усилило еще и то, что осень 1723 года
оказалась весьма непогодной. 2 октября случилось одно из сильнейших наводнений: ветер с моря нагнал воду,
Нева затопила почти все улицы, поднявшись на 7 футов и 7 дюймов. Жители пребывали в страхе и ожидании
близкой погибели…
Несмотря на то что по улицам теперь нужно было не ездить, а плавать, Петр прибыл в дом Прасковьи
Федоровны на Васильевском острове и прошел в опочивальню умирающей невестки. В передней комнате
толпился все тот же «госпиталь ханжей и уродов» в сопровождении многочисленных попов. Петр только
шикнул – никого не стало!
Он захотел остаться с Прасковьей Федоровной наедине. Однако она пребывала в беспамятстве и так и не
увидела Петра. Царь долго стоял у одра, о чем-то размышляя. Бог весть о чем… Может быть, вспоминал, как
однажды караулил дружкой под дверью опочивальни своего брата Ивана и его новобрачной жены?
Она была высокая, румяная, полногрудая, с кудряшками на висках и ямочками на румяных щеках. А на ее
нежной груди потом остались красные следы от его щетинистых мальчишеских усов. И живот у нее был
мягкий, влажный от пота…
А Господь его знает, о чем думал Петр! В мыслях своих царь никому так и не открылся. Зато спустя
несколько дней он сам, лично, ведал каждой мельчайшей деталью торжественного погребения Прасковьи
Федоровны: даже сам выбирал, какого цвета (непременно лилового, ибо это цвет королевского траура!) будет
балдахин ее катафалка, как станет выглядеть сам катафалк и какую предпочесть объярь, из которой сошьют
последний наряд для его невестки…
Между прочим, объярь сия выбрана была белая, как на платье новобрачной, – красоты неописуемой, словно
бы снегом искристым припорошенная. А катафалк… катафалк Прасковьи напоминал парадную постель.
Такую, на которую возводят молодых – первой брачной ночи ради…
1
Титл, или титло, – надстрочный знак в старославянском и древнерусском языке, указывающий на
сокращение слова, над которым стоит. Например, слово «Господь» писалось под титлом как «Гдь»,
«человекъ» – «члкъ» и т. п.
2
Устав – тип почерка древних славянских рукописей, с четким начертанием каждой буквы.
3
Иван V Алексеевич (1666—1696) – царь и великий князь, старший сводный брат Петра Великого; в 1682 г.
вместе с Петром объявлен на царство, но правила их сестра Софья. Как при ней, так и при Петре Иван никогда
не касался дел управления по причине нездоровья и слабоумия.
4
Голицын Василий Васильевич (1643—1717) – боярин, князь, известный государственный деятель России
конца XVII в., военачальник, дипломат, один из образованнейших людей того времени. Известен как фаворит
царевны Софьи в период ее регентства при малолетних братьях-царях Петре I и Иване V. Окончил жизнь в
ссылке в Архангельском крае.
5
Следует отметить, что настоящее имя отца царицы Прасковьи было Александр, однако незадолго до свадьбы
дочери с царем Иваном Алексеевичем он не только получил боярский чин, но и был переименован в Федора –
в память недавно умершего царя Федора Алексеевича, сына Алексея Михайловича Тишайшего.
6
Объярь – драгоценная иранская ткань сложного переплетения, с золотой и серебряной нитью,
напоминающая парчу.
7
Подклеть – нижняя часть избы или терема, рубленого дома, людская комната или рабочее помещение.
8
В церкви так называют покровы на сосуды со святыми дарами.
9
Вежлив.
10
Видимо, это не столь уж редкое явление. Петр I в 11—13 лет выглядел на все 16 и ни одной юбки мимо себя
не пропускал; неотразимой мужской привлекательностью и силой обладал юный император Петр II, который,
судя по отзывам современников, с 10—11 лет славился неутомимыми победами над прекрасным полом. Теми
же качествами обладал и король-солнце Людовик XIV. Нельзя не вспомнить и Казанову, который отнюдь не
ждал совершеннолетия, чтобы начать свои победы в любовных баталиях. Вообще этим молодым да ранним
имя – легион!
11
Письмо Прасковьи хранится там по сию пору – так и не разгаданное, за исключением первой фразы:
«Радость мой свет!» По ней Петр мог догадаться только о том, что и так знал: о неизбывной любви невестки к
Юшкову. Может, именно поэтому он и отправил Василия Алексеевича в Нижний?
12
То есть около двух с половиной метров.
Ники́та Моисе́евич Зо́тов (ок. 1644—1718) — учитель Петра Великого. В 1710 году ему был дан титул графа,
унаследованный его потомками.
В Москве сохранились палаты Никиты Зотова — Кремлёвская набережная, д. 1/9.
Биография
Родился в семье дьяка Моисея Васильевича Зотова. В 1677 году, дьяк Зотов был рекомендован царю Фёдору
Алексеевичу боярином Соковниным; учительские способности его были испытаны Симеоном Полоцким, и
ему было поручено учение пятилетнего царевича Петра. Главный предмет преподавания, кроме грамоты,
заключался в чтении и учении Часослова, Псалтыря и Евангелия; обыкновенный курс учения царевича
дополнялся под руководством Зотова так называемыми «Потешными книгами с кунштами» (картинами).
В августе 1680 года Зотов был отправлен в Крым вместе с стольником Тяпкиным, для окончания мирных
переговоров с ханом Мурадом Гиреем, и принял участие в заключении Бахчисарайского мира.
В 1690-х Зотов занимал место думного дьяка. В 1703 году заведовал Ближней походной канцелярией,
был печатником. Как старый, опытный «излагатель» царской воли, в указах назывался «ближним советником
и ближней канцелярии генерал-президентом». Весьма видную роль он играл в дружеской компании
приближенных лиц государя — Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор. В этой компании,
где Пётр назывался «святейшим протодиаконом», Зотов носил титул «архиепископа прешпурского, всея Яузы
и всего Кокуя патриарха», а также «святейшего и всешутейшего Ианикиты» (с 1 января 1692 года).
В 1714 году семидесятилетний старик Зотов, наполовину выживший из ума, вздумал жениться на вдове
капитана Стремоухова — Анне Еремеевне Пашковой (тётке петровского денщика). Пётр сначала был против
этого брака, но потом уступил желанию Зотова и в начале 1715 года отпраздновал свадьбу шутовского
патриарха с приличным его званию торжеством. После смерти Зотова его пост «патриарха»
унаследовал Бутурлин, которого царь заставил жениться на зотовской же вдове.
Изображение
Судя по описи, его парсуна висела в Преображенском дворце. Молева пишет, что собиратель и знаток
русского искусства во Франции С. Белиц присылал ей из Парижа фотокопию с возможного списка с этого
портрета.
Янычары – так Петр I презрительно называл стрельцов.
Петр I - Великий, господин бомбардир, антихрист, мин херц (мое сердце (сердечный друг), душа моя !). - так
звал его Меньшиков.
Еще в 1690 г. в покоях царевны давались «комедии», а в 1706 году она организовала в Преображенском
театральные представления «для охотных смотрельщиков», в которых участвовали приближенные и слуги ее.
Ставились инсценировки из житий святых, сюжеты переводных романов, приспособленные под русскую
действительность и т.д. Тем самым она возобновила почин своего отца, по повелению которого еще в 1672
году пастор Иоганн Годфрид Грегори написал пьесу «Артаксерксово действо» по мотивам библейской Книги
Эсфири. Когда она была им же и поставлена, то царю до того понравилась, что он будто бы смотрел спектакль
снова и снова целых десять часов (!). Это свидетельство Л. Рингубера, конечно же, не может не вызвать
удивления, смешанного с сомнением. В любом случае, стоило бы посочувствовать актерам, в качестве
которых выступали поначалу дети жителей Немецкой слободы – ученики церковной школы. После переезда в
Петербург Наталья Алексеевна не изменила своему увлечению и создала еще один любительский театр
(заметим, общедоступный для благородной публики и бесплатный), для которого уже создавались новые
специальные пьесы, в том числе, и самой царевной, выступавшей одновременно и режиссером постановок.
Считается, что ее перу принадлежат «Комедия о святой Екатерине», «Хрисанф и Дария», «Цезарь Оттон»,
«Святая Евдокия».
Стараниями державной сестрицы Петра Алексеевича в столице в 1714 году появилось первое театральное
здание с партером и ложами (на пересечении Воскресенского проспекта и Сергиевской улицы). В Петербурге
же царевна основала еще одно новшество: домовые церкви. При ее дворце на Крестовом острове в 1711 году
был устроен первый из таких храмов (к слову сказать, остров этот на карте 1717 года отмечен как «остров
святой Натальи»). Кроме того, она основала и первую в Петербурге богадельню для содержания старых и
убогих мирянок, а также на достаточно скромные средства, выделяемые любимым братом на собственное
содержание, финансировала постройку нескольких церквей, в том числе Вознесения Христова, а также
Смоленско-Корнилиевскую церковь в Переяславле-Залесском (место, разумеется, не случайное, – ведь и
поныне там хранится знаменитый ботик Петра). Любила посещать старца Зосиму и покровительствовала его
Свято-Смоленской пустыни. Искренняя и глубокая набожность царевны была противоположностью буйному
нраву государя, действия которого нередко носили оскорбительный для церкви характер. Как выносила она
это? Могла ли не увещевать? С точки зрения исторической психологии, молчание ее кажется невероятным.
Однако, свидетельств нет. Но именно благонравной любимой сестре Петр I доверил первые заботы о Марте
Скавронской, будущей императрице Екатерине I, которую Наталья обучала русскому языку и обычаям
страны. В доме Натальи Романовой эта особа и была крещена в православие. А еще раньше препоручил
воспитание сына, царевича Алексея, после того как Евдокия Лопухина, первая жена его, была пострижена по
мужнину приказу в монахини (1698). Правда, родственники эксцарицы, приписавшие охлаждение царя к
супруге как раз стараниям Натальи, настраивали наследника трона против его воспитательницы, так что, по
одной из версий, в последние годы жизни царевны Алексей отстранился от нее. Впрочем, это только одна из
версий. А по другой, в частности, по сообщению голландца Деби, «великая княжна Наталия, умирая, сказала
царевичу Алексею: «Пока я была жива, я удерживала брата от враждебных намерений против тебя; но теперь
умираю, и время тебе самому о себе промыслить; лучше всего, при первом случае отдайся под
покровительство императора». Наталья Алексеевна скончалась в 1716 году, 43 лет от роду, после
продолжительной болезни. Венценосный брат ее находился на ту пору в Данциге вместе с супругой. Усопшая
была похоронена на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Здесь же нашло упокоение тело
крестника царевны, Петра Петровича. Затем останки обоих были перенесены в Благовещенскую церковь.
Более двухсот томов из личной библиотеки Натальи Романовой поступили в царское книгохранилище,
театральная же часть ее была отослана в Санкт-петербургскую типографию. Хранение в часто затапливаемом
амбаре, к тому же в соседстве с запасами конопляного масла, не могло не сказаться на сохранности
литературы, по большей части, рукописной. К.Валишевский в «Царстве женщин» писал: «С сестрой Петра
Великого, Натальей Алексеевной, появляется новый тип – тип артистки, писательницы, провозвестницы
женщины-доктора будущего». Увы, порой историческая память проделывает невероятные фокусы с фактами.
Например, драматургическая и режиссерская деятельность Натальи Алексеевны долгое время приписывалась
другой царевне – Софье. Но время рано или поздно все ставит на свои места…
Автор: Валентина Пономарева
Фактически к власти пришёл клан Нарышкиных и вызванный из ссылки Артамон Матвеев, объявленный
«великим опекуном». Сторонникам Ивана Алексеевича было затруднительно поддерживать их претендента,
который не мог царствовать из-за крайне слабого здоровья. Организаторы фактически дворцового переворота
объявили версию о собственноручной передаче «скипетра» умирающим Феодором Алексеевичем своему
младшему брату Петру, но достоверных свидетельств тому предъявлено не было.
В 1686 году 14-летний Пётр завёл при своих «потешных» артиллерию. Огнестрельный мастер Фёдор Зоммер
показывал царю гранатное и огнестрельное дело. Из Пушкарского приказа были доставлены 16 пушек. Для
управления тяжёлыми орудиями царь взял из Конюшенного приказа охочих к военному делу взрослых
служителей, которых одели в мундиры иноземного покроя и определили потешными пушкарями.
Первым надел иноземный мундир Сергей Бухвостов. Впоследствии Пётр заказал бронзовый бюст этого
первого русского солдата, как он называл Бухвостова. Потешный полк стал называться Преображенским, по
месту своего расквартирования — селу Преображенское под Москвой.
В Преображенском, против дворца, на берегу Яузы был построен «потешный городок». При постройке
крепости Пётр сам деятельно работал, помогал рубить бревна, устанавливать пушки. Здесь же
расквартировывался созданный Петром «Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор» —
пародия на Православную Церковь.
Сама крепость была названа Прешбургом, вероятно, по имени знаменитой в то время австрийской крепости
Пресбург (ныне Братислава — столица Словакии), о которой он слышал от капитана Зоммера.
Тогда же, в 1686 году, появились под Прешбургом на Яузе первые потешные суда — большой шняк и струг с
лодками. В эти годы Пётр заинтересовался всеми науками, которые были связаны с военным делом. Под
руководством голландца Тиммермана он изучал арифметику, геометрию, военные науки.
Прогуливаясь однажды с Тиммерманом по селу Измайлово, Пётр зашёл на Льняной двор, в амбаре которого
нашёл английский ботик. В 1688 году он поручил голландцу Карштену Брандту отремонтировать, вооружить
и оснастить этот бот, а затем спустить на Яузу.
Однако Яуза и Просяной пруд оказались тесными для корабля, поэтому Пётр отправился в ПереславльЗалесский, к Плещееву озеру, где заложил первую верфь для строительства судов.
«Потешных» уже было два полка: к Преображенскому прибавился Семёновский, расположившийся в селе
Семёновское. Прешбург уже совершенно походил на настоящую крепость. Для командования полками и
изучения военной науки нужны были люди знающие и опытные. Но среди русских придворных таких не было.
Так Пётр появился в Немецкой слободе.
Немецкая слобода была ближайшей «соседкой» села Преображенское, и Пётр уже давно присматривался к её
любопытной жизни. Всё большее и большее количество иностранцев при дворе царя Петра, как например,
Франц Тиммерман и Карштен Брандт, были выходцами из Немецкой слободы.
Всё это незаметно привело к тому, что царь стал частым гостем в слободе, где скоро оказался большим
поклонником непринужденной иноземной жизни. Пётр закурил немецкую трубку, стал посещать немецкие
вечеринки с танцами и выпивкой, познакомился с Патриком Гордоном, Францем Яковлевичем Лефортом —
будущими сподвижниками Петра, завёл роман с Анной Монс.
Анхен – любовница Петра I Анна Монс.
Петр считал Меншикова незаменимым соратником. Несомненно, Меншиков обладал умом, кипучей энергией,
хваткой и интуицией. «Счастья баловень безродный, полудержавный властелин», как назвал Меншикова в
поэме «Полтава» А. С. Пушкин. После смерти Лефорта Пётр сказал о Меншикове: «Осталась у меня одна
рука, вороватая, да верная».
О происхождении Меншикова достоверных (документальных) сведений не сохранилось, мнения историков на
этот счёт весьма разноречивы. Отец, Данила Меншиков, умер в 1695 году. По популярной в народе версии, до
того, как попасть в окружение Ф. Я. Лефорта, будущий «полудержавный властелин» продавал в столице
пироги. Вот как эту историю приводит Н. И. Костомаров:
Мальчишка отличался остроумными выходками и балагурством, что было в обычае у русских разносчиков,
этим он заманивал к себе покупателей. Случилось ему проходить мимо дворца знаменитого и сильного в то
время Лефорта; увидев забавного мальчика, Лефорт позвал его к себе в комнату и спросил: «Что возьмешь за
всю свою коробку с пирогами?» — «Пироги извольте купить, а коробки без позволения хозяина я продать не
смею», — отвечал Александр — так звали уличного мальчика. «Хочешь у меня служить?» — спросил его
Лефорт. «Очень рад, — отвечал тот, — только надобно отойти от хозяина». Лефорт купил у него все пирожки
и сказал: «Когда отойдёшь от пирожника, тотчас приходи ко мне». С неохотой отпустил пирожник мальчика и
сделал это только потому, что важный господин брал его в свою прислугу. Меншиков поступил к Лефорту и
надел его ливрею.
— Н.И. Костомаров. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. Второй отдел: Господство
дома Романовых до вступления на престол Екатерины II. Выпуск шестой: XVIII столетие
При жизни Меншикова считалось, что он выходец из литовских дворян, хотя эта версия традиционно
вызывает сомнения у историков. Легенда о продавце пирожков, впрочем, могла быть пущена в оборот
противниками князя, чтобы принизить его, как на то указывал ещё А. С. Пушкин:
…Меншиков происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши своё родовое имение. Никогда не
был он лакеем и не продавал подовых пирогов. Это шутка бояр, принятая историками за истину.
— Пушкин А.С.: История Петра. Подготовительные тексты. Года 1701 и 1702
Зарубежные наблюдатели представляли Меншикова человеком совершенно безграмотным, что ныне
оспаривается; тем не менее для Н. И. Павленко неграмотность «светлейшего» очевидна: «Среди десятков
тысяч листов, сохранившихся в фамильном архиве Меншикова, не обнаружено ни одного документа,
написанного рукой князя. Не попадались и следы правки и редактирования составленных документов. Даже
сотни писем к Дарье Михайловне, сначала наложнице, а затем супруге, не говоря уже о тысячах писем к царю
и вельможам, все до единого были написаны канцеляристами».
Из близких родственников у Меншикова была сестра Татьяна, в замужестве Эверлакова; её дочери были
выданы замуж за М. И. Леонтьева (троюродный брат Петра I) и И. В. Панина (отец Никиты и Петра Паниных,
а также Аграфены Куракиной).
В народе стремительное возвышение Меншикова приписывалось его противоестественной связи с государем;
за распространение слухов о «блудном житье» Петра с Меншиковым (тот якобы тащил Петра в свою кровать
«как шлюха») были подвергнуты аресту в 1698 г. купец Г. Р. Никитин, один из богатейших в стране
предпринимателей, в 1702 г. каптенармус Преображенского полка по имени Бояркинский и в 1718 г.
управляющий имениями вельможи Кикина. О том, что царь делил постель с денщиками, писал и М. И.
Семевский.
начале войны носил чин поручика бомбардирской роты Преображенского полка. В 1702 году при взятии
Нотебурга своевременно подоспел со свежими силами к М. М. Голицыну, начавшему штурм. В 1703
году участвовал в осаде Ниеншанца, а 7 мая 1703 года, действуя с Петром в устье Невы и начальствуя отрядом
из 30 лодок, одержал первую морскую победу над шведами, смелым абордажным ударом пленив два
неприятельских корабля — галиот «Гедан» и шняву «Астрильд». Царь велел выбить медаль с лаконичной
надписью: «Небываемое бывает». Меншиков получил в награду орден святого Андрея Первозванного (№ 7,
одновременно с Петром I — кавалером № 6). В указе о награждении, изданном 10 (21) мая 1703 года — за 6
дней до официальной даты основания Санкт-Петербурга, Меншиков уже именовался генерал-губернатором.
- Святейший отец, - сказал Петр с приличным гневом (у
Натальи Кирилловны изумленно поднялись брови), горько, что нет между нами единомыслия... Мы в твое
христианское дело не входим, а ты в наше военное дело
входишь... Замыслы наши, может быть, великие, - а ты их 

знаешь? Мы моря хотим воевать... Полагаем счастье
нашей страны в успехах морской торговли. Сие благословение господне... Мне без иноземцев в военном
деле никак нельзя... А попробуй - тронь их кирки да
костелы, - они все разбегутся... Это что же... (Он стал
глядеть на бояр поочередно.) Крылья мне подшибаете?
Удивились бояре, что Петр говорил столь
мужественно. "Ого, - переглянулись, - вот какой!..
Крутенек!.." Ромодановский кивал: "Так, так, истинно".
Патриарх подался сухим носом к трону и крикнул с
великой страстью:
- Великий государь! Не отымай у меня сатанинского
еретика Квирина Кульмана...
Петр насупился. Чувствовал - в этом надо уступить
бородачам... Наталья Кирилловна пролепетала:
"Государь-батюшка", - и ладони сложила моляще...
Покосился на Ромодановского, - тот слегка развел
руками...
- До Кульмана нам дела нет, - сказал Петр, - отдаю его
тебе головой. (Патриарх сел, изнеможенно закрыл глаза.)
А теперь вот что, бояре, - нужно мне восемь тысяч рублен
на военные да на корабельные надобности...
...Выходя из дворца, Петр взял к себе в сани Федора
Юрьевича Ромодановского и поехал к нему на двор, на
Лубянку, обедать.
7
Из деревни Мытищи в кремлевский дворец привезли
бабу Воробьиху для молодой царицы. Евдокия до того ей
обрадовалась, - приказала бабу прямо из саней вести в
опочивальню. Царицына спаленка помещалась в верхней
бревенчатой пристройке, - в два слепенькие окошечка,
занавешенные от солнца. На жаркой лежанке бессменно
дремала в валенках и в шубейке баба-повитуха. У
Евдокии вот-вот должны были начаться роды, и уже
несколько дней она не вставала с лебяжьих перин.
Конечно, хотелось бы передохнуть от душного закута, прокатиться в санках по снежной Москве, где сизые
дымы, низкое солнце, плакучие серебряные ветви из
переулков задевают за дугу... Но старая царица и все
женщины вокруг, - боже упаси, какое там катанье! Лежи,
не шевелись, береги живот, - царскую ведь плоть
носишь... Дозволено было только слушать сказки с
божественным окончанием... Плакать - и то нельзя:
младенец огорчится...
Воробьиха вошла истово, но бойко. Баба была чистая,
в новых лаптях, под холщовой юбкой носила для аромату
пучок шалфею. Губы мягкие, взор мышиный, лицо хоть и
старое, но румяное, и говорила - без умолку... С порога
зорко оглядела, все приметила, упала перед кроваткой и
была пожалована: молодая царица протянула ей
влажную руну.
- Сядь, Воробьиха, рассказывай... Расскучай меня...
Смотрите также по произведению
"Петр Первый":
Сочинения
Краткое содержание
З
а
к
а
з
а
т
ь
с
о
ч
и
н
е
н
и
е
Мы напишем отличное сочинение по
Вашему заказу всего за 24 часа.
Уникальное сочинение в единственном
экземпляре.
100% гарантии от повторения!
Яндекс.Директ
Сандалии
для женщин! Новинки!Модные Сандалии
на Lamoda! Новая коллекция! Бесплатная доставка!
Воробьиха вытерла чистый рот и начала с присказки
про дед да бабу, про поповых дочек, про козла - золотые
рога...
- Постой, Воробьиха, - Евдокия приподнялась, глядя,
дремлет ли повитуха, - погадай мне...
- Ох, солнце красное, не умею...
- Врешь, Воробьиха... Никому не скажу, погадай, хоть
на бобах...
- Ох, за эти бобы-то - шкуру кнутам ныне спускают... На
толокне разве, - на святой воде его замешать жидко?
- Когда начнется у меня? Скоро ли? Страшно... По
ночам сердце мрет, мрет, останавливается... Вскинусь жив ли младенец? О господи!
- Ножками бьет? В кое место?
- Бьет вот сюда ножкой... Ворочается, - будто
коленочками да локотками трется мягко...
- Посолонь поворачивается али напротив?
- И так и эдак... Игреливый...
- Мальчик.
- Ох, верно ли?..
Воробьиха, умильно щуря мышиные глаза,
прошептала:
- А еще о чем гадать-то? Вижу, краса неописуемая,
затаенное на уста просится... Ты - на ушко-мне, царица...
Евдокия отвернулась к стене, порозовело ее лицо с
коричневыми пятнами на лбу и висках, с припухшим
ртом...
- Уродлива стала я, что ли, - не знаю...
- Да уж такой красы, такой неописуемой...
- А ну тебя... - Евдокия обернулась, карие глаза полны
слез. - Жалеет он, любит? Открой... Сходи за толокномто...
У Воробьихи оказалось все при себе, в мешке:
глиняное, блюдце, склянка с водой и темный порошок...
(Шепнула: "Папоротниково семя, под Ивана Купала
взято".) Замешала его, поставила блюдце на скамеечку у
кровати, с невнятным приговором взяла у Евдокии
обручальное кольцо, опустила в блюдце, велела глядеть.
- Затаенное думай, хочешь вслух, хочешь так... Отчего
сомненье-то у тебя?
- Как вернулся из лавры, - переменился, - чуть
шевелила губами Евдокия. - Речей не слушает, будто я
дура последняя... "Ты бы чего по гиштории почитала... Поголландски, немецки учить..." Пыталась, - не понимаю
ничего. Жену-то, чай, и без книжки любят...
- Давно вместе не спите?
- Третий месяц... Наталья Кирилловна запретила, боится за чрево...
- В колечко в самое гляди, ангел небесный, - видишь
мутное?
- Лик будто чей-то...
- Гляди еще... Женской?
- Будто... Женский...
- Она. - Воробьиха знающе поджала рот, как из норы
глядела бусинками... Евдокия, тяжело дыша,
приподнялась, рука скользнула с крутого живота под
грудь, где пойманной птицей рвалось сердце...
- Ты чего знаешь? Ты чего скрываешь от меня? Кто
она?
- Ну, кто, кто - змея подколодная, немка... Про то вся
Примерка!НовинкиПремиум брендыСкидки
до 70%Бесплатная
доставкаlamoda.ruАдрес и телефон
Деревообработка
в Кировской обл.!Профилированный брус
сухой, влажный! 17 лет на рынке! Доставка по
России!Профилированный брусЕвровагонкаБлокхаусДоска полаverholz.ruАдрес и телефон
Спортивные
медали любым тиражом!Красивые
медали по индивидуальному дизайну! Быстрое
изготовление! Закажите!Наградные
медалиСпортивные
наградыТехнологииКонтактыmedaliprologo.comАдре
с и телефон
Где дешевле
заказать реферат?Биржа студ.заказов «Всё
сдал». Цены снижены в 2-3 раза! Узнать
подробнее?Без посредниковГарантииУзнать
ценуСвяжитесь с намиvsesdal.com
Посудомоечные
Москва шепчет, да сказать боятся... Опаивают его в
Немецкой слободе любовным зельем... Не
всколыхивайся, касатка, рано еще горевать... Поможем...
Возьми иглу... (Воробьиха живо вытащила из повойника
иглу, подала с шепотом царице.) Возьми в пальчики,
ничего не бойся... Говори за мной: "Поди и поди, злая,
лихая змея, Анна, вилокосная и прикосная, сухотная и
ломотная, поди, не оглядываясь, за Фафер-гору, где
солнце не всходит, месяц не светит, роса не ложится, пади в сыру землю, на три сажени печатных, там тебе,
злой, лихой змее, Анне, место пусто до скончания века,
аминь..." Коли, коли иглой в самое кольцо, в лицо ей
коли...
Евдокия колола, покуда игла не сломалась о блюдце.
Откинулась, прикрыла локтем глаза, и припухшие губы ее
задрожали плачем...
Вечером мамки и няньки, повитухи и дворцовые дурки
суетливо заскрипели дверями и половицами: "Царь
приехал..." Воробьиха кинула в свечу крупицу ладона освежить воздух, - и сама юркнула куда-то... Петр вбежал
наверх через три ступени. Пахло от него морозом и
вином, когда наклонился он над жениной постелью.
- Здравствуй, Дуня... Неужто еще не опросталась? А я
думал...
Усмехнулся, - далекий, веселый, круглые глаза чужие... У Евдокии похолодело в груди. Сказала внятно:
- Рада бы вам угодить... Вижу - всем ждать надоело...
Виновата...
Он сморщился, силясь понять - что с ней. Сел,
схватясь за скамейку, шпорой царапал коврик...
- У Ромодановского обедал... Ну, сказали, будто бы
вот-вот... Думал - началось...
- Умру от родов - узнаете... Люди скажут...
- От этого не помирают... Брось...
Тогда она со всей силой отбросила одеяла и простыни,
выставила живот.
- Вот он, видишь... Мучиться, кричать - мне, не тебе...
Не помирают! После всех об этом узнаешь... Смейся,
веселись, вино пей... Езди, езди в проклятую слободу...
(Он раскрыл рот, уставился.) Перед людьми стыдно, - все
уж знают...
- Что все знают?
Он подобрал ноги, - злой, похожий на кота. Ах, теперь
ей было все равно... Крикнула:
- Про еретичку твою, немку! Про кабацкую девку! Чем
она тебя опоила?
Тогда он побагровел до пота. Отшвырнул скамью. Так
стал страшен, что Евдокия невольно подняла руку к лицу.
Стоял, антихристовыми глазами уставясь на жену...
- Дура! - только и проговорил. Она всплеснулась,
схватилась за голову. Сотряслась беззвучным рыданием.
Ребенок мягко, нетерпеливо повернулся в животе. Боль,
раздвигающая, тянущая, страшная, непонятной силой
опоясала таз...
Услыхав низкий звериный вопль, мамки и няньки,
повитухи и дурки вбежали к молодой царице. Она кричала
с обезумевшими глазами, безобразно разинув рот...
Женщины засуетились... Сняли образа, зажгли лампады.
Петр ушел. Когда миновали первые потуги. Воробьиха и
повитуха под руки повели Евдокию в жарко натопленную
машины WinterhalterПрофессиональные
немецкие машины Винтерхальтер. Подключение.
Настройка.kitchenprof.ru
«jГрuбok» пройдет
за пару дней!Забудьте о нём раз и навсегда.
Необходимо...sefgk.ru
«nсорuаз» пройдет
за пару дней!Забудьте о «nсорuазe» раз и
навсегда. Необходимо...feriklp.ru
Заочная научная конференция
РИНЦБыстро и недорого Бесплатная доставка
по РФ. Отправьте заявку до 15.12.15Подать
заявкуКалькулятор расчета
стоимостиКонтактыinternauka.orgАдрес и телефон
Сувениры
из ПлесаБольшой выбор! Машинная вышивка!
Вышивка на заказ! Оплата при получении!suveniryples.ru
мыльню - рожать.
8
Белоглазая галка, чего-то испугавшись, вылетела изпод соломенного навеса, села на дерево, - посыпался
иней. Кривой Цыган поднял голову, - за снежными
ветвями малиново разливалась зимняя заря. Медленно
поднимались дымы, - хозяйки затопили печи. Повсюду
хруст валенок, покашливание, - скрипели калитки, тукал
топор. Яснее проступали крутые крыши между
серебряными березами, крутилось розовыми дымами все
Заречье; крепкие дворы стрельцов, высокие амбары
гостинодворцев, домики разного посадского люда, кожевников, чулошников, квасельников...
Суетливая галка прыгала по ветвям, порошила глаза
снегом. Цыган сердито махнул на нее голицей. Потянул из
колодца обледенелую бадью, лил пахучую воду в колоду.
В такое ядреное воскресное утро горькой злобой ныло
сердце. "Доля проклятая, довели до кабалы... Что скот,
что человек... Сам бы не хуже вас похаживал вкруг
хозяйства..." Бадья звякала железом, скрипел журавль,
моталось привязанное к его концу сломанное колесо.
На крыльцо вышел хозяин, стрелок Овсей Ржов,
шерстяным красным кушаком подпоясанный по
нагольному полушубку. Крякнул в мороз, надвигая шапку,
натянул варежки, зазвенел ключами.
- Налил?
Цыган только сверкнул единым глазом, - лапти
срывались с обледенелого бугра у колоды. Овсей пошел
отворять хлев: добрый хозяин сам должен поить скотину.
По пути ткнул валенком, - белым в красных мушках, - в
жердину, лежавшую не у места.
- Этой жердью, ай, по горбу тебя не возил, страдничий
сын. Опять все раскидал по двору...
Отомкнул дверь, подпер ее колышком, вывел за гривы
двух сытых меринов, потрепал, обсвистал, - и они пили
морозную воду, поднимая головы, - глядели на зарю, вода
текла с теплых губ. Один заржал, сотрясаясь...
- Балуй, балуй, - тихо сказал Овсей. Выгнал из хлева
коров и голубого бычка, за ними, хрустя копытами, тесно
выбежали овцы.
Цыган все черпал, надсаживался, облил портки. Овсей
сказал:
- Добра в тебе мало, а зла много... Нет, чтобы со
скотиной поласковей, - одно - глазом буравить... Не знаю,
что ты за человек.
- Как умею, так могу...
Овсей недобро усмехнулся, - ну, ну!.. При себе велел
задать коням корму, кинуть свежей подстилки. Цыган раз
десять ходил в дальний конец двора к занесенным снегом
ометам, где на развороченной мякине суетились воробьи.
Наколол, натаскал дров. В синеве осветились солнцем
снежные верхушки берез. Звонили в церквах. Овсей
степенно перекрестился. На крыльцо выскочила
круглолицая с голубыми глазами, как у галки, небольшая
девчонка:
- Тятя, исть иди скорея...
Овсей обстукал валенки и шагнул в низенькую дверь,
хлопнув ею хозяйски. Цыгана не звали. Он подождал,
высморкался, долго вытирал нос полою рваного
зипунишки и без зова пошел в теплый, темноватый полу
подвал, где ели хозяева. У дверей боком присунулся на
лавку. Пахло мясными щами. Овсей и брат его,
Константин, тоже стрелец, не спеша хлебали из
деревянной чашки. Подавала на стол высокая суровая
старуха с мертвым взором...
Братья держали лавку в лубяном ряду, торговые бани
на Балчуге и ветряную мельницу да снимали у князя
Одоевского двенадцать десятин пахоты и покоса. Раньше
работали сами (в крымский поход не ходили), а теперь от
царя Петра не было отдыху: каждый день жди то наряда,
то - в строй. Стрельцам стоять в лавках, в банях не
ведено. На батраков поручиться нельзя. Работать
приходится женам да сестрам, словом - бабам. А мужская
сила идет на царскую потеху.
- Как летом будем с уборкой, ума не приложу, - говорил
Овсей. Прижал к груди каравай, царапая им по холщовой
рубахе, отрезал брату и себе. Вздохнули, откусили и
опять, потряхивая мясо на ложках, принялись за щи.
- С батраками стало опасно, - сказал Константин, новый указ... Беспременно выдавать гулящих, кто без
поруки живет по слободам али в харчевнях, в банях, в
кирпичных сараях...
- Как же, если он работает?
- Ну и отвечай за него, наравне, как за разбойника... Ты
у Цыгана брал поручную запись? Кто он таков?
- Шут его знает... Молчит...
- Не отпустить ли его от греха?..
Когда вошел Цыган и, обтирая с бороды лед, буравил
глазом братьев, Овсей сказал громко:
- Да он мне и сам надоел...
Помолчали. Хлебали. Цыгана знобило от духа хлеба и
щей. Кинув сосульку под порог, проговорил хрипло:
- Про меня, значит, разговор?
- А хоть бы и про тебя. - Овсей положил ложку. Седьмой месяц жрешь хлеб, а кто ты, черт тебя знает...
Много вас, безымянных, шатается меж двор...
- Это как я безымянный... Я у тебя крал? - спросил
Цыган.
- Ну, я еще не знаю...
- То-то не знаешь.
- А может, лучше бы ты и крал. А почему у меня две
овцы сдохли? Почему коровы невеселы, молоко вонючее,
в рот нельзя взять... Почему? - Овсей подался к краю
стола, застучал кулаком. - Почему наши бабы всю осень
животами валялись?.. Почему? Тут порча! Черный глаз
буровит...
- Будет тебе сатаниться, Овсей, - проговорил Цыган
устало, - а еще умный мужик.
- Константин, слыхал, меня лает? Сатаниться?.. Овсей вылез из-за стола, заиграл пальцами, подгибая их
в кулаки. Цыгану спорить не приходилось, - братья были
здоровые, поевшие. Он осторожно поднялся.
- Не по-хорошему люб, а по-любу хорош... Поломал
спину на твоем хозяйстве, Овсей, - спасибо...
(Поклонился.) Поминай хошь лихом, мне все одно...
Заплати только зажитые деньги...
- Это какие деньги? - Овсей обернулся к брату, к
бабушке, глядевшей на ссору мертвым взором. - Он на
береженье казну, что ли, нам отдавал? Али я брал у
него?
- Овсей, бога побойся, по полтине в месяц, - две с
полтиной моих, зажитых...
Тогда Овсей подскочил к нему, закричал неистово:
- Деньги тебе? А жив уйти хочешь? Б...и сын, шиш!
Ухватив у шеи за армяк, ударил в ухо, дико вскрикнул,
и, не нагнись Цыган, - во второй раз - убил бы его до
смерти. Константин, удерживая, взял брата за ходуном
ходящие плечи, и Цыган вышел, шатаясь. Константин
догнал его и в спину вытолкнул на улицу. Долго глядел
Цыган единым глазом на ворота, - так бы и прожег их...
- Ну, погоди, погоди, - проговорил зловеще. Провел по
щеке - кровь. Мимо шли люди, обернулись, засмеялись.
Он задрал голову и побрел, топая лаптями, - куданибудь...
9
- Напирай, напирай, толкайся...
- Куда народ бежит?
- Глядеть: человека будут жечь...
- Казнь, что ли, какая?
- Не сам же захотел, - эка...
- Есть, которые сами сжигаются.
- Те - за веру, раскольники...
- А этот за что?
- Немец...
- Слава тебе, господи, и до них, значит, добрались...
- Давно бы пора - табашников проклятых... Зажирели с
нашего поту.
- Гляди, уж дымится...
Пошел и Цыган к берегу, где на кучах золы толпились
слобожане. Ему давно приглянулись двое - такие же, как и
он, - бездомных. Он, стал держаться поближе к ним:
может, что-нибудь и образуется насчет пищи. Мужички
эти, видимо, были пытанные, мученные. У одного, рябого,
подвязана щека тряпкой - прикрывал клеймо каленым
железом. Звали его Иуда. Другой согнут в спине почти
напополам, опирался на две короткие клюки, но ходил
шибко, выставляя бородку. Глаза веселые. Поверх
заплатанного армяка - рогожа. Зовут Овдоким. Он очень
понравился Цыгану. И Овдоким скоро заметил, что около
них трется черный кривой мужик с разбитой мордой, приподнялся на клюках и сказал ласково:
- Поживиться круг нас, голубчик, нечему, сами
воруем...
Иуда, скосоротясь, сквозь зубы проговорил в сторону:
- Терся эдак же один из тайной канцелярии, - в прорубь
его и спустили...
"Эге, - подумал Цыган, - это люди смелые..." И еще
сильней захотелось ему быть с ними...
- Смерть меня не берет, окаянная, - сказал он, моргая
заиндевелыми ресницами, - жить, значит, как-нибудь
надо... Вы бы, ребята, взяли меня в артель... Сообща-то
легче...
Иуда опять сквозь зубы - Овдокиму:
- Не "темный ли глаз"? А?
- Нет, нет, очевидно, - пропел Овдоким и, своротив
голову, снизу вверх взглянул в глаз Цыгану...
Больше они ничего не проговорили. Внизу, на льду,
притоптывали сапогами, хлопали рукавицами продрогшие
стрельцы; они окружили кое-как сбитый сруб, доверху
заваленный дровами. Около торчал столб для площадной
казни, и белым дымом курился костер, где калилось
железо. Народ прозяб, ожидая...
- Везут, везут... Напирай, толкайся!
Со стороны города показались конные драгуны.
Съехали на лед. За ними в простых санях, спинами к
лошади, сидели немец и какая-то девка в мужичьей
шапке. Далее - верхами - боярин, стольники, дьяк. Позади
- громоздкий черной кожи возок.
Стрельцы расступились, пропуская поезд. Дьяк слез с
коня. Возок, подъехав, повернул боком, но никто не
вышел из него... Все глядели на этот возок - изумленный
шепот пошел по народу...
Из-за сруба показался Емельян Свежев в красном
колпаке, с кнутом на плече. Помощники его взяли из
саней девку, пинками потащили к столбу, сорвали с нее
шубейку и привязали руками в обнимку за столб. Дьяк
громко читал по развернутому свитку, покачивая
печатями. Но голос его на трескучем морозе едва был
слышен, только и разобрали, что девка - Машка
Селифонтова, а немец - Кулькин, не то еще как-то... Из
саней виднелись вздернутые его плечи и лысый затылок.
Лошадиное лицо Емельяна неподвижно улыбалось. Не
спеша подошел к столбу. Снял кнут. И только резкий
свист услышали, красный, наискось, рубец увидели на
голой спине девки... Кричала она по-поросячьи. Дали ей
пять у даров, и те вполсилы. Отвязали от столба,
шатающуюся подвели к костру, и Емельян, выхватив из
углей железо, прижал ей к щеке. Завизжала, села,
забилась. Подняли, одели, положили в сани и шагом
повезли куда-то по Москве-реке, в монастырь.
Дьяк все читал грамоту. Взялись за немца. Он вылез из
саней, низенький, плотный, и сам пошел к срубу. Вдруг
сложил дрожащие ладони, поднял опухшее с отросшей
темной щетиной лицо и, сукин сын, немец, - залопотал,
залопотал, громко заплакал... Подхватили, поволокли на
сруб. Там Емельян сорвал с него все, догола, повалил, на
розовую жирную спину положил еретические книги и
тетради и поданной снизу головней поджег их... Так было
указано в грамоте: книги и тетради сжечь у него на
спине...
С берега (где стоял Цыган) крикнули:
- Кулькин, погрейся...
Но на этого, - губастого парня, - зароптали:
- Замолчи, бесстыдник... Сам погрейся так-то...
Губастый тотчас скрылся. От подожженного с четырех
концов сруба валил серый дым. Стрельцы стояли,
опираясь на копья. Было тихо. Дым медленно уплывал в
небо...
- Он наперед угорит, дрова-то сырые...
- Немец, немец, а тоже - гореть заживо... ох, господи...
- Грамоте учился, писал тетради, и вот - на тебе...
Из кожаного возка, - теперь все различали, - глядело
сквозь окошечко на дым, на взлизывающие языки огня
мертвенное лицо, будто сошедшее с древнеписанной
иконы...
- Гляди, очами-то сверкает, - страх-то!..
- Не дело патриарху ездить на казни...
- Людей жгут за веру... Эх, пастыри!..
Это проговорил Овдоким, - звонко, бесстрашно... Все,
кто стоял около него, отстранились, не отошли только
Иуда и Цыган... Топоча клюками, он опять:
- Что же из того - еретик... Как умеет, так и верует... Понашему ему не способно, - скажем... И за это гори... В
муках живем, в пытках...
Огромный костер шумел и трещал, искры и дым
завивало воронкой. Некоторые будто бы видели сквозь
пламя, что немец еще шевелится. Возок отъехал на
рысях. Народ медленно расходился. Иуда повторял:
- Идем, Овдоким...
- Нет, нет, ребятушки... (Глаза у него смеялись, но
чистое, как из бани, красное лицо все плакало, тряслась
козлиная борода.) Не ищите правды... Пастыри и
начальники, мытари, гремящие златом, - все надели ризы
свирепства своего... Беги, ребятушки, пытанные, жженые,
на колесах ломаные, без памяти беги в леса дремучие...
Опосля только удалось увести Овдокима, - пошли
втроем в переулок, в харчевню.
10
Наконец-то Цыган взял ложку, - рука дрожала, когда
нес ко рту капающие на ломоть постные щи. Он очень
боялся, что его не возьмут в харчевню, и по дороге
жаловался на жизнь, вытирал глаза голицей. Овдоким,
помалкивая, бежал на клюках, как таракан. У ворот вдруг
спросил:
- Воровать умеешь?
- Да я - если артельно! - хоть в лес с кистенем...
- Ох, какой бойкий...
- Как ты нас понимаешь, кто мы? - спросил Иуда.
Цыган заробел: "Отделаться от меня хотят..." С тоской
глядел на покосившиеся ворота, на сугроб во дворе,
обледенелый от помоев, на обитую рогожей дверь, откуда
шел такой сытый дух, что голова кружилась. Сказал тихо:
- Люди вы вполне справедливые... Что ж, если воруете,
так ведь от горя, не по своей вине... Половина народа
нынче в леса-то уходит... Дорогие мои, не гоните меня,
покормите чем-нибудь...
- Мы, сударь, когда жалостливые, а когда безжалостные, - сказал Овдоким. - Смотри-и! - и, взяв обе
клюки в левую руку, погрозил ему: - Прибился к нам, - не
пяться... Иуда, голубок, ты с добычей?
Иуда вытащил из кармана кисет, высыпал на ладонь
медные деньги. Втроем сосчитали уворованное. Овдоким
сказал весело:
- Птица не жнет, не сеет, а господь кормит. Многого
нам не надо, - только на пропитание... Идем с нами,
кривой...
В харчевне сели в дальнем углу, куда едва доходил
свет от сальной свечи на прилавке. Народу было немало,
- иные по пьяному делу шумели, расстегнув разопревшие
полушубки, иные спали на лавках. Овдоким спросил
полштофа и горшок щей. Когда подали, стукнул ложкой:
- Ешь, кривой, это божье...
Отпил из штофа, жевал часто, по-заячьи. Глаза
светились смехом.
- Расскажу вам, ребятушки, притчу... Слушайте али
нет? Жили двое, - один веселой, другой тоскливой... Этотто веселой был бедный, что имел, - все у него отняли
бояре, дьяки да судьи и мучили его за разные проделки,
на дыбе спину сломали, - ходил он согнутый... Ну,
хорошо... А тоскливой был боярский сын, богатый, -
скареда... Дворовые с голоду от него разбежались, двор
зарос лебедой... Си-идит день-деньской один на сундуке с
золотом, серебром... Так они и жили, У веселого нет
ничего, - росой умылся, на пень перехстился, есть
захотел - украл али попросил Христа ради: которые,
небогатые, всегда дают, - им понятно... И - ходит,
балагурит, - день да ночь - сутки прочь. А тоскливой все
думал, как бы денег не лишиться... И боялся он,
ребятушки, умереть... Ох, страшно умирать богатым-то...
И, чем больше у него казны, тем неохочее... Он и свечи
пудовые ставил и оклады жертвовал в церковь, - все
думал, что бог ему смертный час оттянет...
Овдоким засмеялся, елозя бородой по столу. Протянув
длинную руку с ложкой, черпанул щец, пожевал по-заячьи
и опять:
- А этот богатый был тот самый человек, кто мучил
веселого, пустил его по миру... Вот раз веселой залез к
нему воровать, взял с собой дубинку... Туда-сюда по
палатам, - видит - спит богатый на лавке, а сундук под
лавкой. Он сундук-то не заметил, схватил богатого за
волосы: ты, говорит, тогда-то меня всего обобрал, давай
теперь мне сколько-нибудь на пропитание... Богатому
смерть страшна и денег жалко, отпирается - нет и нет...
Вот веселой схватил дубинку да и зачал его возить и по
бокам и по морде... (Иуда оскалил зубы, загыкал от
удовольствия.) Ну, хорошо, - возил, возил, покуда самому
не стало смешно... Ладно, говорит, приду в другую ночь,
приготовь мне полную шапку денег...
Богатый, не будь дураком, написал царю, - прислал
царь ему стражу... А веселой мужик ловкой... Все-таки он
эту стражу обманул, пробрался к богатому, за волосы его
схватил: приготовил деньги? Тот трясется, божится: нет и
нет... Опять веселой зачал его мутузить дубинкой, - у того
едва душа не выскочила... Ладно, говорит, приду в третью
ночь, приготовь теперь сундук денег...
- Это справедливо, - сказал Цыган.
- Он уже его отмутузил, - смеялся Иуда.
- Ну, хорошо... В этот раз прислал царь полк охранять
богатого... Что тут делать? А веселой был мужик хитрый.
Переоделся стрельцом, пришел на двор к богатому и
говорит: "Стража, чье добро стережете?.." Те отвечают:
"Богатого, по царскому указу..." - "А много ли вам за это
жалованья дадено?.." Те молчат... "Ну, - говорит веселой,
- вы дураки: бережете чужое добро задаром, а богатый,
как собака, на той казне и сдохнет, вы только утретесь..."
И так он их разжег, - пошли эти солдаты, сорвали замки с
погребов, с подвалов, стали есть, пить допьяна, и,
конечно, стало им обидно, - ночью выломали дверь и
видят - богатый трясется на сундуке, весь избитый,
обгаженный. Тут наш проворный стрелец схватил его за
волосы: "Не отдал, говорит, когда я просил свое, отдашь
все..." Да и кинул его солдатам, те его на клочки
разорвали... А веселой взял себе, сколько нужно на
пропитание, и пошел полегоньку...
К столу, где рассказывал Овдоким, подсаживались
люди, слушая - одобряли. Один, не то пьяненький, не то
не в своем уме человек, все всхлипывал, разводил
руками, хватался за лысый большой лоб... Когда ему дали
говорить, до того заторопился, слюни полетели, ничего не
понять... Люди засмеялись:
- Походил Кузьма к боярам... Всыпали ему ума в
задние ворота...
На прилавке сняли со свечи нагар, чтобы виднее было
смеяться... У этого Кузьмы курносое лицо с кустатой
бородкой все опухло, видимо бедняга пил без просыпу.
На теле - одни портки да разодранная рубаха
распояской.
- Он и крест пропил.
- Неделю здесь околачивается.
- Куда же ему идти-то - босиком по морозу...
- Горе мое всенародное - вот оно! - схватясь за портки,
закричал Кузьма. - Боярин Троекуров руку приложил! Живо заголился и показал вздутый зад в синих рубцах и
кровоподтеках... Все так и грохнули. Даже целовальник
опять снял пальцами со свечи и перегнулся через
прилавок. Кузьма, подтянув портки:
- Знали кузнеца Кузьму Жемова, у Варвары
великомученицы кузня?.. Там я пятнадцать лет... Кузнец
Жемов! Не нашелся еще такой вор, кто бы мои замки
отмыкал... Мои серпы до Рязани ходили. Чей серп?
Жемова... Латы моей работы пуля не пробивала... Кто
лошадей кует? Кто бабам, мужикам зубы рвет? Жемов...
Это вы знали?
- Знали, знали, - со смехом закричали ему, рассказывай дальше...
- А того вы не знали, - Жемов ночи не спит...
(Схватился за лысый череп.) Ум дерзкий у Жемова. В
другом бы государстве меня возвеличили... А здесь умом
моим - свиней кормить... Эх, вспомните вы!.. (Стиснув
широкий кулак, погрозил в заплаканное, - в четыре
стеклышка, - окошечко, в зимнюю ночь.) Могилы ваши
крапивой зарастут... А про Жемова помнить будут...
- Постой, Кузьма, за что ж тебя выдрали?
- Расскажи... мы не смеемся...
Удивясь, будто сейчас только заметя, он стал глядеть
на обступившие его лоснящиеся носы, спутанные бороды,
разинутые рты, готовые загрохотать, на десятки глаз,
жадных до зрелища. Видимо - кругом него все плыло,
мешалось...
- Ребята... Уговор - не смеяться... У меня же душа
болит...
Долго доставал из кисета сложенную бумажку.
Разложил ее на столе. (С прилавка принесли свечу.)
Придавил ногтем листок, где были нарисованы два крыла,
наподобие мышиных, с петлями и рычагами. Опухшие
щеки у него выпячивались.
- Дивная и чудесная механика, - заговорил он
надменно, - слюдяные крылья, три аршина в длину
каждое, аршин двенадцать вершков поперек... Машут
вроде летучей мыши через рычаги - одним старанием ног,
а также и рук... (Убежденно.) Человек может летать! Я в
Англию убегу... Там эти крылья сделаю... Без вреда с
колокольни прыгну... Человек будет летать, как журавель!
(Опять бешено - в мокрое окошко.) Троекуров,
просчитался, боярин!.. Бог человека сделал червем
ползающим, я его летать научу... [описываемое здесь
произошло в 1694 году, в Москве]
Дотянувшись, Овдоким ласково потрепал его.
- По порядку говори, касатик, - как тебя обидели-то?
Кузьма насупился, засопел.
- Тяжелы их сделал, ошибся маленько... Человек я
бедный... Были у меня сделаны малые крылья, - кое из
чего, из лубка, из кожи... На дворе с избы прыгал против
ветра, - шагов пятьдесят пронесло... А голова-то у меня
уж горит... Научили, - пошел в Стрелецкий приказ и
закричал: караул... Схватили и - бить было, конечно... Нет,
говорю, не бейте, а ведите меня к боярину, знаю за собой
государево дело... Привели... Сидит, сатана, морду в три
дня не обгадишь. Троекуров... Говорю ему: могу летать
вроде журавля, - дайте мне рублев двадцать пять, слюды
выдайте, и я через шесть недель полечу... Не верит...
Говорю, - пошлите подьячего на мой двор, покажу малые
крылья, только на них перед государем летать
неприлично. Туда, сюда, податься ему некуда, - караул-то
мой все слыхали... Ругал он меня, - за волосы хватил,
велел евангелие целовать, что не обману. Выдал
восемнадцать Рублев... И я сделал крылья раньше
срока... Тяжелы вышли. Уж здесь, в кабаке, - понял...
Пьяный - понял!.. Слюда не годится, пергамент нужен на
деревянной раме!.. Привез их в Кремль, пробовать... Ну, и
не полетел, - морду всю разбил... Говорю Троекурову опыт не удался, дайте мне еще пять рублей, и тогда
голову отрубите, - полечу... Боярин ничему не верит: вор,
кричит, плут! Еретик! Умнее бога хочешь быть... При себе
приказал - двести батогов... Вынес, братцы, все двести, только зубы хрустели... Да ведено доправить на мне
восемнадцать истраченных рублев, продать кузню,
струмент и дворишко... Что мне теперь голому - в лес с
кистенем?
- Одно это, страдалец, - проговорил Овдоким тихо,
явственно.
/ Полные произведения / Толстой А.Н. / Петр Первый
И все же Евдокия любила мужа и любовь свою выказывала в немудреных письмах:
«Государю моему радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим
милости, пожалуй, государь, буди к нам из Переславля не замешкав...».
«Лапушка мой, здравствуй на множество лет! Да милости у тебя прошу, как ты позволишь ли мне к тебе быть?
И ты пожалуй о том, лапушка мой, отпиши. За сим женка твоя челом бьет».
«Предражайшему моему государю-радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, мой свет, на многие лета!
Пожалуй, батюшка мой, не презри, свет, моего прошения: отпиши, батюшка мой, ко мне о здоровьи своем,
чтоб мне, слыша о твоем здоровьи, радоваться. А сестрица твоя царевна Наталья Алексеевна в добром
здоровьи. А про нас изволишь милостью своей памятовать, и я с Алешенькою жива. Женка твоя Дунька».
Сына Евдокия растила в любви к отцу, и Алексей тоже писал – трогательно и почтительно (с шести лет его
начали учить грамоте): «Государю моему батюшку, царю Петру Алексеевичу, сынишка твой Алешка,
благословения прося, и челом бьет. Прошу у тебя, государя-батюшки, милости: пожалуй, государь-батюшка,
отпиши ко мне про свое многолетное здоровье, чтобы мне, государь-батюшка, слыша про твое многолетное
здоровье, радоваться. Изволишь, государь-батюшка, милостью своей напаметовать, и тетушка и матушка в
добром здравии, и я молитвами твоими при милости их жив. Сын твой Алексей бьет покорно челом».
Евдокия Федоровна Лопухина (1669-1731) - царица, первая жена царя Петра I. Воспитанная по старине,
ограниченная, мелочная и злобная, но честолюбивая и властная, Евдокия не могла привлечь к себе молодого и
энергичного мужа и понять причину его увлечений "марсовыми делами" и "нептуновыми потехами". Она не
разделяла взглядов Петра и поэтому не могла простить мужу его постоянных отлучек из дома. Желая
размеренной старозаветной московской жизни, она не хотела изменять привычного уклада, а это вело к все
возрастающей неприязни между супругами. Даже рождение сыновей не могло уже сблизить их. Кроме того,
на ее отношение к мужу повлияло и то, что Петр вскоре сблизился с красавицей из немецкой слободы Анной
Монс. Отправившись за границу в 1696 г., Петр из Лондона просил своего дядю Льва Кирилловича
Нарышкина уговорить его жену постричься и тотчас же по возвращении в Москву отправил ее в Суздальский
Покровский монастырь, где она и была пострижена под именем Елены в 1698 г. Только полгода носила она
иноческое платье, затем стала жить в монастыре мирянкой и, по собственному признанию, вступила в связь со
Степаном Глебовым, приехавшим в Суздаль для проведения рекрутского набора. Вместе с сыном она была
центром партии, враждебной Петру. Во время следствия по делу Кикина и царевича Алексея было открыто и
ее участие в заговоре. В письме к Петру она призналась во всем и просила прощения, чтобы ей "безгодною
смертью не умереть". Жестоко казнив всех замешанных в деле, в том числе и Глебова, Петр ограничился
переводом бывшей жены в Ладожско-Успенский монастырь. Затем она была заточена в Шлиссельбурге, где
при Екатерине I содержалась в строго секретном заключении как государственная преступница под именем
"известной особы".
В 1697 был открыт заговор Цыклера, к нему оказались причастными многие из близких к Евдокии Федоровне.
Царь прислал из-за границы повеление боярам Л. К. Нарышкину и Т. Н. Стрешневу и духовнику царицы
склонить ее к постригу, но их старания не имели успеха. Так же безуспешно уговаривал жену идти
добровольно в монастырь сам царь. В 1709 она увлеклась присланным в Суздаль для набора рекрутов майором
С. Б. Глебовым. В 1718, когда началось расследование по делу царевича Алексея, в Суздаль был прислан
капитан-поручик Скорняков-Писарев, который арестовал ее вместе со сторонниками.
Саму же старицу Елену сослали под надзор в Староладожский Успенский монастырь, где она провела 7 лет.
27 января 1689 года юный царь Петр обвенчался с московской красавицей Евдокией Лопухиной. К супруге,
как считают историки, он не имел особого сердечного влечения и женился лишь по настоянию своей матери.
Свадьба была скромной, без особенных торжеств. Через год, в феврале, молодая царица родила сына, которого
в честь деда назвали Алексеем. Это дало ей возможность увидеться с «лапушкой» Петром, как она любя
называла сурового мужа: он на один день приехал на торжества по этому случаю. Еще через полтора года у
супругов родился второй сын, Александр, проживший семь месяцев. На его отпевании в Успенском соборе
государя Петра Алексеевича «к выходу не было». В 1692 году родился Павел, который тоже умер, не дожив до
года.
Уже через месяц после свадьбы Петр покинул молодую жену и вернулся к своим обычным развлечениям:
морским потехам на Переяславском озере. Вот что сообщалось в дореволюционном журнале «Русский архив»
(1912 г.):
«Когда-то Петр любил Евдокию и первенца их «Алешиньку».
Во время частых отлучек мужа она писала ему нежные послания, называя его «лапушка мой», и слезно
жаловалась, если не получала от него известий. Но он уже давно охладел к ней и привык развлекаться на
стороне…»
Проводником Петра в мир любовных утех стал великолепный Лефорт. Он и познакомил своего питомца с
собственной любовницей, дочерью ювелира и виноторговца Иоганна Монса – Анной. Веселая,
любвеобильная, всегда готовая пошутить, потанцевать или поддержать светский разговор, она на многие годы
стала для молодого государя подругой сердца. Так и повелось с той поры: последний день перед отбытием по
делам из столицы и первый день по возвращении Петр проводил вместе с «Аннушкой».
Венчанную жену венценосный супруг награждал весьма нелестными эпитетами. Самый мягкий из них,
пожалуй, – это «зело глупая баба».
Петр приходил в бешенство оттого, что Евдокию, нареченную в монашестве Еленой, по-прежнему считали
государыней. Имя одного из сочувствующих ей царь запомнил особенно хорошо – Степан Глебов.
…В 1710 году в Суздаль для набора рекрутов приехал майор Степан Глебов – офицер и богатый помещик,
располагавший связями в Петербурге и Москве. Узнав, что царица мерзнет и голодает, он через духовника
послал ей песцовые и собольи шкурки. После этого состоялось и личное их знакомство.
Выяснилось, что Евдокия Лопухина пользовалась в монастыре большой свободой, часто ездила на богомолья
в суздальские церкви и окрестные монастыри, имела несколько десятков слуг, при ее кельях постоянно
находилось до шести дневальных. В монастырских расходных книгах мясо для бывшей царицы заносилось в
расходы по графе «рыба». При этом следует отметить, что Е. Ф. Лопухина не получала от казны никакого
содержания и жила исключительно на деньги своих родственников и подношения местных светских и
церковных властей, а также богомольцев, которые видели в ней «истинную» государыню, лишь временно,
волей судьбы отстраненную от престола.
21 февраля Евдокия была доставлена под надежной охраной на Генеральный двор и допрошена на очной
ставке с Глебовым. Там же она сделала признание и собственноручно написала:
«Я с ним блудно жила в то время, как он был у рекрутского набору, и в том я виновата. Писала своею рукою я,
Елена».
В 1725 году, после смерти Петра I, Евдокию Федоровну перевели в Шлиссельбургскую крепость, где заточили
в подземную темницу, полную крыс. За больной царицей ухаживала лишь одна старушка, сама нуждавшаяся в
помощи. В таких условиях несчастной Евдокии Федоровне пришлось прожить два года.
Иностранец, побывавший летом 1725 года в Шлиссельбургской крепости, писал, что возле одного из домов
внутри крепости он увидел статную высокую женщину, которая, заметив иностранцев, вдруг поклонилась и
громко заговорила с ними. Выскочившие из дома люди тотчас увели ее внутрь. Ему сказали, что это бывшая
царица Евдокия.
Когда на русский престол вступил Петр II, царица с нетерпением ждала весточки от внука. Но шло время, а о
ней никто не вспоминал. Наконец весной 1727 года Евдокия Федоровна получила необыкновенно ласковое и
приветливое письмо от бывшего своего гонителя, А. Д. Меншикова.
В феврале 1729 года приехавший в Москву на коронацию Петр II навестил свою старенькую бабушку вместе с
сестрой Натальей и цесаревной Елизаветой, приходившейся ему теткой. Пробыли они в келье старой
монахини недолго. Но чуть ли не в тот же день юный император явился в Верховный Совет и объявил, что из
почтения к государыне, бабушке своей, желает, чтобы «ее величество были содержаны во всяком довольстве».
С тех пор Евдокия Федоровна хоть и редко, но появлялась при дворе, а также присутствовала при обручении
своего внука с княгиней Е. Долгорукой.
Побывала старая царица и на коронации Анны Иоанновны – племянницы своего мужа-погубителя. По
окончании церемонии императрица подошла к ней и, по-родственному обняв и поцеловав, просила ее
дружеского расположения. Обе женщины заплакали навзрыд. После отъезда новой государыни придворные
бросились к Евдокии Федоровне с поздравлениями.
После того как 25 августа 1702 года Мариенбург был взят армией фельдмаршала Бориса Петровича
Шереметева, тот случайно увидел служанку пастора, и она так приглянулась ему, что он взял ее себе в
любовницы. По другой же версии, Марта Скавронская стала домоправительницей у генерала Баура. Через
несколько месяцев она оказалась у ближайшего сподвижника Петра I — князя Александра Меншикова,
который тоже не устоял перед ее прелестями.
Осенью 1703 года Петр впервые встретился с молодой женщиной в доме Меншикова. Перед сном он велел
Марте отнести свечу в его комнату, и они провели вместе ночь. Утром царь сунул ей в руку золотой дукат…
Петр не забыл ласковую, веселую и красивую "походно-полевую жену" Меншикова. Вскоре он забрал ее к
себе. Через несколько лет Марта крестилась в православие и стала называться Екатериной Алексеевной
Михайловой: крестным отцом ее был царевич Алексей Петрович, а фамилией Михайлов иногда представлялся
сам Петр, если хотел сохранить инкогнито.
Петр был очень привязан к своей сожительнице. "Катеринушка, друг мой, здравствуй! — писал он ей, когда
они были в разлуке. — Я слышу, что ты скучаешь, а и мне не безскучно…" Катерина была единственной, кто
не боялся подходить к царю во время его знаменитых припадков гнева и умел сладить с часто случавшимися у
него приступами головной боли. Она брала в руки его голову и ласково гладила до тех пор, пока царь не
засыпал. Просыпался он уже свежим и бодрым…
По преданию, летом 1711 года находясь вместе с Петром в Прутском походе, Катерина сняла с себя все
драгоценности, подаренные Петром, и отдала туркам, окружившим русскую армию, в качестве выкупа. Это
так тронуло Петра, что он решился сделать возлюбленную своей законной женой. Условности этого монарха
никогда не волновали. От нелюбимой первой жены, боярышни Евдокии Лопухиной, навязанной ему в юности
матерью, он быстро избавился, спровадив ее в монастырь… А Катерина была любимой.
Пятнадцатилетней девочкой она была брошена на ложе царя, а в шестнадцать лет Петр выдал ее замуж за
искавшего повышения по службе офицера Чернышева и не порывал связи с ней. У Евдокии родилось от царя
четыре дочери и три сына; по крайней мере, его называли отцом этих детей. Но, принимая во внимание
чересчур легкомысленный нрав Евдокии, отцовские права Петра были более чем сомнительны.
Это очень уменьшало ее шансы, как фаворитки. Если верить скандальной хронике, ей удалось добиться только
знаменитого приказания: «Пойди и выпори Авдотью». Такое приказание было дано ее мужу ее любовником,
заболевшим и считавшим Евдокию виновницей своей болезни. Петр обыкновенно называл Чернышеву:
«Авдотья бой-баба». Мать ее была знаменитая «князь-игуменья».
Графиня Авдотья (Евдокия) Ивановна Чернышёва, урождённая Ржевская, генеральша, по прозвищу«Авдотья
бой-баба», данному ей Петром I (12 февраля 1693 — 17 июня 1747) — одна из любовниц Петра Великого, по
словам Вильбоа, «беспорядочным поведением своим имела вредное влияние на здоровье Петра»; мать братьев
Чернышёвых — видных фигур правления Екатерины II.
Дочь Ивана Ивановича Ржевского и Дарьи Гавриловны (урождённой Соковниной), получившей от
Петрашутовской титул «князь-игуменьи»). В 1710 году Авдотья вышла замуж за денщика царя Григория
Петровича Чернышёва (1672—1745), в будущем графа, генерал-аншефа, сенатора, Московского генералгубернатора. В приданое от Петра I получила 4 тыс. душ крестьян, что весьма обогатило жениха, не имевшего
собственного состояния.
Новый этап во взаимоотношениях Петра и Екатерины наступил после того, как она стала его супругой. В
письмах после 1711 года фамильярно-грубоватое «здравствуй, матка!» заменилось нежным: «Катеринушка,
друг мой, здравствуй».
Мария же долго не скучала и вскоре нашла утешение в объятиях царского денщика Ивана Орлова - молодого и
красивого парня. Они оба играли с огнём, ведь чтобы спать с любовницей царя, хоть и бывшей, нужно было и
впрямь быть орлом!
По нелепой случайности во время розыска по делу царевича Алексея, подозрение в утере доноса, написанного
самим Орловым, пало на него же. Не разобравшись, в чём его обвиняют, денщик пал ниц, и признался царю в
сожительстве с Марией Гамоновой (как её называли по-русски), рассказав, что она имела от него двоих детей,
родившимся мёртвыми.
Павел Сведомский: Мария Гамильтон перед казнью
На допросе под кнутом Мария призналась, что двоих зачатых детей она вытравила каким-то снадобьем, а
последнего, появившегося на свет, сразу утопила в ночном судне, а тельце велела служанке выбросить.
Надо сказать, что до Петра I отношение на Руси к бастардам и их матерям было чудовищным. Поэтому, чтобы
не навлекать на себя гнев и беды, матери безжалостно вытравляли плоды грешной любви, а в случае их
рождения зачастую умерщвляли разными способами.
Пётр же, прежде всего радея за государственные интересы (велико дело... малый со временем солдат будет), в
Указе 1715 года о госпиталях, повелел, чтобы в государстве были учреждены больницы для содержания
"зазорных младенцев, которых жёны и девки рождают беззаконно и стыда ради отметывают в разные
места, отчего оные младенцы безгодно помирают"... И далее грозно постановил: "А ежели такие незаконно
рождающие явятся в умервщлении тех младенцев, и оные за такие злодейства сами казнены будут
смертию".
По всем губерниям и городам велено было в госпиталях и около церквей открывать дома для приема
незаконнорожденных детей, которых в любое суток можно было подложить в окно, всегда открытое для этой
цели.
Марии был был вынесен приговор - смертная казнь через отсечение головы. Вообще-то, по Уложению 1649 г.,
детоубийцу живой "закапывают в землю по титьки, с руками вместе и отоптывают ногами". Бывало, что
преступница в таком положении жила целый месяц, если, конечно, родственникам не мешали кормить
несчастную и не давали беспризорным собакам её загрызть.
Но Гамильтон ждала другая смерть. После вынесения приговора многие близкие Петру люди пытались
умилостивить его, упирая на то, что девица поступала бессознательно, с испуга, ей было просто стыдно. За
Марию Гамильтон заступались обе царицы - Екатерина Алексеевна и вдовствующая царица Прасковья
Фёдоровна. Но Пётр был непреклонен: закон должен быть исполнен, и он не в силах его отменить.
Без сомнения, имело значение и то, что младенцы, убитые Гамильтон, могли быть детьми самого Петра, и
именно этого, как и измены, царь не мог простить своей бывшей фаворитке.
Судьба благополучно выводила Екатерину из всех испытаний. Торжественное коронование сделало ее
положение совершенно недосягаемым. Честь любовницы была реабилитирована браком, а положение
супруги, бдительно охраняющей семейный очаг, и государыни, разделяющей все почести, воздаваемые
высокому сану, вознесли ее окончательно и дали ей совершенно особое место среди беспорядочной женской
толпы, где служанки из гостиницы шли рука об руку с дочерями шотландских лордов и с молдаво-валахскими
княжнами.
13. Зимой на Неве ставились рогатки, чтобы после наступления темноты не пропускать никого ни в город, ни
из города. Однажды император Петр I решил сам проверить караулы. Подъехал он к одному часовому,
прикинулся подгулявшим купцом и попросил пропустить его, предлагая за пропуск деньги.
Часовой отказывался пропускать его, хотя Петр дошел уже до 10 рублей, суммы по тем временам очень
значительной. Часовой же, видя такое упорство, пригрозил, что будет вынужден застрелить его.
Петр уехал и направился к другому часовому. Тот же пропустил Петра за 2 рубля.
На следующий день был объявлен приказ по полку: продажного часового повесить, а полученные им рубли
просверлить и подвесить ему на шею.
Добросовестного же часового произвести в капралы и пожаловать его десятью рублями.
И вдруг среди всей этой толпы возник совершенно неожиданный образ, образ целомудренной и уважаемой
подруги.
Елизавета-Елена Сенявская, урожденная Любомирская
Появившаяся в этой роли знатная польская дама, славянка по происхождению, но получившая западное
воспитание, была очаровательна в полном смысле этого слова. Петр наслаждался обществом г-жи Сенявской в
садах Яворова. Много часов провели они вместе при постройке барки, в прогулках по воде, в разговорах. Это
была настоящая идиллия.
Елизавета Сенявская, урожденная княжна Любомирская, была женой коронного гетмана Сенявского,
решительного сторонника Августа против Лещинского. Она прошла через мятежную жизнь грубого
завоевателя, избежав злословия. Петр восхищался не столько ее довольно посредственной красотой, сколько
ее редким умом. Ему нравилось ее общество.
Он выслушивал ее советы, порой ставившие его в затруднительное положение, так как она поддерживала
Лещинского, но не протеже царя и своего собственного мужа.
Когда царь сообщил ей о своем намерении отпустить всех приглашенных им на службу иностранных
офицеров, она дала ему наглядный урок, отослав немца, управлявшего оркестром польских музыкантов; даже
мало чувствительное ухо царя не могло вынести начавшейся тотчас разноголосицы.
В 1722 году Петр, почувствовав, что силы оставляют его, опубликовал Устав о наследии престола. Отныне
назначение наследника зависело от воли государя. Вполне вероятно, что царь остановил свой выбор на
Екатерине, ибо только этим выбором можно объяснить намерение Петра провозгласить свою супругу
императрицей и затеять пышную церемонии ее коронации.
Вряд ли Петр обнаружил государственную мудрость у своего «друга сердешненького», как он называл
Екатерину, но у нее, как ему казалось, было одно важное преимущество: его окружение было одновременно и
ее окружением.
В 1724 году Петр часто болел. 9 ноября был арестован 30-летний щеголь Монс, брат бывшей фаворитки
Петра. Он обвинялся в сравнительно мелких по тем временам хищениях из казны. Не прошло и недели, как
палач отрубил ему голову. Однако молва связывала казнь Монса не с злоупотреблениями, а с его интимными
отношениями с императрицей. Петр позволял себе нарушать супружескую верность, но не считал, что таким
же правом обладает и Екатерина. Императрица была моложе своего супруга на 12 лет...
Отношения между супругами стали натянутыми. Петр так и не воспользовался правом назначать себе
приемника на престол и не довел акт коронации Екатерины до логического конца.
И. Н. Никитин: «Пётр I на смертном одре»
Болезнь обострилась, и большую часть последних трех месяцев жизни Петр проводил в постели. Петр
скончался 28 января 1725 года в страшных мучениях.
Тело умершего супруга Екатерина, провозглашенная в тот же день императрицей, оставила непогребенным
сорок дней и ежедневно дважды его оплакивала. «Придворные дивились, – заметил современник, – откуда
столько слез берется у императрицы...»
Шаг отделял ее от убийства императора. Но Петр опережает, он целует ее ладонь, на которой выжжены три
кольца Тамерлана.
И Тамерлан в ней растворяется. В это день Мария впервые познает сладость любви. Пётр в лице молдавской
княжны обретет новую фаворитку. А дух Тамерлана в ожидании затаится. Что же будет дальше?
Через неделю Мария окажется в Петербурге. Будет блистать на балах, очаровывать мужчин но оставаться
верной только своему первому возлюбленному – императору. (Здесь же впервые заявляем Федора Репнина)
Мария стала законодателем мод. На нее все ровнялись. Правда, на два дня в месяц она куда-то исчезала. Ее
нигде не могли найти. Это случалось как раз в дни полнолуния, когда в Марии просыпался Тамерлан,
бесновался, требовал покорить Москву, от которой он повернул войска несколько столетий назад.
Петр беспокоился за Марию. Не знал, что думать, даже ревновал. Он приказал тайной разведке следить за
действиями Марии. Одним из этих разведчиков был Федор Репнин – незаконнорожденный сын фельдмаршала
Репнина. Федор следит за Марией, которая говорит сама с собой на персидском.
Снова полная луна. В эту ночь Фёдор не сводил с нее глаз. Он был поражен красотой Марии. Она была
прекрасна. Ее ярко рыжие волосы блестели под луной. Ее черные глаза будоражили воображение. Она
единственный раз взглянула на Репнина.
В душе у него всё перевернулось. Он забыл обо всем на свете, бросился к ее ногам и стал признаваться в
любви.
Мария же на незнакомом Федору персидском языке сказала «нет» и гордо подняв голову ушла.
Фёдор Репнин упал к ногам Петра. Он просил дать ему другое задание. Может быть даже серьезнее. Он
просил послать его на смерть. Он кричал, что его душой завладели дьяволы. Пётр закурил трубку и сказал:
И сказал: Ты единственный, кому я доверяю. Не выпускай ее из виду.
Дух Тамерлана бесновался у нее внутри, просил немедленного захвата Москвы. Она не находила себе места. А
через месяц стало ясно, Мария беременна.
На свою беду она многим рассказывала историю про гадалку, которая предсказала, что у нее родится мальчик
и будто бы вокруг его головы – золотое сияние.
Гадалка подходит к Марии, берет ее руку и пугается. Мария спрашивает у нее – что такое? Метка дьявола –
три кольца.
О предсказании донесли Екатерине.
Однажды к Марии пришел ее старый учитель Кандаиди. Он держал в руке кувшин с водой и говорил о том,
что она перестала слушаться звёзд. Что она слушает только свое сердце. Что ребенок, которого она ожидает –
азиатский демон. И на нее наведена порча. Кто? – спросила Мария. Твоя соперница – ответил учитель. Мария
чувствовала, что императрица затевает что-то против нее. Кандаиди «Я целый год не выходил из кельи для
того, чтобы заговорить тебе вот этот кувшин воды» Он говорил о том, что ребенок умрет, если не уехать, не
скрыться от проклятий в Молдавии. Было полнолуние. «Тамерлан не может умереть! Он бессмертен!» –
закричала Мария. Мария хватает кувшин с водой, разбивает его и выгоняет вон старого учителя. Учитель
уходит.
Мария на самом деле мечтала стать императрицей. Она намекала об этом Петру. А он ждал, когда молдавская
княжна родит.
Тем временем Федор Репнин продолжал следить за Марией. Он разрывался между долгом и страстью. И уже
подумывал закончить жизнь самоубийством. Как вдруг Мария вызвала его к себе.
Федор входит к Марии. Та дает ему поцеловать перстень на своей руке. Кокетливо на него смотрит. Федор
признается ей в любви, предлагает руку и сердце. Уговаривает ее сбежать от Петра, уехать с ним в Англию,
где они смогут безбедно жить и воспитывать ребенка, который должен родиться. Мария предлагает Федору
сделку – она поедет с ним, если тот убьет императрицу. Он соглашается. В этот момент гремит гром. Молния
ударяет в огромный дуб за окном, который загорается. У Марии начинаются преждевременные роды.
Врач, подкупленный Екатериной второй, подсунул молдавской княжне вместо снадобья заговоренный на
смерть отвар. Поэтому у Марии случились преждевременные роды.
По двору ходили легенды, что Мария родила мальчика похожего на Тамерлана, без двух пальчиков. По
легенде - во время одной стычки Тимур лишился двух пальцев на правой руке. Ребенок умер через несколько
часов после родов. А сама она чудом остается жива и у нее исчезает шрам от ожога, полученного в детстве.
К больной Марии пришел черный монах, учитель Кандаиди, дал ей в руку снадобье, сказал, чтобы она
принимала его. И добавил, что он будет заботиться о ней. Мария с благодарностью посмотрела на учителя.
Учитель сказал, что Тамерлан покинул ее. И это к лучшему. Еще он сказал, что на Марию послано серьезное
проклятие. Он постарается справиться с этим. Он знает, как это делать.
Кандаиди добирается до тела мертвого ребенка, закутывает его в одеяльце, несет в сад, закапывает в
полнолуние. Гремит гром, гроза. Мария широко открывает глаза и опускается без чувств.
Кандаиди вступает в мистическую войну с Екатериной. Старый учитель владеет черной магией лучше. Плюс
ко всему он читает по звездам.
Императрица понимает, что справиться с черным монахом при помощи магии у нее не получится. И она
находит другой путь.
Кандаиди запирают в тюрьму. И скармливают крысам.
После смерти ребенка Мария не выходит из своей спальни месяцами. Но когда узнает о смерти учителя, она
бежит в сад, поднимает ладони к небу и просит дать ей силы. Просит послать ей еще одну звезду.
Но небо молчит. После смерти учителя судьба окончательно перестала благоволить Марии. Через месяц
умирает в страшных мучениях мать. Еще через месяц погибает отец, которого она очень любила.
Мария замыкается в себе, теряет способность спать. Она продолжает требовать от Федора Репнина смерти
Екатерины. Но он в нерешительности.
Цепь злоключений завершает смертельная болезнь императора Петра.
Федор Репнин помнит об обещании Марии уехать с ним за границу. И когда Петр заболевает, он решается
пойти на убийство Екатерины.
Федор Репнин крадется, подходит к покоям Екатерины. Вдруг слышит голос: «Император скончался!!!»
Федора это не останавливает. И он врывается в покои Екатерины, чтобы совершить задуманное.
Вокруг начинается суета и хаос. Но Федора Репнина не останавливает даже смерть Петра. Он входит в палаты
императрицы с обнаженным клинком. И видит перед собой двух вооруженных гвардейских офицеров.
Екатерина была готова к тому, что ее придут убивать.
Федор ранит одного противника. Ему удается ускользнуть от другого. Он убегает от преследования.
Федор врывается в покои Марии. Просит ее собираться сейчас же. Бежать – сейчас или никогда. Мария
решается на побег. Они бегут. Но их настигают на окраине Петербурга. Бьют палками, гонят раздетыми через
весь город обратно во дворец. Федора Репнина четвертуют на следующий день. Марии Катемир как колдунье
коротко остригут рыжие волосы и отправят в отцовское имение – в Царицыно, что под Москвой.
В старину Царицыно называли проклятым местом. Сюда и была сослана молдавская княжна, фрейлина двора,
первая светская львица, последняя любовь Петра Первого – Мария Кантемир, чары которой рухнули с
рождением мертвого ребенка, которого называли мертвым Тамерланом.
Здесь в Царицыно, Мария уже не протягивала ладонь к звездам, а просила у неба одного – смерти ненавистной
соперницы, погубившей ее саму, возлюбленного императора Петра и духа Тамерлана, Хромого Тимура.
И однажды в ночном небе Мария увидела знак – три кольца Тамерлана. Она громко засмеялась и упала без
чувств. Екатерина вскоре умерла. Но Мария не избавилась этим от проклятия, а только усугубила его.
Бессонница вконец измучила ее. Она ночи напролет бродила по царицынскому парку. Сама себе выжгла на
ладони три кольца. Пыталась вновь обрести чары.
Почувствовав приближение смерти, Мария сожгла бесценные документы, среди которых были ее дневники,
письма брата – поэта Антиоха Кантемира, записки Петра и самое дорогое воспоминание – послание от
Тамерлана – несколько слов на тюркском и рисованный тушью портрет маленькой девочки.
Мария искупала грехи, строила церковь в селе Улиткино, которое позже было переименовано в Марьино,
дарила иконы и церковную утварь. Спасло ли это ее от проклятия Екатерины? Большой вопрос.
По одной версии Мария на смертном одре шептала: «Иду к тебе, Пётр» По другой версии что-то бормотала на
персидском. А кто-то даже слышал имя Тамерлана. Здесь на глубине пяти метров под храмом
равноапостольной Марии Магдалины покоится прах княжны Кантемир. Она до конца жизни хранила верность
своей первой и единственной любви – императору Петру Первому.
Дмитрий собирался убить Антиоха
Сын господаря Антиох Кантемир, которого считают первым русским гражданским поэтом, родился 10
сентября 1709 года в Стамбуле, а в России оказался в трехлетнем возрасте. В 1718 году Антиох был записан в
Преображенский полк в звании подпоручика, как и все его братья – Матвей (1703-1771), Константин (17051747) и Сергей (1706-1780). Десятилетний мальчик был поставлен в ночной караул у двери спальни
императрицы Екатерины I. В полночь отец пожелал убедиться, добросовестно ли сын несет службу, и к ужасу
своему обнаружил его спящим. Дмитрий вспылил и хотел убить сына на месте, но проснувшийся Петр I спас
жизнь ребенка.
Этот эпизод показывает, как ценил Дмитрий Кантемир отношения с российским императором, от которого
зависел абсолютно. Позже молдавский господарь без колебаний пожертвовал честью своей дочери Марии,
которая стала любовницей Петра.
Антиох избегал дам
В 1732 году Антиох был назначен посланником в Британию, затем стал послом во Франции. Личная жизнь
первого поэта России не сложилась. Антиох был помолвлен с богатой наследницей княжной Варварой
Черкасской, но она вышла замуж за другого. После этого Кантемир жил холостяком и подхватил в Лондоне
венерическое заболевание. Он не общался с женщинами, пока не вылечился. В Париже поэт сошелся с
девушкой, которая родила ему двух внебрачных дочерей, обеих он обеспечил.
Избавиться от наследственного диабета, от которого умер отец, Антиох не мог. У него тоже болели почки.
Врачи посоветовали диету и лечение в Италии, но не было ни денег на поездку, ни разрешения на нее. Пока
посол переписывался на эту тему с императрицей, его состояние ухудшалось. В итоге разрешение дали, денег
– нет.
Первого поэта России не на что было хоронить
Умер Антиох Кантемир 1 апреля 1744 года. Наличными в его спальне нашли 1500 франков и серебряный
рубль. Дать деньги на отправку тела на родину императрица также отказалась. Братья заплатить долги сына
господаря не могли. Начался постыдный торг. Через девять месяцев деньги на отправку тела прислала сестра
Мария. И лишь через полтора года после кончины Антиоха его прах был отправлен на родину. С ним пришли
11 ящиков имущества, из которого Мария оставила себе только портрет брата, его рукописи и часы. Вскоре
она получила письмо из Парижа от «вдовы», сообщавшей, что дочери Антиоха умерли, а сама она вышла
замуж за нотариуса.
Император Петр Великий скончался в ночь с 27 на 28 января.1725 года в своем
маленьком кабинете-спальне на втором этаже Зимнего дворца. Он умирал
долго и тяжко - страшные боли измучили его тело, ухищрения опытных врачей не помогали,
и смерть для него стала избавлением от нечеловеческих страданий.
От постели умирающего не отходила императрица Екатерина Алексеевна - полная
миловидная женщина с заплаканными глазами. Она стараась утешить
супруга, но он почти не смотрел в ее сторону. Можно с уверенностью сказать, что в
последние часы жизни не меньше физических страданий великого
реформатора мучили тягостные размышления о будущем, о России. Петр создал великую
империю и теперь, расставаясь с жизнью, он был в отчаянии, не знал,
кому передать великое наследие - трон и империю. И никто на свете не мог облегчить ни
телесных, ни душевных страданий великого царя. Вокруг него
толпились родные, сподвижники, старые товарищи, но в смертный час ему не на кого было
опереться, не на ком с надеждой остановить взгляд. Существует легенда о том, что перед
смертью Петр пытался написать завещание, но смог
нацарапать на бумаге только два слова: "Отдайте все...", и рука больше не
слушалась его. Факты говорят, что эта легенда недостоверна. Последнее, что
услышал из уст императора архиепископ Феофан Прокопович, было слово "ПОСЛЕ",
которое умирающий сопровождал нетерпеливым, резким жестом руки. "Уйдите все,
оставьте меня в покое, лотом, после я все решу, после!..." - вот что,
вероятно, он хотел сказать людям, склонившимся над ним. Но "после" не
наступило никогда. Кончилась великая эпоха, наступали новые, тревожные
времена...
Впрочем, они, эти времена, наступили уже за несколько часов до смерти
Петра. За стенами кабинета, где он умирал, давно царили смятение и тревога отсутствие завещания Петра создавало драматическую ситуацию, судьба
императорского престола должна была решиться в столкновении придворных
"партий" - группировок знати, высшего чиновничества и генералов. Таких
"партий" было две. Одну составляли сподвижники царя-реформатора,
государственные деятели, пришедшие к власти благодаря своим способностям и
особой милости Петра, который приближал к себе только преданных и деловых
людей, независимо от их происхождения.
В один из тех редких моментов, когда Екатерина покинула спальню
умирающего мужа, сановники провели совещание с ее участием, на которое также
пригласили несколько гвардейских офицеров. Несчастный вид Екатерины, ее
трогательные и ласковые слова, обращенные к ним - осиротевшим птенцам
"гнезда Петрова", наконец, щедрые посулы - все это сыграло свою роль, и
гвардейцы обещали помочь Екатерине вступить на престол и не подпустить к
нему кандидата другой "партии", великого князя Петра Алексеевича.
Несмотря на то что великому князю - внуку Петра Великого и сыну
покойного царевича Алексея Петровича - шел всего лишь десятый год, для
"новых людей" он был опасен. За ним была традиция престолонаследия по
мужской нисходящей линии от деда к внуку, его поддерживала недовольная
петровской политикой родовитая знать - князья Долгорукие, Голицыны и другие.
На стороне внука Петра Великого были симпатии всех, кто хотел смягчения
жесткого режима, кто мечтал о передышке в той бешеной гонке, которую некогда
навязал России Петр.
Обе придворные партии были готовы поспорить за власть, но все ждали,
когда Петр навеки закроет глаза. Голштинский сановник граф Г.Ф. Бассевич участник и свидетель событий драматической ночи 28 января, писал
впоследствии "Ждали только минуты, когда монарх испустит дух, чтобы
приступить к делу. До тех пор, пока оставался в нем еще признак жизни, никто
не осмелился начать что-либо: так сильны были уважение и страх, внушенные
всем этим героем". Это очень точные слова - магия личности Петра была
необычайно сильна. Разум также призывал к ожиданию - не раз в истории
случалось, что, казалось бы, умирающий правитель вдруг выздоравливал, и горе
было тому, кто возомнил что настал его миг.
Но вот врачи констатировали окончание агонии - отныне Петр принадлежал
не людям, а Богу и истории. Начался последний акт политической драмы. В ярко
освещенный зал Зимнего дворца съехались его участники и зрители: сенаторы,
президенты коллегий, церковные иерархи, генералы и старшие офицеры. Толпа
возбужденно гудела. Вдруг наступила тишина - открылись двери и к собравшимся
быстро вышли Меншиков, Головкин, Макаров, а следом за ними появилась и сама
императрица. Прерывающимся от рыданий голосом Екатерина объявила всем
собравшимся ожидаемую весть - государь и ее возлюбленный супруг "отошел в
вечное блаженство", оставив подданных сиротами. В этот момент, как и много
раз раньше, она собрала всю свою волю, держалась мужественно и в конце своей
краткой речи дала всем понять, что будет достойно продолжать дело
императора, заботясь о подданных и благе империи, как Петр, который столько
лет делил с ней трон.
Екатерина сделала все, что смогла, в этой ситуации и, поддерживаемая
под руки придворными, в слезах покинула зал. Вперед вышел Меншиков и
уверенно повел это ночное заседание. Когда присутствующие узнали, что Петр,
умирая, не оставил никаких письменных или устных распоряжений о наследнике,
всех охватило волнение. В таком случае по традиции новый самодержец
избирался общим собранием "государства" - так в России называли высших
военных и гражданских сановников и иерархов Церкви. Но подобное коллективное
решение было невозможно для партии Екатерины - слишком много сторонников
было у великого князя Петра. Поэтому Меншиков и его союзники стали убеждать
присутствующих признать, что престол теперь попросту переходит ко вдове
императора, которую Петр весной 1724 года короновал императорской короной.
Спор ожесточался, компромисс найти было трудно... И тут сработало "секретное
оружие" партии Меншикова - подошли гвардейцы. Возле Зимнего вдруг раздался
грохот полковых барабанов, все бросились к окнам и сквозь затянутые сеткой
инея стекла увидели, как мелькают перед дворцом зеленые гвардейские мундиры,
а потом в зал повалили разгоряченные солдаты. Все предложения партии
великого князя Петра тонули в приветственных выкриках гвардейцев в честь
"матушки государыни" и бесцеремонных угрозах "расколоть головы боярам", если
они не подчинятся Екатерине. Улучив подходящий момент, Меншиков, перекрывая
шум, громко крикнул: "Виват, наша августейшая государыня императрица
Екатерина!" - "Виват! Виват! Виват!" - подхватили гвардейцы. "И эти
последние слова, - вспоминает Бассевич, - в ту же минуту были повторены всем
собранием, и никто не хотел показать виду, что произносит их против воли и
лишь по примеру других". Все быстро и бескровно кончилось - на престол
взошла императрица Екатерина I, к восьми часам утра был оглашен манифест о
ее воцарении, гвардейцам раздавали водку...
И вот здесь сделаем небольшое отступление. 28 января 1725 года
гвардейцы впервые сыграли свою политическую роль в драме русской истории.
Создавая в 1692 году гвардию, Петр хотел противопоставить ее стрельцам привилегированным пехотным полкам московских царей, которые к концу XVII
века стали вмешиваться в политику. "Янычары!" - так презрительно называл их
Петр. У него были причины для ненависти - навсегда он, десятилетний мальчик,
запомнил жуткий стрелецкий бунт 1682 года, когда на копьях стрельцов погибли
его ближайшие родственники. Но не успел основатель и первый полковник
Преображенского полка закрыть глаза, как его любимцы в зеленых мундирах
превратились в новых янычар. История русской гвардии XVIII века
противоречива. Прекрасно снаряженные, образцово вооруженные и обученные,
гвардейцы всегда были гордостью и опорой русского престола. Их мужество,
стойкость, самоотверженность много раз решали в пользу русского оружия
судьбу сражении, кампаний, целых войн. Но есть и иная, менее героическая
страница в летописи императорской гвардии. Гвардейцы, эти красавцы,
дуэлянты, волокиты, избалованные вниманием столичных и провинциальных дам,
составляли особую привилегированную воинскую часть русской армии со своими
традициями, обычаями, психологией. Главной обязанностью гвардии была охрана
покоя и безопасности самодержца, царской семьи и двора. Стоя на часах
снаружи и внутри царского дворца, они видели изнанку придворной жизни. Мимо
них в царские спальни прокрадывались фавориты, они слышали сплетни и видели
безобразные ссоры, без которых не мог жить двор. Гвардейцы не испытывали
благоговейного трепета перед блещущими золотом и бриллиантами придворными,
они скучали на пышных церемониях - для них все это было привычно, и обо всем
они имели свое, часто нелицеприятное мнение.
Важно и то, что у гвардейцев было преувеличенное представление о своей
роли в жизни двора, столицы, России. И тем не менее оказывалось, что
"свирепыми русскими янычарами" можно успешно управлять. Лестью, посулами,
деньгами ловкие придворные дельцы умели направить раскаленный гвардейский
поток в нужное русло, так что усатые красавцы даже не подозревали о своей
жалкой роли марионеток в руках интриганов и авантюристов. Впрочем, как
обоюдоострый меч, гвардия была опасна и для тех, кто пользовался ее
услугами. Власть императоров и первейших вельмож нередко становилась
заложницей необузданной и капризной вооруженной толпы гвардейцев. И вот эту
будущую зловещую в русской истории роль гвардии проницательно понял
французский посланник в Петербурге Жан Кампредон, написавший своему
повелителю Людовику XV сразу же после вступления на престол Екатерины I:
"Решение гвардии здесь закон". И это была правда. XVIII век вошел в русскую
историю как "век дворцовых переворотов". Все эти перевороты делались руками
гвардейцев, начало же мрачной традиции было положено глухой январской ночью
1725 года...
Утро 28 января 1725 года Петербург встречал уже под властью новой
государыни. Кто же была императрица Екатерина I Алексеевна? Откуда родом?
"Екатерина - шведка!" - утверждала историк Н. Белозерская. Будущая русская
императрица родилась в Швеции в семье армейского квартирмейстера Иоганна
Рабе, была окрещена по лютеранскому обряду и названа Мартой. После смерти
мужа мать Марты перебралась с девочкой в Лифляндию - тогдашнюю провинцию
Швеции - и поселилась в Риге, где вскоре умерла. Девочка-сирота попала в
приют, откуда ее взял пастор Глюк - личность известная в маленьком
лифляндском городке Мариенбурге (ныне Алуксне, Латвия), что стоит на дороге
Рига - Псков. Есть некоторые факты, которые могут подкрепить мнение
Белозерской. В одном из писем своей жене Петр, поздравляя ее с годовщиной
взятия в 1702 году шведской крепости на Неве - Нотебурга, в шутку писал, что
с занятием этой первой шведской крепости "русская нога в ВАШИХ землях фут
взяла". В 1725 году в разговоре с Кампредоном Екатерина, не желая, чтобы
окружающие ее поняли, вдруг перешла на шведский язык, которым французский
дипломат владел свободно.
Оппоненты "шведской версии" - а их легион - резонно возражают, что
здесь нет ничего странного: Лифляндия почти сто лет была шведской
провинцией, шведский был там официальным языком, а Марта-Екатерина была
подданной шведского короля. Этим-то и объясняется шутка Петра и знание ею
шведского языка. Большая часть ученых убеждена, что Екатерину действительно
ранее звали Мартой Скавронской, она происходила из латышских крестьян и
родилась в Лифляндии 6 апреля 1684 года, а осиротев, попала в дом пастора
Глюка. Именно с этого момента противоречий в показаниях исторических
документов становится все меньше, хотя самих этих документов недостаточно
для уверенных выводов. Многое в ранней истории жизни Марты скрыто от нас в
тумане неизвестности. Мы не знаем, чему и как учили ее в детстве и юности,
но можно предположить, что это были лишь начальные познания в чтении,
письме, арифметике. Впрочем, в грамотности Екатерины можно сомневаться по-русски она выучилась только говорить, но не писать, и даже самые интимные
ее письма к Петру написаны рукой придворного писца. Ясно лишь одно девочка-сирота в многолюдном доме пастора была прислугой, работала на кухне
и в прачечной. Природа даровала ей телесную крепость, и в девятнадцать лет
Марта выглядела здоровой, красивой девушкой, что не осталось без внимания
молодых людей - претендентов на ее руку.
Вообще же юность Марты пришлась на печальную эпоху в истории Лифляндии.
В 1700 году началась Северная война России против Швеции, и с 1701 года на
Южную Лифляндию стала надвигаться русская армия под командованием
фельдмаршала Б.П. Шереметева. Беженцы приносили в Мариенбург плохие вести русские сжигали все на своем пути, уводили в плен жителей. Сил же для
обороны Лифляндии у шведов было мало. Но, несмотря на надвигающуюся беду,
жизнь продолжалась. Летом 1702 года Марта вышла замуж за шведского
солдата-трубача. Увы, молодоженам не довелось насладиться семейным
счастьем - в августе муж Марты отправился в Ригу, а в это время войска
Шереметева замкнули кольцо осады вокруг Мариенбурга - война, так много
изменившая в жизни будущей русской императрицы, вплотную подошла к порогу ее
дома. Русские войска даже не успели начать осады Мариенбурга, как комендант
этой старой и слабой крепости майор Тиль решил сдаться на милость
победителя, оговорив почетные условия капитуляции: свободный выход гарнизона
и жителей. Шереметев согласился, Тиль вышел из крепости и подписал договор о
ее сдаче, русские войска начали входить в город, а гарнизон и жители со
своим скарбом его покидать. Все шло спокойно и мирно, как вдруг... грянул
непредвиденный взрыв, резко изменивший судьбу тысяч людей, и Марты в их
числе.
Обратимся к "Журналу, или Ежедневным запискам" Петра Великого, куда
вносились все мало-мальски приметные события Северной войны 1700-1721 годов:
"Комендант майор Тиль да два капитана вышли в наш обоз для отдания города по
акорду, по которому акорду наши в город пошли, а городские жители стали
выходить вон. В то же время от артиллерии капитан Вульф, да штик-юнкер, вшед
в пороховой погреб (куда штик-юнкер и жену свою неволею с собою взял), и
порох зажгли, где и сами себя подорвали, от чего много их и наших людей
побито, за что как гарнизон, так и жители по договору не были отпущены, но
взяты в полон". Когда раздался оглушительный взрыв, содрогнулась земля и
обломки крепостных сооружений стали падать на головы русских солдат,
Шереметев порвал договор о добровольной сдаче крепости. Это означало, что
Мариенбург отныне считался городом, взятым штурмом, и поэтому отдавался на
"поток" - разграбление победителей. Жители и гарнизон в этом случае
поголовно признавались пленными. Так и произошло в Мариенбурге. По общему
сигналу русские солдаты бросились в город. Раздались крики, стрельба.
Солдаты грабили дома, хватали подряд всех жителей - мужчин, женщин, детей.
Они тащили вещи в лагерь, туда же вели пленных. Одновременно начался
оживленный торг и обмен трофеями. Печальна была участь пленных в России того
времени. По древнему обычаю они становились рабами тех, кто их захватил.
Иностранный путешественник де Бруин писал о том, что в Москве осенью 1702
года после окончания кампании в Лифляндии стоимость пленных-рабов упала до
трех гульденов за голову. Среди "лифляндского полона" оказалась и Марта. Но
ее не привели в толпе живого товара в Москву и не продали за гроши, ее ждала
иная судьба...
Екатерина "не природная и не русская, - говорил в 1724 году своим
приятелям отставной капрал Василий Кобылин, - и ведаем мы, как она в полон
взята, и приведена под знамя в одной рубашке, и отдана под караул, и
караульный наш офицер надел на нее кафтан". Она же обвинялась Кобылиным в
том, что "с князем Меншиковым Его величество (Петра) кореньем обвела". Слух
об этом типичен и широко распространен в среде простого народа. Современник,
со слов очевидцев, рассказывает, что Марта попала к некоему капитану Бауеру
как подарок захватившего ее подхалима солдата который смекнул, что таким
способом он сможет выслужиться в унтер-офицеры. А потом и Бауер, движимый
теми же мотивами, подарил красивую девушку самому фельдмаршалу Шереметеву.
Разумеется, мы не знаем, что испытывала при этом Марта - еще недавно
свободный человек, - но можно догадываться, сколь ужасно было ее положение.
У престарелого по тем временам пятидесятилетнего Шереметева Марта прожила не
меньше полугода, числясь в прачках, но фактически выполняя роль наложницы.
В конце 1702 года или в первой половине 1703 года она попала к
Александру Меншикову. Как ее приобрел бойкий, разбитной любимец Петра, мы не
знаем, но скорее всего он попросту отнял миловидную девицу у фельдмаршала,
да еще, наверное, пристыдил старика за неприличное для его почтенных лет
сластолюбие - обычно светлейший князь не церемонился с подданными своего
повелителя, был с ними нагл и дерзок. У самого Меншикова Марта прожила тоже
недолго. К этому времени светлейший князь надумал остепениться, и у него
появилась невеста из приличной дворянской семьи - Дарья Арсеньева. Связь с
лифляндской наложницей могла повредить
Меншикову,
думавшему о
респектабельном будущем. Случилось так, что Петр, бывая в доме у своего
фаворита, познакомился с Мартой...
В откровениях капрала Кобылина есть мысль, что Екатерина с помощью
Меншикова и колдовства приворожила царя к себе. Конечно, никакого
приворотного зелья не было, но два факта достойны нашего особого внимания.
Факт первый. На всю жизнь Екатерина и Меншиков сохранили тесную дружбу.
Впоследствии, уезжая в походы вместе с царем, именно светлейшему князю и его
семье Екатерина поручала самое дорогое, что у нее было, - детей, и за их
судьбу она могла быть спокойна - надежный Алексашка никогда не подводил ее,
дети были окружены заботой и вниманием. Императрица писала светлейшему
шутливые письма, дарила ему подарки. Когда же нечистый на руку Меншиков
попадался и над ним начинала раскачиваться петля виселицы, императрица
приходила ему на помощь и отговаривала царя от крутой расправы с сиятельным
казнокрадом. И он, соответственно, платил Екатерине той же монетой. Она
всегда могла опереться о его верное и надежное плечо. Речь не шла здесь о
любовной связи или теплых воспоминаниях старой, поросшей быльем любви.
Меншикова и Екатерину объединяло иное - общность их судьбы. Оба они, выходцы
из низов, презираемые и осуждаемые завистливой знатью, могли уцелеть, лишь
поддерживая один другого. Эта дружеская, доверительная связь сообщников,
собратьев по судьбе была прочнее и долговечней иной интимной близости.
Факт второй, также навеянный рассказом капрала Кобылина о приворотном
зелье. Привязанность царя к Марте-Екатерине была такой сильной и долгой, что
многим современникам казалось - было какое-то приворотное зелье, не могло не
быть! Как бы иначе лифляндская пленница могла поймать в свои сети грозного
царя, который впоследствии по этому поводу беззлобно шутил в письме к жене:
"Так-то вы, Евины дочки, делаете над стариками!"
Однако всему есть и свое прагматическое объяснение. Оно лежит в истории
жизни Петра до того самого дня, когда он в доме Меншикова увидел Марту. Ведь
до этого семейная жизнь Петра складывалась плохо. В 1689 году, едва царю
исполнилось семнадцать лет, его женили на Евдокии Лопухиной. Это был брак по
расчету, сделанному придворной группировкой матери Петра, вдовой царицы
Натальи, которая в тот момент упорно интриговала против партии правительницы
царевны Софьи, стремившейся оттеснить Петра и его семью от власти. С самого
начала молодожены оказались игрушками в руках придворных интриганов, и их
чувствами, естественно, никто не интересовался. Под одной крышей супруги
прожили почти десять лет. Евдокия родила трех сыновей, из которых выжил, на
свое несчастье, только царевич Алексей. Брак не был счастливым. Лопухина
была явно не пара Петру, они как бы жили в разное время, в разных веках:
Петр в европейском XVIII веке, с его свободой, открытостью, прагматизмом, а
Евдокия, воспитанная в традициях патриархальной православной семьи,
оставалась в русском XVII веке, требовавшем от женщины только покорности,
богобоязненности, следования обычаям и предписаниям Домостроя. В семейной
драме Петра отразился общественный разлом, серьезный социальный и
нравственный конфликт - неизбежное следствие радикальных преобразовании и
революций. Порывистость, бесцеремонность, эгоизм Петра сталкивались с
упрямством и недовольством Евдокии - особы самолюбивой, строптивой и
волевой. Петр все чаще уезжал из дворца на верфи, полевые учения,
отправлялся в дальние путешествия, а Евдокия, не желавшая менять свой
устоявшийся веками стиль жизни русской царицы, сидела, поджидая мужа, в
Москве. Пропасть между супругами с годами все углублялась. Петру, с его
интересами и вкусами, была нужна для счастья другая женщина - одетая по
новой моде, веселая и ловкая партнерша в танцах, отважная спутница в тяжких
походах, помощница в непрестанных трудах. Развязка наступила в 1698 году.
Возвращаясь из заграничного путешествия по Европе, царь распорядился
отправить жену в монастырь так, чтобы в Москве и духа ее не было. С тех пор
царь стал открыто ездить в Немецкую слободу, в дом виноторговца Монса, где
жила его любовница Анна Монс, Анхен. Их когда-то познакомил ближайший
приятель царя швейцарец Франц Лефорт - человек веселый, добрый, компанеский.
Но и в доме Анхен Петр не нашел счастья. Прелестная белокурая красавица
Анхен только внешне отвечала мечтам Петра. Анхен была заурядной мещанкой,
бюргершей, которой хотелось состоятельной, размеренной, тихой жизни в уютном
доме. Любовь Петра открывала перед ней головокружительные горизонты славы,
богатства, почета. Она могла бы стать русской царицей! Намерения Петра были
серьезны - несколько лет спустя после разрыва с Анхен, в 1707 году, он с
досадой говорил жениху Анны прусскому посланнику Кейзерлингу, что он
"воспитывал девицу Монс для себя с искренним намерением жениться на ней".
Этому можно поверить - ведь женился же он на незнатной Екатерине и сделал
ее, вчерашнюю прачку, царицей. Для Анхен связь с царем была фантастической
удачей, но она ею не воспользовалась. Секрет прост - Анхен не любила царя и
не могла преодолеть в себе неприятия его довольно диких повадок и тяжелого
характера. Она не хотела делить с царем его безумную, неспокойную, часто
хмельную и опасную жизнь вечного странника в собственной стране. В 1702 году
утонул саксонский посланник в России Кенигсен, и в его бумагах обнаружились
любовные письма от Анхен. Царь был вне себя от горечи и досады. Он приказал
посадить Анхен и ее родственников под домашний арест и продержал их так
несколько лет. С 1702 года Петр уже не встречался с Анхен, но мы знаем
точно, что еще долго он переживал разрыв со своей первой любовью.
Екатерина была женщиной совсем другой, чем Евдокия или Анхен. Рано
вырванная из привычной для нее традиционной почвы, с детства познавшая и
добро и зло, она обладала редкостным умением приспособиться к жизни. С
равным успехом она могла стать верной женой шведского трубача, безропотной
прачкой старого фельдмаршала, любовницей Меншикова. Спокойно приняла она и
предназначение судьбы стать царицей - все зависело от обстоятельств жизни.
Марта интуитивно нашла единственно верный путь к сердцу Петра и, став
поначалу одной из его метресс, долго, шаг за шагом, преодолевала его
недоверие и боязнь ошибиться, и в конечном счете достигла своей цели.
Первый раз Екатерина упоминается в письме Меншикова, который находился
с Петром в Ковно (Каунасе) весной 1705 года. Шла война. Меншиков написал в
Москву письмо своей невесте Дарье Арсеньевой и передал приказ Петра прислать
в Ковно "Катерину Трубачеву, да с нею других двух девок немедленно же" для
того, чтобы они привели в порядок скромный гардероб царя, постирали и что-то
заштопали из его одежды. Как мы видим, Екатерина, получившая фамилию по
воинской профессии своего первого мужа (от слова "трубач"), упоминается в
числе других "девок". Но примечательно, что девок для штопки и стирки
предписано прислать из Москвы - как видно, ближе найти было невозможно, или,
может быть, они лучше стирали и штопали? То, что Екатерина была поначалу
прислугой Петра, видно и из шутки императрицы, которая много лет спустя в
письме супругу, намекая на новых метресс царя, пишет, что, может быть, еще и
она, "старая портомоя", ему пригодится.
Примерно с 1705 года положение Екатерины начинает меняться. Петр - это
чрезвычайно важно - признал детей, которых она рожала. В марте 1705 года
царь писал Дарье Арсеньевой и ее сестре Варваре - подружкам Екатерины:
"Пожалуйте, матушки, матушки, не покиньте Петрушки... прикажите сделать сыну
моему платье и... прикажите, чтоб ему было пить-есть довольно". Осенью того
же года Екатерина родила второго сына, Павла, и в одном из писем приказала
поставить такую подпись - "Сам-треть", то есть она и двое детей. Павел и
Петр вскоре умерли. Но несчастья не расстроили отношений царя с Екатериной.
Он все сильнее привязывался к ней и всегда находил время, чтобы послать
маленький гостинец или короткую записку о своей жизни. Писал он и в
Преображенское - подмосковный дворец, где несколько первых лет прожила
Екатерина.
Преображенское было отчим домом Петра. Здесь, изгнанный царевной Софьей
из Кремля, он провел свое детство и юность. В Преображенском жила до самой
смерти в 1692 году его мать царица Наталья. В первые годы Северной войны в
Преображенском жила младшая сестра Петра, Наталья - его самый близкий после
смерти матери человек. О Преображенском говорили как об островке нового
европейского быта и светского обхождения. На всю Москву был известен и
придворный театр в Преображенском - зрелище редкое, необыкновенное в
тогдашней России. Его создателем и режиссером была сестра Петра.
Вокруг общительной и доброжелательной сестры Петра сложился кружок
молодых женщин, близких ей по духу и интересам. Среди них выделялись Анисья
Толстая и две сестры Арсеньевы, одна из которых - Дарья - ходила в невестах
Александра Меншикова. Здесь же были и две родные сестры светлейшего князя.
Не случайно, что именно сюда - в Преображенское, к сестре и ее кружку, и
пристроил Петр свою лифляндскую пленницу Марту. В дружеском, мирном
окружении ее обучали обычаям России, языку. Ее назвали новым именем Екатерина Алексеевна. Отчество она приняла от своего крестного отца - юного
царевича Алексея Петровича, своего будущего пасынка и заклятого врага.
Поначалу Петр не писал самой Екатерине, он обращался более к Наталье,
прося передать приветы "как оружие носящим, так и иглу держащим". Среди
последних подразумевалась Екатерина. Все окружающие прекрасно видели, кто
властно влечет царя в Преображенское, к кому он спешит из дальних походов.
Преображенский период жизни Екатерины был для нее испытательным сроком. И
она его успешно выдержала. Своей милой, мягкой манерой поведения,
трудолюбием и неприхотливостью Екатерина понравилась окружающим, и однажды
кто-то из близких родственников посоветовал царю бросить свои скитания и
жениться на ней. К этому дело шло уже давно. Петр и Екатерина фактически
состояли в браке, правда, не в церковном. Но зато он был реальным и прочным.
В январе 1707 года Петр, находясь в походе, получил известие о рождении
дочери Екатерины. В письме Екатерина-старшая шутила по этому поводу:
рождение девочки - хорошая примета - к миру. Шел самый сложный период
Северной войны, шведы изгнали русскую армию из занятой ими Польши, и Карл
XII готовил вторжение в Россию. Положение было крайне опасное, Петр искал
мира с Карлом, но тот, воинственный и кровожадный, упрямо не замечал
протянутой для мира руки Петра. Царь живо отозвался на шутку Екатерины:
"Если так станетца, то мочно болше раду быть дочери, нежели двум сынам".
Не будем забывать при этом, что мужчина-монарх всегда мечтает прежде
всего о наследниках-мальчиках. Надо думать, Петр был благодарен Екатерине за
уместную шутку, заботу, тонкое понимание его проблем. Но мир в январе 1707
года был так же далек, как и в начале войны, - тогда царь не знал, что война
будет тянуться еще целых четырнадцать лет! В январе 1708 года, когда Карл
перешел в решительное наступление, положение стало почти отчаянным - Петр
буквально бежал из Гродно всего за два часа до захвата шведами города. К
этому времени относится торопливая записка царя, которую нужно было понимать
как завещание: если что с ним случится, то "отдать Катерине... и з девочкою"
три тысячи рублей. Это было все, что он, солдат, идущий в смертельный бой,
мог сделать для близкого ему человека.
Письма тех тревожных лет больше напоминают поспешные записки любящих о
встречах, которые все время приходится переносить, отменять, скучая и
тревожась долгим молчанием дорогого человека, ловя обрывки смутных слухов.
"В аднои правой руке, - писал Петр Екатерине в 1712 году, - принужден
держать шпагу и перо, а помочников сколко, сама знаешь". Да и Екатерина
помочь ему не могла, она могла лишь посочувствовать, поддержать.
Наконец наступил 1709 год - год блистательной победы русской армии над
шведами под Полтавой. Могущество Карла XII было сломлено окончательно и
бесповоротно. Колесо войны покатилось уже с востока на запад, все разом
переме нилось. Уверенность и спокойствие появляются в Петре - победителе
короля-викинга. Царь спокоен за свою юную, основанную в 1703 году столицу
Санкт-Петербург, он устраивается здесь навсегда, перевозит в новый город
учреждения, спешит с застройкой его улиц, укрепляет морскую крепость
Кронштадт. Перевозит в Петербург он и членов семьи Романовых. С ними
приезжает в Петербург Екатерина. Теперь она все чаще и чаще с царем. Правда,
с детьми им по-прежнему не везет - они умирают один за другим в младенческом
возрасте. Но родители по обычаю тех времен относятся к этому спокойно: "Бог
дал - Бог и взял", будут еще и новые дети. Так успокаивает царь Екатерину в
одном из своих писем. В 1708 году родилась дочь Анна, а 18 декабря 1709
года - Елизавета. Прошло полгода, и 1 мая 1710 года Петр плыл в финских
шхерах на новом корабле, носящем имя его дочери - "Лизета", и писал письмо
Екатерине, в котором передавал приветы своей большой семье - так круто
переменилась холостяцкая жизнь царя: "Отдай мой поклон... сестре, невеске,
племянницам и протчим, и домашним; маленких поцалуй, а наипаче всех и
наиболше всех и наивяще всех поклонись... четверной лапушке". Так называл он
младшую и самую любимую дочь Елизавету, которая только что начала ползать на
четвереньках.
Прошел еще год, и весной 1711 года началась война с Турцией - мощным
южным соседом. Эта война была тяжелой для России: воевать на два фронта - со
шведами и турками - было опасно. И Петр устремился на юг, чтобы увести войну
с турками подальше от Украины и Польши - основного театра военных действий
Северной войны. Дурные предчувствия мучили царя перед этим походом,
"которого конец Бог весть", как писал он Меншикову, оставшемуся в
Петербурге. Перед самым отъездом - а в поход он взял с собой Екатерину - он
сделал то, к чему был давно готов, - объявил о помолвке с ней и уже с дороги
писал Меншикову, в петербургском дворце которого бегали его дочери Аннушка и
Лизонька, чтобы верный Александр позаботился о них, если девочки останутся
сиротами. Ну а если Бог будет милостив и дарует победу или хотя бы
благополучное возвращение домой, то гулять им на свадьбе Петра и Екатерины в
"парадизе" - так называл царь свой Петербург - скромный еще городок на
берегу Невы.
Двадцать четвертого ноября 1714 года, награждая жену только что
учрежденным орденом Святой Екатерины, Петр сказал, что этот орден "учинен в
память бытности Ея величества в баталии с турки у Прута, где в такое опасное
время не яко жена, но яко мужская персона видима всем была", Позже, в указе
1723 года о коронации Екатерины, он вновь вспомнил злосчастный Прут и
мужество своей боевой подруги. К этому времени супруги совершили немало
походов и только что вернулись из дальнего и опасного военного путешествия в
Персию- Персидского похода, где Екатерина была, как всегда, спокойна,
терпелива и рассудительна. Тяжелее всего Екатерине давались морские походы очевидно, она не выносила морской качки, так что царь часто отправлялся в
плавание один, регулярно посылая ждущей его на берегу жене записки о своих
делах и самочувствии, благодарил за присланные сладости, бутылочку вина или
клубнику.
По возвращении из Прутского похода, в феврале 1712 года произошло
долгожданное событие - венчание и свадьба Петра и Екатерины. Это была
нетрадиционная царская свадьба с ее пышными и долгими церемониями, а
скромная свадьба контрадмирала Петра Михайлова - под таким именем проходил
Петр службу на флоте. В посаженые отцы он, как почтительный служака,
пригласил своего непосредственного морского начальника, вице-адмирала
Корнелия Крюйса, а также других адмиралов и высших офицеров. Среди
немногочисленных гостей, приглашенных на венчание в придворную церковь
дворца Меншикова, были моряки, кораблестроители и их жены. Ближними
девицами, которые несли за Екатериной шлейф, выступали две прелестные,
изящные и важные особы. Одной было пять, а другой - три года: это были
дочери Анна Петровна и Елизавета Петровна. Обойдя с матерью вокруг аналоя,
они становились законными детьми супругов. "Но так как вся церемония слишком
бы утомила этих малолетних принцесс, - с искренним огорчением отмечает
английский посланник Чарльз Уитворт, - они показались только на короткое
время, а затем были заменены двумя племянницами царя".
Памятный февральский день 1712 года царь провел так, как всегда мечтал:
собрал приятных ему гостей, венчался в уютной церкви, а потом, опередив
всех, помчался в свой дворец, где был накрыт свадебный стол, и вместе со
слугами вешал над столом новую люстру на шесть свечей, которую долгие месяцы
точил на токарном станке. "Общество было блистательным, - закончил свое
донесение о свадьбе русского адмирала Уитворт, - вино превосходное,
венгерское, и, что особенно приятно, гостей не принуждали пить его в
чрезвычайном количестве... Вечер закончился балом и фейерверком..."
Итак, уже никто не имел права обращаться к Екатерине иначе как к "Ее
царскому величеству", и как бы знатен ни был подданный царицы, он считался
ее рабом. Екатерина не была красивой женщиной - об этом говорят
многочисленные портреты, да и отзывы современников. В ней не было ни
ангельской красоты ее дочери Елизаветы, ни утонченного изящества Екатерины
II. Широкая в костях, полная, загорелая, как простолюдинка, она казалась
наблюдателям довольно вульгарной. С презрительным недоумением смотрела в
1718 году маркграфиня Вильгельмина Байрейтская на приехавшую в Берлин
Екатерину: "Царица маленькая, коренастая, очень смуглая, непредставительная
и неизящная женщина. Достаточно взглянуть на нее, чтобы догадаться о ее
низком происхождении. Ее безвкусное платье имеет вид купленного у
старьевщика, оно старомодно и покрыто серебром и грязью. На ней дюжина
орденов и столько же образков и медальонов с мощами, благодаря этому когда
она идет, то кажется, что приближается мул". Но не будем излишне доверчивы к
мнению этой язвительной женщины, к тому же она видела царицу десяти лет от
роду. Сохранились также и другие свидетельства современников о Екатерине.
Они запомнили, как изящно, ловко и весело танцевала прекрасно одетая
Екатерина на балах, и лучшей пары, чем она с царем, трудно было и
представить.
От этих писем веет интимной теплотой, они несут в себе следы глубокого и
взаимного чувства, которое связывало мужчину и женщину два десятилетия.
Намеки и шутки, часто - почти непристойные, трогательные хлопоты о здоровье,
безопасности друг друга и более всего - постоянная тоска и скука без
близкого человека - вечная тема писем для всех любящих на свете. "Гораздо
без Вас скучаю", "Для Бога приежжайте скоряй, а ежели за чем невозможно
скоро быть, отпишите, понеже не без печали мне в том, что ни слышу, ни
вижу"... Такими признаниями пересыпаны письма царя. Да и Екатерина скучает
без Петра. "Очень хорош, - пишет она об "Огороде" - Летнем саде, - Только
без вас гулять неприятно, и почитаю к моему несчастию, что в сии времена
лишилась давно с вами здесь веселитца". - "А что пишешь, - отвечает Он, что скучно гулять адной, хотя и хорош сад, верю тому, ибо теж вести и за
мною. Только моли Бога, чтоб уже сие лето было последнее в разлучении а
впредь бы быть вместе". И Она вновь подхватывает эту тему в своем письме:
"Токмо молим Бога: да даст нам, как по вашему намерению, чтоб сие лето уже в
последние быть в такой разлучении и паки просим его Божескую милость, дабы
совершил общее желание наше".
В 1717 году Петр, путешествуя за границей и мечтая сделать жене истинно
королевский подарок, решил заказать в Брюсселе знаменитые кружева. Он
написал ей об этом и просил прислать образец рисунка для брюссельских
кружевниц. И Екатерина ответила, что ей ничего особенно не нужно, "только б
[в] тех кружевах были зделаны имена - Ваше и мое, вместе связанные".
Царь, в традициях того
времени и в соответствии со своим темпераментом, не пропускал ни одной юбки
и, как в прежние времена, возил с собой метресс. Екатерина нашла
единственный удобный для себя способ поведения: она не преследовала мужа
бесполезной ревностью, а... сама поставляла ему метресс. Восемнадцатого июня
1717 года Петр писал жене из Спа: "Иного объявить отсель нечего, только что
мы сюды приехали вчерась благополучно, а понеже вовремя пития вод домашней
забавы дохторы употреблять запрещают, того ради я метрессу свою отпустил к
вам, ибо не мог бы удержатца, ежели б при мне была". Третьего июля Екатерина
отвечала, что отсылка метрессы, очевидно, не по требованию докторов, а
потому, что та заболела нехорошей болезнью, "и не желала бы я (от чего Боже
сохрани!), чтоб и галан (любовник. - Е.А.) той метресишки таков здоров
приехал, какова она приехала".
Но несравненно больше интриг с метрессами Екатерину беспокоило другое будущее их детей. Шли годы, умирали одни дети, рождались новые (всего
Екатерина родила одиннадцать детей). Официальным наследником престола все
эти годы оставался царевич Алексей. Он родился в 1690 году, в восемь лет был
разлучен с матерью, сильно переживал эту разлуку. Петр не любил старшего
сына, он не вошел в новую семью царя, жил где-то особняком, без ласки и
внимания. Екатерина также не привечала пасынка. В сотне писем Петра и
Екатерины Алексей упоминается два-три раза, и ни в одном из писем ему нет
даже привета. Письма же самого Петра к юноше холодны, кратки и бесстрастны ни слова одобрения, поддержки или ласки. Отец был вечно недоволен царевичем.
Алексей не был расслабленным и трусливым истериком, как порой
изображают его в литературе. Сын своего великого отца, он унаследовал от
него волю, упрямство и отвечал царю глухим неприятием и сопротивлением,
которое никогда не вырывалось наружу, пряталось за демонстративным
послушанием и формальным почитанием. Но это были враги.
В октябре 1715 года узел трагедии затянулся еще туже. К этому времени
Алексей, по воле Петра, был уже давно женат на вольфенбюттельской принцессе
Софии-Шарлотте, и 12 октября у нее родился сын, названный в честь деда
Петром. Через шестнадцать дней царица Екатерина родила долгожданного
мальчика, которого тоже назвали Петром. Он был здоровым и живым малышом.
"Шишечка", "Потрошенок" - так зовут сына Петр и Екатерина в своих письмах. С
Петром Петровичем были связаны все династические надежды родителей.
Екатерина называет сына "Санкт-Петербургским хозяином", она верит, что будут
еще дети.
В письме из Амстердама 3 июля 1717 года она сделала шутливую приписку:
"А что изволите... поздравлять именинами Старика и Шишечкиными (то есть с
именинами самого царя и его сына-тезки. - Е.А.), и я чаю, что ежели б сей
старик был здесь, то б и другая шишечка на будущий год поспела". Даже из
этого письма видно, что праздник именин не распространяется на третьего
Петра - внука. Счастливые родители как бы забывают, что в Петербурге живет
царевич Алексей - будущий хозяин России и его маленький сын - ровесник
Шишечки.
Нам неизвестно, что она думала и говорила в этот страшный час,
сделавший Петра, подобно Ивану Грозному, сыноубийцей. Конечно, Екатерина
была рядом, чтобы облегчить тяжкий удел царя, приносившего ужасную жертву на
алтарь Отечества - своего сына. Но не забудем, что в этот поздний час,
неподалеку от комнаты, где собрались убийцы, мирно спал Шишечка, и кровь
Алексея была нужна ей, Екатерине, - матери "Санкт-Петербургского хозяина".
Кроме того, царица была беременна, и родители, вероятно, думали, что в
августе 1718 года родится еще один сын (но тогда родилась дочь - Наталья).
Убийство было совершено - царевича Алексея задушили в каземате Петропавловской
крепости, Петр и Екатерина вздохнули свободно, проблема престолонаследия
решилась: Петр Петрович был объявлен наследником престола. Он, умиляя
родителей, подрастал. Но в апреле 1719 года супруги были потрясены страшным
несчастьем - их радость, их надежда, милый Шишечка, проболев несколько дней,
умер. Он не прожил и трех с половиной лет. Фундамент благополучия семьи дал
глубокую трещину. Горе Екатерины было безмерно. Когда она сама восемь лет
спустя умерла, то в ее вещах были найдены игрушки Шишечки. Канцелярский
реестр трогателен: "Крестик золотой, пряжечки серебряные, свистулька с
колокольчиками, рыбка стеклянная, готоваленка яшмовая, фузейка, шпажка (эфес
золотой), хлыстик черепаховый, тросточка..."
Берхгольц, как и почти все гости праздника, не знал главного - накануне
коронации Петр разорвал старое завещание и написал новое, в котором назвал
Екатерину своей наследницей. Это событие произошло в глубокой тайне, и лишь
проницательный французский посол Кампредон, видя торжественную коронацию,
понял истинное значение происходящего под сводами собора: "Особенно
примечательно то, что над царицей совершен был, против обыкновения, обряд
помазания так, что этим она признана правительницей и государыней после
смерти царя, своего супруга". Хорошо известно, что Петр не готовил из
Екатерины преемника, политика, в многочисленных письмах царя к жене нет и
намека на то, чтобы он когда-нибудь обсуждал с женой политические дела. И
вдруг такой резкий поворот - он делает свою скромную жену наследницей
императорского престола!
"Катеринушка, друг мой сердешнинькой, здравствуй!" - так начинались
десятки писем Петра к Екатерине. С годами эти письма становятся все теплее и
сердечнее. В последние пять лет жизни Петра влияние Екатерины на мужа все
усиливается. Она дает царю то, чего не может дать весь мир его внешней
жизни, такой враждебной и сложной. Петр, человек суровый, подозрительный,
преображается в присутствии Екатерины и детей. Гости ассамблей видели, как
разгоряченный после очередного быстрого танца царь нежно целует свою жену.
Они же вспоминали и поразительные сцены, когда Екатерина "изгоняла беса" из
Петра.
Известно, что Петр был подвержен приступам глубокой хандры, которая
нередко по малейшему поводу могла перейти в приступ бешеного,
всесокрушающего гнева (известна история, как царь погнался с обнаженным
кортиком и чуть было не убил пажа, который утром, снимая с царя ночной
колпак, больно дернул его за волосы). Приступы гнева сопровождались
судорогами лица, конвульсиями рук и ног. Бассевич вспоминает, что, как
только окружающие замечали первые признаки припадка (царь начинал трясти
головой, кривить лицо), они бежали за Екатериной. Она тотчас приходила и уже
издали начинала говорить мужу тихие ласковые слова, "звук ее голоса тотчас
успокаивал его, потом она сажала его и брала, лаская, голову, которую слегка
почесывала. Это производило на него магическое действие, и он засыпал за
несколько минут. Чтобы не нарушить его сон, она держала его голову на своей
груди, сидела неподвижно в продолжение двух или трех часов. После этого он
просыпался совершенно свежим и бодрым".
По письму Екатерины Петру 5 июля 1719 года мы можем судить, как умело
царица подстраивается под образ мышления Петра. Рассказывая ему об одном
трагическом происшествии в пригородном дворцовом парке Петергофа, она пишет:
"Который францус делал новые цветники, шел он, бедненький, ночью чрез канал,
и столкнулся с ним напротив Ивашка Хмельницкий (русский вариант бога вина
Бахуса - Е.А.) и, каким-то побытком с того моста столкнув, послал на тот
свет делать цветников". Здесь Екатерина воспроизводит присущий Петру
жестокий юмор, его стиль отношения к людям.
Письма Петра к Екатерине теплы, но вместе с тем в них звучат нотки
легкой грусти, скрытые подчас неуклюжей шуткой. А шутки все об одном: мы с
тобой - неравная пара, ты молода, красива, а я уже стар, болен, что будет
дальше? С ее стороны переписка более напоминает любовную игру: посмотри, ты
еще силен, а значит, молод, у нас все еще впереди! Получив от жены посылку с
нужными ему очками, Петр шлет в ответ украшения и сопровождает их словами:
"На обе стороны достойныя презенты: ты ко мне прислала для вспоможения
старости моей, а я посылаю для украшения молодости вашей". В другом письме,
пылая жаждой встречи и близости, царь опять шутит: "Хочетца с тобою видетца,
а тебе чаю горазда больше, для тово, что я в 27 лет был, а ты в 42 года не
была". Екатерина не пропускает шутки мужа без внимания - она знает, что за
этим стоит. И мы читаем в ее письмах милые обращения к "сердечному дружочку
старику", мы видим, как она притворно возмущается и негодует: "Напрасно
затеяно, что старик!" Она нарочито ревнует Петра то к шведской королеве,
возле берегов которой плавает на корабле адмирал Петр Михайлов, то к
парижским кокеткам, на что он отвечает с шутливой обидой: "Сего моменту
письмо ваше, исполненное шуток, получил, а пишете, будто я скоряя даму сыщу,
и то моей старости неприлично".
Эта шутливая игра в старика и молодую жену к 1724 году становится
жизнью: ранее такая незаметная между супругами разница в двенадцать лет
становится ощутимой, большой. Петр сильно сдает. Долгие годы беспорядочной,
хмельной, неустроенной жизни, вечных переездов, походов, сражений и
постоянной, как писал царь, "альтерации", душевного беспокойства, делали
свое разрушающее дело - Петр стареет. Его терзают болезни - особенно
урологические. Он жестоко страдает, все чаще ищет дорогу на водные курорты,
где прилежно пьет минеральные воды, свято веря в их исцеляющую силу.
Печальная старость стояла на пороге, но, как известно, человеческая душа
всегда молода, и чувства царя к Екатерине не только не меркнут, но и
разгораются. Летом 1718 года, как пылкий молодой любовник, с тревогой он
пишет Екатерине; "Пятое сие письмо пишу к тебе, а от тебя только три
получил, к чему не без сумнения о тебе, для чего не пишешь. Для Бога, пиши
чаще".
И вот одно из последних писем - от 26 июня 1724 года Екатерина
находилась еще в Москве после коронации, Петр уже приехал в Петербург,
стояло теплое лето, цвели клумбы в Летнем саду, но нет покоя царю в его
"парадизе": "Только в палаты как войдешь, так бежать хочетца - все пусто без
тебя..." Такие острые, отчаянные чувства всегда делают человека беззащитным
против корысти. Пользуясь любовью Петра, Екатерина сумела уговорить царя
порвать составленное после смерти Шишечки завещание, в котором стояло имя
старшей дочери Анны, и поставить новое имя - ее, Екатерины. Одновременно
царица спешит выдать старшую дочь, по иронии судьбы ставшую ее соперницей на
пути к трону, за приехавшего жениха - Карла Фридриха, герцога Голштинии.
Петр долго раздумывает, все тщательно взвешивает - ведь такой брак может
серьезно сказаться на всей политической ситуации на Балтийском море. Он
колеблется, не говорит ни да, ни нет. Но в одном он уже уверен - Екатерина
вносится в завещание, и ее торжественно коронуют в Москве. Петр летом 1724
года возвращается в Петербург и с нетерпением ждет жену, а она не спешит дело сделано!
Осенью 1724 года Петр внезапно узнает об измене жены, становится ему
известно и имя любовника. Он молод и красив, и все годы он был рядом с
царем. В 1708 году Петр приблизил к себе миловидного юношу Виллима Монса,
младшего брата Анхен. Зачем это сделал Петр, мы не знаем, но я думаю, что,
так и не забыв свою первую любовь, царь хотел видеть рядом с собой того, чье
лицо напоминало бы ему дорогие черты Анхен. С 1716 года Виллим становится
камер-юнкером Екатерины и делает, благодаря своему обаянию и деловитости,
быструю карьеру: его назначают управлять имениями царицы, он становится
камергером двора. Этот молодой человек, который, по словам датского
посланника Вестфалена, "принадлежал к самым красивым и изящным людям,
когда-либо виденным мною", и стал любовником Екатерины.
Когда осенью 1724 года Петру принесли донос на злоупотребления и взятки
Монса по службе, он еще ничего не. подозревал. Но взятые при аресте
камергера бумаги раскрыли ему глаза: среди пошлых стишков, любовных
записочек от разных дам были десятки подобострастных, униженных писем
первейших сановников империи: Меншикова, Ягужинского, Головкина. Все они
называли Монса "благодетелем", "патроном", "любезным другом и братом" и
дарили ему бесчисленные дорогие подарки, делали подношения деньгами, вещами,
даже деревнями! Нетрудно понять, в чем секрет столь могущественного влияния
камергера императрицы-наследницы российского престола.
Девятого ноября арестованный Монс был приведен к следователю. Им был
сам Петр - это дело он уже не мог доверить никому. Говорят, что, глянув царю
в глаза, Виллим Монс упал в обморок. Этот статный красавец, участник
Полтавского сражения, генерал-адъютант царя, не был человеком робкого
десятка. Вероятно, он прочел в глазах Петра свой смертный приговор.
Не прошло и нескольких дней после допроса, как Монс был казнен на
Троицкой площади по приговору суда, обвинившего бывшего камергера во взятках
и прочих должностных преступлениях. Такие дела тянулись обычно месяцами и
годами. Все знали, в чем сокрыта истина. Столица, помня кровавое дело
Алексея, в 1718 году втянувшее в свою орбиту десятки людей, оцепенела от
страха.
Кампредон писал во Францию, что царь стал подозрителен, он "сильно
взволнован тем, что среди его домашних и слуг есть изменники. Поговаривают о
полной немилости князя Меншикова и генерал-майора Мамонова, которому царь
доверял почти безусловно. Говорят также о царском секретаре Макарове, да и
царица тоже побаивается. Ее отношения к Монсу были известны всем, и хотя
государыня всеми силами старается скрыть огорчение, но оно все же ясно видно
на лице и в обхождении ее. Все общество напряженно ждет, что с ней будет".
Дело с изменой Екатерины было серьезнее других. И суть его - не только
в супружеской неверности. Петра наверняка волновало другое - он, думая о
будущем, возможно ощущал свое беспредельное одиночество, глубокое равнодушие
окружающих к тому делу, которому он посвятил жизнь и которое теперь может
пойти прахом: кто после его смерти будет править страной?
Петр уничтожил завещание в пользу Екатерины, подписанное накануне
торжества в Успенском соборе. На следующий день после допроса Монса он
послал вице-канцлера А.И. Остермана к голштинскому герцогу Карлу Фридриху Петр давал согласие на заключение брачного контракта. 24 ноября контракт был
подписан. Царь отдавал за Карла Фридриха шестнадцатилетнюю Анну, и, согласно
брачному контракту, будущие супруги отрекались за себя и за своих потомков
от всяких притязаний на русский престол. Одновременно был подписан и тайный
договор, согласно которому Петр получал право забрать в Россию своего внука,
который родится от брака дочери и герцога (это могло произойти даже вопреки
воле родителей), чтобы сделать его наследником русского престола. В этом-то
и состоял новый династический план Петра. Брачным контрактом с голштинцами
он решал важную задачу: теперь после его смерти к власти должен был прийти
не великий князь Петр Алексеевич - возможный мститель за гибель своего отца,
и не жена-изменница, а сын любимой дочери Анны. Пятидесятидвухлетний царь
явно рассчитывал прожить еще несколько лет и увидеть внука. Это было вполне
реально - ведь 10 февраля 1728 года Анна и в самом деле родила мальчика
Карла Петера Ульриха, впоследствии ставшего русским императором Петром III.
Смерть Петра потрясла Россию. Закончилось не только долгое
тридцатипятилетнее царствование, уходила в прошлое целая эпоха русской
истории, время реформ, головокружительных изменений во всех сферах жизни
страны. Берхгольц записал в своем дневнике, что все гвардейцы рыдали в ту
ночь, как дети. "В то утро не встречалось почти ни одного человека, который
бы не плакал или не имел глаз, опухших от слез". Екатерина распорядилась,
чтобы каждый житель Петербурга мог проститься с великим покойником, на сорок
дней тело Петра выставить в траурном зале Зимнего дворца. Людей было так
много, что несколько раз пришлось менять протертое тысячами ног черное сукно
дорожки. По многу часов подряд возле гроба сидела Екатерина, и слезы не
просыхали на ее глазах. Ее горе видел весь Петербург, и в этом была не
только необходимая власти публичная печаль безутешной вдовы - Екатерина
действительно страдала. Четвертого марта пришла новая беда - от кори умерла
младшая дочь царевна Наталья. Ей было шесть лет. Маленький гробик царевны
был также выставлен неподалеку от гроба отца.
Наконец наступил последний день прощания. Десятого марта 1725 года
народ повалил на Дворцовую набережную, к Зимнему дворцу Петра. Не было
человека из многотысячных толп стояших вдоль набережной и на мосту через
Неву, который бы остался равнодушен к этому торжественному и мрачному
зрелищу. Все шумы и звуки время от времени заглушались пушечной стрельбой.
Эти залпы производили особенно гнетущее впечатление на присутствующих: на
протяжении всей многочасовой церемонии раздавались мерные - через минуту выстрелы с бастионов Петропавловской крепости. Удары этого гигантского
метронома разливали во всех, как писал позже Феофан Прокопович, "некий
печальный ужас". Уже при свете факелов гроб внесли в деревянную церковь,
стоявшую около недостроенного Петропавловского собора. Надо всем возвышалась
уже готовая огромная колокольня собора со шпилем и часами, а сами стены
собора поднялись только на высоту человеческого роста. Это был тоже символ
петровской России - "недостроенной храмины", как назвал ее позже Меншиков.
Придя к власти, Екатерина I изо всех сил стремилась показать, что ее
правление будет гуманным (были освобождены многие опальные сановники и
преступники) и что все останется как и при Петре. Действительно, сохранялись
все принятые при Петре традиции и праздники. Весной 1725 года был спущен на
воду большой новый корабль, заложенный еще Петром. Он назывался "Noli me
tangere" - "Не тронь меня". Спуски кораблей с Адмиралтейской верфи,
расположенной на берегу Невы, в центре города, были любимым делом Петра прекрасного корабельного плотника. Обычно он сам руководил всей
ответственной и символичной церемонией спуска нового корабля.
Весной 1725 года было так, как и при Петре. Императрица смотрела на
церемонию с барки, стоявшей напротив Адмиралтейства, развевались флаги и
вымпелы, грохотали пушки, корабль благополучно вошел в родную стихию.
Екатерина объехала вокруг него дважды, подняла первый бокал за счастье
"сынка", дала знак продолжать пир и уехала домой. Петровские праздники на
новых кораблях превращались, как правило, в страшные многодневные попойки, с
которых царь долго не отпускал перепившихся, измученных гостей. Теперь
главного тамады уже не было, все торжество прошло тихо и быстро
закончилось - уже в девять вечера все разъехались.
Самое важное, что выяснилось после смерти Петра, было то, что страна
уже не может больше жить так, как ей предписывал Петр. Десятилетия
непрерывных войн, многочисленные преобразования, гигантские налоги и
повинности разорили крестьянство, купцов. Сотни тысяч крестьян, бросив дома,
бежали на юг - в донские степи, за польскую границу, в Сибирь - подальше от
жестокого сборщика налогов. В столицу стекалась информация, которая говорила
об огромном росте недоимок в сборах налогов, о запустении целых деревень, о
голоде, охватившем многие уезды страны. Одним словом, знание реального
положения вещей в стране неумолимо толкало новых правителей к изменению
прежней - петровской - политики. Правительство Екатерины руководствовалось
принципом: "Petrus erat magnus monarcha, sed jam non est" - "Петр был
великий монарх, но его уже нет". Он не мог предусмотреть всех последствий
реформ, он, наконец, мог ошибаться! - так Меншиков и другие объясняли себе и
другим мотивы отказа от петровских преобразований и проектов. Многим
казалось это невероятным - не успел царь закрыть глаза, как сразу же стали
свергаться идолы, которым поклонялись десятилетия.
Иностранные дипломаты, зорко наблюдавшие за переменами при русском
дворе, единодушны в своих оценках - после смерти Петра Екатерина стала
другим человеком. Следа не осталось от скромной, домовитой хозяйки
петровского дома в Летнем саду. Все времяпрепровождение Екатерины
заключалось в откровенном прожигании жизни, которую она превратила в
постоянный праздник. Балы на открытом воздухе сменялись танцами в залах
дворцов, обильные застолья шли на смену веселым пикникам за городом, а
путешествия в лодках по Неве сочетались с ездой по улицам Петербурга.
Кампредон замечал уже весной 1725 года, что траур по царю соблюдается
формально. Екатерина частенько бывала в Петропавловском соборе, у гроба
супруга, плакала, но вскоре пускалась в кутежи. "Развлечения эти заключаются
в почти ежедневных продолжающихся всю ночь и добрую часть дня попойках в
саду с лицами, которые по обязанности службы должны всегда находиться при
дворе", - писал французский дипломат.
Вкусы императрицы были не очень высокого свойства. Из петровских уроков
она лучше всего усвоила его довольно вульгарные развлечения. Известно, что у
Петра был своеобразный клуб пьяниц - "всепьянейший собор", все ритуалы
которого строились на воспевании бога пьяниц Бахуса и его верных жрецов,
среди которых был и сам император. Меры в частых попойках "всепьянейшего
собора" не было никакой. Екатерина полностью восприняла эту традицию.
Главной "героиней" попоек при ее дворе стала княгиня Настасья Голицына старая горькая пьяница и шутиха. В придворном журнале Екатерины мы читаем,
что императрица, Меншиков и другие сановники обедали в зале и пили
английское пиво, "а княгини Голицыной поднесли другой кубок, в который Ее
величество изволила положить 10 червонцев". Это значит, что получить золотые
монеты Голицына могла, только выпив огромный кубок целиком. По записям в
книге видно, что княгиня была стойким и мужественным борцом с Ивашкой
Хмельницким, но бывали и неудачи - Ивашка оказывался сильнее, и под общий
смех присутствующих княгиня замертво валилась под стол, где уже дремало
немало других неосторожных гостей императрицы. Надолго в Петербурге
запомнили и развлечение Екатерины в ночь на 1 апреля 1726 года, когда было
приказано по всему Петербургу ударить в набат. Как только перепуганные
полуодетые петербуржцы выскочили на ночные улицы, они узнали, что так их
поздравляют с днем смеха. Безобразные попойки были тайными для большинства
подданных. По праздникам Екатерина представала перед ними во всем блеске и
красоте. "Она была, - пишет французский дипломат, видевший императрицу на
Праздник Водосвятия, - в амазонке из серебряной ткани, а юбка ее обшита
золотым испанским кружевом, на шляпе ее развевалось белое перо". Екатерина
ехала в роскошном золотом экипаже в окружении блестящей свиты мимо толп
зевак. "Виват!" - кричали стоявшие на площади полки, стреляли пушки, перед
ней склонялись до земли знамена и головы... Могущество, слава, восторг
подданных - о чем еще можно мечтать?
Но нет! Иногда императрица, насладившись славой, спускалась в дворцовую
кухню и, как вежливо записано в том же журнале, "стряпала на кухне сама". В
начале 1726 года императорский двор гудел от сплетен и пересудов неожиданно началось "нашествие" родственников императрицы из Лифляндии. Об
их существовании знали давно. Еще в 1721 году в Риге к Петру и Екатерине,
смущая придворных и охрану своим деревенским видом, пожаловала крепостная
крестьянка Кристина Скавронская, которая утверждала, что она родная сестра
царицы. Так это и было. Екатерина поговорила с ней, наградила деньгами и
отправила домой. Тогда же Петр распорядился отыскать и других родственников
жены, разбросанных по стране войной. Всех их было приказано держать под
присмотром и запретить им афишировать свое родство с императрицей. В этом
смысле демократичный в обращении Петр знал меру, и те милости и блага,
которыми он осыпал саму Екатерину, он не собирался распространять на ее
семью. Крестьянские родственники Екатерины могли нанести ущерб престижу
династии, бросить тень на их детей. Екатерина, придя к власти, долго не
вспоминала о своей родне, но те сами напомнили о себе - вероятно, они решили
действовать, когда до них докатилась весть о вступлении Екатерины на
престол. Рижский губернатор князь А.И. Репнин сообщил в Петербург, что к
нему пришла крестьянка Кристина Скавронская и жаловалась на притеснения,
которым подвергал ее помещик. Кристина сказала, что она сестра императрицы.
Зато такая близость у императрицы возникла с камергером графом Густавом
Левенвольде, ловким, симпатичным человеком, чем-то напоминавшим покойного
Виллима Монса. Наступили другие времена, прятать свои увлечения не было
смысла, и Екатерина ни днем, ни ночью не отпускала от себя молодого
любовника. Но и он порой был не в силах выдержать бешеный ритм жизни двора.
Французский дипломат Маньян сообщал, что Меншиков и Бассевич навестили
нежного друга императрицы, который "утомился от бесконечных пиршеств".
Впрочем, для Меншикова - опытного царедворца - стало ясно, что такой образ
жизни императрицы к хорошему не приведет. Об этом упрямо говорили факты: то
было известно, что императрица "в отличном настроении, ест и пьет, как
всегда, и, по обыкновению, ложится не ранее четырех - пяти часов утра", то
вдруг празднества и кутежи резко обрывались, Екатерина не вставала с
постели. Ее стали одолевать болезни. Она уже не могла, как раньше,
отплясывать всю ночь напролет - пухли ноги, мучили удушья. Частые приступы
лихорадки не позволяли выходить из дому. Но, преодолевая себя, она все же
выходила из спальни, ехала, плясала, пила, чтобы потом снова слечь в
постель. Как будто чувствуя близкий конец, Екатерина уже не дорожила жизнью,
здоровьем, решила пустить по ветру все, что у нее осталось.
В начале 1727 года Меншиков напряженно размышлял не столько о здоровье
императрицы-вакханки, сколько о своем завтрашнем дне. Что будет с ним, если
после смерти Екатерины на престол вступит великий князь Петр, дорогу
которому к престолу в 1725 году преградил именно он, Меншиков? Князю стало
ясно, что не нужно бороться с судьбой - пусть Петр II будет на престоле
деда. Но нужно сделать так чтобы он попал туда при содействии Меншикова,
будучи уже его зятем или, по крайней мере, женихом одной из его дочерей. У
князя Меншикова было две дочери, Александра и Мария. Младшая - Мария, была
помолвлена с польским аристократом Петром Сапегой, юношей изящным и
красивым. Между молодыми людьми завязалась нежная дружба. Но императрица
Екатерина как-то высмотрела в толпе придворных миловидного Сапегу и
благосклонно ему кивнула. Этого было достаточно, чтобы Меншиков вступил в
торг со своей старинной подругой: в обмен на свободу помолвленного с Марией
Сапеги он просил дать дочери замену - разрешить помолвить ее с
двенадцатилетним великим князем Петром. Именно о такой "мене" и писал
осведомленный датский посланник Вестфален: "Государыня прямо отняла Сапегу у
князя и сделала его своим фаворитом. Это дало Меншикову право заговорить с
государыней о другой приличной паре для своей дочери - с молодым царевичем.
Царица была во многом обязана Меншикову - он был старым другом ее сердца.
Это он представил ее - простую служанку - Петру, затем немало содействовал
решению государя признать ее супругой". Нет, не могла Марта отказать другу
Алексашке!
Существует легенда о кончине Екатерины. Незадолго до смерти она
рассказала сон, который ей запомнился. Она сидит за пиршественным столом в
окружении придворных. Вдруг появляется тень Петра. Он манит своего "друга
сердечного" за собой, они улетают, как будто в облака. Екатерина бросает
последний взгляд на землю и отчетливо видит своих дочерей окруженных шумной,
враждебной толпой. Но уже ничего не поправишь. Надежда только на верного
Меншикова - он не оставит их в беде... Шестого мая 1727 года в девять часов
вечера Екатерина умерла. Волшебная сказка о лифляндской Золушке закончилась.
Княгиня Анастасия Петровна Голицына, урождённая княжна Прозоровская (22 октября 1665 — 10
марта1729) — одна из первых статс-дам Российской империи, член всепьянейшего сумасбродного собора с
титулом «Князь Игумения». Наследница большого состояния старшей ветви князей Прозоровских и ближнего
бояринаФёдора Ртищева.
Биография
Княжна Анастасия Петровна Прозоровская родилась 22 октября 1665 года в семье боярина Петра Ивановича
Прозоровского (ум.1720) и Анны Фёдоровны, урождённой Ртищевой. По рождению она принадлежала к
высшему слою московского общества. Её отец в завещании царя Алексея Михайловича был определён в
воспитатели малолетнего царя Ивана Алексеевича. По материнской линии Анастасия Петровна была внучкой
известного окольничего Фёдора Ртищева, любимца царя Алексея Михайловича.
С ранних лет была приближена ко двору. Эти отношения ещё более окрепли, когда брат царицы Прасковьи
Фёдоровны, Василий Фёдорович Салтыков, женился на сестре Анастасии Петровны, княжне Аграфене
Прозоровской. Поддерживала дружеские отношения со старшими дочерьми царя Алексея Михайловича. Но в
конфликте Петра I с царевной Софьей вместе с отцом встала на сторону будущего императора.
12 апреля 1684 года княжна Прозоровская стала супругой князя Ивана Алексеевича Голицына (1658—1729),
младшего брата воспитателя Петра I Бориса Голицына. В приданое за ней были даны подмосковные
сёлаПетровское и Черемоши.
При дворе
Анастасия Петровна была верной подругой Екатерины I. В числе немногих свидетелей присутствовала в 1712
году в Петербурге на её свадьбе с Петром, была удостоена чести сидеть за столом невесты. До этого
находилась при Екатерине в 1711 году во время Прутского похода, также как и во всех дальнейших
путешествиях её до 1717 года. Состояла в переписке с царём Петром, называя его в письмах «батюшкой»,
Пётр называл её «дочерью» или «дочкой-бочкой» (возможно, намекая на её размеры или на способности к
питью).
Всемилостивейший государь дорогой мой батюшка! Желаем пришествия твоего к себе вскоре; и ежели, ваше
величество, изволишь умедлить, воистину, государь, проживанье моё стало трудно. Царица государыня всегда
не изволит опочивать за полночь три часа, а я при её величестве безотступно сижу, … Пришествием твоим
себе от спальни получу свободу.
— Письмо А. П. Голицыной из Ревеля 14 июля 1714 года[4]
Участвовала во всех забавах Петра I, в том числе и в деятельности «всепьянейшего собора». Много пила,
умела шутить и была крайне невоздержана на язык.
Любя тратить деньги, она неоднократно выпрашивала вспомоществования у Государя, которые, впрочем,
частью шли на постройку домов в Петербурге — что было ей вменено в непременную обязанность. В
декабре 1717 года сменила на посту княгини-игуменьи Дарью Ржевскую. Но уже в следующем году попала в
опалу. Во время пребывания Анастасии Петровны при Екатерине в Копенгагене, она была выписана в Москву
для допроса по делу царевича Алексея. Была обвинина в «недонесении слов, сказанных растригою Демидом —
и в перенесение слов из дома царского к царевне Mapии Алексеевне».
Отец:
Супруг:
Дети:
Егор Иванович Шепелев
с 1742 года Пётр Иванович Шувалов
Николай (1742—1755),Андрей (1744—1789)
Мавра Егоровна Шепелева, в замужестве графиня Шувалова (23 апреля (4 мая) 1708 года — 9 (20) июня 1759
года) — ближайшая подруга Елизаветы Петровны и статс-дама её двора, жена Петра Ивановича Шувалова.
Именно её влиянию обязана своим возвышением партия Шуваловых.
Происхождение и юность
Из родовитой семьи Шепелевых, считавшей своим предком некого Облагиню. Правнучка окольничего Аггея
Алексеевича Шепелева, которому принадлежал ковш Шепелева[1]. Благодаря покровительству
генералаДмитрия Андреевича Шепелева, чья жена состояла в родстве с пастором Глюком, ещё девочкой
попадает в 1719 году камер-юнгферой к цесаревне Анне Петровне. Благодаря весёлому и бойкому нраву
«Маврушка» становится любимицей молодых придворных и обеих принцесс.
В особенности большая дружба завязывается у неё с цесаревной Елизаветой Петровной. О ней
свидетельствует обширная интимная переписка обеих в то время, когда Анна, выйдя в 1727 году замуж,
забирает свою юнгфер с собой в Голштинию. Вскоре Мавра Егоровна становится любовницей и содержанкой
герцога Карла Гольштейнского. Цесаревна Анна жаловалась на мужа своей сестре Елизавете в письме :
Герцог и Маврушка окончательно опошлились. Он ни одного дня не проводит дома, разъезжает с
нею совершенно открыто в экипаже по городу, отдает с нею вместе визиты и посещает
театры.
После смерти Анны Петровны в 1728 году Мавра Егоровна вернулась в Россию.
При дворе
С воцарением Елизаветы сразу делается влиятельной персоной, от которой зависят назначения, милости.
Высоким положением Шепелевой в качестве наперсницы Елизаветы (и чесальщицы её пяток перед сном)
объясняли современники сватовство к ней блестящего молодого вельможи, каким был тогда Пётр Иванович
Шувалов. Других мотивов они не видели, так как Шепелева не была особенно богата и, вдобавок, была мала
ростом и, на редкость, дурна собой, по словам князя Долгорукого «довольно отвратительная».
Мавра Егоровна не была приятной подругой жизни, согласно свидетельству ее современников; «она была зла,
как диавол, и соответственно корыстна», утверждает один из них, добавляя, что ничто не могло сравниться с
ее уродством, «это ведьма огурец»; Шерер говорит о её «зловонном рте» – опускаю другие отталкивающие
подробности, – а Лопиталь следующим образом определяет в 1757 г. ее негласные обязанности: «Находясь
день и ночь при императрице, она доставляет ей мимолетные и тайные наслаждения».
— К. Валишевский. Дщерь Петра Великого[3]
Свадьба, при личном заинтересованном участии императрицы, была сыграна в феврале 1742 году, ещё до
отъезда Елизаветы на коронацию в Москву. Брак не был особенно счастливым: донесения иностранных
дипломатов из России полны смакования рассказов о бесчисленных изменах Шувалова. Однако в том, что
касалось добывания и охранения власти, привилегий, богатства, супруги прекрасно понимали друг друга и
действовали заодно, сплочённой и энергичной командой. Влияние Шуваловых окончательно упрочилось
после того, как, при решающем участии Мавры Егоровны в качестве сводницы, удалось пристроить Ивана
Шувалова фаворитом к Елизавете.
Елизавета, хотя между ними были временами и охлаждения, сохранила привязанность к подруге своей
молодости на всю жизнь. В особенности, она любила и ценила её за ясный и насмешливый ум, весёлый
характер, за то, что та всегда имела в запасе забавную шутку. Современники сберегли, однако, память и о
другой Шуваловой: будучи неизменно весела, остроумна и искательна с сильными мира сего, Шувалова
невыносимо чванилась перед людьми, стоявшими ниже её по положению, была надменна и груба. Она охотно
помогала своим протеже, но, в то же время, легенды ходили о её мстительности: людей, не угодивших ей, она
не уставала преследовать. Не брезговала и сбором «компромата», так, что даже сам Кирилл Разумовский, зная
свои грешки, был иногда вынужден заискивать перед ней. В то же время Шувалова была преданной и
любящей женой и матерью, любила хорошо поесть и выпить и играть в азартные игры.
Обладала проницательным умом, прекрасным знанием людей, в особенности, человеческих слабостей. Имела
сатирический талант, по рассказам современников, могла любого человека представить в таком карикатурном
виде, что он надолго делался посмешищем всего двора. Обладала и литературным даром: ей приписывается
комедия, написанная на украинском языке и повествующая о злоключениях принцессы Лавры. Эта комедия
была представлена в царствование Анны Иоанновны на домашнем театре цесаревны Елизаветы, и, будучи
сочтена за политическую демонстрацию, повлекла розыск Тайной канцелярии.
В 1743—1759 гг. семья Шуваловых занимала дом на р. Мойке, 94, позднее перестроенный в Юсуповский
дворец. Мавра Егоровна скончалась 9 июня 1759 года и похоронена в Николаевском Малицком монастыре,
близ Твери, где заболев во время беременности старшим сыном Николаем, получила исцеление от
иконы св.Николая Чудотворца в 1742 году. После её смерти иностранные наблюдатели ожидали охлаждения
императрицы к Шуваловым, однако, против ожиданий, они смогли сохранить за собой ведущее положение
при дворе.
В 1760 году Воронцов стал членом Уложенной комиссии, в которой, как и в Комиссии о правах дворянства
(1763), выступал сторонником законодательного оформления сословных прав дворянства, в том числе права
исключительного владения крепостными.
С приходом к власти Петра III Федоровича его положение при дворе укрепилось, поскольку его дочьЕлизавета
Романовна была фавориткой нового императора; 28 декабря 1761 (8 января 1762) года Р. И. Воронцов получил
чин генерал-аншефа.
При Екатерине II, был сначала в опале, даже был арестован и выслан в Москву, лишен ряда имений в
Малороссии. Новым назначениям и карьере Воронцов оказался обязан народным волнениям. Пугачевщина
выявила многие недостатки провинциального управления империи. Попыткой исправить положение стала
реформа 1775 года, по которой вместо 23-х губерний было создано 50. Губернскую администрацию
возглавлял государев наместник или генерал-губернатор, управлявший двумя-тремя губерниями. Государеву
наместнику были даны большие права.
В марте 1778 года по указу Екатерины II было образовано Владимирское, в 1779 — Тамбовское, а в 1780 —
Пензенское наместничества. Первым владимирским, пензенским и тамбовским государевым наместником и
генерал-губернатором стал Роман Воронцов. Своими поборами и лихоимством он довел вверенные ему
губернии до крайнего разорения, за что получил прозвище «Роман — большой карман».
Историк князь М. М. Щербатов писал о нём:
Граф Роман Ларионович Воронцов, во все время своей жизни признанный мздоимцем, был
определен в наместники во Владимир и не преставал обыкновенные свои мздоимствы
производить.
Дело дошло до того, что Екатерина прислала ему подарок с намеком — большой кошелек, который прибыл к
нему как раз на именины и, говорят, так на него подействовал, что он вскоре заболел и умер 11 декабря 1783
года.
Именным Высочайшим указом, от 5 (16) апреля 1797 года, повелено род Римской империи графов
Воронцовых ввести в число родов графских Российской империи.
Семья
Он был женат с 1736 года на богатой купеческой дочери Марфе Ивановне Сурминой (1718—1745)
скончавшейся от тифа в 26 лет и оставившей сиротами пятерых детей. Овдовев, Роман Воронцов не
испытывал желания заниматься семейными делами и воспитанием детей. Двух старших дочерей императрица
сделала фрейлинами и забрала во дворец, сыновья жили у старшего графа Воронцова-деда, младшую дочь
Екатерину воспитывал вместе со своей единственной дочерью дядя Михаил Воронцов.

Мария Романовна (1737—1765) — фрейлина, была замужем с 1757 года за графом Петром
Александровичем Бутурлиным (1731—1787). Их сынДмитрий, был директором Эрмитажа;
дочь Елизавета была замужем за сенатором А. И. Дивовым.

Елизавета Романовна (1739—1792) — фрейлина, фаворитка Петра III, была замужем за статским
советником Александром Ивановичем Полянским (1721—1818).

Александр Романович (1741—1805) — государственный деятель екатерининского и александровского
царствований.

Екатерина Романовна (1743—-1810) — участвовала в перевороте Екатерины II, приобрела громкую
известность под именем княгини Дашковой.

Семён Романович (1744—1832) — российский посланник в Великобритании.
У Романа Воронцова были также дети, родившиеся после того, как он овдовел, — от англичанки Елизаветы
Брокет, получившие фамилию Ронцовы(Ранцовы). Эти дети «пользовались особенною нежностью своего
родителя, так что на них уходило его состояние».
Елизавета Денисовна Брокет
Запись:410717
Полное дерево
Поколенная роспись
Род
Брокет
Пол
женщина
Полное имя
от рождения
Елизавета Денисовна Брокет
События
рождение ребёнка: ♂ Александр Романович (младший) Ранцов [Ранцовы]
брак: неофициальный брак, ♂ Роман Илларионович (Ларионович) Воронцов [Воронцовы] р. 17 июль 1717
ум. 30 ноябрь 1783
1756 рождение ребёнка: ♂ Иван Романович Ранцов [Ранцовы] р. 1756 ум. 1795
Заметки
вторая (неофициальная) жена графа Воронцова, ее происхождение остается невыясненным
Ближайшие предки и потомки
== 1 ==
♂ Роман Илларионович (Ларионович) Воронцов
рождение: 17 июль 1717
брак: ♀ Марфа Ивановна Сурмина (Долгорукова, Воронцова)
брак: ♀ Елизавета Денисовна Брокет
титул: 1760, граф
профессия: 1760, Сенатор
войсковое звание: 1761, Генерал-аншеф
смерть: 30 ноябрь 1783, Андреевское Владимирская губерния
♀ Елизавета Денисовна Брокет
брак: ♂ Роман Илларионович (Ларионович) Воронцов
== 1 ==
Дети
♀ Екатерина Романовна Воронцова (Дашкова)
рождение: 17 март 1743
брак: ♂ Михаил (Кондратий) Иванович Дашков
титул: княгиня
профессия: 1783, Директор Петербургской Академии наук
смерть: 4 январь 1810
♀ Елизавета Романовна Воронцова (Полянская)
рождение: 13 август 1739
титул: графиня, фрейлина
брак: ♂ Александр Иванович Полянский
смерть: 2 февраль 1792
♂ Александр Романович Воронцов
рождение: 1741
титул: 1760, граф
смерть: 1805
♂ Семён Романович Воронцов
рождение: 1744
брак: ♀ Екатерина Алексеевна Сенявина (Воронцова)
смерть: 1832
♀ Мария Романовна Воронцова (Бутурлина)
рождение: 1738
брак: ♂ Пётр Александрович Бутурлин
смерть: 1765, С.Петербург, Лазаревское кладбище А.Невской Лавры
♀ Надежда Степановна Шепелева (Ранцова)
брак: ♂ Александр Романович (младший) Ранцов
♂ Александр Романович (младший) Ранцов
брак: ♀ Надежда Степановна Шепелева (Ранцова)
♀ Елизавета Алексеевна Дубенская (Ранцова)
брак: ♂ Иван Романович Ранцов
смерть: 1808, Петербург
♂ Иван Романович Ранцов
рождение: 1756
брак: ♀ Елизавета Алексеевна Дубенская (Ранцова)
смерть: 1795
Дети
Внуки
♂ Лев Александрович Ранцов
♀ И.н. Головина (Ранцова)
брак: ♂ Александр Александрович Ранцов
♂ Александр Александрович Ранцов
брак: ♀ И.н. Головина (Ранцова)
смерть: 1845
♂ Роман Иванович Ранцов
♂ Александр Иванович Ранцов
♀ Варвара Петровна Вельяшева (Ранцова)
брак: ♂ Алексей Иванович Ранцов
♂ Алексей Иванович Ранцов
брак: ♀ Варвара Петровна Вельяшева (Ранцова)
Внуки
Брокет
Вельяшевы
Воронцовы
Головины
Дубенские
Ранцовы
Шепелевы
Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (29 августа 1694, Вольфенбюттельская
резиденция — 1 ноября 1715, Санкт-Петербург) — жена царевича Алексея Петровича, мать императора Петра
II, тётка императрицы Марии Терезии и королевы Пруссии Елизаветы Кристины, супруги Фридриха Великого.
В России именовалась Наталья Петровна.
Третья дочь герцога Людвига Рудольфа Брауншвейг-Вольфенбюттельского и его супруги Кристины Луизы
Эттингенской, из династии Вельфов. Однако с родителями принцесса виделась редко, находясь с ними лишь в
постоянной переписке. Шарлотта и её сёстры Елизавета Кристина и Антуанетта Амалия большую часть
времени проживали при дворе своего деда герцога Антона Ульриха. С шести лет воспитывалась при дворе
польского короля Августа II, супруга которого Кристиана Эбергардина Бранденбург-Байрейтскаяприходилась
ей дальней родственницей. Получила хорошее для того времени образование.
Появляются сплетни о чрезмерной близости принцессы к её придворному — Плейницу. Царевич всё чаще
участвует в ночных попойках, возвращаясь домой лишь в 3-4 часа утра. Здесь же принцесса столкнулась и с
финансовыми трудностями. 6 декабря 1712 года Шарлотта, сообщив бригадиру Ф. Н. Балку, который по
поручению Петра должен был отправить её «водою к Мемелю, отколь сухим путём к Риге», что отправляется
в Гданьск, направляется к родителям в Вольфенбютель. В дороге её сопровождал генеральный
комиссар Лифляндии барон Левенвольде, позднее ставший обер-гофмейстером её двора.
«Царевич любит меня страстно…, — писала она матери, — а я без ума от любви к нему.» В отношении царя
Шарлотта отмечала, что он «осыпает ласками и милостями.»
Вынужденная занимать в долг, она писала матери, что находится «по шею в долгах.» Бытовые условия тоже
были ужасными.
В 1771 году в Париже распространились слухи о том, что Шарлотта только притворилась мёртвой, скрываясь
от мужа, который хотел её отравить. При помощи графини Кёнигсмарк она бежала через Швецию и Францию
в Америку. В Луизиане вышла замуж за капитана д’Обана и родила дочь. В конце жизни вернулась в Париж,
где и скончалась в преклонном возрасте. Вольтер назвал эти слухи басней. А король Фридрих заметил:
Поверьте, что в России убивать умеют, и если при дворе кого-то отправляют на тот свет, ему
уже не воскреснуть.
Ефросинья (Евфросинья, Афросинья, Офросинья) Фёдоровна (или Фёдорова) — любовница царевича Алексея,
погубившая царевича своими показаниями, крепостная девка его воспитателя Никифора Вяземского, по
некоторым указаниям — пленная крещенная финка («чухонка»).
Знакомство царевича с Ефросиньей состоялось в 1714 или 1715 году, к этому времени он был уже женат.
Династический брак царевича с лютеранкой, навязанный ему ненавистным отцом Петром I, был
несчастливым. Жена царевича Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская, к которой он
был равнодушен, в 1714 году всё же родила своего первого ребёнка — великую княжну Наталью, самого же
молодого отца в тот момент не было дома — он пьянствовал в Карлсбаде, а возвратившись, он привёз с собой
Евфросинью, уступленную ему Вяземским. В ноябре 1715 года Шарлотта умерла от последствий вторых
родов (будущего Петра II).
Пётр Толстой рапортовал о Ефросинье:
Нельзя выразить, как царевич любил Ефросинью и какое имел об ней попечение
При своём побеге из России царевич взял с собой любовницу. Из Петербурга Алексей выехал 26 сентября
1716 года. С ним была Ефросинья, её брат Иван и трое слуг. Указывают, что она путешествовала, переодетая
пажом — укрывалась с ним в крепости Эренберг вТироле, затем в Неаполе. В Вене в мужской одежде её
видел вице-канцлер Шёнборн (нем.) и назвал её petite page («маленькая паж»). 17 мая 1717 года царевич и
Ефросинья были помещены в замке Сант-Эльмо.
Поддельное письмо Румянцева ошибочно описывает её: «А была та девка росту высокого, собою дюжая,
толстогубая, волосом рыжая, и все дивилися, как пришлось царевичу такую скаредную чухонку любить и так
постоянно с ней в общении пребывать», — что противоречит указанию Авраама Веселовского,
разыскивавшего беглеца в Европе, о том, что «жена его малого роста» и словам графа Шенборна Notre petit
page entre autre anfin est avoue femelle.
Алексей и Ефросинья жили в достатке и путешествовали по Европе с удовольствием, посещая
достопримечательности и различные увеселения. «Читая письма царевича и Ефросиньи, мы иногда
наталкиваемся на слова из их интимного словаря. К примеру, когда Ефросинья пишет из Венеции: „А оперы и
комедий не застала, токмо в един от дней на гондоле ездила в церковь с Петром Ивановичем и с Иваном
Фёдоровичем (с сопровождающим её Беклемишевым и братом. — С. П.) музыки слушать, больше сего нигде
не гуляла …“ — этот текст содержит слова „опера“, „комедия“, „гондола“, в то время, вероятно, ещё не
вошедшие в русский язык. Уже их можно назвать словами интимного лексикона. (…) получается, что царевич
использует чешский оборот, причём не самый ходовой, редкий. Это предположение покажется невероятным,
если одновременно не обратить внимание на то, как загадочно для русского уха Алексей и Ефросинья
называют своего будущего младенца — Селебеный. Да ведь это же почти наверняка чешское slibeny —
обещанный! Нет, похоже, что в интимный лексикон Алексея и Ефросиньи входят не только итальянские, но и
чешские слова. Откуда появилось такое прозвище для будущего младенца? Кто-то пообещал им сына, и
обещание, похоже, было сделано на чешском языке. Где это могло случиться? Загадка».
Ефросинья Федорова, крепостная девка, была отдана царевичу Алексею одним из тех его приятелей, которым
он в минуты раздражения жаловался на “жену-чертовку”. И очень скоро царевич жизни себе не мыслил без
этой простой девушки, с которой не только отдыхал, но и советовался. После смерти законной супруги он
наконец-то смог уединиться со своей ненаглядной Ефросиньюшкой. Правда, ненадолго, ибо пришло грозное
письмо от отца, в котором Петр требовал от Алексея сделать выбор – или стать настоящим сподвижником
государевых дел и наследником, или отказаться от престола и постричься в монахи. Ни в том, ни в другом
варианте Ефросинье места не было.
Историки отмечают, что вдовая царица Прасковья к своим детям относилась по-разному. Старшую любила и
звала не иначе, как "Свет Катенькой", Анну просто не любила, а к младшей Прасковье, своей тезке, была
равнодушна.
Принцесса Параскевия, вторая сестра царицы, отличается способностями, очень дурна лицом и
худощава, здоровья слабого. Прасковья глупа и имеет такую же склонность к мужчинам, как и
сестра.
В отличие от двух старших сестер, Петр не подыскал ей немецкого принца.
С согласия государя Прасковья — по другим указаниям — тайно обвенчалась — была замужем за генераланшефом Иваном Ильичом Старшим Дмитриевым-Мамоновым (1680—1730), происходящим из древнего
русского рода Рюриковичей, утратившего княжеский титул. Это было вопиющим нарушением традиции[7].
Их сын родился в октябре 1724 и ум. около 1730.
Иваном Ильичом СтаршимДмитриевым-Мамоновым
Семья

Первая жена: Авдотья Степановна Плещеева. Двое детей:
 Фёдор (умер в младенчестве)
 Анастасия (ум. 1747)

Вторая жена: царевна Прасковья Ивановна (1695—1731), младшая дочь царя Иоанна Алексеевича. В браке
родился сын, умерший в детстве[1].
Екатерина была совершенной противоположностью высокой и мрачной сестре Анне, и насколько не
любила мать-царица Прасковья Федоровна среднюю дочь, настолько же она обожала старшую "Катюшкусвет".
Карл Леопольд принимал участие в военных походах шведского короля Карла XII. Мекленбуржец не только
восхищался шведским абсолютным монархом, но и подражал ему в одежде, жестикуляции и манере речи.
Вскоре он прослыл чудаком, а принц Евгений Савойский называл его «обезьяной Карла XII». Летом 1713
года Карл Леопольд унаследовал герцогство Мекленбург-Шверин после смерти своего брата Фридриха
Вильгельма.
Пётр II Алексеевич (1715—1730) — российский император, сменивший на престоле Екатерину I. Сын
царевича Алексея Петровича и немецкой принцессы Софии-Шарлотты БрауншвейгВольфенбюттельской, последний представитель рода Романовых по прямой мужской линии, прожил всего 14
лет, умер от оспы.
Великий князь Пётр Алексеевич, родившийся 12 октября 1715 года в Петербурге, был сыном скончавшегося в
1718 году наследника престола Алексея и его жены Софии-Шарлотты Брауншвейг-Вольфенбюттельской,
которая умерла через десять дней после родов. Будущий наследник престола, как и его старшая на год сестра
Наталия, не был плодом любви и семейного счастья. Брак Алексея и Шарлотты был следствием
дипломатических переговоров Петра I, польского короля Августа II и австрийского императора Карла VI,
причём каждый из них хотел получить свою выгоду из семейного союза династии Романовых и древнего
германского рода Вельфов, связанного множеством родственных нитей с правившими тогда в Европе
королевскими домами. Кронпринцесса Шарлотта надеялась, что её брак с «варварским московитом» не
состоится.
В связи с неприязненным отношением Алексея Петровича к реформам отца, царевич, словно издеваясь над его
желанием иметь по-европейски образованных наследников, приставил к сыну двух всегда пьяных «мамок» из
Немецкой слободы, которые, чтобы меньше возиться с Петром, подавали ему вино, от которого тот засыпал.
После казни Алексея в 1718 году Пётр I обратил внимание на своего единственного внука. Он приказал
прогнать нерадивых мамок, а Меншикову повелел подобрать ему учителей. Вскоре к великому князю были
приставлены дьяк Семён Марвин и карпатский русин из Венгрии Зейкан И. А. По прошествии некоторого
времени Пётр I проверил знания внука и пришёл в ярость: тот не умел объясняться по-русски, немного знал
немецкий язык и латынь и гораздо лучше — татарские ругательства. Император лично поколотил Марвина и
Зейкана, но более достойных наставников Пётр Алексеевич так и не получил.
Однако, дворцовая жизнь быстро научила юношу лицемерию. Петр называл Меншикова «батюшкой
Александром Даниловичем», с его дочерью Марией – своей нареченной невестой – был очень приветлив и
ровен.
Но в душе Петр II ненавидел Марию, которая совсем не блистала умом. В своих письмах он называл ее
«мраморной статуей», «фарфоровой куклой».
Основными фаворитами императора стали князья отец и сын А. Г. и И. А.
Долгоруковы, люди бесцветные и беспринципные, стоявшие на страже
лишь собственных интересов. Их влияние на царя было чрезвычайно
велико. При посредстве Ивана Долгорукова, отличавшегося, по отзывам
современников, бесшабашностью и распутным образом жизни, Петр много
времени проводил время в разного рода пирушках, за картами, в обществе
девиц легкого поведения, рано пристрастился к алкоголю. Постоянной
спутницей царя на охоте была и его тетка Елизавета Петровна, в которую,
по некоторым данным, был влюблен. Тем не менее Долгоруким в ноябре
1729 удалось заставить царя обручиться с княжной Екатериной Долгорукой.
Император в толпе гостей увидел огромные, полные слёз глаза его прежней
возлюбленной - дочери Петра I Елизаветы, которой уже полгода
отказывалось в праве присутствовать на охотах и балах, а также получать
денежное содержание, достойное её высокого положения. Как бы то ни
было, когда Елизавета подошла поцеловать руку Долгоруковой, император
непроизвольно оттолкнул свою наречённую от Елизаветы. В зале
послышался ропот. Это было плохой приметой и означало, что свадьбе не
бывать. И всё же Пётр II нашёл в себе силы с любезным видом огласить
указ, по которому все Долгоруковы получали высшие должности при
императоре, а свадьба назначалась на 19 января 1730 года.
Подавленное состояние духа императора, которого мучила совесть за
судьбы Меншикова и Елизаветы, усугубилось после его тайной встречи с
Остерманом. Предчувствуя неизбежные перемены с возвышением хитрых,
деспотичных Долгоруковых, вице-канцлер приехал на Рождество в Москву,
надеясь отговорить Петра от бракосочетания. Говорил в основном Андрей
Иванович, заглушая тихие рыдания присутствовавшей здесь же Елизаветы.
Император слушал, только иногда задавая вопросы о конкретных фактах
взяточничества и казнокрадства новых родственников. Можно лишь гадать,
что он имел в виду, сказав на прощание Остерману: "Я скоро найду
средство порвать мои цепи".
6 января 1730 года, несмотря на сильный мороз, император неожиданно
появился на параде московских полков и принимал его с фельдмаршалом
Минихом и Остерманом. Возвращался он в толпе придворных невесты,
следуя за её санями. Что замышлял угрюмый подросток, обманутый в
лучших чувствах опытными интриганами Долгоруковыми, почему не сел в
карету Екатерины - остаётся загадкой.
Дома у Петра начался жар. Врачи обнаружили у него чёрную оспу и стали
ждать кризиса, рассчитывая, что молодой организм справится с болезнью.
Иван Долгоруков отважился пойти на крайнюю меру - подделать почерк
императора на завещании. В своё время он развлекал Петра копированием
его почерка. Для обоюдной забавы они отсылали во дворец "распоряжения
императора" с приказом прислать денег, и деньги привозили.
Сфабрикованная "последняя воля императора Петра II" предусматривала
передачу власти его невесте. Трудность заключалась в том, что подпись
должен был заверить духовник царя, а также доверенное лицо, которым
являлся Остерман. Андрей Иванович в течение всей болезни не отходил от
постели больного, не давая Долгоруковым ни единого шанса остаться
наедине с императором.
В час ночи 19 января Пётр II пришёл в себя и попросил: "Заложите
лошадей. Я поеду к сестре Наталии". Это были его последние слова.
Императора не стало за несколько часов до свадьбы.
Стоявший у дверей Иван Долгоруков выхватил шпагу и закричал: "Да
здравствует императрица Екатерина Вторая Алексеевна!", после чего был
немедленно арестован. Его сестра, прощаясь с покойным женихом, вдруг
вскочила с безумным взором и, подняв руку, на которой сверкал его
именной перстень, объявила: "Пётр Алексеевич только что нарёк меня
императрицей!". Она была посажена под домашний арест, а позднее
отправлена в пожизненную ссылку. Вскоре она разделила судьбу первой
невесты юного императора Марии Меншиковой, упокоивш
сь в сибирской земле.
© Павел Смоляк / проект "Российские императоры"
Императрица Елизавета Петровна родилась в Коломенском дворце 18 декабря 1709 года. День этот был
торжественным: Пётр I въезжал в Москву, желая отметить в столице свою победу над Карлом XII. Император
намеревался тотчас праздновать полтавскую победу, но при вступлении в столицу его известили о рождении
младшей дочери. «Отложим празднест во о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою
дочь!», — сказал он.
Внебрачная дочь получила имя Елизавета, которое ранее Романовыми не использовалось. «Имя Елизавета, в
галлицизированной форме „Лизетт“, пользовалось особой любовью Петра I. Так называлась
шестнадцатипушечная шнява, строительство которой было начато в 1706 году по проекту самого Петра и
корабельного мастераФ. М. Скляева (спущена на воду 14 июня 1708 года). Это был один из первых кораблей
русского флота, построенных на петербургской верфи. То же имя носили и одна из любимых собак Петра —
гладкошерстный терьер Лизетта — и любимая лошадь царя, кобыла персидской породы, которую он приобрёл
в 1705 году». Именины приходились на 5 сентября (тезоименная святая — праведная Елисавета, мать Иоанна
Предтечи).
Когда приезжал Шубин со своими товарищами, разговор заходил, естественно, о несправедливости
предоставления российского престола грубой невежественной женщине, дочери «скорбного головою»
Иоанна V, а не красавице, образованной и воспитанной дочери Петра Великого, «Отца народов». Елизавета
скромно поддерживала их мнение, но не проявляла особенного желания стать у власти. Она сблизилась со
многими гвардейцами, бывала на их свадьбах, становилась крестной матерью их детей, милостиво, с нежным
вниманием относясь к ним и их семьям. Солдаты-именинники приходили к ней по старому обычаю с
именинным пирогом, она дарила им подарки, подносила чарку анисовки и сама выпивала чарку за здоровье
именинника Гвардейские солдаты полюбили добрую и ласковую цесаревну и разделяли мнение Шубина, что
ей нужно не одинокой сидеть, а быть на троне.
Екатерина I царствовала недолго: она умерла 6 мая 1727 года, а в следующем, 1728 году скончалась
цесаревна Анна Петровна Оставшись без близких родных, 18-летняя цесаревна Елизавета Петровна
вынуждена была самостоятельно решать свою судьбу. Она проживала со своим немногочисленным двором в
Александровской слободе, только изредка посещая Петербург и являясь при дворе Петра II, влюблённого в
неё племянника Она часто встречалась с юным императором, проводила с ним время в прогулках верхом на
лошадях, на охоте, в разного рода развлечениях, но она не разделяла с ним его чувств. Он был всего лишь
родственник, племянник, в ту пору 13-летний отрок, сын царевича Алексея Петровича, её брата по отцу.
Один из известнейших государственных деятелей — Андрей Иванович Остерман — предложил женить
Петра II на Елизавете Петровне, соединив потомков от первой и второй жён царя Петра. Но церковь не могла
разрешить этот брак между племянником и его тёткой, да и сама Елизавета Петровна не горела желанием
стать женой отрока Постепенно она стала отдаляться от императора, особенно тогда, когда к ней пришла
первая любовь.
Будучи в полном расцвете своей красоты и желания любви, увлекающаяся театральными постановками,
пением, танцами, любящая веселье, беззаботная цесаревна Елизавета Петровна в 1727 году влюбилась в
Александра Бутурлина, да и он тоже потерял голову: стал почти ежедневно посещать Александровскую
слободу. Бутурлин в то время был уже зрелым мужчиной: ему шёл 31-й год. В «Записках графа МД.
Бутурлина», одного из его потомков, ему дана такая характеристика «Он был прямодушный, хороший во всех
отношениях человек и усердный христианин, но не особенно даровитый в военном искусстве…»
Александр Борисович Бутурлин (1694–1767) принадлежал к известному старинному роду,
родоначальником которого был Ратча, или Ратша, выходец из Трансильвании, приехавший на Русь в XIII
столетии. К XVII веку род Бутурлиных стали представлять три отдельные ветви. Александр Бутурлин
принадлежал к третьей, не старшей ветви, которая пошла от Никиты Ивановича Бутурлина, жившего в XV
веке. Представители этой ветви Бутурлиных служили при Государевом дворе боярами, окольничими,
постельничими, наместниками, были походными и городскими воеводами. Один из Бутурлиных — Фома
Афанасьевич — был известен в XVI веке, в царствование Иоанна Грозного, о чём свидетельствуют
документы как того времени, так и последующих времён. Например, в XVIII веке были опубликованы
Н. И. Новиковым в VI части «Древней Российской Вивлиофики» разрядные записи и документы Фомы
Афанасьевича Бутурлина, в которых он упоминается как один из близких к царю лиц, воевода, а возможно, и
боярин, потому что писали его с отчеством.
Его потомки: боярин Иван Андреевич Бутурлин с сыном в 1575 году были казнены по приказу царя
Иоанна Грозного; боярин и дворецкий Василий Васильевич Бутурлин (ум 1656) служил тиуном (судьёй)
Разбойного приказа и приказа Большого дворца. В 1653–1654 годах, по поручению царя Алексия
Михаиловича, Василий Бутурлин возглавлял посольство на Украину и представительствовал на
Переяславской Раде, где гетман Богдан Хмельницкий провозгласил воссоединение части Украины с Россией
и присягнул вместе со своими соратниками российскому престолу. Верой и правдой служил русскому царю и
его сын, боярин Иван Васильевич Бутурлин, получивший в царствование Феодора Алексиевича (1682) звание
ближнего боярина и суздальского наместника.
При Петре I был известен боярин Пётр Иванович Бутурлин, товарищ весёлых юношеских лет царя,
получивший наименование «князь-папа Всешутейшего и Всепьянейшего Собора». Александр Борисович
Бутурлин, фаворит цесаревны Елизаветы Петровны, приходился ему племянником.
Сначала Александр Бутурлин служил в гвардии, приглянулся Петру I, и тот сделал его своим денщиком
В 1727 году, когда у Бутурлина начался роман с Елизаветой Петровной, он находился на придворной службе.
Заметив, что Александр Бутурлин зачастил в Александровскую слободу, Пётр II весьма разгневался и решил
удалить Бутурлина от цесаревны. В 1729 году он отправил Бутурлина на Украину служить в армии.
Несмотря на расставание на долгие годы и женитьбу Александра Бутурлина на княжне Екатерине
Борисовне Куракиной, Елизавета Петровна, став императрицей, не забыла своего первого фаворитавозлюбленного и осыпала его милостями и почестями. За участие в Семилетней войне (1756–1762) она
пожаловала его чином генерал-фельдмаршала (хотя, по отзыву его потомка М. Д. Бутурлина, он был «не
особенно даровитый в военном искусстве»), затем титулом графа Российской империи и наградила 40
тысячами десятин земли в Воронежской губернии Бобровского уезда Эти земли постепенно заселили
выходцы из Малороссии числом от 10 до 12 тысяч, что Александру Борисовичу давало неплохой доход. Из
этих поселений составилась слобода из сел, деревень, хуторов, которую назвали Бутурлиновкой. В начале
XIX века в ней насчитывалось 15 тысяч душ крестьян.
Так что Александр Борисович Бутурлин, будучи «взыскан милостями дочери Петра как её когда-то
фаворит», оставил своим потомкам неплохое наследство: титул графа и Бутурлиновку, приносившую очень
хороший доход.
Из «Записок графа М. Д. Бутурлина» мы узнаём, что «фельдмаршал Бутурлин скончался в Москве в 1767
году и погребен в летней церкви упраздненного ныне Георгиевского монастыря, что на Большой Дмитровке,
рядом с Благородным Собранием (ныне Колонным залом Дома союзов. — И.В.). Екатерина II, получив
известие о его кончине, собственноручно предписала тогдашнему Московскому главнокомандующему (графу
Петру Семёновичу Салтыкову. — И.В.) похоронить моею прадеда со всеми подобающими фельдмаршалу
почестями. Над его могилой существует и поныне огромный мавзолей в форме пирамиды с длиннейшей
надписью из медных выпуклых букв». До наших дней этот мавзолей не сохранился.
Был ли Бутурлин подлинным фаворитом у трона императрицы Елизаветы Петровны? На этот вопрос
можно ответить только отрицательно. Он был возлюбленным, не имевшим никакого влияния на
государственные дела, притом любовником не императрицы Елизаветы Петровны, а цесаревны, которая сама
не имела влияния не только на государство, но и на политику двора, так как в Александровской слободе её
малый двор вел жизнь, изолированную от большого света.
Но вернёмся в 1729 год, когда Елизавета Петровна по воле императора Петра II рассталась с
Александром Бутурлиным Она недолго тосковала. Её новым любовником-фаворитом стал Семён Нарышкин,
обер-гофмейстер Высочайшего двора. Их отношения были настолько тёплыми и нежными, что придворные
стали предполагать, что скоро они будут пировать на свадьбе цесаревны. Но ревнивый Пётр II пресёк эти
отношения, отослав своего обер-гофмейстера с каким-то поручением за границу на долгий срок.
Как известно, 19 января 1730 года император Пётр II скончался, и уже 25 января того же года Верховный
тайный совет пригласил на российский престол герцогиню Курляндскую Анну Ивановну, по воцарении
ставшую Иоанновной.
Императрица Анна Иоанновна весьма настороженно и даже недоброжелательно относилась к цесаревне,
видя в ней конкурентку на трон и боясь, что будет обнаружено завещание Екатерины I, в котором, по слухам,
трон передавался дочери Петра. За цесаревной было установлено постоянное наблюдение.
Анна Иоанновна не давала денег на содержание двора Елизаветы Петровны, и цесаревна вынуждена
была содержать свой малый двор за собственный счёт. Когда Высочайший двор переехал в Москву на
коронацию Анны Иоанновны, цесаревна Елизавета поселилась в своём подмосковном селе Покровское и
продолжала там жить и после отъезда двора в Петербург. Вместе со своей любимой камер-юнгферой, а затем
статс-дамой Маврой Егоровной Шепелевой (в замужестве графиней Шуваловой) Елизавета Петровна летом
веселилась в хороводах с сельскими девушками, слушала их песни, а зимой каталась с ними на санках с горы,
устраивала колядки и машкерады. В ту пору она совершенно не интересовалась политическими делами. Но
Анна Иоанновна не могла оставить свою соперницу без надзора, а потому приказала ей переселиться в
Петербург. Елизавета Петровна безропотно выполнила приказание императрицы и переехала в Петербург, где
ей принадлежали два дворца летний, около Смольного, и зимний — на окраине города Здесь она жила
скромно, воспитывая на свои средства двух двоюродных сестёр, дочерей своего дяди Карла Скавронского.
Двери её дворцов были всегда открыты для друзей, но придворные Анны Иоанновны не решались к ней
ездить, боясь навлечь на себя гнев государыни и особенно Бирона. Зато к ней любили приезжать гвардейцы,
в основном лейб-гвардии Семёновского полка. А среди них — Алексей Яковлевич Шубин, молодой человек
незнатною происхождения, но чрезвычайно красивый, энергичный, решительный, темпераментный. Он имел
невысокий чин прапорщика лейб-гвардии Семёновского полка (XII класс Табели о рангах), но умел быть
лидером и среди тех, кто был выше чином Гвардейцы любили его, и он имел большое на них влияние. Он
стал предметом страстной любви Елизаветы Петровны. По преданию, чувства Елизаветы настолько
переполняли её, что она изливала их в своих виршах, одну строфу из которых привёл Бантыш-Каменский в
«Словаре достопамятных людей»:
Я не в своей мочи огнь утушить,
Сердцем болђю, да чђм пособить?
Что всегда разлучно и безъ тебя скучно —
Легче-б тя не знати, нежель так страдати
Всегда по тебђ.
Когда приезжал Шубин со своими товарищами, разговор заходил, естественно, о несправедливости
предоставления российского престола грубой невежественной женщине, дочери «скорбного головою»
Иоанна V, а не красавице, образованной и воспитанной дочери Петра Великого, «Отца народов». Елизавета
скромно поддерживала их мнение, но не проявляла особенного желания стать у власти. Она сблизилась со
многими гвардейцами, бывала на их свадьбах, становилась крестной матерью их детей, милостиво, с нежным
вниманием относясь к ним и их семьям. Солдаты-именинники приходили к ней по старому обычаю с
именинным пирогом, она дарила им подарки, подносила чарку анисовки и сама выпивала чарку за здоровье
именинника Гвардейские солдаты полюбили добрую и ласковую цесаревну и разделяли мнение Шубина, что
ей нужно не одинокой сидеть, а быть на троне.
Став любовником и фаворитом цесаревны при её малом дворе, Алексей Шубин со всей широтой
солдатской души хотел защитить красавицу Елизавету, восстановить справедливость по отношению к ней и
поневоле стал участником и как бы главным в этом, пока еще не серьезном заговоре против Анны Иоанновны
в пользу Елизаветы Петровны.
Сначала, когда Анне Иоанновне и Бирону донесли о новом увлечении цесаревны Елизаветы, они
отнеслись к этому спокойно, но когда они узнали, что её часто посещают гвардейцы-семёновцы, и о том,
какие разговоры ведёт Шубин у неё в гостях, что цесаревна часто бывает в гвардейских казармах, они поняли,
что здесь может зреть заговор. Тотчас было отдано распоряжение арестовать Шубина Его заключили в
крепость, а потом сослали на долгий срок и как можно дальше — на Камчатку, дальше уже было некуда.
Однако на этом след Шубина не затерялся. Во-первых, начали ходить слухи, что Елизавета Петровна в
период с 1728 по 1730 год родила от него двоих детей — мальчика и девочку. Проведённый в 1740 году
розыск по делу князей Долгоруковых, желавших княжну Екатерину Долгорукову выдать замуж за Петра II,
показал, что Долгоруковы якобы видели этих детей. Под пытками они признались, что хотели Елизавету
Петровну, мешавшую им своим происхождением утвердиться рядом с троном, заточить в монастырь,
предъявив её детей и обвинив её, незамужнюю, «в непотребстве». Но в январе 1730 года планы их рухнули:
неожиданно от оспы умер Пётр II.
Слухи имели несколько версий. Одни говорили, что сына Елизаветы звали Богдан Умской и он в её
царствование служил в армии (почему не в гвардии?), а другие утверждали, что это был Закревский, который
в конце жизни стал президентом Медицинской коллегии. Почему-то ни тот ни другой из названных
сыновьями императрицы никак не проявили себя ни на каком поприще. Предполагают, что дочерью
Елизаветы Петровны была не княжна Тараканова, которую настолько боялась Екатерина II, что с помощью
Алексея Орлова вывезла её из Европы в Россию, а Августа, впоследствии монахиня Досифея. Княжне
Таракановой, которая называла себя ещё и принцессой Владимирской, в 1775 году было, по её признанию,
всего 23 года, следовательно, она родилась не в 1730 году, а значительно позже — в 1753 году, когда и
Шубина уже не было на свете.
Елизавета Петровна не имела обыкновения забывать своих фаворитов-любовников. Став императрицей в
ноябре 1741 года, она уже в 1742 году приказала разыскать Шубина, освободить и вернуть. С трудом, но его
удалось разыскать в одном камчадальском селении, и в начале следующего года Шубин вернулся в
Петербург, но это был уже не прежний Алексей Шубин: ссылка крепко подорвала его здоровье, и он стал
весьма набожным, вплоть до аскетизма.
Указом Елизаветы Петровны от 2 марта 1743 года Шубин был произведён «за невинное претерпение» в
генерал-майоры армии (IV класс Табели о рангах) и лейб-гвардии Семёновского полка майоры (VI класс
Табели о рангах), получил Александровскую ленту и, естественно, звание дворянина. Это был очень высокий
взлёт от чина прапорщика (XII класс), которым он владел перед ссылкой, до IV класса, чина генерал-майора
армии. Кроме того, Шубин был пожалован богатыми вотчинами, в том числе селом Работки на Волге. В
короткий срок он был повышен в чине до генерал-поручика армии, но он недолго пребывал при дворе, а
предпочёл выйти в отставку и жить в пожалованной ему вотчине Работки. На прощание императрица
Елизавета, уважая его набожность, подарила ему образ Спасителя в драгоценном окладе и часть ризы
Господней. После 1744 года сведений о нём нет. По-видимому, после этого времени Алексей Яковлевич
Шубин, бывший фаворит цесаревны Елизаветы Петровны, скончался.
Жизнелюбивая и темпераментная цесаревна Елизавета не могла жить без любви. После ссылки Алексея
Шубина место в её сердце на долгие годы занял другой Алексей — Алексей Григорьевич Разумовский (1709–
1771), появившийся при дворе «по случаю». История их знакомства была такова.
В 1731 году в капеллу императрицы Анны Иоанновны был принят Алексей Григорьевич Розум,
впоследствии известный под фамилией Разумовский. Он был привезён с Украины, из села Чемер, одним из
придворных Большого двора, выполнявшим задание императрицы пополнить императорский хор певчими.
Родился Разумовский на хуторе Лемеши в бедной семье реестрового казака Григория Розума Мальчикпастух обладал прекрасным голосом, желанием учиться грамоте и петь. Он выучился грамоте у дьячка из
села Чемер и учился пению в церковном хоре этого села Алексей был хорош собой, крупного мужского
телосложения, но особенно пленял всех своим чудным голосом и проникновенным пением В 1731 году
Вишневский проезжал через село Чемер, зашел в церковь, услышал там пение Алексея Розума и высоко
оценил его талант. Он предложил двадцатидвухлетнему певцу поехать с ним в Петербург, и Алексей
согласился. Обер-гофмаршал Императорского двора Лёвенвольде определил его в дворцовую капеллу. На
одном из выступлений придворного хора цесаревна Елизавета Петровна увидела красавца-хохла, услышала
его чарующее пение и пленилась его красотой и голосом Она уговорила Лёвенвольде передать Розума в хор
её малого двора Сближение цесаревны с Алексеем Григорьевичем, теперь уже Розумовским (Разумовским) и
его возвышение имело крепкое основание: они были одногодки, он пел в её хоре, но главное — это был очень
скромный человек, никогда не претендовавший на какое-то высокое место и обожавший свою
благодетельницу. Когда Разумовский потерял голос, Елизавета Петровна предоставила ему место бандуриста,
но это была не престижная должность и не его стезя, и тогда она назначила его управляющим одним из её
имений. Он справился с этим делом, и Елизавета повысила его в должности, назначив его дворецким всех её
имений и малого её двора Одновременно ему было присвоено звание камер-юнкера малого двора цесаревны
Елизаветы Петровны и назначено жалование. Это жалование позволило ему оказывать материальную помощь
его матери и выдать замуж двух его сестёр. Алексей Григорьевич Разумовский стал фаворитом цесаревны
Елизаветы Петровны при её малом дворе.
Как уже говорилось выше, 25 ноября 1741 года Елизавета Петровна совершила бескровный дворцовый
переворот. Разумовский тоже принял самое горячее участие в возведении Елизаветы Петровны на престол, а
потому в ряду других участников был пожалован генеральским чином лейб-кампании.
25 апреля 1742 года в Москве, в Успенском соборе Кремля, состоялась коронация Елизаветы Петровны.
Став императрицей, Елизавета Петровна продолжала награждать Алексея Разумовского: он был возведён в
звание обер-егермейстера Императорского двора и получил несколько имений в Великороссии и Малороссии.
Его мать была перевезена в Петербург и поселена во дворце, но простая, да ещё и пожилая казачка не могла
жить в условиях дворца и вскоре вернулась в свои родные Лемеши.
В этот год Алексей Петрович Разумовский стал официальным фаворитом императрицы Елизаветы
Петровны при Высочайшем дворе.
Разумовский понимал, что, не имея достаточного образования и находясь вне политики, он не может
помогать императрице в государственных делах, но должен как-то оправдать высокое звание фаворита. Он
был простодушным, ко всем придворным внимательным и добрым человеком настолько, что при дворе не
было у него врагов. Если Алексей Григорьевич узнавал, что кто-то из придворных испытывал большие
финансовые затруднения, он приглашал того сыграть с ним в банк и умело проигрывал ему требуемую
сумму. Был у Разумовского один серьёзный недостаток: любил он выпить и под хмелем бывал неспокоен, что
очень не нравилось Елизавете Петровне.
Он был не только умён, но и хитроумен, а потому сумел занять в обществе место, достойное фаворита
Пользуясь своим положенем близкого к императрице человека, Разумовский создал вокруг себя кружок
образованных, талантливых людей, куда входили знаменитые творческие люди того времени. Среди них
были: писатель-драматург Сумароков; учёные М. В. Ломоносов и Г. В. Рихман; изобретатель и механик
А. К. Нартов; основатель производства русского фарфора Д. И. Виноградов; астроном Ж.-Н. Делиль;
путешественник и историк Герард Фридрих Миллер; художники Луи Каравака и Луи Жан Франсуа Лагрене;
придворные знатоки искусства Елагин и Теплов; адъюнкт академии, лингвист Василий Ададуров и другие.
Канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин тоже примыкал к этому кружку, прибегая к Разумовскому то за
советом, то за посредничеством по какому-нибудь делу.
Благодаря Разумовскому, очень любившему Украину и своих земляков, всегда с большим
воодушевлением вспоминавшему свою родину, при дворе пошла мода на всё малороссийское. Естественно,
императрица первой восприняла малороссийскую моду. Она даже включила в придворный штат
«малороссиянку-воспевательницу», разрешила певчим малороссам участвовать не только в церковном хоре,
но и в театральном, который составляли в основном итальянцы. При дворе была заведена постоянная
итальянская опера, появление которой исходило также от Разумовского, очень любившего музыку.
Придворные в своих поместьях заводили бандуристов, содержали певчих-малороссов. Их примеру
следовали и другие помещики. Так что Алексей Григорьевич, как истинный фаворит, был законодателем
моды. Кроме того, он всегда обращался к императрице с просьбами относительно духовенства и своей
родной Малороссии. Любовь фаворита к своей родине вызвала и у Елизаветы Петровны интерес к этому
краю. В 1744 году она предприняла поездку по Украине, побывала в Козельске, у родни Алексея
Разумовского, посетила Киев. Малороссы встречали её настолько тепло и дружески, что она была
чрезвычайно довольна и увиденным, и услышанным.
В 1744 году, благодаря стараниям Елизаветы Петровны, Алексей Разумовский получил титул графа
Священной Римской империи, для чего при его представлении на титул пришлось написать, что Разумовские
происходят от графа Романа Рожинского. А через несколько месяцев Алексей Разумовский вместе с его
братом Кириллом были пожалованы графским достоинством Российской империи. Помимо этого, Алексей
Григорьевич в 1756 году получил фельдмаршальский жезл (чин генерал-фельдмаршала, I класс Табели о
рангах), хотя ни разу не командовал солдатами и даже не бывал ни в одном полку. Предполагалось, что он
должен курировать казачьи полки. А в связи с тем, что в 1750 году казаки подали Елизавете Петровне
прошение о восстановлении гетманства, она милостиво удовлетворила их просьбу и назначила гетманом
Украины родного брата своего фаворита — Кирилла Григорьевича Разумовского (1728–1803), который до
этого, с 1746 года, по милости императрицы являлся президентом Петербургской академии наук.
Существует версия, не подтверждённая документами, что в 1744 году Елизавета Петровна обвенчалась с
Алексеем Разумовским, у них родилась дочь (предположительно принцесса Августа Тараканова), которую в
раннем детстве отправили за границу, а в 1785 году по приказу Екатерины II вернули в Россию и постригли в
московском Ивановском монастыре под именем Досифеи. Инокиня Досифея умерла 4 февраля 1810 года в
возрасте 64 лет, при её погребении ей были оказаны большие почести, подобающие августейшей особе. И
похоронена она была в Новоспасском монастыре рядом с усыпальницей бояр Романовых. Её могила
существует и поныне.
О тайном браке Елизаветы Петровны с Алексеем Разумовским имеется несколько версий. Так,
А. А. Васильчиков в труде «Семейство Разумовских» приурочивает это событие к осени 1742 года, притом
венчание якобы происходило в часовне подмосковного села Перово (ныне один из районов Москвы), которая
существует и по сей день.
П. И. Мельников-Печерский в историческом очерке «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская»,
опубликованном в его полном собрании сочинений в 1911 году, пишет: «В 1744 году Разумовский викарием
Римской империи, курфирстом саксонским, был возведен в графское Римской империи достоинство, а через
два месяца после этого Елизавета Петровна возвела его в графы Российской илшерии. Это было 15 июня 1744
года. В этот день новопожалованный граф обвенчался с Елизаветой Петровной в Москве, в церкви
Воскресения в Барашах, что на Покровской улице». В примечании Мельников-Печерский добавляет: «Одни
говорят, что брак Елизаветы был совершен 15 июля 1748, а другие относят его к 1750 году. Но принцесса
Августа Тараканова, рожденная от этого брака, скончалась 4 февраля 1810 года 64-х лет от роду.
Следовательно, она родилась или в январе 1746, или в 1745 году. По этому расчету мы и относим брак
Елизаветы к 1744 году».
Вскоре после коронации Елизавета Петровна без всякой помпы, тайно, обвенчалась с Разумовским в
небольшой бедной церквушке подмосковного села Перово. Обряд венчания произвел ее духовник Федор
Яковлевич Дубянский, образованный богослов, пользовавшийся большим уважением у набожной
императрицы.
При дворе Разумовский умел себя держать достойно, всячески скрывая своё супружество с
императрицей и не гордясь своим положением Свою темпераментную супругу он никогда не ревновал,
смиренно подчиняясь её увлечениям и даже не пытаясь стеснять её свободу. Некоторые историки считают,
что при Разумовском, который до конца дней Елизаветы пользовался её милостью, у неё были фаворитами
Пётр Иванович Шувалов, Иван Иванович Шувалов, Роман и Михаил Воронцовы, Сивере, Лялин, Войчинский
и Мусин-Пушкин, то есть все, кто окружал её в эти годы. Во-первых, такой сонм фаворитов при главном
фаворите Разумовском не мог бы быть принят придворными: слишком большая толпа для угождения им и
заискивания. Возможно, это были мимолётные увлечения, любовные связи, но не фавориты: кроме
Шуваловых и Воронцовых, это были незначительные фигуры, притом Воронцовы непродолжительное время
окружали Елизавету Петровну и в её царствование никак не повлияли ни на двор, ни на серьёзные
государственные дела. С трудом верится, что Пётр Иванович Шувалов, который начинал свою карьеру при
дворе в звании камер-юнкера, мог быть фаворитом императрицы. Елизавета приглядела его для своей камерюнгферы Мавры Егоровны Шепелевой, самой близкой своей подруги и фаворитки, считавшейся с ней даже в
каком-то дальнем родстве через пастора Глюка. Маврушка, как её нежно называла Елизавета,
сопровождала Анну, родную сестру Елизаветы, в Голштинию, в замужество, и после её смерти вернулась с её
телом в Россию. Всё время своего пребывания в Голштинии она вела переписку с цесаревной Елизаветой и по
возвращении заняла место камер-юнгферы, придворной служительницы при малом елизаветинском дворе,
осуществлявшей интимные услуги своей повелительнице. Как и Елизавета, Мавра любила театральные
представления, музыку, пение, веселье. Она даже написала пьесу, в которой восхвалялись достоинства
цесаревны. Когда же пьесу, в которой цесаревна представала во всём блеске своей красоты и талантов,
разыграли при малом дворе, Анна Иоанновна вынесла за это порицание Елизавете Петровне. По восхождении
на престол Елизавета выдала замуж свою любимую Маврушку за Петра Ивановича Шувалова, возвела
Шувалова в графское достоинство, а графиню Мавру Егоровну — в статс-дамы Высочайшего двора. Эта
женитьба Петра Шувалова значительно приблизила род Шуваловых к трону. Пётр Шувалов со своей
неуёмной деятельностью остался в истории России как государственный человек, но не как фаворит
Елизаветы Петровны.
Но вот примерно через четыре года после предполагаемого брака с Разумовским Елизавета Петровна
приехала однажды в сухопутный кадетский корпус, ею основанный, где был учреждён театр, зашла в
театральный зал и увидела на сцене спящего молодого человека. Это был Никита Афанасьевич Бекетов,
красивый и статный молодой человек с выпускного курса, который должен был участвовать этим вечером в
спектакле. Елизавета Петровна пришла в восторг от его внешности, а затем и игры в спектакле настолько, что
по окончании спектакля присвоила ему звание сержанта. Через три месяца он закончил Кадетский корпус,
был выпущен сразу премьер-майором Преображенского полка и назначен генерал-адъютантом к
Разумовскому. Говорили тогда, что Бекетову «счастье во сне пришло». Елизавета Петровна, которой в ту
пору было уже 38 лет, любовалась его юной красотой и любила наряжать его в девичьи наряды. Но
Шуваловы заволновались, опасаясь его возрастающего влияния на императрицу. Нужно было что-то
предпринять, и граф Пётр Иванович Шувалов подружился с неопытным юношей, вкрался в его доверие, стал
хвалить его красоту и предложил ему, чтобы не исчезла столь любезная императрице белизна его лица,
особое притирание (крем). Никита Бекетов намазался этим притиранием, и на его лице высыпала красная
сыпь. А графиня Мавра Егоровна Шувалова, жена Петра Ивановича, знавшая все тайны Елизаветы Петровны,
шепнула императрице, что Бекетов ведёт распутную жизнь и, наверно, где-то заразился. Елизавета Петровна
тотчас же отправила его в армию, подальше от двора. А для его замены Елизавете Петровне был представлен
молодой, красивый и образованный Иван Иванович Шувалов, родной брат Петра Ивановича и деверь Мавры
Егоровны.
Разумовский и с Бекетовым, и с Шуваловыми был в прекрасных отношениях.
Двадцатидвухлетний фаворит императрицы Иван Иванович Шувалов (1727–1797) с 1749 года стал
играть значительную роль при дворе Елизаветы Петровны. От своей покровительницы он получил многие
преимущества, привилегии и поручения: он объявлял Сенату и высшим чиновникам именные повеления
императрицы, через него подавались доклады и просьбы на Высочайшее имя, к нему обращались в таких
случаях, когда возможно было решить дело только путём особого указа императрицы.
Иван Иванович Шувалов был образованным человеком. Он знал несколько европейских языков, хорошо
разбирался в искусстве, был весьма начитан, обладал хорошим эстетическим вкусом. Он и внешне отличался
утончённой красотой лица и изяществом фигуры.
Молодой фаворит Елизаветы Петровны проявил себя прежде всего как значительный государственный
деятель в области искусства, науки и культуры. Он стал куратором Академии наук и покровителем видных
художников и учёных, особенно Михаила Васильевича Ломоносова. В годы его кураторства развернулась
деятельность Г.-В. Рихмана, астронома Ж.-Н. Делиля, путешественника и историка Герарда Фридриха
Миллера, художников Луи Каравака и Луи Жана Франсуа Лагрене, врача П. З. Кондоиди, изобретателя и
механика А. К. Нартова, основателя производства русского фарфора ДИ. Виноградова. Все они, опекаемые
Иваном Ивановичем Шуваловым, входили и в кружок главного фаворита императрицы — Алексея
Разумовского, который также поддерживал их таланты и творчество.
Особой заслугой Ивана Ивановича Шувалова можно считать его покровительство просвещения и
образования.
В 1750 году Шувалов способствовал открытию в Ярославле Фёдором Григорьевичем Волковым первого
русского национального театра.
По его совету и ходатайству Елизавета Петровна 12 января 1755 года издала указ об основании
Московского университета, первого русского университета для всех сословий (!) с двумя гимназиями при
нём. Учреждение Московского университета было проведено по плану, разработанному Шуваловым
совместно с Ломоносовым, для чего Шувалову пришлось войти во все подробности структуры университета,
его устава, его кафедр и подразделений, профессорско-преподавательского состава, оплаты труда.
Торжественное открытие первого университета в России, благодаря стараниям Ивана Ивановича и
помощи ему MB. Ломоносова, состоялось 26 апреля 1755 года Первым куратором Московского университета
был назначен фактический его основатель Иван Иванович Шувалов. (А спустя годы, в советское время,
Московскому университету было присвоено имя М. В. Ломоносова) Забота Шувалова как куратора прежде
всего касалась повышения уровня преподавания и в университете, и в гимназиях. Для этого приглашались
иностранные специалисты и преподаватели, направлялись русские молодые люди на обучение и стажировку
за границу. По возвращении из-за границы молодые преподаватели получали на кафедрах университета
профессорские должности. Получив знания в иностранных университетах, вернулись в Московский
университет такие известные личности, как Забелин, Третьяков, Вениаминов, Десницкий и другие. Для
обеспечения студентов учебными пособиями и «ради успешного распространения знаний» Шувалов основал
университетскую типографию, в которой печаталась также учреждённая им для москвичей газета
«Московские новости».
6 ноября 1757 года по инициативе фаворита Шувалова императрица Елизавета Петровна учредила
Академию художеств, а в 1758 году была открыта гимназия в Казани, на базе которой впоследствии был
основан Казанский университет.
Вторым куратором университета был учёный-лингвист Василий Ададуров, который прежде обучал
великую княгиню Екатерину Алексеевну русскому языку.
Сам Иван Шувалов следил за всеми новостями культурной жизни европейских стран, особенно в области
искусства, литературы и науки, выписывал из Франции и других европейских стран книги и газеты. Ему не
могли быть неизвестны французские архитекторы, художники, создатели живописных полотен в новом
художественном стиле и прекрасных фарфоровых изделий с их потрясающей росписью, те деятели искусств,
которых поддерживала, а их произведения использовала в строительстве и украшении своих дворцов маркиза
де Помпадур.
Шувалов вёл обширную переписку с известными европейскими деятелями науки и искусства и
приглашал в Россию художников и скульпторов из Франции. Польский князь Адам Чарторыйский в своих
записках, рассказывая о приёме его и его брата при Всероссийском Высочайшем дворе, дал Шувалову такую
характеристику: «Сначала нас представили графу Шувалову, обер-камергеру, бывшему любимцем
Елизаветы, человеку всесильному, известному своей перепиской с учёными, добивавшимися его
покровительства: д’Аламбером, Дидро и Вольтером Говорят, что, по желанию императрицы Елизаветы, он
побудил Вольтера написать его знаменитую „Историю Петра Великого“. Он выстроил нас в одну шеренгу в
ожидании выхода императрицы».
Если это касалось литературы, Шувалов всегда готов был оказывать своим знакомым личные услуги.
Екатерина Романовна Дашкова в своих мемуарах со свойственной ей некоторой недоброжелательностью
(если не сказать — ядовитостью) вспоминает: «Шувалов, любовник Елизаветы, желавший прослыть
меценатом своего времени, узнав, что я страстно люблю читать книги, предложил мне пользоваться всеми
литературными новинками, которые постоянно высылались ему из Франции. Это одолжение было
источником бесконечной радости для меня, особенно когда я на следующий год после моего замужества
поселилась в Москве…»
Иван Иванович Шувалов, от всей души служивший развитию в России искусства, образования и
просвещения, был неординарным фаворитом: он трудился «бескорыстно, мягко и со всеми ровно и
добродушно», поэтому у него почти не было врагов. Даже MB. Ломоносов, обычно воевавший, «невзирая на
лица», со своими коллегами, к Шувалову относился с большим почтением и не раз искал у него защиты.
Фаворит Шувалов служил не столько императрице, сколько Отечеству, и служил настолько бескорыстно,
что отказался от предложенных ему императрицей графского титула, поместий и даже от памятной медали в
честь первого университетского выпуска. Это был воистину необыкновенный фаворит, пожалуй,
единственный в мире фаворит, не стремившийся к личному обогащению, а, напротив, тративший свои
личные средства на пользу делу.
После тяжёлой и продолжительной болезни императрица Елизавета Петровна скончалась в С.Петербурге 25 декабря 1761 года. На престол вступил её племянник, сын её родной сестры Анны — Пётр III
Феодорович. Но ему пришлось стоять у власти всего лишь неполных семь месяцев — с декабря 1761 по июнь
1762 года.
Когда на престол вступила Екатерина II, фаворит (или супруг?) Елизаветы Петровны — Алексей
Григорьевич Разумовский, — к этому времени богатейший человек, владелец многих поместий и Аничкова
дворца в С.-Петербурге, — совершенно отказался от двора и стал вести жизнь уединённую.
Второй фаворит — Иван Иванович Шувалов — по вступлении Екатерины II на престол оказался в
неприятном положении. Он не совершил никаких неприглядных поступков: сопровождение им Петра III в
заграничную армию было вынужденным, это знали все, восхождение Екатерины на трон он принял без
какого-либо сопротивления или явного неудовольствия, он признал новое правительство, но… «его не
любила Екатерина, не любили его люди, к ней близкие: он имел слишком большое значение при Елизавете,
большое влияние на судьбу всех, начиная с Екатерины, был слишком крупен, нравственно силен,
беспрестанно попадался на глаза и потому сильно мешал. Он имел известность за границею, переписывался с
людьми, мнением которых очень дорожили тогда в Европе»… «Ив. Ив. Шувалов должен был испытать
следствия падшего величия» (С. М. Соловьев).
Начались нападки на Шувалова Так, уже 17 декабря 1762 года, всего через 6 месяцев после вступления
Екатерины II на престол и 3 месяца после её коронования, было назначено в Сенате слушание о финансовых
затратах в Московском университете, произведённых И. И. Шуваловым. По итогам расследования выступал
второй куратор университета Ададуров. Он оповестил Сенат и присутствующую на заседании императрицу
Екатерину II, что Шувалов совершал такие выплаты и выдачи из университетских сумм, которые не были
предусмотрены императорскими указами; кроме того, отданные взаймы деньги до сих пор не возвращены,
хотя сроки уже прошли.
Выслушав донесение Ададурова, императрица строго приказала взять письменный ответ от Шувалова.
Шувалов такой отчёт представил. Содержание этого отчёта-ответа на обвинение Ададурова мы найдём у
CJVL Соловьёва:
«Через месяц читали этот ответ: в нем все затраты были перечислены и оказались необходимыми.
Шувалов представлял, до какого совершенства приведен им университет, как достаточно снабжен всем
нужным; имеет библиотеку, состоящую почти из 5000 томов, не считая те книги, которые употребляются
ежегодно для раздачи в классы ученикам, и кроме тех, которые ежегодно раздаются прилежным ученикам в
награждение: таких книг считается почти на 12 000 рублей; университет имеет богатый минеральный
кабинет, доставленный им, Шуваловым, и стоящий не менее 20 000 рублей, лабораторию, довольное число
нужных и лучших математических инструментов; типография, стоящая не меньше 25 000 рублей, находится в
изрядном состоянии.
Но наибольшая польза та, что с основания университета вышло из него 1800 учеников, из которых
только 300 разночинцев, остальные все дворяне, и большая часть выпущена с хорошими аттестатами, из них
девять человек служат в Кадетском корпусе достойными учителями, преподают математику, латинский,
французский и немецкий языки; также находящиеся в чужих краях студенты своими знаниями и
прилежанием обещают быть полезными своему отечеству; притом еще и недавно заведенная гимназия в
Казани начинает приносить довольные плоды. Наконец, относительно состоятельности университета
Шувалов указывал, что университет получает дохода 35 000 рублей, а расход в 1761 году простирался до 31
675 рублей. В заключение Шувалов жаловался, что Ададуров представлением своим нанес ему обиды и
огорчения, стараясь об одном, чтобы ему повредить».
В такой обстановке жить и работать не представлялось возможным Для Шувалова был один выход: не
попадаться больше на глаза императрице и удалиться за границу.
И. И. Шувалов перестал появляться при дворе и вскоре отправился за границу, где провёл около 15 лет.
Екатерина не хотела дать Шувалову полной отставки, он остался на службе, куратором университета.
Ему был дан просто долговременный отпуск. Чтобы понять, что это означало в те времена, достаточно
сказать, что князь Никита Юрьевич Трубецкой был уволен в полную отставку с полным жалованьем вместо
пенсии и с выдачею единовременно 50 000 рублей. Шувалов, будучи в отпуске, естественно, не получил
ничего.
Но и за границей Шувалов продолжал служить России: по его заказу были скопированы и отосланы в
Академию художеств известнейшие античные статуи из Рима, Флоренции и Неаполя. Стараниями Шувалова
российское общество познакомилось с «Историей Российской империи при Петре I», составленной
Вольтером Русские художники и учёные, находившиеся за границей, получали от Шувалова помощь, в том
числе и материальную. Так как Шувалов своей деятельностью в России был известен за границей, то в
аристократических салонах Франции его принимали с большими почестями.
Видя, что Шувалов за границей ведёт себя как подданный Её Величества императрицы Всероссийской, и
зная о больших связях Шувалова, Екатерина II обратилась к нему с просьбой ходатайствовать перед папой
римским о замене в Варшаве папского нунция Дурини неким, лично известным Шувалову, папским нунцием
Грампи. Шувалов весьма успешно выполнил это поручение императрицы, что вполне открыло ему дорогу к
возвращению на родину в 1777 году.
В Петербурге Шувалов был встречен весьма радушно: императрица наградила его званием оберкамергера Высочайшего двора, стала приглашать его к себе для бесед; в газетах были напечатаны
приветственные стихотворения в его честь, среди которых особенно достойно внимания было «послание»
Державина Вокруг Шувалова образовался кружок известных в Петербурге деятелей, в который входили:
княгиня Дашкова, с которой он сотрудничал по изданию «Собеседника любителей российского слова»;
Державин, стихами которого он восхищался и которому помогал стать известным сначала широкому кругу
читателей, а затем и почитателей его таланта; Завадовский, один из бывших фаворитов Екатерины И;
Храповицкий, статс-секретарь Кабинета Её Величества; литератор Шишков, придворный вельможа
Козодавлев; Оленин, Дмитриев, Янкевич и другие.
Шувалов постоянно искал таланты и, найдя, помогал им Так, на одном из актов, проводимых в
университете, Иван Иванович познакомился с неким Е. И. Костровым, пригласил его к себе и поручил ему
перевод «Илиады», что тот и исполнял, живя в доме Шувалова. В 1784 году Шувалов познакомился с
крестьянином-самоучкой Свешниковым и всячески содействовал его известности. Помогал Шувалов многим
писателям и драматургам, его покровительству и помощи обязаны Фонвизин, Богданович, Херасков. Сам
Иван Иванович был писателем скромным: в основном занимался переводами, а писал мало, его перу
доподлинно принадлежит лишь несколько стихотворений, да и то он под ними или не ставил подписи, или
подписывал их чужим именем.
Скончался Иван Иванович Шувалов 14 ноября 1797 года, через 5 дней после своего дня рождения, когда
ему исполнилось 70 лет. Он умер ровно через год после кончины императрицы Екатерины II и был похоронен
в Петербурге с большими почестями.
Но в нашем рассказе о фаворитах Елизаветы Петровны вернёмся к тем дням, когда Екатерина II,
совершив переворот, воцарилась на русском престоле.
Казалось бы, в отношении трона Екатерина II должна была быть спокойна: с императором Петром III
Феодоровичем было покончено. Но Григорий Орлов указал императрице ещё на одного возможного
претендента на престол — Алексея Григорьевича Разумовского, заявив, что иностранцы не зря пишут, что
брак Елизаветы Петровны с ним состоялся, что у Разумовского есть документы, являющиеся доказательством
этого. На следующий день императрица Екатерина приказала графу Воронцову написать указ о даровании
Разумовскому, как супругу покойной императрицы, титула Императорского Высочества, показать
Разумовскому проект этого указа и попросить его предъявить бумаги, удостоверяющие брак. Воронцов хоть и
очень удивился повелению императрицы, но поехал домой, написал проект указа и отправился к
Разумовскому, которого застал сидящим в кресле у горящего камина и читающим Священное Писание. Далее
приведём выдержку из исторического очерка П. И. Мельникова-Печерского, передающую рассказ графа
Уварова на обеде в Варшаве у наместника князя Паскевича:
«После взаимных приветствий, между разговором, Воронцов объявил Разумовскому истинную причину
своего приезда; последний потребовал проект указа, пробежал его глазами, встал тихо с своих кресел,
медленно подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром и выложенный
перламутром, отыскал в комоде ключ, отпер им ларец и из потаенного ящика вынул бумаги, обвитые в
розовый атлас, развернул их, атлас спрятал обратно в ящик, а бумаги начал читать с благоговейным
вниманием.
Все это он делал, не прерывая молчания. Наконец, прочитав бумаги, поцеловал их, возвел глаза,
орошенные слезами, к образам, перекрестился и, возвратясь с приметным волнением к камину, бросил
сверток в огонь, опустился в кресла и, помолчав еще несколько, сказал:
„Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной императрицы Елизаветы Петровны,
осыпавшей меня благодеяниями выше заслуг моих. Никогда не забывал я, из какой доли и на какую степень
возведен был десницею ея. Обожал ее, как сердолюбивую мать миллионов народа и примерную христианку,
и никогда не дерзнул самою мыслью сближаться с ее царственным величием Стократ смиряюсь, воспоминая
прошедшее, живу в будущем, его же не прейдем, в молитвах к Вседержителю. Мысленно лобызаю
державные руки ныне царствующей монархини, со скипетром коей безмятежно в остальных днях жизни
вкушаю дары благодеяний, излиянных на меня от престола. Если бы было некогда то, о чем вы говорите со
мною, поверьте, граф, что я не имел бы суетности признать случай, помрачающий незабвенную память
монархини, моей благодетельницы. Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов, доложите обо
всем этом всемилостивейшей государыне, да продлит милости свои на меня, старца, не желающего никаких
земных почестей. Прощайте, ваше сиятельство! Да останется все прошедшее между нами в тайне! Пусть
люди говорят, что им угодно; пусть дерзновенные простирают надежды к мнимым величиям, но мы не
должны быть причиной их толков“… От Разумовского Воронцов поехал прямо к государыне и донес ей с
подробностью об исполнении порученного ему. Императрица, выслушав, взглянула на Воронцова
проницательно, подала руку, которую он поцеловал с чувством преданности, и вымолвила с важностью: „Мы
друг друга понимаем: тайного брака не существовало, хотя бы то для усыпления боязливой совести. Шопот о
сем всегда был для меня противен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого от
свойственного малороссам самоотвержения“».
Имеется огромное количество публикаций, как отечественных, так и зарубежных, в которых
утверждается, что у Елизаветы Петровны от Разумовского были дети и что в Перове происходило не
бракосочетание императрицы, а крещение её детей. Называли троих детей, но большей частью склонялись к
тому, что их было двое: мальчик и девочка. Якобы сын жил под фамилией Закревский, впоследствии был
тайным советником и президентом медицинской коллегии. Дочь, Августа Тараканова, содержалась в
Ивановском монастыре как монахиня Досифея. Никакого отношения к княжне Таракановой, принцессе
Владимирской, которую обманом вывез из Италии Алексей Орлов, она не имела. Удивляет то обстоятельство,
что Екатерина II, сильно озабоченная существованием дочери Елизаветы Петровны, не интересовалась сыном
её, по фамилии Закревский (странно, но имени его так никто и не назвал), будто бы находившимся на
гражданской службе. Письменных свидетельств о нем не сохранилось, в архивах о нем упоминаний нет,
остались только какие-то предания — малое основание, чтобы говорить о нём определённо. По преданиям, он
был тайный советник и президент медицинской коллегии, но в то же время почему-то жил в одном из
монастырей (неизвестно, в каком) Переславля-Залесского, где, по свидетельству министра культуры ДН.
Блудова, якобы встречавшегося с ним, горько жаловался на свою судьбу. Непонятно также, почему Алексей
Григорьевич Разумовский, после смерти Елизаветы Петровны проживший ещё десять лет, за эти годы не
нашёл своего сына, чтобы помочь ему.
О дочери Елизаветы Петровны публикаций и народных преданий значительно больше, но сведения эти
неоднозначны и весьма противоречивы. Подлинная княжна Августа Тараканова (монахиня Досифея),
содержавшаяся в Ивановском монастыре, который по указу Елизаветы Петровны от 20 июня 1761 года был
предназначен для призрения «вдов и сирот знатных и заслуженных людей», умершая в Новоспасском
монастыре и погребенная рядом с усыпальницей бояр Романовых, постоянно смешивается с женщиной,
называвшей себя принцессой Владимирской Елизаветой Алексеевной, привезённой графом Алексеем
Орловым-Чесменским из Ливорно (Италия) и умершей от чахотки в тюрьме Петропавловской крепости. Были
также предположения, что Елизавета Тараканова — это дочь не Разумовского, а Ивана Ивановича Шувалова,
однако это мнение не подтверждается датой её рождения.
Но речь в этой книге идёт не о детях императрицы Елизаветы, а о её фаворитах, которыми, при изобилии
любовников, фактически были только двое: Алексей Григорьевич Разумовский и Иван Иванович Шувалов.
Описывая в мемуарах свою тетушку-свекровь, от которой, правда, много получила на орехи, племянницаневестка не забывает упомянуть, что та никогда ничего не читала и заумных разговоров не терпела. Долой
стереотипы! Современный нам историк, писатель и телерассказчик Евгений Анисимов в своей биографии
Елизаветы Петровны из серии ЖЗЛ, которую всячески рекомендую, приводит косвенные доказательства если
не вовсе противоположного, то, во всяком случае, некоторой неточности Екатерины.
«Государыня известна как женщина если не образованная, то грамотная. Она бегло говорила по-французски,
знала по-шведски и по-немецки. Есть свидетельства, что она читала французские книжки. В те времена
французская литература с ее романами о пастухах и пастушках была главной утехой книгочеев – ведь
отечественная литература только что нарождалась, и книг на русском, которые можно было не изучать, а
читать, лежа на боку, почти не было. У Елизаветы Петровны собралась библиотека. Книги из собрания
императрицы хранились в фондах Библиотеки Академии наук. После страшного пожара 1988 года в
сгоревшем хранилище, в черной груде обугленных книг, пепла и мокрой грязи, автор этих строк подобрал
обложку от одной из них. Некогда изящный свиной переплет не выдержал натиска огня, воды и пара и
сварился – сжался и скрючился. Но золотой вензель императрицы и двуглавый орел под ним все же
сохранились и нарядно сияли среди этого леденящего душу книжного Чернобыля. Возможно, что когда-то эту
книгу держала в руках государыня. Некий любознательный современник, видевший императрицу во время ее
поездки по Эстляндии в 1746 году, вспоминает, что он подошел к карете государыни так близко, что
рассмотрел лежавшую в ней книгу на французском. Трудно представить, чтобы Алексей Разумовский,
ехавший с Елизаветой в той же карете, открывал книгу, да еще иностранную. Читала ее, очевидно, Елизавета»
(С).
Дщерь Петрова Елисавет (батюшка звал ее «Лизетка», а, пока была совсем крошка и ползала на четвереньках «четвертная лапушка»), видимо, была, что называется, «не читатель, но писатель». Екатерина Великая творила
во многих формах, но увековечила себя в литературе как неутомимый прозаик. Елизавета песни слагала. (А
прекрасный и добрый нравом «Золушок» Олешенька Розумовский играл ей на бандуре. Когда-то мой
преподаватель философии, очень вдохновенный человек, объяснял нам, что истинная европеизация России
произошла именно через Елизавету и Разумовского).
Историк Казимир Валишевский, автор часто издаваемой монографии «Дочь Петра Великого», язвит по поводу
Елизаветиных литературных опытов: «Это стихи императорские» (С), «Элегия на отъезд в Сибирь друга,
некстати оттуда вернувшегося» (С). Это он так про возлюбленного Елизаветы-цесаревны, прапорщика лейбгвардии Семеновского полка Алексея Шубина, которого Анна Иоанновна сослала на Камчатку. Помните
исторический телесериал перестроечных времен «Михайло Ломоносов?» Там есть сцена: посреди зимней
Москвы останавливаются сани и прапорщик Шубин, став на колени в снег, подносит цесаревне ковш.
Дмитрий Виноградов (Меньшиков) снимает шапку с нерасторопного Михайлы и поясняет ему: «Царевна
наша, Елизавета…»
До нас дошло два стихотворения, сохранившихся в автографах Елизаветы (одно из них – как раз элегия,
навеянная тоской по Шубину) и еще две песни, автором которых ее нарекла молва. Одна – придворная
пастораль, другая – любимая народная песня «Во селе, селе Покровском». Наверняка это были не
единственные сочинения. Но если поверить и представить, что цесаревна складывала в основном песни, и
было это в пору ее «ожидания», в селе Покровском и Александровской слободе, на приволье, в хороводах с
девушками, то легко представить себе и это «нечаянное творчество», когда поется оттого, что вокруг тебя
поют, и рождаются слова и напевы, о сохранности которых не заботишься, они сами появляются и
пропадают…
Все четыре Елизаветиных стихотворения и подробный комментарий есть в Сети – в статье Петра
Паламарчука Первая русская поэтесса на сайте «Женский мир». Мне же хочется привести здесь именно текст
песни «Во селе, селе Покровском». Елизавете приписывали ее сочинение с 1770-х годов, песня вошла в
собрание народных песен П.В. Киреевского. Также с указанием авторства Елизаветы она опубликована в
книге «Русские песни XIX века» (М.: ОГИЗ, 1944), составленной профессором И.Н. Розановым.
Мне кажется, что императрицу Елизавету Петровну проще полюбить со стороны и издалека. Если же
проявлять любопытство и подползти знакомиться поближе, неминуемо всплывают всякие разочаровывающие
несоответствия (ох, чтобы не огрела в сердцах!) Оно, конечно, бывает так всегда или почти всегда, но в случае
с Елизаветой это особенно коробит, потому что она производит впечатление довольно цельной личности,
двадцать лет ее правления возможно охватить одним стихом или одной строчкой: «Елизавета Великолепная»,
«Елизавета Блистательная». Пусть и остается такой, никто ей не может помешать – и это никак не хуже, чем
быть «великой».
И какая же везучая, какая счастливая (со стороны счастливая), какая любимая судьбой Елизавета Петровна,
если даже всего четыре сохранившихся невзначай сложенных стихотворения доставили ее роскошеству еще и
гордый энциклопедийный титул «первой русской поэтессы»!
А песня про развеселую девушку из села Покровского, по-моему, очень соответствует тому образу Елизаветы,
который сложился в народной памяти. Легко верится, что сложила ее добрая душа, когда радовалась.
Во селе, селе Покровском
Среди улицы большой,
Разыгралась-расплясалась
Красна девица-душа,
Красна девица-душа,
Авдотьюшка хороша.
Разыгравшись, взговорила:
"Вы подруженьки мои,
Поиграемте со мною,
Поиграемте теперь;
Я со радости, с веселья
Поиграть с вами хочу:
Приезжал ко мне детинка
Из Санктпитера сюда;
Он меня, красну девицу,
Подговаривал с собой,
Серебром меня дарил,
Он и золото сулил".
"Поезжай со мной, Дуняша,
Поезжай, - он говорил, Подарю тебя парчою
И на шею жемчугом;
Ты в деревне здесь крестьянка,
А там будешь госпожа;
И во всем этом уборе
Будешь вдвое пригожа!"
Я сказала, что поеду,
Да опомнилась опять.
"Нет, сударик, не поеду, Говорила я ему,Я крестьянкою родилась,
Так нельзя быть госпожой;
Я в деревне жить привыкла,
А там надо привыкать.
Я советую тебе
Иметь равную себе.
В вашем городе обычай Я слыхала ото всех:
Вы всех любите словами,
А на сердце никого.
А у нас-то ведь в деревне
Здесь прямая простота:
Словом мы кого полюбим,
То и в сердце век у нас!"
Вот чему я веселюся,
Чему радуюсь теперь:
Что осталась жить в деревне,
А в обман не отдалась!
Обратите, пожалуйста, внимание на этот оборот:
«Ты в деревне здесь крестьянка,
А там будешь госпожа».
Он встречается также в знаменитой песне «Вечор поздно из лесочка…», приписываемой Прасковье
Ковалевой-Жемчуговой, графине Шереметевой. Там барин говорит крепостной девушке, которую полюбил:
«Нынче ты моя крестьянка,
Завтра будешь госпожа..»
Должно быть, Параша Жемчугова знала Елизаветину песню, и, как часто бывает в произведениях «устного
народного творчества», которые «принадлежат всем», строчка, как вольная птичка, перелетела из одной песни
в другую.
Этот портрет Елизаветы, видимо, один из последних, опубликован в моем издании "Записок" Екатерины.
Тем более что соблазнов вокруг было предостаточно, да и сама императрица подавала не лучшие примеры,
отставив «любезна друга Алешеньку» и влюбившись в молодого красавца двадцатидвухлетнего Ивана
Ивановича Шувалова.
Кроме Разумовских, пользовались расположением Елизаветы братья графы Шуваловы, из которых один (Петр
Иванович) был главным дельцом в сенате, а другой (Иван Иванович) заслужил известность стремлением к
просвещению, знакомством с французской литературой и меценатством. Именно ему принадлежит проект
основания в Москве университета (1755), которого он и был первым «куратором». За Шуваловыми следует
упомянуть близкую к Елизавете семью Воронцовых, один из которых (граф Михаил Илларионович) был
видным дипломатом того времени. Все перечисленные фамилии любимцев Елизаветы принадлежали к ее
придворному штату еще тогда, когда она была опальною цесаревною. Никто из них ранее не участвовал в
государственном управлении; никто не был сотрудником или «птенцом» Петра Великого. Один только старый
дипломат, канцлер Елизаветы, граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин называл себя и на самом деле был
«учеником» Петра. Бестужев был самый выдающийся по уму и образованию деятель времени Елизаветы. Но,
стараясь следовать «системе» и правилам Петра Великого, Бестужев был в то же время страстным
приверженцем идеи «политического равновесия», господствовавшей тогда в Европе и чуждой политике Петра.
Поэтому и Бестужев не во всем выполнял заветы Петра Великого.
Цесаревич и наследник престола Петр Петрович (первый сын и восьмой ребенок первого российского
императора Петра Великого и Екатерины I) – шишечка, "потрошенок".
Тургенев, Николай Алексеевич
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Тургенев.
Николай Алексеевич Тургенев
Дата рождения
Дата смерти
Род войск
Годы службы
Звание
Часть
1749
1833
пехота
1766—1780
гвардии прапорщик
Семёновский лейб-гвардии полк
В отставке
уездный предводитель дворянства в 1807—1814
Николай Алексеевич Тургенев (1749—1833) — дед писателя И. С. Тургенева.
Содержание




1 Семья
2 Примечания
3 Источники
4 Ссылки
Родился в 1749 году в семье Алексея Романовича Тургенева. Ходили слухи, что он — внебрачный сын
императрицы Елизаветы Петровны.
С 1766 года служил в артиллерии, с 1773 года — в лейб-гвардии Семёновском полку фурьером. С 1777 года —
сержант гвардии. В 1780 году уволен от службы прапорщиком гвардии.
Материальное положение его отца было уже более чем скромно: тот оставил сыну только 140 душ.
Занимал должности по выбору от дворянства. Он решился покинуть родовые калужские вотчины и
обосновался в материнской Вязовне Чернского уезда. Построил там скромную усадьбу, но зато соорудил
роскошный храм[1], для чего пришлось продать одно из имений. Новая усадьба стала центром села Тургенево.
В лучшие свои годы дед имел почти 2000 душ, но постепенно прожился.
В 1807—1814 годах, два трёхлетия, состоял уездным предводителем дворянства. Одно это, да ещё
дорогостоящая служба сыновей в кавалергардах, были сопряжены со значительными личными тратами. Плюс
общее разорение в войну 1812—1814 годов.
24 июня 1824 года он учинил в Орловской палате гражданского суда раздел между сыновьями, каждому
досталось по небогатой деревне: Алексею — Суходол в Богородицком уезде, Сергею — Тургенево с
пустошью Парахиной, Николаю — Юшково в Карачевском уезде, Петру — чернское Поганцево, Кривцово
тож. Ещё один сын — Дмитрий — к тому времени умер холостым.
Похоронен на кладбище Донского монастыря в Москве.
Семья
Был женат на Елизавете Петровне Апухтиной (? — после 1839). Дети:
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
Екатерина (1781—1859), муж — прапорщик Александр Алексеевич Веневитинов (1774—1826)
Прасковья (1790 — ?)
Алексей (1792—1849), коллежский секретарь
Сергей (1793—1834), отставной полковник
Николай (1795—1880), гвардии штабс-ротмистр
Федосья (1799—1837), муж — штабс-капитан Николай Алексеевич Теплов
Дмитрий (1800—1822), поручик
Пётр (1804—1865), поручик
Примечания
1. ↑ Церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы (Тургенево)
Источники


Русская старина. — СПб., 1907. — Т. 132. — С. 655.
Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. — Т. 2. — С. 545—546.
Ссылки




Отец Тургенева и его судьба.
Энциклопедия Панинского района
Село Тургенево — родовое имение Тургеневых
Тургенев, Николай Алексеевич на «Родоводе». Дерево предков и потомков
Категории:






Родившиеся в 1749 году
Умершие в 1833 году
Персоналии по алфавиту
Тургеневы
Похороненные на Донском кладбище
Кавалергарды
Навигация





Вы не представились системе
Обсуждение
Вклад
Создать учётную запись
Войти


Статья
Обсуждение




Читать
Править
Править вики-текст
История






Заглавная страница
Рубрикация
Указатель А — Я
Избранные статьи
Случайная статья
Текущие события
Участие







Сообщить об ошибке
Портал сообщества
Форум
Свежие правки
Новые страницы
Справка
Пожертвования
Инструменты






Ссылки сюда
Связанные правки
Спецстраницы
Постоянная ссылка
Сведения о странице
Цитировать страницу
Печать/экспорт



Создать книгу
Скачать как PDF
Версия для печати
В других проектах

Викиданные
Языки
Добавить ссылки



Последнее изменение этой страницы: 13:46, 8 сентября 2015.
Текст доступен по лицензии Creative Commons Attribution-ShareAlike; в отдельных случаях могут действовать
дополнительные условия. Подробнее см. Условия использования.
Wikipedia® — зарегистрированный товарный знак некоммерческой организации Wikimedia Foundation, Inc.
Свяжитесь с нами
Однажды маленькая София вместе с матерью приехала в гости к герцогине Брауншвейгской, у которой в
то время гостили принцесса Марианна Бевернская и несколько священников. Один из них, некто Менгден,
славился как прорицатель. Взглянув на принцессу Бевернскую, он не промолвил ни слова об ожидавшем ее
будущем, зато, посмотрев на Фике, сказал ее матери: «На лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере
три».
Вс. Н. Иванов
ИМПЕРАТРИЦА ФИКЕ
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
…Пруссия – государство, являющееся с давних времён носителем милитаризма в Германии, –
фактически перестала существовать.
Закон Союзного Контрольного Совещания в Германии от 25 февраля 1947 г.
Глава первая
ФЛЕЙТА КОРОЛЯ
На лужайки парка Сан-Суси[3] падал крупный снег, покрывал перспективные, на версальский манер,
дорожки, деревья, стриженные, как шары, кубы и пирамиды, боскеты, гроты Нептуна и Дружбы, фонтаны,
руины на холме, китайский дом, римские бани. Шапками снег лежал на каменных столбах, между ними –
чугунные узоры решёток. Снегом были покрыты и крыши Нового замка, завитки стиля рококо над
полуциркулями окон. Снег висел ровной сеткой, сквозь него чернели большие липы, на них сидели вороны.
Замок был отстроен в два этажа, широкий, с просторными залами, с круглыми ротондами, с наборными
полами, в которых отражалась фигурная мебель под обивкой цветного штофа, с библиотекой, с картинной
галереей.
К этому времени немцы давно перестали строить старые немецкие замки, рыцарские гнёзда – с толстыми
башнями и стенами. С подъёмными мостами через глубокие рвы. С огромными закопчёнными залами, где в
каминах горели когда-то целиком деревья, где можно было жарить баранов, даже быков… Ещё стояли такие
замки в древних славянских местах[4] – Колобреге, в Штеттине, в Старграде, их строили рыцари Тевтонского
ордена, рыцари-крестоносцы, когда они, разбитые арабами в Палестине, кинулись сюда, на Восток, в мирные
богатые славянские земли, неся с собой насилие, пожары, кровь, слёзы и христианство. В этих замках жили
белокурые голубоглазые разбойники, пировали тут, выезжали отсюда на охоту, железной рукой правили
отсюда рабами-крестьянами. Их потомки строились и жили совсем по-другому – на французский манер.
В угловой круглой комнате на высоком пюпитре и на белом клавесине горели свечи у нот, флейта короля
Фридриха[5] переливно высвистывала мелодии Генделя. От свеч разноцветно мерцал хрусталь в подвесках на
жирандолях, на столах, в бра на стенах, у люстры на потолке, и алели две розы в пудреной причёске
баронессы фон Вальгоф: она аккомпанировала королю.
Ястребиный нос короля свис над оголовьем флейты из белой кости, рот растянулся над амбушюром [6],
стал ещё язвительнее, четырёхугольный носок правого ботфорта крепко отбивал такт, а серые глаза смотрели
в окно на падающий снег.
И тогда, четырнадцать лет тому назад, вот так же шёл такой же крупный снег, крыл экзерцир плац перед
старым Потсдамским замком, пухло ложился на треугольные шляпы, на голубые мундиры огромных
померанских гренадер, что, циркулем расставив ноги, стыли во фрунте.
В зале замка, перед невысоким окном, тоже широко расставив ноги, стоял его отец, король Фридрих
Вильгельм[7] – большой, сутулый, широкоплечий, с двойным пивным затылком, в голубом мундире. Справа и
слева молчала свита – синие, зелёные, малиновые, голубые кафтаны, а дамы в широких робронах [8] испуганно
жались друг к другу.
Он сам, наследный тогда принц Фридрих, стоял за отцом чуть слева, слышал, как от отца пахнет пивом,
табаком, суконной пылью. В окне чернел эшафот, на нём плаха, и мейстер Тимм, палач из Нюрнберга,
пальцем у уха пробовал звон стального топора.
Дамские платья зашелестели в движении:
– Ведут!
Бурей грохотали барабаны. По фрунту гренадер, между трёх рослых великанов солдат, субтильный,
маленький, прошёл лейтенант Катте, твёрдо взошёл на эшафот. Господин тайный советник Шурц, худой и
высокий, снял с головы чёрную шляпу, поднял правую руку в кружевной манжете. Барабаны смолкли, сквозь
стёкла донёсся гнусаво голос советника:
«…сей Катте… смуту в королевстве… Измена. Подбивал к побегу из родительского дома его высочество
наследного принца Фридриха… Соблазн юной души…»
Принц за отцом стоял вытянувшись, как и отец, хотя и был лишён права носить военную форму. От
чёрного бархата кафтана молодое его лицо было бледно, от переживаний ястребиный нос ещё больше
заострился, серые глаза округлились. Не лейтенанта Катте казнили! – это казнили его самого, наследного
принца Фридриха, – вот так, как в детстве за его, принцевы, шалости секли его сверстников – детей.
Палач портновскими ножницами срезал ворот у кафтана лейтенанта, пудреный тупей [9] над тонкой шеей,
нагнул лейтенанта сильной рукой своей на плаху. Принц Фридрих не выдержал. Он бросился к окну, мимо
отца-короля, стуча в стёкла обеими руками, кричал:
– Прости! Прости!
Катте выпрямился и преданно взглянул в окно.
– Вы не виноваты! – слабо донеслось оттуда.
– Принц, назад! – загремел бас короля. – На ваше место. Драхенфельс, возьмите его!
Шатаясь, Фридрих отошёл назад. Катте снова нагнулся, жалостно взглядывая в последний раз на окна,
мейстер Тимм взмахнул топором. Голова отскочила, белый снег задымился кровью. Принц мягким мешком
упал в обморок на руки синего кафтана.
Очнулся он оттого, что к его носу поднесли нюхательную соль. Над ним стоял грузный Фридрих
Вильгельм.
Король и отец!
– Принц! – говорил он гулким басом, оловянными глазами упёршись в лицо сына. – Принц! Вот пример
для вас! Так король и закон карают изменника, которому вы попустительствовали. Несчастный молодой
человек – вы своенравная дурная голова! Вы не любите ничего, что делаю я, ваш отец! В вас нет ничего
человеческого… Вы стыдитесь ездить верхом! Стрелять! Я прямо говорю – мне не надобно такого бабня! Вы
не умеете разговаривать с людьми. Вы не популярны… И я предупреждаю вас: если вы не оставите ваших
вредных мыслей – вы будете лишены права наследования! Вас постигнет такая же участь…
Круглые глаза принца неожиданно твёрдо посмотрели в глаза короля.
– Принц, вы немедленно отправитесь в распоряжение нашего советника Тугендюнга. Под его
руководством извольте изучать сельское хозяйство и военное дело…
«А мальчишка неплохо держится!» – отметил король про себя и закончил:
– Мой сын! Всё дальнейшее зависит только от вас, от вашего поведения, от вашего благоразумия!
Требую успехов!
…Иволгой свистела флейта, квадратный носок ботфорта рубил такт.
– Его величество и Генделя играет так, словно командует разводом! – шепнул первый министр граф
Подевильс, высокий, длинный, наклоняясь к соседу в синем с серебром кафтане. – Фриц сегодня не в духе…
– О месье, – задрал тот вверх досиня выбритый подбородок. – Сегодня – его день траура! В этот день его
величество излечился от увлечения Францией… Как раз сегодня Катте отрубили голову. Остались, правда,
разве ещё французские философы, но это уже не опасно… Хе-хе!
Флейта оборвалась, король язвительно смотрел круглыми глазами на белый парик баронессы, на его
розаны, та прекратила музыку на полутакте.
– Мадам! Если вы так же плохо держите такт и в любви, то не поздравляю вас! Играем сначала…
Снова засвистела флейта. И снова понеслись облаками обрывки мыслей в голове короля.
«Какая глупость был этот побег! Дерзкие были мы мальчишки! Отец был прав… Какой урок задал он
мне тогда!»
Прусский король снова увидал своего покойного отца-короля за некрашеным деревянным столом, на
который извергала пену только что поданная гренадером глиняная кружка с пивом. Синий дым валил из его
длинной трубки, красное лицо в пудреном парике смотрело сурово, словно отец-король сейчас схватит палку,
опять начнёт драться…
– Поймите, мой сын! – говорил король-отец. – Кто я таков сейчас? Я нищий. Я тень! Захудалый мелкий
князёк… А могущество московитов несомненно: Пусть они азиаты, варвары, но Пётр разбил же Карла
Двенадцатого! Самого Карла! Он гонял этого воина по всей Европе. Пётр мог бы, как скиф, захватить всю
Европу. Его солдаты стояли в Голштинии, в Мекленбурге, в Силезии. В Померании. В Дании. Европа
дрожала перед Петром, пусть и ненавидела его. Но для меня Пётр Великий был и наставником, и другом. Я
первый признал его императором, – хорошо, пусть он будет император! А я кто? По-прежнему князёк
«циппель-цербстский», один из сотен таких же нищих германских князьков… Этому состоянию нужно было
положить конец, и для этого я все десятки лет моего правления копил силу. Потихоньку. Не воевал. Пусть все
дерутся кругом – но мы, пруссаки, мы не воевали! Все кругом теряли силы, и потому мы становились
сильнее. Да, я «фельдфебель» – так меня зовут… Но я сколотил моё войско, пусть и палкой. Я смело говорю,
что солдат должен бояться палки своего капрала больше, чем пули неприятеля – это самое главное! Я учил
мою армию по шведскому образцу. У меня сто тысяч солдат… И каких солдат! Великанов! Их все боятся.
Зато у меня построено тридцать крепостей… У меня полные цейхгаузы всякого добра… Снаряжения.
Вооружения. Всё это для вас, принц! Вам будет с чего начать ваше царствование…
Тут король-отец пригнулся к самой столешнице и толстым пальцем снял нагар с сальной свечки.
– И помните, сын мой, одно: держитесь за Москву! Держитесь за Москву, как репейник держится за
хвост собаки… Москва – сила, Москва вывезет Пруссию. Только одна Москва в состоянии помешать нашим
планам. Вся наша сила, всё будущее в доверии Москвы: Россия велика, богата, могуча. Что такое Европа? Это
разодранное наследие Карла Великого… Лоскутное одеяло – из княжеств, герцогств, королевств… Её нужно
объединить, но её объединит только тот, кому позволит это новая Россия, наследие Петра Великого… Все мы
– пигмеи, а Пётр был великан. Но у нас другая дорога. Когда будете королём, сын мой, ведите себя
терпеливо, прикровенно… Не унижайтесь, о нет! Но и не задирайте носа. Выжидайте от случая к случаю, но
и вместе с тем подталкивайте судьбу плечом, когда это можно. Прежде всего следите за Россией – другие
времена теперь. Теперь мы не можем идти на Восток открыто, громыхая латами и щитами, как шли на Восток
наши предки – тевтонские рыцари… Нужно действовать по-иному. Умом, а не только силой. Мы должны
обогнать австрийского короля, который думает, что он действительно император Священной Римской
империи, император Германии. Его апостолическое величество! Ха-ха-ха! Какая чепуха!
Король хлебнул из кружки, обсосал пену с губ.
– Нам, нашей Пруссии, нужна прежде всего своя земля. Свои люди! И много земли, и много людей…
Это всё есть на Востоке! Всё это у нас забрала Польша. Немцы должны разделить Польшу, отобрать у неё
всё, что она отобрала у нас. Это – главное. Это нам завещал ваш дед! Ощипать её, как капусту, листок за
листком. Мы окрепнем на этих землях за Одером! Мы будем хорошими хозяевами на польских землях… И
тогда – Германия наша!
Этих отцовских слов никогда не забывал он, король Фридрих II, и теперь они звучали в аккомпанемент
клавесина в низких нотах в левой руке, которые сопровождали извивную мелодию флейты короля.
Король-отец вскоре же – в мае 1740 года – умер, и от его постели медленно отошёл его сын.
Король Фридрих II.
«Все прочь! Я больше не поэт! Я больше не философ! Я только служу Пруссии! Прочь стихи, прочь
концерты!» – так записал он в своём дневнике в ту ночь.
И в первый день своего правления, в первом же указе он приказал увеличить прусскую армию на
шестнадцать батальонов и пять эскадронов.
Через год молодой король Фридрих II без объявления войны врывается и захватывает Силезию у
Австрии. Протесты прокатились по Европе: какие основания? по какому праву? Основания? Это пустяк!
Прусский король Фридрих II говорил, что «если вам нравится чужая провинция – и вы имеете достаточно сил
– занимайте её немедленно. Как только вы это сделаете – вы всегда найдёте юристов, которые докажут, что
вы имели право на занятую территорию». Европа была в замешательстве: ей никак не нужна была сильная
Пруссия. Но Фридрих II рассчитал правильно: сильных армий у этих многочисленных крохотных
разрозненных государств не было, и чтобы собрать союзные силы – требовалось много времени: улаживать
разноречивые интересы – трудное дело! Главная противница короля Прусского – Австрия – в этот момент
оказалась в одиночестве, без России: как раз 25 ноября этого года Елизавета Петровна удачным заговором
сбросила с престола сторонницу Австрии «правительницу» Анну Леопольдовну, которая правила Россией за
своего сына-»младенца» – императора Иоанна Антоновича. Всё вышло очень удачно для короля Прусского и
было немедленно учтено и использовано им. Позднее обнаружились ещё обстоятельства, которые тоже
благоприятствовали его планам. Король Прусский, во-первых; был уверен, что Елизавета Петровна не
справится с новой своей ролью. «По своим сибаритским наклонностям, – писал Фридрих II, – новая
императрица скоро потеряет из виду и Петербург, и саму Европу!» Во-вторых, Елизавета немедленно
выписала из Голштинии в качестве наследника русского престола своего племянника Петра Ульриха, принца
Голштинского, который приходился внуком Петру Первому по его дочери Анне Петровне.
А в-третьих, теперь королю удаётся план – экстренно командировать в невесты этому немецкому
принцу, ставшему русским великим князем и наследником, Софию, принцессу Ангальт-Цербстскую, что ещё
больше подкрепит немецкое влияние в Петербурге. И сегодня король ждёт визита к нему её матери герцогини
Иоганны Елизаветы – он обещал её принять, ему наконец просто необходимо её принять. Она может оказать
Пруссии существенные услуги в Петербурге!
– Его величество выглядит сегодня очень озабоченным! – прошептал придворный в зелёном кафтане
вверх, в высокое ухо министра Подевильса.
Тот в ответ неопределённо качнул головой. «Ещё бы, – подумал министр, – эти семейные дела поважней
любой войны».
И продолжал внимательно слушать музыку.
Камер-лакей, скользнув в угловую залу, остановился у белой с золотом двери. Король взглянул
вопросительно в его сторону, опустил флейту. Аккомпанемент смолк.
– Ваше величество, графиня Рейнбек! – доложил камер-лакей.
– Рейнбек? Рейнбек? – громко спрашивал король. – Не помню. Что за дама? Почему? А?
И посмотрел на первого министра.
– Ваше величество, – прошептал тот, согнувшись вперегиб, – вы же изволили приказать немедленно
принять её сиятельство.
– А! Теперь понимаю. Помню! – Король повернулся на одной ноге. – О! Это другое дело! Значит, эта
старая карга таки пожаловала к нам! Отлично!
Он подошёл к окну, искоса заглянул в направлении подъезда. Там, занесённая снегом, стояла высокая
старая коляска.
– Ха! Это её возок? В таких ещё наши предки тевтоны кочевали со своими детьми и имуществом. Ххаха-ха! Во всяком же случае – и графиня кочует на новые места. Ха-ха!
Кто-то почтительно хихикнул. Король обернулся на смельчака.
– Что значит этот смех? Кто смеётся? Кто смеет смеяться? Тевтоны идут на завоевание мира. Ми-и-ра,
милостивый государь мой! Мы завоёвываем его не только солдатами… То, что делает король Прусский, не
должно вызывать ничьего смеха!
И, высоко подняв голову, он бросил лакею:
– Я приму графиню в кабинете!
Полный, низенький, шустрый король вышел из залы, гордо осматривая спины склонённых в поклоне
придворных и громко стуча каблуками.
Глава вторая
ЭСТАФЕТА КОРОЛЯ
В узкой гавани города Штеттина, провонявшей селёдкой да треской, волны трясут рыбачьи посудины.
На горе, над стенами – колокольня, и оттуда то и дело падает уныло чугунный звон – бамм! бамм! Тесные
улицы города в этот день Нового года заваливает снег. По улице Домштрассе под номером 761 – высокий дом
тёмного камня, в доме – квартиры командира 8-го Ангальт-Цербстского полка прусской службы генералмайора герцога Христиана Августа Ангальт-Цербстского.
Да разве такой жизни ждала себе его супруга Иоганна Елизавета? Кто же не знает, что её брат герцог
Карл Август был когда-то женихом Елизаветы Петровны, императрицы Российской, да умер от оспы… А не
умри он – сидел бы теперь, может быть, в Петербурге императором, а с ним жила бы там и Иоганна
Елизавета, его сестра… Вот горе какое!
Бамм! Бамм! – гремит колокол, с моря встаёт метель, гонит рыбачьи лодки в гавань… Бамм!
В тёмной низкой зале после новогодней обедни собрался весь «двор» герцога. Герцогиня Иоганна
Елизавета – чёрная, худищая – нахохленной птицей сидит в кресле с высокой спинкой, под ногами – шитая
подушка, золотые кисти отсвечивают… На скамеечке у её ног старшая четырнадцатилетняя дочь София –
Фике, черноволосая, розовощёкая девочка с блестящими глазками. Герцогиня вяжет крючком длинный
кошелёк – она его вышьет бисером и подарит кому-нибудь из многочисленных родичей. Дёшево и мило…
Кругом толпятся французы – мадам Кардель – старая воспитательница Фике, проповедник Пэрар,
учитель чистописания Лоран, танцмейстер Пеко. Французы улыбаются, жестикулируют, немцы, напротив,
очень серьёзны. Потирая зябко руки, вошёл пастор Дове – бледный, взволнованный сказанной им
проповедью. Его большие глаза ещё до сих пор полны пафосом и улыбаются дружеской слабой улыбкой
профессору Вагнеру.
– Господин пастор, ваша проповедь сегодня превосходна, – говорит в ответ на улыбку профессор Вагнер.
– Да, да…
Учитель музыки Рэлиг из Цербста наготове и стоит у клавесина – может быть, придётся играть…
Сам герцог, командир прусского полка, в голубом мундире, в высоких ботфортах, сидит за круглым
столом и уж конечно тянет пиво с тремя своими офицерами…
– Хха-ха-ха!– громко хохочет он. – Хха-ха-ха!
Фике вытягивает тоненькую шейку в сторону весёлой компании, но герцогиня опускает на дочь свои
тёмные, обведённые синевой глаза:
– Фике! Ах, Фике! Сиди же прилично! Ты совсем стала мальчишкой! Ты носишься по улицам! И всё эта
бедность! Ах, бедность! Ну, какая же ты принцесса!
– Мадам, – густым голосом говорит мадам Кардель, – Фике достаточно видит свет. Когда она бывала с
вами во дворце в Берлине, то вела себя отменно.
И Фике теперь сидит совсем, совсем смирно. Обоими кулачками она подпёрла своё симпатичное личико
и смотрит, как в люстре горит в хрустале розовый огонёк… Почему-то ей кажется, что её ждёт тоже что-то
такое же красивое, что-то розовое, как этот огонёк… О, она смелая девочка, у неё тёмные волосы и чудная
розовая кожа блондинки. Ей смешны эти постоянные слёзы и ахи матери…
– Хха-ха-ха! – снова хохочет герцог. Толстый, рослый, румяный – он развалился в кресле: он хохочет
своей же остроте. Сегодня Новый год… Надо веселиться. За ним хохочут и его офицеры…
Иоганна Елизавета выдвигает вперёд полную нижнюю губку:
– Как они грубы! О, эти мужчины! Кружка пива, водка – и они счастливы. Солдаты! Только солдаты! Но
что же теперь делается в Петербурге?.. Брюммер обещался писать и молчит…
– Мамочка, да чего же вы ждёте от этого лощёного господина?
– Фике, ты не понимаешь! Ведь это письмо будет из Петербурга! Мой бедный брат, правда, умер, его
брак расстроился! Но ведь наш Пётр Ульрих – наследник русского престола… Внук Петра Великого. Твой
двоюродный братец… Твой кузен! Императрица Елизавета благосклонно относится к тебе, она очень любит
европейцев. Образованных. Воспитанных. Ах, какая это великолепная страна – Россия! Какая богатая! А что
мы с мужем? Бедняки… Нам приходится таскаться с места на место. По полям сражений… То в Голландии,
то в Испании. То на острове Рюгене… Ужасно! Жить в трактирах. Любезно говорить с пьяными офицерами.
Невыносимо! Я же не герцогиня. Нет, нет, я просто мать-командирша!
Герцогиня прижала к носу скомканный платочек, скорбно смотрела из-за него на дочку и вдруг
всплеснула руками.
– Ведь императрица России Елизавета – это же наша тётка Эльза! Моя невестка! Царствует в России.
Весёлая. Добрая! У неё, говорят, трон золотой!.. Ах, ах! У неё бриллианты на башмаках! Ах, ах! Её двор в
Петербурге роскошнее Версаля. А какие войска у тётки Эльзы… Такими солдатами можно завоевать весь
мир! А вельможи! Красавец к красавцу… Они получают в подарок от государыни по тысяче рабов… По сто
тысяч червонцами. Собольи шубы. Ордена с бриллиантами. Золотые табакерки. В Петербурге живёт кузен
Петер… Там живут сотни немцев. Там дядя Людвиг! Там Брюммер… Барон Корф [10]… Это все же наши
люди. Там граф Шембелен-Бирндорф… И ты, кузина наследника могла бы быть тоже там. Это положительно
необходимо!
Фриц, старый лакей, вошёл неслышно в залу, натягивая нитяные перчатки, доложил в восковое ухо
герцогини:
– Эстафета! Экстренно!
– Ваша светлость! – вскочила с места герцогиня, обращаясь у мужу. – Ваша светлость! Благоволите
пройти в кабинет…
«Неужели! – думала она. – Неужели!»
В кабинете герцога на полированном столе отразились канделябры с грифонами. Герцог едва успел
опуститься в кресло и принять величественный вид, как в дверь шагнул румяный молодой офицер. Он только
что сбросил плащ, и снег оставил ещё мокрые пятна на его плечах и груди:
– От его величества короля!
Герцог встал, щёлкнул каблуками, вытянулся, принял синий пакет за пятью печатями. Жена встала за его
плечом.
– Какова дорога? – нарочито бодрым голосом спросил герцог.
– Собачья, ваша светлость! Не пришлось спать! Гнали как на крыльях!
– Благодарю! – сказал герцог и протянул мясистую руку с перстнем. – Добрая кружка вина доброму
офицеру будет как раз впору. Хха-ха!
Отсалютовав, офицер вышел.
– К чему эта фамильярность с подчинённым? – шипела герцогиня, выхватывая пакет у мужа. –
Удивительно!
– Я должен думать о том, чтобы мои подчинённые любили меня! – говорил герцог, следя, как жена ловко
вскрывала плотную бумагу.
– Боже мой! – воскликнула герцогиня. – Это же из Петербурга! Я взволнована.
– Сомневаюсь, чтобы там было что-нибудь путное из Петербурга, – ворчал герцог. – Этот пьяница
Брюммер…
– Вот именно – Брюммер! Да, это он! – воскликнула герцогиня, потрясая синеватыми листками,
выхваченными из конверта. – Именно он! Вы ничего не понимаете, ваша светлость, и очень жаль, что я имею
такого мужа. О-о! Слушайте!
И, сунув письмо под самый канделябр, герцогиня читала в лорнет:
– «Государыня моя! – писал Брюммер.[11] – Надеюсь, что ваша светлость совершенно уверены, что с тех
пор как я нахожусь в этой стране…»
– В России! – выразительно отнеслась она к супругу. – Вы понимаете?
Тот кивнул белокурой головой.
– «…в этой стране, я не перестаю трудиться для отечества и величия пресветлейшего герцогского
дома. Питая издавна почтение к особе вашей светлости и стараясь убедить вашу светлость не пустыми
словами, а и действительными делами в этом, я дни и ночи размышлял – нельзя ли сделать что-либо
блистательное для пользы вашей светлости…
Чтобы не терять времени на предисловия, да позволит мне ваша светлость иметь честь с полным
удовольствием сообщить вам, в чём дело…
По именному повелению её императорского величества я должен передать вашей светлости, что
августейшая императрица пожелала, чтобы ваша светлость в сопровождении вашей дочери прибыли бы
возможно скорее в Россию, в тот город, где будет находиться императорский двор. Ваша светлость
слишком просвещённы, чтобы не понять истинного смысла этого нетерпения, с которым её величество
желает скорей увидеть вас здесь, как равно и принцессу, вашу дочь, о которой молва уже сообщила ей много
хорошего».
– Боже мой! – воскликнула герцогиня, обернувшись к распятию, что чернело на белой стене над столом.
– Боже мой! Благодарю тебя! Какой чудесный Новый год послал ты нашей бедной семье!
– Нам предстоит интересное путешествие! – сказал герцог.
– «В то же время несравненная монархиня наша указала именно предварить вашу светлость, чтобы
герцог, супруг ваш, не приезжал вместе с вами…»
Герцог даже приподнялся в кресле:
– Это почему же?
– «Её императорское величество имеет весьма уважительные причины не желать этого! –
выразительно подчеркнула голосом герцогиня слова письма обергофмаршала Брюммера. – Полагаю, ваша
светлость, что достаточно одного слова, чтобы воля нашей божественной монархини была выполнена».
Герцогиня дочитала до точки и перевела теперь лорнет на мужа.
– Очевидно, в Петербурге отлично знают, что вы – только бедный солдат, и ничего больше! – с
состраданием произнесла она и читала дальше:
«Чтобы ваша светлость не были в затруднении, чтобы вы могли сделать несколько платьев для вас и
для вашей дочери и могли не теряя времени предпринять это путешествие, честь имею приложить к
настоящему письму вексель, по которому ваша светлость получит деньги по предъявлении. Правда, сумма
скромна, но надобно сказать, ваша светлость, что это сделано с умыслом, чтобы выдача слишком большой
суммы не бросилась в глаза тем, кто следит за нашими действиями…
Сообщив вашей светлости, что мне было поручено, позволю себе прибавить, что для удовлетворения
излишнего чужого любопытства ваша светлость может объявить, что долг и вежливость требуют от вас
поездки в Россию, как для того, чтобы поблагодарить её императорское величество за неизменную
благосклонность, оказываемую ею герцогскому дому, так и для того, чтобы видеть священнейшую из
государынь, милостям которой вы хотите поручить себя…
Чтобы ваша светлость знали все обстоятельства, имею честь сообщить вашей светлости, что король
Прусский посвящён в этот секрет, и потому ваша светлость может говорить с ним об этом или же не
говорить, как найдёте более уместным. Что касается меня, то я почтительнейше посоветовал бы вашей
светлости поговорить об этом с его величеством королём. Мне затем остаётся только лишь прибавить,
что я с полным почтением и преданностью имею честь быть
Брюммер. Санкт-Петербург, 17 декабря 1743 году».
П р и м е ч а н и е: «Если ваша светлость найдёт это удобным, вы можете ехать под именем графини
Рейнбек с дочерью до самой Риги, где найдёте эскорту, которая вам назначена».
– Боже мой! Боже мой! – шептала герцогиня, сжав седеющую голову обеими руками и раскачиваясь всем
телом. – Какое счастье! Силы небесные покровительствуют нам! Неужели же исполнится всё, о чём я мечтала
в длинные ночи в этом проклятом Штеттине?
– Всё это прекрасно, – вымолвил герцог, набивая табаком длинную трубку с бисерным чубуком. – Но
почему всё-таки никто не хочет спросить по этому поводу моего мнения – мнения отца и мужа?
– Удивительный вопрос! Или вы не понимаете, что пока это дело не вышло из женских рук, оно почти
ничего не значит в политическом смысле и, значит, не может вызвать нежелательных осложнений? А потом,
что вы понимаете в России? Это мой брат, который был…
– Покойный ваш брат, который был женихом императрицы Елизаветы? Я слышал эту историю уже
много раз. Много! Я только очень удивлён, что вы опять начинаете какую-то длинную интригу, из которой
ничего не выйдет, как ничего до сих пор не выходило из ваших интриг…
– Согласна с вами! И вполне! Действительно, что вышло из длинной интриги, закончившейся нашим
браком? Ничего! Маленький князёк в крохотной стране… Захолустный владыка! Несчастная жена!
Герцогиня на момент было заплакала, герцог осторожно молчал. А через полминуты, вытерев глаза, она
уже энергично рубила ладонью воздух:
– Чтобы раз навсегда положить конец вашим сомнениям в этой «интриге», я должна сказать вам, что её
ведёт не кто иной, как…
– …?!
– …его величество король. Да, наш король Фридрих! Вы скоро убедитесь в этом! Но бедная Фике!
Найдётся ли в её хрупком теле достаточно сил, чтобы пройти через такие испытания…
– Ручаюсь за неё! – сказал герцог. – Это моя дочь! Дочь прусского солдата.
В дверь постучали.
– Войдите! – крикнул герцог. Снова на пороге стал верный Фриц в старой своей штопаной ливрее.
– Эстафета из Берлина! Экстренно! – объявил он.
Герцогиня всплеснула руками:
– Неужели от-ту-да?
Снова румяный озябший юный офицер с пятнами от талого снега на мундире стал на пороге и,
отсалютовав, вручил герцогу пакет с пятью печатями.
– От его величества!
– Ну, какова дорога? – радушно спросил герцог.
– Гнусная, ваша светлость!
– Хха-ха, добрая кружка вина сейчас не повредит, – сказал герцог и хотел было захохотать, но
спохватился под ненавидящим взглядом жены. – Вы свободны!
Не успела захлопнуться тяжёлая дверь, как пакет очутился в руках Иоганны Елизаветы.
– «Государыня моя кузина! – громко прочла она и уничтожающе посмотрела на супруга. – Не
сомневаюсь, что вы уже знаете из писем из Санкт-Петербурга, до какой степени её императорское
величество императрица всероссийская желает, чтобы вы с принцессой, вашей дочерью, приехали к ней, и
какие меры приняты императрицей для пополнения расходов, связанных с этим путешествием.
Совершенное почтение, питаемое мною к вам и ко всему, касающемуся вас, обязывает меня сказать вам,
какова собственно цель этого путешествия, а доверенность моя к прекрасным качествам вашим позволяет
мне надеяться, что вы осторожно отнесётесь к моему сообщению по делу, успех которого вполне зависит
от непроницаемости его тайны.
В этой уверенности я не хочу далее скрывать от вас, что вследствие уважения моего к вам и к
принцессе, вашей дочери, у меня явилась мысль о браке её с кузеном, русским наследником…»
– Надеюсь, вы видите теперь, к т о ведёт эту «интригу»? – надменно спросила герцогиня у мужа.
И читала дальше:
– «Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете, в надежде, что вам это не будет неприятно,
хотя при этом встретились некоторые затруднения, особенно же по близкому родству между принцессой и
великим князем. Тем не менее найдены уже нами способы устранить эти препятствия, и до последнего
времени успех этого предприятия был таков, что я имею все основания надеяться на счастливый исход, если
вам будет угодно дать своё согласие пуститься в путь, предлагаемый вам её императорским величеством.
Но так как только немногим известна сия тайна и так как крайне необходимо её сохранить, то я полагаю,
что её императорское величество желает, чтобы вы таили эту тайну в Германии и чтобы вы особенно
позаботились о том, чтобы её не узнал граф Чернышёв, русский посланник[12] в Берлине. Сверх того, меня
извещают, что её императорское величество приказала вручить вам через одну прусскую контору 10 000
дукатов на экипаж и на путевые расходы и что по прибытии в Санкт-Петербург вы получите ещё 1000
дукатов на путешествие в Москву. В то же время её императорское величество желает, чтобы по приезде в
Москву вы говорили бы всем, что предприняли это путешествие единственно для принесения её
императорскому величеству личной благодарности за её милости к вашему покойному брату и вообще ко
всей вашей семье.
Вот всё, что я могу сообщить вам в настоящее время, и так как я уверен, что вы воспользуетесь этим
со всевозможной осторожностью, то был бы бесконечно польщён, если бы вам было угодно согласиться со
всем, что я вам сообщил, и парою слов известить меня о вашем взгляде на это дело.
Впрочем, прошу вас верить, что и впредь я не перестану стараться в вашу пользу в этом деле и что
остаюсь благосклонным к вам
Фридрих-Rex. Берлин, 30 декабря 1743 году».
Как добрые немецкие супруги, герцогская чета всегда спала вместе на широкой постели под старым
штофным одеялом, под траченным молью балдахином, ещё вывезенным из Цербста, где наверху парил в
облезлой позолоте амур в кольце розового венка, поддерживающий тяжёлые, виды видавшие складки. Три
последующие длинные январские ночи превратились теперь для дебелого герцога в постоянную пытку, так
как супруга-герцогиня не давала ему спать, требуя от него всестороннего обсуждения своих лихорадочных
планов.
Тусклое пламя сальной свечки колебалось от дыхания пурги с моря, тени прыгали по углам, худое лицо
Иоганны-Елизаветы от возбуждения казалось ещё страшнее.
Главным камнем преткновения для герцога было, как себя будет держать Фике в отношении веры их
отцов? Герцогская семья была крепкими лютеранами, и поэтому герцог не мог допустить, чтобы его дочь
переменила веру так же легко, как она могла менять платье или перчатки. И во всяком случае – как она бы
смогла принять веру этих русских? Он видел их в Померании – это были казаки, они были страшны, были
гадки. У них у каждого в руках нагайка – страшное оружие, которым они истязали людей, одним ударом
вырывая из тела куски мяса. А калмыки? Так те ещё хуже казаков! У них и глазки маленькие, как у кошек. А
когда они бьются пиками, они щерят зубы, как собаки. Они едят детей – да, да, кто же не знает этого? И как
наша нежная Фике может принять веру таких людей? Немыслимо!
И тучный герцог, досадуя, ворочался на постели и то и дело попадал либо рукой, либо ногой в прорехи
старого одеяла.
– Как, ваша светлость, до сих пор не приказали подать новое одеяло? – сердился он на жену.
– Да, но для того, чтобы иметь одеяла, надо иметь средства!
– Нет, нет! Всё-таки я не могу допустить, чтобы моя дочь приняла веру этих варваров, – торопился
герцог замять неприятный оборот разговора. – А впрочем, знаете что…
Герцог даже сел на постели, поправил вязаный колпак, прикрывавший от блох его уши…
– Если бы вышло так, то, пожалуй, я мог бы получить от императрицы русской тысяч пятнадцать или
двадцать таких казаков, чтобы воевать с австрийцами… Хха-ха-ха! Это было бы недурно! Мы с нашим
королём Фрицем наломали бы тогда бока «римскому императору»!
Герцогиню волновали другие вопросы. В конце концов дело выгорает, и Фике должна будет вести себя
так, чтобы выйти замуж за своего кузена… За наследника русского престола. Но ведь ей только четырнадцать
лет! Как ей объяснить, как такую интригу следует вести? Правда, она девочка способная, но всё-таки…
– Сколько, сколько ей? – переспросил герцог.
– Пятнадцатый! И вы, отец, не знаете?
– Пятнадцатый? Чёрт возьми, это не пять лет! Хх-ха! Я, знаете, в пятнадцать лет уже знал кое-что!
– О, эти мужчины! Но всё-таки должна ли я говорить об этом с Фике или нет?
– Я думаю, да! – отвечал герцог, валясь в кровать и натягивая на себя одеяло. – Фу, чёрт, опять дыра! Это
священная обязанность матери. И знаете, это лучше сделать в дороге, чтобы она сама не стала здесь
болтать… Я потушу свечу, а?
И он улыбнулся в наступившей темноте:
– Кто это там сказал, что Париж стоит обедни? А? А Москва побольше Парижа. Во всяком случае, вы
должны хорошо посоветоваться в Берлине с его величеством королём…
И захрапел.
После второй ночи таких разговоров герцогиня приказала мадам Кардель позвать к ней Фике. Девочка
явилась и у самого порога высокой двери присела в глубоком реверансе. Герцогиня смотрела на неё в лорнет,
оценивая дочь с точки зрения задуманного предприятия:
«Девочка отлично сложена. Да. Благородная осанка. Она выглядит старше своих лет… Лицо не так
красиво, но очень, очень приятно. Любезная улыбка очень красит её облик. Нужно только отучить её от
гордости… Да, да…»
– Принцесса София! – торжественно обратилась герцогиня к дочери. – Вы знаете, что ни его светлость
герцог – ваш отец, ни я ничего не жалели для вашего воспитания… Для вашего образования. И мы надеемся,
что вы теперь полностью отблагодарите нас за потраченные нами труды.
Фике стояла неподвижно, широко раскрыв голубые глаза, обе сложенные руки держа под девичьей
грудью. На правой, на безымянном пальце блестело кольцо с сердечком.
– Я должна объявить вам большую радость! Её императорское величество императрица России
Елизавета, наша добрейшая тётка Эльза, приглашает нас – меня и вас – посетить её в Петербурге… Да, как
добра всегда наша тётя Эльза!
И герцогиня подняла глаза к потолку.
– Фикхен, вы воспитаны очень скромно, – продолжала она, – мы бедны, а между тем вы там увидите
самый богатый двор в Европе… Дочь моя, вы понимаете, какая ответственность ложится на вас? Вы
понимаете, как вы должны держать себя, чтобы полностью использовать этот случай и получить всё, что
можно получить? Считаете ли вы себя достаточно серьёзной для этого или… нам лучше отказаться от
путешествия?.. Чтобы не осрамиться!
– Матушка! – рванулась к ней Фикхен, но остановилась в полёте. – Обещаю вам, что я буду
благоразумна! Я не доставлю вам огорчений!
– Принцесса, я довольна вами… Прежде всего вы должны помнить, что мы едем, чтобы благодарить
нашу благодетельницу. Вы, конечно, знаете, что мой покойный брат…
– Был женихом русской императрицы, мама? Знаю, знаю… – И она улыбнулась ясной, доверчивой
улыбкой. Ни тени смущения не было в её хорошеньком, старательно вымытом личике.
«Она похожа на солдата, встречающего опасность лицом к лицу!» – подумала мать, а вслух произнесла:
– Готовьтесь же к отъезду, дорогая Фике!
Сборы не были сложными. Были вытащены из каретников и осмотрены две старые кареты – снегу ещё
было мало. Фике взяла с собой всего четыре платья, дюжину рубашек, чулки и другое бельё. Они, эти дамы,
захватили даже простыни. Обеих герцогинь должны были сопровождать только девица Шенк, горничная, да
офицер Латторф, чтобы помогать на станциях в пути.
Утро отъезда было хмурое, холодное. Герцог стоял на крыльце, и снежинки блестели в его седеющих
волосах. Он был в полной парадной форме, в голубом мундире, заботливо отглаженном Фрицем. Так он
навсегда и запомнился дочери – толстый, рослый, большой, без шляпы. Дочь в беличьей шубке бросилась
перед ним на крыльце на колени, он её благословил:
– Всегда помни, что ты немка! – сказал он, обнимая её, и от него крепко пахло пивом и табаком.
Герцогиня по ступенькам поднялась в карету с висячими рессорами, Латторф забросил ступеньки
наверх, закричал «пошёл!», и старые колымаги тронулись в путь, скрипя и позванивая при каждом толчке.
11 января 1744 года они уже въезжали в Потсдам, чтобы сделать визит королю Фридриху Прусскому и
получить его дальнейшие инструкции.
Глава третья
ИНСТРУКЦИЯ КОРОЛЯ
Герцогиня Иоганна Елизавета перешагнула порог синего кабинета, присела, склонённая в глубоком
реверансе, вытянув обе руки по пышной своей робе.
Из-за рабочего, красного дерева бюро с бронзой поднялся и шёл к ней его величество Фридрих II.
Прусский король.
За герцогиней в почтительном поклоне замер первый министр короля – граф Подевильс.
– Кузина! – воскликнул король. – Рад видеть вас! – И он протянул ей руку, которую она попыталась
поцеловать.
Хотя рука короля и была вытянута как раз для этого, тем не менее он сам взял руку герцогини и коснулся
её холодными сухими губами. – Я очень рад, государыня моя кузина, что вы решились на такое путешествие!
Конечно – одна? Без супруга?
– Таково желание вашего величества.
– Так и следует… От нас, мужчин, слишком крепко пахнет немцем, а в Петербурге бестия Бестужев не
любит нас, избранный Богом народ. Женщина же тоньше… Ха-ха!
– Вы льстите дамам, ваше величество!
– Не думаю… Ну хорошо, идём сядем. Вы знаете, в чём дело?
– В основном, ваше величество… Однако иногда ведь детали важнее основного…
Король провёл герцогиню к канапе, обитому синим шёлком.
– Вы правы. Всё в деталях. Но важно и основное – вы лично должны очаровать императрицу, а ваша
дочь – Карла Петра Ульриха, наследника русского престола… Они должны быть всецело наши. Очень важно!
– Но принц-наследник – и так добрый немец, ваше величество. Ведь его русская мать умерла через месяц
после его рождения.
– Кузина, в нём кровь Петра. Ваша дочь должна сделать так, чтобы великий князь забыл про это…
Достаточно ли она хорошая немка для этого?
Граф Подевильс поднял правую руку с отставленным изящно мизинцем в отводящем жесте:
– Но, ваше величество… Едва ли можно сомневаться, что дочь герцога Ангальтского…
– Ну, я пошутил, пошутил… Нам из-за этого брака пришлось вести при русском дворе большую борьбу.
О, этот Бестужев! Он ведь стоял за Анну Марию, дочь польского короля. Всё это саксонские штучки, вернее –
саксонское золото… А чем был бы этот польский брак для Пруссии? Ужасно! Польша давно наш величайший
барьер на Востоке. Вот почему я предложил в невесты его высочеству наследнику Петру принцессу из
древнего прусского рода. Вашу дочь…
– Но, ваше величество, сами вы имеете прекрасных сестёр!
– Государыня моя кузина достаточно проницательна, чтобы понять, что если бы невестой наследника
русского престола была сестра прусского короля, на это было бы обращено гораздо больше внимания, чем
нужно. А вашей дочери предстоит сделать то же, что сделали бы мои сёстры, но она привлечёт гораздо
меньше внимания… Как я слышу со всех сторон, ваша дочь обладает сильным характером, большими
талантами. Мне отлично известно, как относится императрица России к вашей семье, как она до сих пор
любит вашего покойного брата… Надеюсь, что вам будет не трудно прирасти к сердцу этой русской боярыни,
сентиментальной и простоватой… А главное, я надеюсь, что вы сами тоже останетесь в Петербурге и будете
руководить действиями вашей дочери, пока она не станет достаточно взрослой… Граф Подевильс сейчас
проинструктирует вас, какую позицию вы займёте в Петербурге…
Голова Иоганны Елизаветы сладко кружилась… Какая высокая роль! Какое доверие!
Граф Подевильс начал говорить медленно и веско, посматривая с улыбкой на короля, который слушал,
насупившись:
– Ваша светлость должны оказать решающее влияние на ходы русской политики…
Герцогиня взглянула на короля большими чёрными глазами, полными глубокой преданности.
– Не скрою, – продолжал министр, – ваша задача трудна: многие испытанные политики борются между
собою при русском дворе. Англичане не жалеют денег, они щедро платят Бестужеву. Дело в том, что… э-э…
– Э, – махнул рукой Фридрих. – К чему министр, если налицо сам король? Я скажу всё сам. Просто мы
бедны. Мы очень бедны. Но мы богаты возможностями. Хозяйство Пруссии теперь в образцовом порядке…
У нас прекрасные солдаты! Но у нас мало земли! Нам нужна земля! Если бы у нас были такие же
возможности, какие имеют эти славянские рабы на Востоке, чего бы мы не могли достичь при немецком
трудолюбии? И вы, кузина, должны внушить дочери, что её немецкой, её аннибаловой клятвой должно быть
разрушение бестужевской системы европейских сил, обращённой против Пруссии. Россия должна стать для
нас тем же, чем для наших отцов была Франция. Я и сам раньше верил во Францию, но тяжёлый опыт
заставил меня пересмотреть мою точку зрения.
Король вздохнул – голова бедного Катте мелькнула снова перед его глазами.
– Судьба Пруссии на Востоке! Мы отлично можем управиться с этими грязными славянами и перенять
на себя тяжёлую задачу с плеч западных держав. Россия всегда больше опасна для нас – и вот именно
поэтому мы должны быть с ней друзьями. Не дразнить медведя в его берлоге!.. Осторожность! Пятьсот лет
тому назад на Восток шли железные полки тевтонских рыцарей… Времена переменились, и сейчас мы – хаха! – отправляем туда только двух дам: мы ум предпочитаем силе. И вы, кузина, обязательно должны уметь
держать себя так, чтобы никто не подозревал ничего… Россия должна быть с нами, должна делать то, что нам
нужно, – и тогда то – да, то, что находится между Россией и Пруссией, – крахнет, как орех во рту
Щелкунчика…
– Я догадываюсь, о чём говорит ваше величество! – проницательно прищурив глаза, сказала герцогиня.
– О, никогда не делал из этого секрета, – отозвался король – его глаза загорелись и округлились. – Уже
основной политикой моего деда был раздел Польши. Польшу следует ощипать листок за листком, как кочан
капусты. Когда-то такой раздел был предложен царю Петру, а тот ответил, что это будто бы противно Богу,
совести, чести! Какая ошибка! Ах, как бы пригодились эти польские земли нам, Пруссии!.. О!
Мраморные бюсты великих людей смотрели со шкафов широко открытыми пустыми глазами на короля,
который возбуждённо бегал по кабинету.
– Конечно, вы не должны думать, что я именно вам поручаю это, ваша светлость… Нет, но я требую
того, чтобы вы внушили принцессе – вашей дочери то, что она бы могла шептать своему мужу, русскому
императору, на их ложе под золотым балдахином. Вы сами, ваша светлость, верно, тоже ночами шепчетесь с
вашим супругом, моим лихим командиром полка, а? Ну, не краснейте! Все женщины одинаковы. Не всё же
сладость объятий, нужно и дело! – рубил король. – А пока же – и это при всех обстоятельствах – извольте
помнить, что я должен быть отлично осведомлён о том, что делается в Петербурге… У меня много
информаторов, но умная женщина-информатор – это брильянт! – такая видит даже то, что происходит в
душах!
Герцогиня поклонилась с достоинством, показывая, что она вполне рассчитывает оправдать такое
высокое доверие.
– Дальше. Вы, конечно, будете много беседовать с русской императрицей. Ваша основная задача –
убедить её, что политика её канцлера Бестужева – политика ошибочная. Вредная! Опасная! Бестужев должен
быть убран – он ставленник Англии. Передайте её величеству, что я предпочитаю всему Союз Трёх Держав –
России, Пруссии, Швеции… Мы привлечём сюда и Францию. И первая ваша задача – свалить Бестужева –
это облегчит всё дальнейшее. Главное – добейтесь самых лучших отношений с императрицей, и, конечно, в
память вашего покойного брата… Не сомневаюсь, она расплачется при виде вас, а её слёзы – отличная смазка
для колёс нашей политики. Ха-ха!
Аудиенция затянулась, и, когда герцогиня выходила из кабинета, впереди два лакея несли зажжённые
канделябры. Король шёл рядом с нею, поддерживал её под локоток. Остановившись на площадке широкой
мраморной лестницы, король говорил:
– Итак, вы едете, государыня моя кузина. Требую успеха! У моих представителей в России вы всегда
встретите помощь и совет. Посланник Мардефельд – старая собака, – он там ещё со времён Петра… Её
величество императрица всероссийская любит пышность. Требую, чтобы ваша дочь была вполне импозантна
для русской придворной челяди, для двора Северной Семирамиды. Пополните её гардероб уже здесь, в
Берлине, – я слышал, что ваша дочь везёт с собой всего четыре платья… Ха-ха!
И он поклонился:
– Счастливый путь, графиня фон Рейнбек!
Было совсем темно, когда герцогиня садилась в свою карету. Узкий новый месяц стоял высоко, и в его
бледном свете белела статуя богини Помоны с грудой плодов в охапке. У подножия богини застыл на часах
рослый померанский гренадер в высоком медном кивере.
Глава четвёртая
ЭКСПЕДИЦИЯ К ВОЛШЕБНОЙ ГОРЕ СЕЗАМ
У Бранденбургских ворот Берлина взвился вверх полосатый шлагбаум, караул выстроился во фрунт, и
мимо него проехали две кареты, за ними тянулись подвязанные на случай глубокого снега сани. Герцогиня с
дочерью ехали во второй, время от времени посматривая то в окно, то на распятие на передней стенке кареты.
На ночь остановились на почтовой станции в большом селе. Трудная была ночь! Комнаты для
проезжающих не были протоплены, пришлось ночевать вместе с семьёй станционного смотрителя в
небольшом покое, душном и вонючем, где спали и люди, и куры, и собаки… Стены кишели прусаками.
Особенно было много детей, они лежали и пищали везде – на лавках, в люльках, на печке…
– Мама, – сказала Фикхен, – как смешно! Эти ребята разбросаны, словно репа или капуста в амбаре!
И она звонко захохотала.
– Фике, – по-французски отпарировала мать, – вы роняете ваше высокое достоинство! Что за выражения!
Чтобы избавиться от клопов и тараканов, герцогиня приказала составить посреди халупы скамьи и
стелить постели на них. Зажгли пару свеч в шандалах… На ужин повар герцогини, толстый и хромой, принёс
блюдо разогретого мяса с лапшой, и обитатели халупы дивились такому пиршеству.
Улеглись, наступила тишина, лишь за окнами, в трубе на разные голоса завывал ветер, стучал в стены,
возился на крыше… По углам кричали, плакали то тут, то там ребята, в стенах шуршали тараканы…
Герцогиня не могла уснуть.
– Фике? Ты спишь?
Нет, она не спала. Она тоже думала.
– Фикхен! Ты догадываешься, зачем мы едем в Россию?
– О, я хорошо помню великого князя наследника! – не смутясь, немедленно ответила Фике. – Я видела
его тогда в Эйтине, у дяди Адольфа Фридриха… Четыре года тому назад!.. Он понравился мне…
И Фике лукавой искоркой взглянула на мать.
– О, ты умная девочка! Ты, значит, понимаешь, чего от тебя хотят. Слушай же, что приказывает твой
отец.
Герцогиня держала в руке несколько листков, исписанных острым мужским почерком.
– «Прежде всего, – читала вполголоса герцогиня, – вы должны попытаться устроиться в отношении
религии, – нельзя ли будет тебе, по примеру Шарлотты, супруги царевича Алексея Петровича, из
Брауншвейгского дома, не принимать веры русских? Вот главное и основное…»
– Ну, это мы посмотрим на месте! – заметила мать.
– «Дочь моя, тебе придётся жить и действовать в России, – читала дальше герцогиня, – в совершенно
чужой стране, где правят цари… У тебя не будет никого близкого, верного человека. Тебе будет очень
трудно… Поэтому прежде всего молись Богу. Затем ты, не боясь унижения, оказывай высочайшее после
Господа Бога почтение к особе её императорского величества… Ты должна делать для неё всё, служить ей
вплоть до того, чтобы пожертвовать своей жизнью, если уж так придётся, если так сложатся обстоятельства.
После её императорского величества более всего почитай великого князя наследника как твоего
повелителя, господина, отца и при всяком случае добивайся его доверия, его любви. Этого государя, всякое
его желание, всякую его волю ты должна предпочитать всем удовольствиям, ставить выше всего на свете.
Никогда не делай того, что ему неугодно!
Ты не должна ни в коем случае говорить с кем-либо наедине.
Ты не должна никогда ни за кого ни о чём просить: ведь тот, кто просит, не получив желаемого, станет
твоим врагом, А если просящий просимое даже и получит, то твоим врагом станет другая сторона, против
которой ты помогла своим ходатайством добиться просимого.
Ни под каким видом не мешайся в государственные дела, дабы не раздражать правительства.
Наконец, никому не оказывай своей дружбы, своего расположения. Ты должна помнить, что твоё дело –
есть прежде всего твоё дело…»
– Вот чему учит тебя отец, дочь моя… Это – сама мудрость! Принимаешь ли ты эти заповеди?
Фике скользнула на колени прямо – мимо коврика – на земляной пол.
– Дорогие родители! – шептала она. – Умоляю вас, будьте уверены – все ваши наставления, все ваши
заветы хранятся в моём сердце… Я никогда не оставлю нашей святой веры!
– Встань, подымись, я обниму тебя, моя Фикхен! Со следующей остановки напиши обо всём нашему
дорогому фатеру[14]. О, нас только двое, мы женщины, а какая трудная задача лежит на нас!
Мать и дочь сидели, растроганно обнявшись, прижавшись друг к другу. Вдруг на печке захлопали
крылья, и неистовый голос петуха загремел оглушительно.
– Вот и полночь! – сказала герцогиня. – Уснём! Надо отдохнуть… Завтра – в дорогу…
Следующую ночь ночевали в городке Кеслин в жарко натопленном доме богатого купца, где очень
беспокоили мыши, забиравшиеся даже на постель. Фике решила пока не писать отцу – она должна была
хорошенько обдумать свой ответ.
Дальше бесснежной тряской дорогой тянулись по унылым равнинам Поморья – Померании – под
неистовым ветром с моря. Реку Вислу переехали по льду у города Мариенвердера. Ночёвки были ужасны.
Дальше – снова по льду переехав морской залив Фришгоф, въехали в Кенигсберг.
Только тут, в комфортабельном доме магистра, в тёплой комнате Фикхен писала до полуночи и наконец
запечатала гербовой печатью следующее послание отцу:
«Государь! С совершенным почтением и невыразимой радостью получила я здесь с курьером вашу
записку, в которой ваша светлость почтили меня сообщением, что вы здоровы, вспоминаете обо мне, что вы
по-прежнему милостивы ко мне. Умоляю вас быть уверенным в том, что все ваши наставления, увещания,
все ваши советы навсегда останутся в моём сердце, как в моей душе – навсегда корни нашей святой
лютеранской религии.
Я предаю себя Богу и прошу Его дать мне утешение стать достойной ваших милостей, а также всегда
иметь хорошие вести от моего дорогого фатера. Остаюсь всю мою жизнь с неизменным почтением к вам,
государь, вашей светлости всенижайшая и верная дочь
принцесса София Кенигсберг, 27 января 1744 году».
После двухдневного отдыха в Кенигсберге выехали в направлении на Мемель, затем на Ригу. Утро было
туманное, серое. Дорога снова лежала по льду залива Куришгафа. Впереди поезда графини Рейнбек ехали на
лошадях местные бородатые рыбаки – разведывали путь, нет ли где опасных полыней. Снегу теперь было
много, кареты поставили на полозья, путешественницы надели на лица шерстяные маски с отверстиями для
глаз – было очень холодно.
Уже в нескольких верстах от Риги поезд графини Рейнбек встретили русские кавалеристы, скакали
рядом с санями, указывая дорогу. Когда переезжали русскую границу – реку Двину, – загрохотал пушечный
залп. Въехали под звуки литавр и труб в крепостные ворота, подскакали прямо к дому губернатора. Тут
выйти из саней обеим дамам помогал уже ловкий дипломат Семён Кириллович Нарышкин[15], долго живший
в Лондоне в качестве русского посланника. Его сюда специально командировали из Петербурга – встретить и
сопровождать путешественниц. Сам губернатор князь Долгоруков, во главе множества военных и
гражданских лиц и представителей населения Риги, в ратуше устроил для высоких гостей торжественный
приём.
При появлении матери и дочери в зале приёма мужчины склонились перед ними в глубоком поклоне,
дамы присели в низких реверансах.
– Ваша светлость! – обратился к Фике губернатор, разгибая спину после глубокого поклона. – Её
императорское величество государыня императрица изволит просить вас принять от неё этот маленький
подарок!
Вперёд выступили два лакея и на серебряном подносе поднесли князю парчовую шубу на великолепных
соболях. Князь Долгоруков принял шубу на обе руки, с поклоном поднёс её Фике, накинул сверху её
немецкого беличьего салопчика.
Девочка в восхищении захлопала было в ладоши, но сдержалась и только прошептала:
– Даже у бабушки в Гамбурге я не видела такого меха! Это просто как сон!
Для герцогини и её дочери были уже приготовлены покои в доме губернатора, где у крыльца были
выставлены почётные часовые. Отъезд матери и дочери из ратуши был отмечен звуками труб и грохотом
литавр. Среди первых же явившихся к герцогине с визитом в губернаторский дом ожидал уже приёма
генерал-аншеф граф Салтыков[16], командующий армией.
Кругом шла уже не жизнь, а какой-то волшебный сон! Герцогиня и её дочь неслись теперь в Петербург в
длинных красных санях, обитых внутри соболями, лёжа на шёлковых матрасах. В сани запряжена была
восьмёрка лошадей. Парча, золотые галуны, позолота ослепительно сияли на зимнем солнце.
В голове огромного кортежа скакал эскадрон кирасир полка его императорского высочества наследника
великого князя. За ним неслись сани высоких особ – матери и дочери. На передке саней кроме кучера
тряслись на ухабах камергер Нарышкин, шталмейстер Болховитинов, дежурный офицер Измайловского
полка, и немец Латторф. На запятках стояли два преображенских офицера и два камер-лакея.
За императорскими санями следовал отряд Лифляндского полка, затем комендант кортежа на коне, сани
с девицей Шенк и с туалетами, сани камергера Нарышкина, ряд саней со свитой, сани с продуктами, а затем
сани представителей местного дворянства, магистратов, депутатов… Десятки офицеров скакали по обочинам
дороги… Вся дорога была обсажена зелёными ёлками, ночами полыхали вдоль неё бочки со смолой.
Ехали очень быстро, и 3 февраля въехали в Петербург. С Адмиралтейской пристани загремел пушечный
залп. Ровно в полдень весь поезд остановился у крыльца Зимнего дворца. На подъезде герцогиню и её дочь
встретил петербургский губернатор князь Репнин, в санях – четыре статс-дамы, приставленные по повелению
императрицы к её светлости с поручением – немедленно препроводить обеих в Москву.
Императрица Елизавета Петровна жила в это время в любимой своей Москве.
Глава пятая
МОСКВА – ЗОЛОТЫЕ МАКОВКИ
Парикмахер закончил убор императрицы, удалился, и Елизавета Петровна, ещё не сняв пудерманта,
рассматривала себя при свете свеч в зеркале одного из её золотых чеканных туалетов. Она по-прежнему была
румяна, ещё сияли тёмно-серые глаза из-под соболиных бровей, каштановые волосы отливали золотом.
Царица волновалась. Из поезда Иоганны Елизаветы только что прискакал верховой – герцогиня будет в
Москве через час. Через час! Сколько воспоминаний! Перед Елизаветой Петровной так и стоял покойный её
жених, брат герцогини епископ Эйтинский.
Императрица из ящичка туалета достала большое кольцо, алмаз под свечами сверкнул разноцветно: это
вот самое кольцо она когда-то хотела надеть на руку своего жениха. Судьба судила иначе!
И слёзы выступили у ней на глазах…
Она на русском престоле, она властвует великим народом от Балтийского моря до Тихого океана. А
счастья нет… Весёлая, простая, больше всего любящая Москву и своё родное село Коломенское, она долго
непротивлённо, скромно жила при дворах императриц Екатерины и Анны, ничего не домогаясь, ни на что не
предъявляя прав. Даже тогда, когда скончалась Анна Ивановна и на престол посадили трёхмесячного
младенца Ивана Антоновича, она по-прежнему оставалась в добрых отношениях с его матерью,
правительницей Анной Леопольдовной из Брауншвейгского дома.
У забытой было русской царевны, однако, нашлись доброжелатели. Придворный врач Лесток [17],
изящный, самоуверенный француз, оставшись как-то с ней наедине в её покоях, настойчиво убеждал её, что
её права на престол – несомненны. Что она должна подумать о своих русских. Ведь уступая Анне
Леопольдовне, она даёт возможность немцам окончательно обсесть всю Россию, как мухи обседают кусок
сахара. Он сообщил ей, что такого же мнения держится и французский посланник в Петербурге Шетарди,
который просит царевну принять его тоже наедине, строго конфиденциально.
И перед Елизаветой Петровной предстал высокий брюнет-маркиз де ла Шетарди. Розовый кафтан с
брюссельскими кружевами сидел на нём превосходно, тупей пудреного парика был перехвачен пышным
розовым бантом. Играя фигурным эфесом шпаги, то и дело изящно переступая лаковыми туфлями, маркиз
развил перед скромной дочерью Петра такие планы, развернул такие перспективы, что у той дух захватило. В
конце концов Шетарди предложил даже средства, чтобы оплатить необходимые расходы по захвату престола.
В ночь на 25 ноября 1741 года, в два часа, Елизавета Петровна, надев сверх своего платья кирасу,
подъехала в санях к деревянным казармам Преображенского полка. В санях с ней сидел Лесток, на запятках
стояли Воронцов[18] и братья Шуваловы[19]. В других санях ехали – её любовник Алексей Разумовский,
Салтыков. На запятках стояли три гренадера Преображенского полка.
У казармы барабанщик ударил было тревогу, но Лесток кинжалом мгновенно прорезал кожу на
барабане, тот умолк. Проснувшимся солдатам Елизавета крикнула:
– Знаете ли вы, чья я дочь? Так вот меня, дочь Петра Великого, немцы хотят заточить в монастырь…
Идёте ли вы за мной?
– Матушка, мы готовы! Прикажи, матушка, всех перебьём! – кричали солдаты, которым до смерти
опостылели немцы. – Матушка, веди нас на супостатов…
Рота преображенцев, подхватив на руки Елизавету Петровну, бегом бросилась во дворец. Правительницу
Анну Леопольдовну взяли из постели, посадили под караул, равно как и её супруга принца Антона Ульриха.
Младенца Ивана Антоновича забрала в свой дворец Елизавета. «Брауншвейгское семейство» было
ликвидировано, сослано позднее на север, в Холмогоры. Иван Антонович жизнь кончил в Шлиссельбургской
крепости.
Красавица, дочь Петра, Елизавета оказалась в одну ночь на русском троне. Вена, столица тогдашней
Римской империи, выпустила из своих когтей богатую добычу. Россия оказалась в русских руках.
Жизнь в стране стала проще, спокойнее. Кончилась бироновщина.
Чтобы положить конец интригам и борьбе партий, Елизавета Петровна вызвала из Пруссии и объявила
наследником русского престола своего племянника, сына её родной покойной сестры Анны Петровны,
герцогини Голштин-Готторпской.
«…Наследника её, внука Петра Великого, благоверного государя и великого князя Петра Фёдоровича!» –
было приказано всем дьяконам басить на ектеньях во время церковных служб.
И дьяконы басили усердно: они-то не знали, что великая княгиня Анна Петровна давным-давно
отказалась от всяких прав на престол и за себя, и за своё потомство…
И вот теперь в Москву едет Иоганна Елизавета, родная сестра её первой любви, её красавца жениха… С
дочерью… С Фике… Какое смешное имя – Фике! Но говорят – девочка очень умна, способна… Портрет её
давно уже здесь – хороша собой. Она будет хорошей парой для великого князя Петра Фёдоровича…
Прекрасно! Будет вокруг неё, царицы, любящая семья… Ведь он, наследник, племянник ей, да и Фике тоже
племянница…
По синей вечерней дороге к Тверской заставе в это время во весь опор летели красные сани, и впереди и
позади них ныряли другие сани, рысили конные отряды, по обочинам дороги скакали офицеры, в голове
верховые сыпали искры из смоляных факелов. Камер-юнкер граф Сиверс[20] встретил поезд в селе
Всехсвятском и, сбросив шубу, стоя в глубоком снегу в чулках и туфлях, приветствовал герцогиню, а потом
скромно пристроился на передок её саней. Улицы Москвы были запружены народом, звонили колокола в
церквах, и скоро у Головинского деревянного дворца в Лефортове, где жила императрица, загремел
пушечный салют. Сани вскакали на двор, подкатили к подъезду, в сенях толпились придворные, генералы,
офицеры, духовенство. К ручке герцогини подошли её давний корреспондент, длинноносый, большеглазый
обер-гофмаршал Брюммер и граф Лесток. Фике в своих покоях ещё не успела сбросить своей новой собольей
шубы, как настежь распахнулись двери и между канделябров в руках камер-лакеев, сияя молодостью,
вступил длинный, угловатый подросток, громко топоча ногами в высоких прусских ботфортах, – великий
князь – наследник Пётр Фёдорович.
– Кузина! – пронзительным голосом кричал Пётр Фёдорович по-немецки. – Кузина! Мы с вами давно
знакомы… Вы помните меня? Но как долго вы ехали! Мы готовы были лететь вам навстречу!
И Пётр подошёл к ручке обеих дам. Разговор шёл на немецком, на французском языках, сыпались
восклицания, шутки, взрывы смеха следовали один за другим. Это сборище иностранцев было упоено
богатой, сытой, счастливой, лёгкой, бездельной жизнью в чужой им стране. Сияли люстры, бра, хрустали на
подвесках, жирандолях, золотые багеты на шёлковых обоях.
На пороге позолоченных дверей вырос камер-лакей в красном кафтане с позументами, в белых чулках:
– Её императорское величество, государыня императрица просит к себе дорогих гостей…
– Что такое? Что такое? – засуетилась Иоганна Елизавета – она не поняла ни слова на этом чужом языке.
Фон Брюммер перевёл ей слова камер-лакея на немецкий.
-Фике! Дочь моя. Идём, идём сейчас же… Фикхен… Следуй за мной…
Императрица ждала гостей в покоях рядом со своей опочивальней, стояла посреди большой комнаты,
высокая, стройная, в жёлтом атласном платье, зорко смотрела на входивших.
Герцогиню она признала сразу же по её необыкновенному сходству с покойным братом и сама пошла к
ней навстречу. Иоганна Елизавета и Фике присели в глубоком реверансе, поцеловали руку государыни, и
герцогиня заговорила по-французски:
– Государыня! Я приехала только лишь затем, чтобы повергнуть к стопам вашего императорского
величества чувства живейшей признательности. Вы излили на мою семью и на меня саму столько
благодеяний! Всё новые и новые знаки вашего благоволения сопровождали меня, каждый шаг мой во
владениях вашего величества. У меня нет других заслуг перед вами, кроме одной – я так живо чувствую эти
благодеяния! И я решаюсь снова просить ваших благодеяний для меня, для моей семьи, для моей дочери,
которую ваше величество удостоили дозволения сопровождать меня в этой поездке…
Императрица обняла герцогиню, усадила в кресло против себя и долго всматривалась в черты её лица,
волнуясь, глубоко дыша:
– Всё, что сделала я,-ничто в сравнении с тем, что я хотела бы сделать для всей вашей семьи. Знайте, что
моя собственная кровь мне не дороже вашей. И я хочу, чтобы так продолжалось всегда. Чтобы скрепить эти
чувства, примите от меня на память этот перстень, который должен был быть на руке вашего брата в день
моего с ним обручения.
Императрица встала, передала кольцо и быстро вышла в опочивальню: она волновалась, душили слёзы,
она хотела их скрыть. Все замолкли, потрясённые минутой. Фике не отрываясь смотрела на мать, а та
чувствовала, что у неё словно растут крылья: любовь этой владычицы огромных земель, миллионов людей
окутывала её как светлым облаком.
Императрица скоро вернулась успокоенная, подозвала к себе Фике, поцеловала её.
– Вы очаровательны, принцесса! – сказала она. – О как я счастлива собрать вокруг себя моих милых,
дорогих родных здесь, в моей родной Москве. Смотрите!
Императрица встала и, подойдя к окну, приподняла тяжёлую гардину. Круглая луна сияла над снежной
улицей, под ней повисло светлое облачко с серебряным краем. Далеко, над низкими тёмными грудами домов,
блестели под лунным светом башни и соборы Кремля.
– Смотрите, Фике! Вот она, наша Москва! – сказала она. – Полюбите её так, как я люблю её!
Завязался опять разговор быстрый, лёгкий с виду, но насторожённый внутри, пока наконец императрица
не сказала, блеснув в улыбке жемчугом зубов:
– Но мы забыли за радостью встречи, что наши гости устали, что им надо отдохнуть с дороги… Завтра
уже мы поговорим обо всём…
Герцогиня, удалившись к себе, долго сидела в шлафроке в кресле у постели, уронив руки на колени, пока
девица Шенк тараторила без умолку, раскладывая вещи в гардероб.
– Какие люди! А как грубы! Как смешны! Все на улице в овечьем меху. В шерстяных сапогах! И лица у
мужчин тоже все в шерсти. Хи-хи! Здесь славно бы поработали немецкие цирюльники. Женщины
накрашены, как ситцы. Всё время крестятся… И знаете, ваша светлость, они смотрят на нас, чужестранцев,
как на ангелов с неба. Или как на колдунов?..
Иоганна Елизавета болтовни не слушала. В её душе всё ещё музыкой звенели слова: «Моя собственная
кровь для меня не дороже вашей…» Так, так она сказала. Она, наша милая тётушка Эльза! О, эти русские!
Они готовы на какие угодно жертвы ради семьи. Это значит, что и задача, возложенная на неё его
величеством, королём Прусским, будет выполнена без труда. Я попрошу просто тётку Эльзу сбросить этого,
как его… Бестужева… Выгнать… Пруссия тогда будет иметь такие отношения с Россией, какие ей нужны.
– Да, русские особенные люди! – отозвалась наконец герцогиня на болтовню своей камеристки. –
Посмотрите, дорогая, спит ли Фике? Пододвиньте кресло к столику и дайте бумагу и перья…
Девица Шенк, неслышно скользя по паркету, заглянула в соседний покой. Там было темно, лунные пятна
лежали на паркете. Фике не отозвалась.
– Принцесса почивает! – прошептала девица Шенк, ставя на столик золотую чернильницу, кладя
лебединое очинённое перо и бумагу. – Барышня умаялась с дороги… А правду ли говорят, ваша светлость,
что её светлость принцесса приехала, чтобы выйти замуж за принца-наследника? О, какое счастье!
– Фрейлейн! – строго прикрикнула герцогиня. – Предупреждаю, если вы будете повторять такие
глупости, я отправлю вас обратно в Штеттин.
– Ах, нет! Ах, нет! – воскликнула та, молниеносно хватая с кресел и убирая разбросанные
принадлежности туалета герцогини.
А когда она уходила и оглянулась на госпожу, брови на её носатом лице играли лукаво.
Перо герцогини быстро бежало по бумаге, описывая супругу грандиозную встречу и приём в Москве:
«…Мне говорили, что когда мы с принцессой, вашей дочерью, подъехали к подъезду дворца и
проходили сенями, то императрица вышла инкогнито нам навстречу, набросив на себя шубу и кружевную
шаль на голову, и, смешавшись с толпой придворных, сквозь кружева рассматривала нас… О, мы будем жить
теперь, как королевы…»
Фикхен же не спала. Она свернулась клубочком под шёлком и пухом, в душе её росла уверенность, что
она должна выиграть так счастливо начатую игру. Игра наверняка. Она могла только выиграть… Что ей было
терять? Дом в Штеттине, на Домштрассе, № 761? Бедное детство? А она могла бы стать… Ух, подумать
страшно! Стать супругой такого могущественного царя, как Пётр Фёдорович!
Когда Фике наконец уснула, сон её не был спокоен. Ей снилось бурное море, серое, зелёное, тревожное,
над ним звенел унылый колокол… Его звон потом разросся до неистового трезвона, который она слышала в
России. Бурное море сменилось снежными бесконечными полями, над которыми свистела, выла снежная
метель. Метель эта наваливалась ближе, ближе, кружилась, плясала вокруг постели, и было уже видно, что
это не буран, не снег, а люди, бесконечные люди, мужчины с бородами, женщины в платках… Потом из
метели вынырнуло бородатое лицо мужика, которого она встретила в последнем яме[21] перед Москвой под
странным названием Чёрная Грязь. Мужик смотрел на неё грозными, огненными очами…
Фике проснулась оттого, что и впрямь гудели, трезвонили московские колокола и девица Шенк стояла
перед ней, повторяя:
– Ваша светлость! Извольте же проснуться!
Фикхен потягивалась, тёрла кулачками глаза, выгибала свой девичий торс. А девица Шенк тараторила:
– Вам надо одеться и идти к обедне… Вам и вашей матушке сегодня будет пожалован самый большой
орден в России для дам – Святой Екатерины. – И округлив глаза: – Весь в бриллиантах.
Тоненькая Фике скоро стояла перед высоким зеркалом, окружённая толпой дебелых русских девушек и
дам… Две камер-дамы помогали девице Шенк.
– Как это называется по-русски? – вдруг спросила Фике, оборачиваясь к камер-даме Нарышкиной и
указывая на платье.
Тучная дама присела в реверансе:
– П л а т ь е, ваша светлость!
– П а л я т ь е! – повторила Фикхен и всплеснула руками, отчего её худые лопатки прыгнули и
задвигались. – Хи-хи! П а л я т ь е! Я буду учить русский язык! – заключила она решительно.
Камер-дама, баронесса фон Менгден, говорила важно и осанисто:
– Вы будете учить всё, ваша светлость! И русский язык. И в особенности русскую веру… Православие! К
вам уже назначен учитель – архимандрит Симон.
– Но как же мне учиться, если я ещё не знаю ни слова по-русски?
– Ваша светлость, архимандрит Симон окончил богословский факультет в Галле!
– П а л я т ь е! – твердила Фике, надевая через голову облако голубой материи. – О, как смешно! П а л я т
ь е! Хи-хи!
Обедня в придворной церкви прошла громово, блистательно. Фике смирно стояла за крупной
императрицей, смотрела, как та усердно крестилась, била поклоны… Вот она стала на колени… Это было,
конечно, смешно, но все сделали так же, и Фике тоже легко, пушинкой, опустилась за императрицей на
колени. Все окружающие были приятно поражены и сочувственно затрясли головами. Только наследник,
стоявший чуть сбоку, вдруг сделал ей смешной жест рукой, Фике увидала, что он удерживал смех.
– Чему вы смеялись? – спросила она юношу уже во дворце, когда он подошёл к ней после службы.
– Но ведь всё это так глупо! – сказал он. – Я бы, знаете, остриг всех этих долгогривых попов, заставил бы
и их носить немецкое платье. Все в России должны быть похожи на немцев…
– Но разве нужно нарушать обычай?
– Реформация – это и есть нарушение обычаев! – ответил тот и посмотрел важно вверх, где на плафоне
плавали белотелые нимфы. – Я – лютеранин…
Фике позавидовала. Вот что значит наследник. Великий князь. Он может делать всё, что хочет. А ей,
бедной принцессе, нужно приглядываться к обстановке, чтобы не навлечь гнева тётки Эльзы.
Впрочем, церемония с пожалованием ордена прошла прекрасно.
На церемонию пожаловал канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. Ему было уже под шестьдесят,
но высокий, стройный, с энергичным подбородком, в тёмно-синем кафтане, с одной только алмазной звездой,
в пудреном парике, он высоко нёс свою седую голову среди расступившихся придворных. Когда он стал
позади императрицы, на него быстро искоса глянул маркиз де ла Шетарди в апельсиновом кафтане,
повернулся и обменялся взглядом с графом Лестоком, высокие белые волны парика которого падали по
обеим щекам пухлого носатого лица.
Бестужев стоял поперёк горла этим французам. Маркиз де ла Шетарди вместе с Лестоком оказал
Елизавете Петровне, правда, большую службу – помог захватить ей родительский престол. После переворота
25 ноября – богато пожалованный – маркиз де ла Шетарди отъехал во Францию, а теперь снова появился при
дворе в качестве частного лица, продолжая свою какую-то интригу.
– О, Шетарди при русском дворе – это конфетка для нас! – отозвался о нём Фридрих, король Прусский,
когда получил донесение о возвращении его в Петербург от старого прусского представителя в Петербурге
барона Мардефельда.
Помогая Елизавете Петровне захватить престол, Шетарди имел свои скрытые цели. В своих тогдашних
донесениях к статс-секретарю Амело, французскому министру иностранных дел, Шетарди писал секретно:
«Если Елизавете Петровне помочь пройти к трону, то можно быть уверенным, что то, что ей пришлось
претерпеть от немцев, и её страстная любовь к русским заставят её удалить от себя всех иноземцев и всецело
положиться на русских. По своей неудержимой склонности она из Петербурга переедет жить в Москву,
откажется от морского флота, от сильного войска, и, таким образом, Россия будет возвращена к той старине,
которую неудачно старались восстановить Долгорукие во времена царствования Петра Второго. Не
сомневаюсь, что миролюбивая Елизавета вернёт Швеции все русские завоевания – Ливонию, Эстляндию,
Ингрию и даже выстроенный Петром Петербург».
Когда же заговор удался, Шетарди снова доносил во Францию:
«Совершившийся переворот – конец петровской России. Дальше ей идти некуда! Новая императрица не
будет назначать иностранцев на высокие посты, и Россия, предоставленная себе, обратится в ничтожество…»
Ободрённый такими вестями, прусский король и аннексировал немедленно Силезию у Австрии.
Однако Алексей Петрович Бестужев был против этой политики.
– Оставляя всё, касающееся лично меня, в стороне, – заявил он, – отказываясь от всякого п р и х л ё б с т
в а, от дружбы, от ненависти или партикулярной вражды, от всего, что может быть названо страстью, мы
должны положить предел Пруссии. Прусский король слишком захватничает!
Бестужев держался старого плана русской политики в Европе, который был ещё принят при Петре.
– России, – говорил он, – не следует входить в союз Пруссии, Швеции и затем Франции, как это
предлагал Фридрих.
Бестужев стоял за союз России с Англией и Голландией как морскими державами и с Австрией и
Саксонией. Такой союз сам охватывал кольцом Францию, Пруссию, Швецию.
Появление герцогини Ангальт-Цербстской и её дочери Фике в Петербурге прошло без ведома Бестужева
и не могло быть ему приятно. Он догадывался, конечно, о том, кто провёл это дело. Однако умный дипломат
не выразил открыто своего неудовольствия и теперь в церкви с благосклонной улыбкой любовался свежестью
юной Фикхен.
– Очень мила, очень, – сказал он своему соседу, потянувшись всем телом к его уху, но при этом так, что
шёпот был слышен и другим. И этот шёпот дошёл до ушей Елизаветы Петровны, проник в её сердце, она
расцвела доброй улыбкой.
После богослужения Бестужев, целуя руку царицы, сказал, что нужно бы учить принцессу русскому
языку.
– А как же, батюшка Алексей Петрович! Как же! Чать, знаем. Ададуров Василий Петрович пусть её и
учит… И архимандрит Симон закону православному…
…Московская весна всё больше и больше вступала в права, таяли сугробы, сверкали серебром ручьи, с
фигурных крыш дворца дворники сбрасывали снег, а Фике сидела за бесконечными уроками.
– Буки-аз – ба… – твердила она, жмурясь в окно от блеска снега. – Веди-он – во… Иже-мыслете – им…
Покой-есть – пе… Импе… Рцы-аз – ра… Импера… Твёрдо-рцы-иже – три. Императри…ц-а – ца…
Императрица! Фуй, как трудно…
Закон Божий, тот, пожалуй, ещё труднее. Архимандрит Симон учил её Символу веры. Фике должна была
выучить по-русски наизусть все двенадцать членов Символа и объяснить их, что доказало бы, что она уже
созрела для перехода в православие.
Это было трудно, однако совершенно необходимо. Императрица, сидя в своей опочивальне в широких
креслах, уже сказала её матери:
– Вы понимаете, зачем я пригласила вас сюда в Москву? Правда? По-русски говорится так – «у вас
товар, у нас купец». Дорогая сестра, мы с вами будем счастливы, когда наши дети поженятся. Не правда ли?
– О да! Это будет само счастье!
Обе дамы сидели, крепко схватившись за руки, сквозь слёзы радости смотря друг другу в лицо.
– Ваше величество позволит сказать об этом моей маленькой Фикхен? Да? Она должна будет просить
разрешения на брак у нашего доброго фатера!
– Конечно, можете! Фике! Фике! София! Её имя нужно будет изменить… Пусть она носит имя моей
дорогой матери. Пусть будет Екатериной… Не правда ли, сестрица?
– О, ваше величество. Такая честь для девочки носить имя вашей матушки…
И взволнованная герцогиня прижала платочек к губам.
– Поскорей же обручим наших дорогих детей! Это такая радость – быть женихом и невестой… –
говорила императрица, и воспоминания снова туманили её глаза. – Однако до обручения принцесса должна
стать православной…
– Ваше величество, – замялась герцогиня, – мой супруг, его светлость, поручил мне просить ваше
величество, чтобы сделать так, как это было сделано при браке вашего брата, великого князя Алексея
Петровича, с принцессой Шарлоттой… Принцессе тогда ваш отец великий Пётр разрешил сохранить её веру!
– Ну и что же хорошего вышло? Оба и померли! – вдруг без церемоний оборвала эти осторожные
возражения Елизавета Петровна. – Ну? Оставим бесполезный разговор! К тому же жених, великий князь
Пётр, стал православным вполне по убеждению… Никаких иных решений этого вопроса быть не может, и я,
право, удивлена, сестрица, что вы подняли его!
Сжав губы, императрица повернула лицо в сторону. Действительно, как это можно осмеливаться
сомневаться в православии?
Иоганна Елизавета, досадуя на себя за свою неловкость, соскочила с кресла и присела с извинением в
глубоком реверансе. Для чего было заикаться об этом? Это портило ведь отношения с «сестрицей». Это
герцог толкнул её своей запиской. Как глупо!
И скоро герцогу Христиану Августу было отправлено письмо, в котором жена писала ему так:
«Я выслушала, что мне говорил архимандрит Симон, и, клянусь Богом, не вижу в православной вере
ничего нечестивого. И в катехизисе Лютера и Символе веры русских – совершенно одинаковые учения. И
дочь наша клянётся мне, что в этой русской вере нет ничего, что бы отталкивало её».
Фикхен тоже написала отцу, что никакого существенного различия между православием и лютеранством
она не видит и поэтому могла бы переменить религию…
Но как же труден этот русский язык! Фике зубрила его до беспамятства. Всматриваясь в толстые,
румяные губы Ададурова, шевелящиеся червяками в его густой бороде, она старалась овладеть русским
выговором. Она должна говорить, как русская! А церковнославянский язык! Это просто ужас… И, закрыв
руками уши, упёршись локтями в наборный столик, Фикхен повторяла часами Символ веры:
– «Распятого же за ны, страдавша и погребенна и воскресшего в третий день по писанию…»
Она вскакивала ночью, вылезала из-под балдахина и шлёпала босыми ногами по гладкому паркету,
твердя всё одно и то же, ломая язык:
– «Иже со отцем и сыном споклоняема и славима, глаголившего пророки…»
Во время таких ночных занятий Фикхен простудилась и серьёзно заболела. Металась в жару, бредила,
бормотала в беспамятстве эти странные славянские слова, а девица Шенк ломала руки, сверкала глазками и
рассказывала всем причину заболевания принцессы:
– Её светлость слишком усиленно занималась религией… Слишком много училась… Это и убило её…
Когда Елизавета Петровна узнала это, слёзы умиления выступили у неё на глазах… Она упала на колени
перед целым иконостасом, занимавшим угол в её опочивальне, и усердно молилась о выздоровлении этой
героической девушки. Какая радость! Как будет счастлив её муж, внук Петра!
Фикхен лечили лучшие врачи, и сам Лесток не отходил от её постели. Болезнь прогрессировала,
опасались рокового исхода. Фридрих-король в Берлине получал всё время бюллетени о здоровье: он боялся,
что она умрёт… Всё тогда рухнет! А что будет, если она умрёт без покаяния? Это очень тревожило
императрицу. Ведь так умер её жених! И однажды, наклонившись над больной девушкой, гладя её тонкие
чёрные волосы над бледным горячим лбом, императрица спросила тихонько:
– Фике! Фикхен! Хочешь, мы позовём к тебе священника? Тебе будет легче…
Фике не отвечала.
– Мы позвали к тебе лютеранского пастора… Он ждёт… Поговори с ним.
Бледные губы больной зашевелились.
– Не надо пастора! – с трудом прошептала она. – Позовите ко мне отца Симона!
– Ах ты милая! Ах ты умница! – по-русски запричитала императрица. – Да как это правильно…
Услышав про это, весь двор качал головами и повторял:
– Как умна эта девочка!
По общему признанию, Фикхен была спасена доктором Лестоком, который потребовал энергичного
кровопускания. Близкий человек к императрице, он пользовался непререкаемым авторитетом: Мать больной
воспротивилась было предложению Лестока, больная слишком малокровна… Она может не выдержать
обильной потери крови… Потребовалось вмешательство самой императрицы, которая приказала пустить
кровь и осталась очень недовольна Иоганной Елизаветой…
Вообще герцогиня вела себя не очень ловко. Неосмотрительно. Нетактично. Занятая политическими
разговорами и обширной перепиской с заграничными корреспондентами своими, она мало бывала у постели
больной… Она увлекалась нарядами. Графине Румянцевой было приказано заменить мать у постели больной.
И особенно зорко следил за действиями Иоганны Елизаветы Бестужев.
Крепкая натура Фике выдержала способы лечения Лестока, она стала поправляться. Слабая, худая, с
поредевшими волосами, она была так бледна, что государыня прислала ей баночку румян и приказала
румяниться при появлении в обществе.
Каждый свой приезд в Москву императрица отмечала по обещанию хождением пешком на богомолье в
Троице-Сергиеву обитель, в 60 верстах от Москвы. Этими богомольями государыня благодарила Господа
Бога за удачный переворт, а также и за то, что когда-то Троице-Сергиев монастырь приютил её отца, Петра
Алексеевича, когда ему пришлось спасаться туда в глухую ночь от стрелецкого заговора. И в этом году
государыня двинулась из Москвы на богомолье 1 июня, на Троицу.
Весна уже отошла, деревья были в свежей, душистой зелени, поля покрылись дружными всходами…
Погода стояла ведренная, солнце грело, воздух был лёгок и приятен, по временам потягивало из оврагов
сыростью, ландышами, запоздалой черёмухой. По старой Ярославской дороге двигалось многолюдное
шествие. К шествию присоединялись крестные ходы из попутных сельских церквей, и крупные золотые
искры сверкали на окладах икон, на хоругвях, на высоких медных фонарях. Под навесом красных сукон,
опираясь на посох, шла среди этой живой гудящей толпы императрица, покрытая чёрным платком в роспуск.
Синий дым ладана пах сладко, раздавалось волнами церковное пение, мольбы нищих и убогих о милостыне,
истошные кликания кликуш, завывание юродивых, окрики на лошадей, брань. В небе таяли облака, над
полями ещё звенели жаворонки…
За царским богомольем тянулся огромный придворный обоз, ехало также и много торговых людей с
палатками, со сбитнем, с калачами, с ествой разного рода, с медведями, балаганами.
Елизавета Петровна любила эти старинные богомолья, торжественные, пышные обряды. Она отдыхала в
них от придворной сутолоки, от интриг. Она хорошо знала, что такие богомолья крепко поддерживают её
популярность в народе. Народ любил «Петровну», которая, как простая крестьянка, запросто шагала десятки
вёрст по жаре и пыли, весёлая, простая, доступная к просьбам. Иностранные наблюдатели со злорадным
любопытством видели здесь, как Петербург уступал своё место старому московскому покою.
Фикхен, конечно, идти пешком в монастырь после болезни не могла, нечего было и думать.
– Идти тебе будет трудно, милая, – сказала ей императрица, зайдя к ней проститься перед выходом.
Елизавета Петровна была в чёрном платье и в нём казалась ещё статней, стройней. – Ты поедешь в карете
через три дня и нагонишь нас в Клементьевой слободе… Посмотришь, как мы будем входить в монастырь со
всем народом…
– А великий князь? – спросила Фикхен.
– Он пойдёт со мной!
Карета на висячих рессорах покачивалась, шестерик серых в яблоках коней бежал дружно, Фикхен, сидя
рядом с матерью, смотрела в раскрытое окно. Мимо бежали, кружились леса, поля, бескрайние шири,
зубчатый от ёлок горизонт, невысокие пологие холмы, тёмные, бурые избы деревень со слепыми окнами,
которые не веселили даже пёстрые наличники.
– Мама, как всё это не похоже на нашу Пруссию! – сказала Фикхен. – Как здесь просторно!
Белостенная лавра с её золотыми куполами, в зелёных цветущих садах захлебнулась народом…
Неумолчно трезвонили лаврские колокола… Подходили к монастырю, и колокола звонили всё громче,
громче, река народа текла в Святые ворота[23].
Фике двигалась в толпе за императрицей, её поддерживали под руки камер-фрау, она смотрела с
изумлением, как ворота эти внутри были расписаны страшными картинами мучений. Грешников кололи
вилами, поджаривали на огне, топили в кипятке чёрные, красные, зелёные черти. Нищая братия – хромые,
слепые, калеки, убогие со страшными язвами на теле, – толпясь, сидя у ворот, заунывно пели, прославляя
щедроты нищелюбивых владык, намекая им очень прозрачно на непрочность этого земного мира. Крестьяне
– мужики и бабы, в смурых кафтанах, в цветной пестряди, в красных платках – по пути всего шествия стояли
поосторонь дороги в два ряда, всё время крестились, высоко взмахивая руками, били земные поклоны, и их
серые, чёрные, голубые глаза на широких лицах, то белых, то бородатых, горели страстно и самозабвенно.
Императрица шла плавно, ровно свечка. Она тоже молилась… Кивнула Фике и великому князю, чтобы
те держались поближе к ней, и теперь вела их к тому месту в старом соборе, где справа от алтаря под
разноцветными лампадами стоит серебряная рака с мощами святителя Сергия. Императрица опустилась на
колени, и вместе стали на колени прусские принц и принцесса. Гремели певчие, архиепископ Новгородский в
золотой шапке благословлял народ, глаза у него горели как угли.
Императрица прикладывалась к мощам, за нею – Пётр Фёдорович, за ним Фикхен первой. Даже великий
князь и то выглядел притихшим, а у Фикхен от волнения сохло во рту, тряслись ноги.
Прикладываясь к серебряной раке, великий князь не мог не сошкольничать: он дрыгнул очень смешно
ногой в лакированном ботфорте!
Фике осторожно осмотрела окружающие её лица – заметил кто-нибудь выходку князя? Нет, лица все
непроницаемо спокойны так же, как и раньше! Не заметили ничего – а может, просто и подумать не могут о
таком кощунстве – так просты эти люди.
И всё же Фике подумала про князя – это может когда-нибудь плохо кончиться. Как он не боится?
Прошло два дня, и отдохнувшая, уже окрепшая Фике сидела на широком подоконнике монастырского
окна и смотрела сквозь качающиеся плети зелёной берёзы на залитый солнцем монастырь. Фике была в
лёгком барежевом платье, с ниткой жемчуга на тоненькой шейке. Герцогиня Иоганна Елизавета сидела в
кресле и спокойно читала только что полученное из Штеттина письмо.
Приотворилась дверь, сперва заглянула камер-фрау княгиня Гагарина, затем дверь распахнулась во всю
ширину, и как всегда шумно вошёл великий князь. Он был в зелёном мундире с красными отворотами, при
голубой ленте и звезде, в белых лосинах и ботфортах. Поцеловал руку у герцогини и, сияя, как само июньское
утро, подошёл к Фике, уселся рядом на подоконник.
– Доброе утро! – сказал он. – Вы хорошо спали, Фике? Я спал превосходно! Как медведь в лесу!
– Медведь?
– Ну да! А вы не знаете, что русские медведи спят всю зиму? Не просыпаясь! Да и сами русские похожи
на медведей. Вам не кажется?
– Вам не следовало бы говорить так, ваше высочество!– сказала Фике, оглядываясь на другую дверь, изза которой доносился громкий голос государыни…
– Вот ещё! Ну что ж! Я буду медвежьим царём, только и всего. Ха-ха! Но как вы в этом платье похожи
на ангела… Хочется вас поцеловать, как русские целуют иконы…
– Ваше высочество! Вы опять!
– Почему же нет? Разве мы не жених и невеста! Разве вам не хочется быть и разговаривать со мною?
Фике опустила глаза, она была смущена. Оглянувшись на ушедшую в чтение герцогиню, великий князь
тихо сказал:
– Знаете что, Фике? Я вас научу одной русской фразе – повторяйте её за мной!
И он стал говорить раздельно, с немецким акцентом:
– Дай Бох, штоп скорей било то, чего мы так оба шелаем… Вы понимаете, что это значит, Фикхен? Мы
оба хотим, чтобы нас поскорей обвенчали: это будет так – ха-ха-ха – интересно…
Дверь в покои, где была императрица, отворилась, показался доктор граф Лесток, как всегда – в чёрном
кафтане, огляделся и, кусая бритую верхнюю губу, поклонился герцогине Иоганне Елизавете, сказал очень
значительно:
– Ваша светлость, её величество просит вас к себе…
Герцогиня подняла было вопросительно брови, ответный взгляд был очень серьёзен. Она быстро встала,
свернула письмо, спрятала его за корсаж и, оправив пышные фижмы платья, двинулась в незакрытую
Лестоком дверь. Лесток прошёл за нею.
– Что такое? – спросила Фике у великого князя.
– А, наверное, опять какой-нибудь разговор! – махнул тот в ответ рукой. – Слушайте, Фике, скажите: вы
целовались когда-нибудь?
Фике продолжала весело болтать, однако чувствовала, что дело за дверями не так-то просто, как кажется
оно великому князю. Отвечая на его то вольные, то нелепые вопросы, смеясь его неловким шуткам, она
внутренне словно прислушивалась к тому, что происходило за дверью, откуда доносился временами голос
Елизаветы.
Дверь внезапно раскрылась, оттуда спиной вперёд уходил Лесток. Остановившись на пороге, он отвесил
глубокий поклон в комнату, откуда выходил, закрыл аккуратно дверь, повернулся, посмотрел на юную пару.
– Смеётесь? – спросил он шёпотом. – Ну, скоро вашей радости конец!
– Что, что такое? – спросил великий князь.
Лесток обратился к Фике:
– Вам, пожалуй, придётся скоро уехать отсюда! – сказал он. – Вы поедете домой…
Фике заплакала:
– Почему?
– Узнаете скоро! – ответил Лесток и ушёл.
– О, – шёпотом сказал великий князь. – Пожалуй, я знаю, в чём дело… Но это не касается вас, кузина!
Виновата ваша матушка, а не вы…
А за дверью императрица быстро ходила из угла в угол, ломая руки. Её полное выразительное лицо было
в красных пятнах, глаза горели. На круглом столе лежали ворохом бумаги, шевелились, когда государыня
быстро проходила мимо них. Иоганна Елизавета стояла у окна, опустив голову, и только движения её рук
показывали, что она хочет что-то сказать, как-то ворваться в речь царицы. Но не смеет.
– Ваша светлость! – разгневанно говорила Елизавета. – Что всё это значит? Я отогрела на груди моей
змею… Не сестру, как я называла вас в моём ослеплении, а змею. Именно змею!
– Ваше величество, – бормотала герцогиня, – ваше величество, – и жалостно моргала.
– Замолчите, низкая женщина… Эти письма говорят всё. О, я поняла теперь, почему вы все так против
Бестужева: вы хотите его сбросить, чтобы потом король Прусский взял меня голыми руками. Бестужев
правильно сделал, что вскрыл эти письма господина Шетарди… Он… вот где предатель! Негодяй! Да разве
он сам, этот Шетарди, не настаивал на том, чтобы я заняла этот трон по праву рождения? А что он пишет в
этих письмах? Что я ничем не занимаюсь. Что я ленива… Что подписываю бумаги, не читая их. Что к делам
выказываю «совершенное омерзение»… Что «всем естеством предана увеселениям». Боже мой! – всплеснула
она руками. – Боже мой! И ещё – «она по четыре раза на день меняет платья»… И это пишет Шетарди!
– Ваше величество… Но ведь это же не мои заявления!
– Неправда! Ты с ними! Ты постоянно прихлёбствуешь перед Шетарди. Ты в переписке с королём
Прусским! Вот они, твои письма! Ты пишешь ему, будто бы имеешь на меня сильное влияние, что я тебя зову
сестрой и что ты свалишь Бестужева… Мне известно, что ты в своих кувертах пересылаешь за своей печатью
секретные донесения королю Прусскому… Шлёшь их во Францию. Ты в переписке со шведским королём. С
нашим врагом. Ты в заговоре с Мардефельдом… Ты передаёшь ему все наши сердечные разговоры.
Мардефельд пишет королю, что ты работаешь против Бестужева. Кругом меня шпионы… Шетарди платит
деньги даже моим горничным… О, вот вы все таковы, эти нищие немецкие князья, которые едут в Россию,
чтобы влезть в наше доверие… Нет, этого больше не будет!
Сев за стол, императрица быстро перебрала бумаги и, схватив гусиное перо, одну из них подписала так,
что перо затрещало и брызнуло: «Елисавет».
– Вот, – сказала она. – Я подписала указ о высылке Шетарди… Его привёз сегодня Бестужев. И
Мардефельд тоже зажился здесь… Двадцать лет! Больше. Я потребую, чтобы король тоже убрал его…
Она помолчала, посмотрела на герцогиню:
– А к тебе, прости, я не могу теперь относиться так же, как относилась до сих пор…
Гремя тяжёлым шёлком платья, императрица быстро вышла из комнаты и задержалась: Фике с женихом
сидели рядышком на фоне зелени на залитом солнцем окне. Фике, вытягивая губки, старательно твердила порусски:
– Дай Бох, чтобы скорей било то, чего мы так оба шелаем!
Увидав расстроенную императрицу, она спрыгнула с подоконника, за ней обрушился на пол и великий
князь.
Императрица грустно улыбнулась, подошла к ним, поцеловала обоих.
– Милые дети! – сказала она. – Вы-то ни в чём не виноваты! Не беспокойтесь! Майор Весёлкин уже
отправлен с письмом к твоему отцу, Фике. Скоро он вернётся, и тогда «будет то, чего вы так оба желаете»…
Императрица двинулась дальше, но приостановилась:
– Но прежде всего, Фике, ты должна стать православной! Вы сами видите здесь, в монастыре, какая это
сила в народе…
Не взглянув на показавшуюся в дверях герцогиню, императрица ушла.
20 июня императрица вернулась с богомолья в Москву, и в тот же день майор Весёлкин привёз из
Штеттина согласие фатера герцога Христиана Августа на брак его дочери. Увидев это письмо, великий князь
от радости потерял голову. Он целовал бумагу, он, засунув за обшлаг рукава, таскал её всюду с собой,
показывал всем, читал всем, начиная со своих лакеев… Христиан Август тактично писал, что он
«усматривает в этом избрании Фике руку Божью», благословляет дочь на брак и только хочет, чтобы в
брачном договоре было точно оговорено, что Фике «будет обеспечена содержанием и владениями в
Голштинии и Лифляндии на случай её вдовства».
На 28 июня было назначено указом исповедание веры принцессой Ангальт-Цербстской и присоединение
к православию, а на 29 июня, как раз в Петров день, её обручение с великим князем-наследником.
Канун дня перемены веры Фике провела в одиночестве в своих покоях. Постилась, но ночь проспала
очень крепко, а утром, в среду, к 10 часам явилась к обедне в дворцовую церковь. Она была прелестна во
всём цвете красоты и молодости.
В церкви собрались двор, сенат, генералитет, дипломаты. Посреди церкви поставили помост, крытый
красным сукном, принцесса смело поднялась на него.
Фикхен по-русски очень выразительно, чисто прочла Символ веры от слова до слова и толково ответила
на вопросы архиепископа Амвросия Новгородского.
Да разве можно было сравнивать, как она читала «Верую» и как читал его раньше великий князьнаследник! Тогда к двери дворцовой церкви в Петербурге пришлось приставить караул, чтобы случаем не
зашёл кто-нибудь из посторонних. Великий князь не хотел учить русский язык, а на настояния его учителя
Исаака Веселовского истерически орал подчас:
– Русский язык! Брюммер же ведь мне говорил, что этот подлый язык годиться только для рабов и для
собак!
А здесь – такой чистый русский выговор… Почти без акцента!
Все были очень тронуты, многие даже плакали. Диакон впервые мощно проревел на ектении прошение
за «благоверную княгиню Екатерину Алексеевну».
Исчезла милая и смелая девочка Фикхен, эта Золушка из унылого Штеттина, и на отличившуюся
героиню опять пролился сверкающий дождь подарков. От императрицы она получила великолепный
бриллиантовый браслет с портретами жениха и невесты.
После весёлого ужина всё общество переехало из Головинского дворца в Кремлёвский, а утром
тысячепудовые колокола Ивана Великого звали народ к обедне…
Императрица, двор, сенат и вся знать стояли в Успенском соборе среди его круглых колонн, под старыми
фресками, помнящими ещё Софью – Зою Палеолог, византийскую царевну. С амвона был зачитан
высочайший указ о том, что «наследник наш, сын нашей возлюбленной сестры Анны Петровны, обручается с
принцессой Ангальт-Цербстской».
Императрица сама надела кольца на руки жениха и невесты… Какая светлая радость!
Вскоре обручённые Пётр и Екатерина с доброй тёткой Эльзой поехали опять на богомолье, теперь уже в
Киев.
Свадьба Петра Третьего и Екатерины Второй состоялась в Петербурге в августе следующего, 1745 года,
по церемониалу, выработанному по версальскому образцу. На утренней заре Петербург был пробуждён
пятью ударами пушек. К 6 часам утра уже начался съезд персон в Зимний дворец. В 11 – в Казанский собор
двинулась торжественная процессия… Для народа было выставлено угощение – жареные быки, бочки с
вином, целые горы хлеба. Вечером на Неве был зажжён великолепный фейерверк!..
Торжества шли не только в России, но и в Германии.
В Штеттине гимназисты пели торжественную оду фатеру великой княгини, восхваляя успехи его дочери.
Была затем разыграна опера «Соединение любви в браке».
В Киле, родном городе Петра Фёдоровича, в Голштинской академии студенты тоже пели торжественную
кантату:
Как только ты в Москву вступила,
Так все сердца заворожила!
Штеттинская Золушка добилась того, чего она так хотела… Рядом с ней на широкой постели спал
жестоко пьяный её муж – наследник русского престола.
Пил он с десяти лет…
Екатерина II – Фике. Родители были недовольны «мальчишеским» поведением дочери, но их устраивало, что
Фредерика заботилась о младшей сестре Августе. Её мать называла её в детстве Фике или Фикхен (нем.
Figchen — происходит от имени Frederica, то есть «маленькая Фредерика»).
Баронесса Принтен, статс-дама принцессы Цербстской, говорила, не обинуясь, что, пристально следя за ходом
учения и успехами будущей императрицы, она не обнаружила в ней никаких особенных качеств и дарований.
Она предполагала, что Екатерина будет «заурядной женщиной». Мадемуазель Кардель также не подозревала,
по-видимому, что, поправляя тетради своей ученицы, она является, как однажды выразился восторженный
Дидро, «подсвечником, носящим свет ее эпохи».
"Я всегда чувствовала большую склонность быть под руководством людей, знающих дело лучше моего, лишь
бы только они не заставляли меня подозревать с их стороны притязательность и желание овладеть мною: в
таком случае я бегу от них без оглядки". Она без всякого притворства и расчетливости превозносила личные
достоинства заслуживающего похвал человека, не считаясь при этом с неизбежными пересудами. Так,
характеризуя Г. А. Потемкина, имевшего тучу врагов, Екатерина прежде всего отмечает "его смелый ум,
смелую душу, смелое сердце", он, подводит итог императрица, - "великий человек". О другом своем фаворите,
Г. Г. Орлове, она говорила: "Гений его был очень обширен", "умел колебать умы, а его ум не колебался
никогда". И таких примеров можно привести множество.
Екатерине II присущи и столь необходимые для верховного правителя качества, как твердость, решительность,
мужество. Это дало основание близко знавшим ее современникам называть императрицу "непоколебимою". И
тем не менее, управляя сложным государственным механизмом, Екатерина оставалась весьма гибким
политиком, отнюдь не на словах демонстрируя обстоятельную взвешенность при выборе того или иного
подхода: "Действовать нужно не спеша, с осторожностью и с рассудком". Она с полным основанием относила
себя "к таким людям, которые любят всему знать причину", и в соответствии с этим старалась принимать
адекватные конкретной ситуации решения.
В 1767 году императрица, как мы помним, со всей страстью принялась за работу над "Наказом". Но,
наткнувшись на непонимание, быстро охладела к своему детищу. В 1775 году она уже не менее горячо
увлечена составлением "Учреждения для управления губерний" и склонна именно в нем видеть вершину
своих законотворческих усилий. Однако спустя два года Екатерина II, казалось бы, ни с того ни с сего дает
весьма критическую оценку всей своей деятельности, в том числе и законотворческой. Поводом послужила
неудача со строительством совершенно нового по замыслу личного дворцового комплекса под Петербургом, в
Пелле. "Я открыла только два дня назад, - признается она, - что я -"инициаторша" по профессии [и] до сих пор
ничего не довела до конца из всего, что я начала".
Через год, как бы оправдываясь и не желая, видимо, разрушать прочно сложившееся в свете представление о
ней как о неутомимом строителе, Екатерина поясняет: "Не достает только времени кончать все это. Таковы
мои законы, мои учреждения: все начато, ничего не кончено, все из пятого в десятое; но если я проживу два
года, все приведется в конечное совершение". Но спустя чуть более двух лет Екатерина с не свойственной ей
грустью заключает, что дело, оказывается, отнюдь не в нехватке времени: "Никогда я так хорошо не
сознавала, что я - прошедшее несовершенное, составленное из урывок". Согласимся, далеко не каждый из
"избранных" способен столь самокритично взглянуть на себя.
Интересен и такой случай, хотя число их легко увеличить. После смерти Вольтера Екатерина, как известно,
купила у его наследницы обширную библиотеку философа. Отсылая его родственнице вместе с деньгами и
подарками письма "фернейского отшельника", она категорически запретила их публикацию: "Меня обвинят в
тщеславии, если я отдам в печать письма, которые полны лестных для меня отзывов". Екатерина настоятельно
просит не печатать и ее собственные письма к Вольтеру и не давать снимать с них копий, ибо она "не
довольно хорошо пишет". Между тем известно, что письма Екатерины отличались не только глубоким
содержанием, но и превосходным стилем, изяществом слога.
В течение долгих десятилетий советской поры история царствования Екатерины II подавалась с явной
предвзятостью, заведомо искажался и образ самой императрицы. Со страниц немногочисленных публикаций
предстает хитрая и тщеславная немецкая принцесса, коварно завладевшая российским престолом и более
всего озабоченная удовлетворением своих чувственных желаний. В основе подобных суждений - либо
откровенно политизированный мотив, либо сугубо эмоциональные воспоминания ее современников, либо,
наконец, тенденциозный умысел ее недругов (особенно из числа зарубежных оппонентов), пытавшихся
опорочить жесткое и последовательное отстаивание императрицей национальных интересов России. А вот
Вольтер в одном из своих писем к Екатерине II назвал ее "Северной Семирамидой", уподобив героине
греческой мифологии, с именем которой связывают создание одного из семи чудес света - висячих садов. Тем
самым великий философ выразил свое восхищение деятельностью императрицы по преобразованию России,
ее мудрым правлением. В предлагаемом очерке предпринята попытка непредвзято рассказать о делах и
личности Екатерины II. "Я довольно хорошо исполнила свою задачу"
Будущая российская императрица Екатерина II Алексеевна, урожденная София Фредерика Августа, принцесса
ангальтцербстская, появилась на свет 21 апреля (2 мая) 1729 года в захолустном в ту пору Штеттине
(Пруссия). Отец ее - ничем не примечательный князь Христиан-Август - преданной службой прусскому
королю сделал неплохую карьеру: командир полка, комендант Штеттина, губернатор. В 1727 году (ему тогда
было 42 года) женился на 16-летней голштейн-готторпской принцессе Иоганне-Елизавете.
Несколько взбалмошная принцесса, питавшая неуемное пристрастие к развлечениям и недальним поездкам по
многочисленной и, не в пример ей, богатой родне, ставила семейные заботы не на первое место. Среди
пятерых детей дочь-первенец Фикхен (так звали все домашние Софию Фредерику) не была ее любимицей ждали сына. "Мое рождение не особенно радостно приветствовалось", - напишет позднее в своих "Записках"
Екатерина. Властолюбивая и строгая родительница из желания "выбить гордыню" частенько награждала дочь
пощечинами за невинные детские шалости и за недетское упорство характера. Маленькая Фикхен находила
утешение у добродушного отца. Постоянно занятый на службе и практически не вмешивавшийся в воспитание
детей, он тем не менее стал для них примером добросовестного служения на государственном поприще. "Я
никогда не встречала более честного - как в смысле принципов, так и в отношении поступков - человека", скажет об отце Екатерина в пору, когда уже хорошо узнала людей.
Недостаток материальных средств не позволял родителям нанимать дорогих опытных учителей и гувернанток.
И здесь судьба щедро улыбнулась Софии Фредерике. После смены нескольких нерадивых гувернанток ее
доброй наставницей стала французская эмигрантка Елизавета Кардель (по прозвищу Бабет). Как позже
писала о ней Екатерина II, она "почти все знала, ничему не учившись; знала как свои пять пальцев все комедии
и трагедии и была очень забавна". Сердечный отзыв воспитанницы рисует Бабет "образцом добродетели и
благоразумия - она имела возвышенную от природы душу, развитой ум, превосходное сердце; она была
терпелива, кротка, весела, справедлива, постоянна".
Пожалуй, главной заслугой умницы Кардель, обладавшей исключительно уравновешенным характером,
можно назвать то, что она приохотила упрямую и скрытную на первых порах (плоды прежнего воспитания)
Фикхен к чтению, в котором капризная и своенравная принцесса нашла истинное наслаждение. Естественное
следствие этого увлечения - возникший вскоре интерес развитой не по летам девочки к серьезным трудам
философского содержания. Неслучайно уже в 1744 году один из просвещенных друзей семьи, шведский граф
Гюлленборг, в шутку, но не без оснований назвал Фикхен "пятнадцатилетним философом". Любопытно
признание самой Екатерины II, что приобретению ею "ума и достоинств" много способствовало внушенное
матерью убеждение, "будто я совсем дурнушка", удерживавшее принцессу от пустых светских развлечений. А
между тем одна из современниц вспоминает: "Она была отлично сложена, с младенчества отличалась
благородною осанкою и была выше своих лет. Выражение лица ее не было красиво, но очень приятно, причем
открытый взгляд и любезная улыбка делали всю ее фигуру весьма привлекательною".
Однако дальнейшую судьбу Софии (как и многих затем немецких принцесс) определили не ее личные
достоинства, а династическая ситуация в России. Бездетная императрица Елизавета Петровна сразу же после
воцарения начала искать наследника, достойного российского престола. Выбор пал на единственного прямого
продолжателя рода Петра Великого, его внука - Карла Петера Ульриха. Сын старшей дочери Петра I Анны и
герцога голштейн-готторпского Карла Фридриха уже в 11 лет остался круглым сиротой. Воспитанием принца
занимались педантичные немецкие учителя, руководимые патологически жестоким гофмаршалом графом
Отто фон Брюммером. Хилого от рождения герцогского отпрыска порой держали впроголодь, а за любые
провинности часами принуждали стоять коленками на горохе, часто и больно секли. "Я вас так велю сечь, заходился в крике Брюммер, - что собаки кровь лизать будут". Мальчик находил отдушину в увлечении
музыкой, пристрастившись к жалостливо звучащей скрипке. Другой его страстью была игра в оловянные
солдатики.
Унижения, которым его изо дня в день подвергали, дали свои результаты: принц, как отмечают современники,
сделался "вспыльчив, фальшив, любил хвастать, приучился лгать". Он вырос трусливым, скрытным, без меры
капризным и много о себе мнившим человеком. Вот лаконичный портрет Петера Ульриха, нарисованный
нашим блистательным историком В. О. Ключевским: "Его образ мыслей и действий производил впечатление
чего-то удивительно недодуманного и недоделанного. На серьезные вещи он смотрел детским взглядом, а к
детским затеям относился с серьезностью зрелого мужа. Он походил на ребенка, вообразившего себя
взрослым; на самом деле это был взрослый человек, навсегда оставшийся ребенком".
Такой вот "достойный" наследник российского трона в январе 1742 года спешно (дабы его не перехватили
шведы, королем которых он по своей родословной тоже мог стать) был доставлен в Петербург. В ноябре того
же года принца против его воли обратили в православие и назвали Петром Федоровичем. Но в душе он всегда
оставался истовым лютеранином-немцем, не проявившим никакой охоты сколько-нибудь сносно овладеть
языком своей новой родины. К тому же с учебой и воспитанием наследнику не повезло и в Петербурге. У
главного его наставника - академика Якова Штелина начисто отсутствовали какие-либо педагогические
таланты, и он, видя поразительную неспособность и безразличие ученика, предпочел угождать постоянным
капризам недоросля, а не учить его должным образом уму-разуму.
4 июля командующий всех пехотных полков граф К. Г. Разумовский отправил Василию Ивановичу письмо с загадочной
собственноручной припиской: «Превосходительный генерал лейтенант лейб гвардии пример маеор и кавалер. Ея
Императорское Величество в разсуждении порученной вашему превосходительству коммисии, что бывшия уже там
галстинския и протчия арестанты сюда из Ранинбома приведены, и потому дальней нужды уже там не признаваетца,
высочайше указать соизволила ехать сюда; и для того изволите команду свою и что у оной под смотрением теперь есть
также ко исполнению следующее отдать кому ваше превосходительство заблагоразсудите, а сами в силу оного
высочайшего повеления изволите немедленно ехать в Санкт-Петербург и кому команда от вас препоручитца за известие
меня репортовать. Впрочем ежели ваше превосходительство рассуждаете, что ваше присутствие в Ораниенбауме
нужно, то можете меня уведомить».
Странное противоречие: с одной стороны, генералу предписано немедленно ехать в Петербург, а с другой -Разумовский
предоставляет ему самому принимать решение, намекая, что его пребывание в столице не столь необходимо. Однако
это хитрое письмо не нашло адресата на месте: Суворов спешно выехал в Петербург. Нет сомнения, что это могло
произойти либо по собственноручному повелению Екатерины II, либо ему стало известно что-то очень важное. Прибыв в
столицу, 5 июля он шлет депешу в Ораниенбаум: «Секретно. Ордер господину майору Пеутлингу, обретающемуся при
команде в Ораниенбауме. По получении сего, немедленно изволте вынуть из комнат обще с господином советником
Бекелманом бывшего государя мундир голстинской кирасирской или пехотной, или драгунской, которой только скорее
сыскать можете, и запечатать комнаты опят вашею и советника печатми, и прислать оной мундир немедленно с сим
посланным. Как тот мундир будете вынимать, то старатца, чтобы оной, кроме вас двух, видеть ниже приметить хто мог, и
сюда послать, положа в мешок, и запечатать и везен бы был оной сокровенно, а ежели господин Беккельман незнает в
которых бы покоях тот мундир сыскать можно, то можно о том спросить тех, которыя были при гардеробе».
Значит, попав в Петербург, Суворов был сразу привлечен к похоронам бывшего императора (именно в этом мундире он
лежал в гробу), для чего и был срочно вызван из Ораниенбаума. Почему же Разумовский, зная о смерти свергнутого
императора, не желал приезда Василия Ивановича? Думаю, убийство Петра III было результатом тонко задуманного
группой лиц заговора против Екатерины, желавших обезопасить себя и связать ей руки. В тот тяжелый переходный
период безнаказанность их была практически обеспечена. Однако они все-таки побаивались сурового генерала, верного
императрице.
Даже о сумасшедшем садисте Иване Грозном авторы исторических штудий отзываются лучше, чем о
несчастном императоре. Какими только эпитетами не награждали историки Петра III: "духовное
ничтожество", "кутежник", "пьяница", "голштинский солдафон" и так далее, и тому подобное.
Чем же император, царствовавший всего полгода (с декабря 1761 по июнь 1762), провинился перед
учеными мужами?
Официальную дату смерти Петра III опровергают и письма графа А. Г. Орлова из Ропши. Первое написано 2
июля: «Матушка Милостивая Государыня здраствовать вам мы все желаем нещетныя годы. Мы теперь по
отпуске сего писма и со всею командою благополучны, толко урод наш очень занемог и схватила ево
нечаенная колика, и я опасен, штоб он севоднишную ночь не умер, а болше опасаюсь, штоб не ожил. Первая
опасность для того, што он всио здор говорит и нам ето несколко весело, а другая опасность што он
действително для нас всех опасен для тово што он иногда так отзывается, хотя в прежнем состояли быть...
Посланной Чертков к вашему величеству обратно еще к нам не бывал и для того я опоздал вас репортовать, а
сие пишу во вторник в девятом часу в половине. По смерть ваш верны раб Алексей Орлов».
Называя Петра III «уродом», А. Г. Орлов использовал закрепившееся определение, данное ему императрицей
Елизаветой Петровной (1741—1761 гг.). Что касается болезни императора, то Штелин в своих записках
сообщает: 29 июня после возвращения из-под Кронштадта императору «несколько раз делается дурно, и он
посылает за священником тамошней русской церкви».
«Здором», о котором упомянуто как о «первой опасности», вероятно, является повторение угрозы Петра III,
изложенной в несохранившемся его письме от 29 июня, в котором он якобы обещал уставить виселицами
дорогу от Ораниенбаума до Петербурга. Это предположение возможно в связи с тем, что раньше император
говорил княгине Е. Р. Дашковой о необходимости возобновления смертной казни: «...если проявить слабость и
не наказывать смертью тех, кто этого заслуживает, могут иметь место всякого рода беспорядки и
неповиновения».
Хорошо осведомленный секретарь датского посольства А. Шумахер пишет: Петр Федорович «приказал
тогдашнему кабинет-секретарю Волкову составить письмо в Петербург Сенату, в котором он строго взывал к
его верности, оправдывал свое поведение в отношении собственной супруги и объявлял юного великого князя
Павла Петровича внебрачным ребенком. Но офицер, которому повелели доставить это послание, вручил его
императрице, а она, как легко можно заключить, не сочла полезным его оглашать».
«Другая опасность» — желание Петра III «в прежнем состоянии быть», т.е. отказаться от своего письменного
отречения от императорского престола. В тот неясный переходный период вероятность этого, несомненно,
была.
Любопытна и концовка письма: «я опоздал вас репортовать». По-видимому, Орлов должен был регулярно
докладывать Екатерине о состоянии дел в Ропше. Тогда почему сохранились только два его рапорта? Здесь
возможны два ответа: или свергнутый император жил на несколько дней меньше, чем указывала официальная
версия, или часть рапортов Орлова исчезла. После изучения ряда материалов я склоняюсь к первому варианту.
Чрезвычайно любопытно второе письмо А. Г. Орлова, написанное на большей части полулиста, нижняя часть
которого оторвана. Как в первой его публикации в 1907 г., так и во всех последующих указывается: в этом
месте находилась подпись Алексея Григорьевича, она оторвана. Это объяснение противоречит не только
здравому смыслу, но и внимательному изучению подлинника.
Вот текст письма: «Матушка наша милостивая государыня. Не знаю што теперь начать, боюсь гнева от вашего
величества штоб вы чево на нас неистоваго подумать не изволили и штоб мы не были притчиною смерти
злодея вашего и всей России также и закона нашего. А теперь и тот приставленной к нему для услуги лакей
Маслов занемог, а он сам теперь так болен што не думую штоб он дожил до вечера и почти совсем уже в
беспаметстве, о чем уже и вся команда здешняя знает и молит бога штоб он скорей с наших рук убрался. А
оной же Маслов и посланной офицер может вашему величеству донесть в каком он состояни теперь ежели обо
мне усумнится изволите. Писал сие раб ваш... рны...».
Одной из загадок этого письма является «лакей Маслов». Почему-то в короткой записке Орлов дважды
упомянул его, не называя при этом имени посланного офицера. Более того, он ссылается на лакея в
подтверждение своей оценки состояния узника. Странной является и формулировка: «а теперь и тот
приставленный к нему для услуги лакей Маслов». Кем приставленный?
Единственный дополнительный источник, из которого мы узнаем о существовании Маслова, — записка А.
Шумахера. Правда, в отличие от А. Г. Орлова он называет его камер-лакеем. Секретарь датского посольства
сообщает: «Следовать за ним (Петром III. — Авт.) разрешили только одному из его камер-лакеев — русскому,
по имени Маслов и еще двум русским лакеям. Правда, оба последние, чтобы поскорее от этого освободиться,
тотчас же сказались больными».
Между тем 14-летнему Петру Федоровичу уже подыскали и невесту. Что стало определяющим при выборе
русским двором принцессы Софии? Саксонский резидент Пецольд писал по этому поводу: будучи хотя "из
знатного, но столь малого рода", она будет послушной супругой без каких-либо претензий на участие в
большой политике. Свою роль сыграли при этом и элегические воспоминания Елизаветы Петровны о ее
несостоявшемся браке со старшим братом матери Софии - Карлом Августом (незадолго до свадьбы он умер от
оспы), да и доставленные императрице портреты миловидной принцессы, которая уже тогда всем "нравилась с
первого же взгляда" (так без ложной скромности напишет в своих "Записках" Екатерина II).
В конце 1743 года принцессу Софию пригласили (на русские деньги) в Петербург, куда она прибыла в
сопровождении матери в феврале следующего года. Оттуда они направились в Москву, где в это время
находился царский двор, и накануне дня рождения (9 февраля) Петра Федоровича прехорошенькая и
приодетая (на те же деньги) невеста предстала перед императрицей и великим князем. Я. Штелин пишет об
искреннем восторге Елизаветы Петровны при виде Софии. А зрелая красота, стать и величие русской царицы
произвели неизгладимое впечатление на юную провинциальную принцессу. Как будто понравились друг
другу и суженые. Во всяком случае, мать будущей невесты написала мужу, что "великий князь любит ее".
Сама же Фикхен оценивала все более трезво: "Говоря по правде, русская корона больше мне нравилась,
нежели его (жениха. - М. Р.) особа".
И впрямь, идиллия, если она и возникла вначале, длилась недолго. Дальнейшее общение великого князя и
принцессы показало полное несходство и характеров, и интересов, да и внешне они разительно отличались
друг от друга: долговязый, узкоплечий и хилый жених еще более проигрывал на фоне необыкновенно
привлекательной невесты. Когда же великий князь перенес оспу, лицо его настолько обезобразили свежие
шрамы, что София, увидев наследника, не сдержалась и откровенно ужаснулась. Однако главное заключалось
в другом: потрясающей инфантильности Петра Федоровича противостояла деятельная, целеустремленная,
честолюбивая натура знающей себе цену принцессы Софии Фредерики, нареченной в России в честь матери
императрицы Елизаветы Екатериной (Алексеевной). Это произошло с принятием ею православия 28 июня
1744 года. Императрица сделала новообращенной знатные подарки - бриллиантовую запонку и ожерелье
ценой в 150 тысяч рублей. На другой день состоялось и официальное обручение, принесшее Екатерине титулы
великой княгини и императорского высочества.
Оценивая позже ситуацию, возникшую весной 1744 года, когда императрица Елизавета, прознав о
легкомысленных попытках склонной к интригам матери Софии, княгини Иоганны-Елизаветы, действовать
(втайне от русского двора) в интересах прусского короля Фридриха II, чуть было не отправила ее с дочерью
обратно, "к себе домой" (чему жених, как чутко уловила невеста, пожалуй, порадовался бы), Екатерина
выразила свои чувства так: "Он был для меня почти безразличен, но небезразлична была для меня русская
корона".
Предлагаемая книга «Кампании Фридриха Великого» вначале замышлялась как чисто военноисторический анализ тринадцати военных походов короля Пруссии. Однако в ходе работы я
понял, что ограничиться этим нет никакой возможности. Тому есть две причины. Во-первых,
Силезские и Семилетнюю войны нельзя рассматривать в отрыве от анализа тогдашней политики
— феодально-светской и в чем-то еще вполне средневековой. Без этого, строго говоря, становится
непонятным, зачем вообще Пруссия в течение стольких лет воевала со всей Европой. Поэтому я
счел необходимым подробно остановиться и на этом аспекте. Во-вторых, наверное, в военной и
политической историографии России нет никакой другой войны, кроме семилетней, вокруг
обстоятельств возникновения, хода боевых действий и результатов которой было бы
нагромождено такое чудовищное количество лжи и домыслов.
Вероятно, только Гитлер может сравниться с Фридрихом по числу оскорблений и инсинуаций,
сыплющихся со страниц русскоязычных исторических трудов разного времени. В первом случае
это вполне оправдано, во втором — крайне натянуто. Основой для восприятия отечественным
читателем личности прусского монарха на долгое время стала набившая оскомину и бесконечно, к
месту и не к месту, цитируемая фраза «Старого Фрица»: «Солдат должен бояться палки капрала
больше, чем пули врага». Как писал А. А. Егоров, «в течение многих поколений наша
художественная, учебная и научно-популярная литература с упорством, достойным лучшего
применения, создавала крайне упрощенный и, вместе с тем, унылый образ прусского короляагрессора, жестоко побитого русскими войсками под Кунерсдорфом и спасенного от
окончательного разгрома „чудесной“ смертью императрицы Елизаветы в декабре 1761 г.».
Волна оскорблений в адрес этого, бесспорно, неоднозначного в своих поступках, но очень
яркого и выдающегося человека со стороны российских политиков, военных, писателей и
историков поднялась очень давно — еще при его жизни. Императрица Елизавета называла его
«прусским Надир-шахом», Михайло Ломоносов в своей «Оде 1759 г. на победы над королем
прусским» писал:
Парящий слыша шум орлицы.
Где пышный дух твой, Фридерик?
Прогнанный за свои границы,
Еще ль ты мнишь, что ты велик?
Еще ль, смотря на рок саксонов,
Всеобщим дателем законов
Слывешь в желании своем?
Лишенный собственныя власти,
Еще ль стремишься в буйной страсти
Вселенной наложить ярем?
В 1762 году, после восшествия на престол Петра III, прекратившего войну с Пруссией,
Ломоносов написал следующие гневные строки:
Слыхал ли кто из в свете рожденных.
Что торжествующий народ
Предался в руки побежденных:
О стыд! О странный оборот!
Уже после смерти Фридриха о нем по своему обыкновению едко высказался А. В. Суворов. В
одном из своих писем он заметил следующее: «… Я — лучше прусского покойного короля; я,
милостью Божиею, батальп не проигрывал». Он же, как известно всем любителям русской
военной истории, в своем знаменитом письме к Д. И. Хвостову дал следующую характеристику
армии Фридриха Великого: «Нет вшивее пруссаков: лаузер пли вшивень назывался их плащ… и
возле будки без заразы не пройдешь, а с головной их вонью нам подарят обморок». Комментируя
«опруссаченные» нововведения Павла I, он же говорил: «Букли — не пушки, пудра — не порох,
коса — не тесак, я — русский, а не пруссак, — а затем ехидно добавлял: — Русские прусских
всегда бивали, чего же тут перенять». На основе таких комментариев (и никаких иных) нашему
читателю и предлагалось составить мнение о Фридрихе, его стране и армии.
Значительно менее известными являются высказывания о короле другого рода и из других уст.
Например, Екатерина Великая в свое время написала: «Увы, следовало бы удивляться ему
[Фридриху II] и стараться подражать!» Что же касается императора Наполеона, то он при
рассуждениях о том, какие качества необходимы истинному полководцу и как их приобрести,
говаривал: «Наступательные войны должно вести, как вели их Александр, Аннибал, Цезарь,
Густав Адольф, Тюренн, принц Евгений и Фридрих; читайте и изучайте их 83 похода, и
образуйтесь по ним — вот единственное средство сделаться великим полководцем и проникнуть в
тайны военного искусства». О Петре III и говорить нечего: он восторженно именовал Фридриха II
«одним из величайших героев мира», это мнение разделял и его сын, Павел I, и внуки —
Александр I, Николай I и цесаревич Константин!
В общем, нужно констатировать, что о Фридрихе у нас объективно неизвестно почти ничего.
В этой чудовищной мешанине лжи и оскорблений крайне трудно было отыскать хоть один
труд, который бы относительно объективно освещал как историю жизни короля Фридриха, так и
его деятельность. По этой причине я хочу в качестве первоисточника использовать «Историю
Фридриха Великого» Ф. А. Кони, первое издание которой увидело свет еще в 1844 году.
Хотя издательство «Феникс» и выпустило эту книгу в 1997 году, этот вариант содержит массу
неточностей при переводе с дореволюционной литерации имен и географических названий. Кроме
того, ряд существенных дат дается по старому стилю.
Федор Алексеевич Кони (1809–1879) известен как один из выдающихся русских драматургов и
мемуаристов. Эта работа писалась «под заказ», в посвящение «Ее Императорскому Величеству
Государыне Императрице Александре Феодоровне, правнуке Великого Фридриха, с глубочайшим
благоговением всеподданейше», а потому должен сказать сразу, что и эта книга написана
несколько тенденциозно — в сторон) явного приукрашивания личности и образа действий
прусского короля. Правда, это касается не описания хода боевых действий и прочих исторических
событий — это как раз подано предельно объективно. Просто Кони к месту и не к месту взахлеб
расписывает всеобщую любовь к Фридриху его подданных, солдат его армии и «восхищенных
иностранцев». Вот это как раз правдой не является, о чем я скажу ниже. Ссылки Кони на
изложенные королем в своих записках прекраснодушные мысли вполне уверенно опровергает
Вольтер, который заметил, что «таков был его [Фридриха] характер, что он действовал как раз
обратно тому, что он говорил и писал…».
Несмотря на все это, работа Кони начисто лишена наслоений наиболее чванливой и
филистерской исторической школы — пролетарско-советской. Поэтому, невзирая на
определенные перечисленные выше условности, его книга является, бесспорно, лучшей,
написанной о Фридрихе на русском языке. Огромное количество фактической информации,
изложенной, хотя и несколько приукрашенно, нетенденциозно и правдиво, все же является весьма
интересной для читателя.
Книга сохранила множество лубочно-трогательных сцен в придворно-романтическом духе
XVIII века. Я оставил их, несмотря на определенный архаизм в восприятии, так как они четко
характеризуют настроение той эпохи и той войны — «забавы для королей».
Кроме того, значительная часть изложенной Кони информации почерпнута из классических
трудов по военной истории, таких, как принадлежавшие перу самого Фридриха «История моего
времени», «История Силезских войн», «История войны Семилетней», «История войны за
Баварское наследство» и «История дележа Польши», или Фогта «Die Friderizianische Armee»,
ставшей одним из первоисточников для написания и моей работы.
В тексте исправлен лишь ряд географических названий и имен (дается современное написание),
а также заменены некоторые архаические термины.
Что же касается дополнений к каноническому тексту Кони, то это более полное описание
походов и сражений (Федор Алексеевич был все же историк не военный, а скорее, светский),
достаточно полный анализ результатов тех или иных событий, основанный на взглядах автора, а
также иная, относящаяся к освещаемому вопросу информация, почерпнутая из других источников
(как отечественных, так и немецких). Особое место в работе занимает (видимо, впервые у нас)
действительно беспристрастный анализ действий России и русской армии, который показывает
роль елизаветинской империи в делах XVIII столетия в совершенно новом и, к сожалению,
значительно более неприглядном свете.
При этом в книге содержится перепечатка нескольких отрывков из мемуаров непосредственных
участников войны: прусского капитана до Гордта, русского полкового пастора Теге и богатейшего
берлинского негоцианта Гоцковского. Эти записки в свое время наделали немало шума и могут с
полным правом считаться лучшими иллюстрациями к предлагаемым читателю текстам, прекрасно
отражая нравы как в прусской, так и в русской или австрийской армиях.
Книга иллюстрирована рисунками автора, а также заимствованными мною из «Истории
Фридриха Великого» отличными офортами Адольфа фон Менцеля (1815–1905).
Поэтому вам предлагается книга не только о Пруссии, но и о ее противниках — Франции,
Австрии, России, об их успехах и неудачах, боях и походах, политике и интригах. Однако в
первую очередь это все же книга о Фридрихе II, по выражению Генриха Гейне, «удивительно
прозаическом герое, с истинно немецкой храбростью воспитавшем в себе утонченное безвкусие и
пышное вольнодумие: всю мелочность и всю деловитость эпохи».
Юрий Ненахов
Минск, 2001 год.
Петр III
лемянник не проливал горьких слез по скоропостижно скончавшейся тетушке, назначившей его своим наследником. Как признанный
наследник и как ближайший родственник русской императрицы, он имел бесспорное право на престол. Так что на сей раз обошлось
без заговора и переворота.
На следующий день после кончины Елизаветы Петр Федорович, герцог Голштинский, был объявлен российским императором.
Более спорной и противоречивой личности в истории Дома Романовых, пожалуй, нет. О нем существуют самые противоположные
мнения. Большинство писавших об этом царе Романове склонялись к характеристике, данной ему невзлюбившей своего супруга
Екатериной, с самого начала пребывания в России поставившей перед собой цель прийти к власти. В своих мемуарах, к которым не
имели доступа советские исследователи, она пишет о нем, как о грубом, никчемном, неумном человеке, нашедшем себе друзей в
России не в высшем свете, а среди лакеев и горничных, которые научили его дурным манерам и привычке напиваться «в стельку».
Не хотелось бы на этих страницах представлять человека, внесшего в Дом Романовых новую линию — Голштинскую, в столь
негативном свете, исходя из характеристики, данной ему его супругой, которая хитро и осознанно старалась всячески
дискредитировать герцога и изобразить его как незадачливого мужа и глупого человека. Она была в этом просто заинтересована.
Недаром Петр называл свою супругу не иначе, как «хитрая головка». Но одно можно сказать с уверенностью — властолюбием
племянник Елизаветы не отличался.
Развитие наследника престола как бы остановилось раньше его роста. К серьезным вещам он часто относился, как ребенок, а к
детским затеям серьезно, как взрослый, даже будучи женат, он не расставался со своими игрушками, любил играть в солдатиков,
резвиться с собаками. В поступках Петра легкомысленная беспечность сочеталась иногда с трусостью, которая, в конечном итоге, и
погубила его.
Одиннадцатый царь из Дома Романовых родился в Киле. Матери своей не знал, она умерла через три месяца после его
рождения. Детство он провел в замке Голштинских герцогов, в основном среди военных. С семилетнего возраста его начали обучать
военному искусству, учили маршировке, ружейным приемам, вместе с молодыми людьми при дворе герцога направляли в караул,
разрешали присутствовать на парадах. Все это мальчику очень нравилось, и он охотно впитывал в себя все военные премудрости,
проводя свои дни в дворцовой казарме в окружении офицеров и солдат. Был он некрепкого телосложения и не обладал какими-либо
способностями. Но в его жилах текла кровь Романовых, хотя и более чем наполовину разбавленная немецкой кровью.
В одиннадцать лет Петр остался без отца и взят был под опеку дядей-принцем Адольфом, епископом Эйтинским, возведенным
впоследствии на шведский престол. Около трех лет после смерти герцога Карла Фридриха мальчик жил полностью под наблюдением
строгих учителей, принцип которых был истинно немецкий: «Люби сердцем, а воспитывай рукой». Всю жизнь ему не хватало
материнской ласки. Да и воспитание он получил не самое лучшее. Оно было доверено гофмаршалу Брюммеру, который по складу
своего характера больше был солдат, чем педагог. Он установил для осиротевшего мальчика — тогда еще наследника ГолштейнГотторпского княжества — настоящий казарменный распорядок. Многочисленные запреты, строгие наказания и унижения сделали
его боязливым, раздражительным, упрямым и резким в суждениях, подрывали здоровье и так физически слабо развитого ребенка.
Особых наук он не постиг, интереса к чтению не приобрел, хотя учили наследника, естественно, многому. Читал только немецкие
книги, предпочитая лютеранские молитвенники и литературу о юридических процессах; ненавидел латынь настолько, что позднее в
своей петербургской библиотеке запретил помещать книги на латинском языке. А вот игра на скрипке была ему по душе, причем
играл он самозабвенно и, говорят, настолько профессионально, что мог выступать с оркестром. Свою скрипку он взял с собой,
отправляясь в Россию, далекую и совершенно незнакомую для него страну, к которой мальчик, выросший в немецком герцогстве,
вовсе не питал положительных чувств.
Как внучатый племянник сестры Карла XII, пришедшей к власти после смерти последнего, сын Голштинского герцога
предназначался в наследники шведской короны, и потому его воспитывали в духе лютеранской религии. В России ему предстояло
поменять веру. Сделать его православным так, собственно, и не удалось, хотя его тетушка-императрица приложила немало усилий к
тому.
Заняться образованием своего племянника Елизавета поручила немцу Штелину, профессору Российской Академии наук. Уроки
проводились по составленной Штелином программе, в ней особое внимание уделялось русскому и французскому языкам, которые
давались юноше особенно трудно. Немало усилий потребовалось преподавателям и для обучения наследника основам географии, а
также истории России и соседних государств.
Однако учеба Петра не дала сколько-нибудь заметных результатов: мальчик при первом же удобном случае ускользал от
преподавателей, чтобы поиграть со своими оловянными солдатиками, а кроме того, этому мешала сама придворная жизнь:
различные торжества, приемы, балы, маскарады, на которых наследник должен был присутствовать, так как этого хотела
императрица, а не повиноваться ее воле он не мог.
Сам же племянник явно скучал по военным парадам и церемониальным маршам. Да и Россия ему не понравилась. Страстный
поклонник всего немецкого, Петр, хоть и стал наследником русского престола, чувствовал себя здесь чужим. Разве что в Петербурге,
на Невском проспекте, он мог ощущать присутствие своей немецкой родины: двойной ряд немецких лавок, ганзейские конторы,
лютеранские храмы, да и говорили там на том же языке, что и сами голштинцы. Но это был лишь маленький островок в огромном
океане российских просторов, где его одолевал страх. Он не раз высказывал убеждение, что в этой стране ему придется погибнуть.
Ну а поближе узнать родину своего деда, выучить язык, впитать в себя истоки православной веры, сблизиться с русскими людьми —
к этому Петр просто не стремился. Он с пренебрежением относился даже к внешнему соблюдению православного ритуала, строго
выдерживаемого его тетушкой-императрицей. Ему ненавистна была роль позолоченной куклы, выставляемой на каждой церемонии,
на каждом вечере. Не принял он и русские обычаи. Особенно неприятна ему была русская баня. Да и многое другое, связанное с
Россией, внуку Великого Петра было чуждо. Так и рос он иноземцем, не поддававшимся прививке русского духа. Переселение в
страну, которую он никогда не считал своей, хотя она готова была дать ему царскую корону, он рассматривал как ссылку.
Любовь сына русской царевны принадлежала родной для него Голштинии. Он часто с неподдельной тоской вспоминал страну,
где родился и вырос. Самым большим для него праздником были дни, когда ему привозили из Голштинии устрицы или креветки. В то
время эти продукты моря считались в Петербурге редким деликатесом: поставлять их было очень трудно, поскольку они не подлежат
долгому хранению. Поэтому получить свежие устрицы из Шлезвига или Гузума удавалось не часто.
Несмотря на свой переезд на родину матери в качестве наследника русского престола, Петр сохранил за собой свое маленькое
герцогство, а достигнув совершеннолетия, получил возможность им управлять. Отныне он жил, главным образом, интересами и
заботами Голштинии. Как-то ему доложили о долгах Голштинского герцогства, которые не могут быть оплачены. Петр попросил у
императрицы Елизаветы необходимую сумму и заплатил долги.
Однако с годами внук Петра Первого стал более серьезно относиться к своему назначению и задумываться о своей предстоящей
миссии, которую избрал отнюдь не по доброй воле. Такими мыслями он делился с кумиром своего сердца — прусским королем
Фридрихом II. С ним наследник престола поддерживал тесный контакт, излагая в письмах свои идеи преобразования страны, которой
ему предстояло управлять. С помощью Фридриха II у Петра сформировался план создать в будущем современное законоправное
государство в России, свободное от произвола и коррупции в высших эшелонах власти, с прогрессивной системой образования и
центральным командованием армией и флотом. Он решил придерживаться принципа прусского государя: «Монарх является первым
слугой своего государства», а не принципа французских королей: «Государство — это я».
После приезда в Россию пройдет почти двадцать лет, прежде чем голштинский герцог унаследует царскую корону и сможет
вплотную подойти к осуществлению своих планов. Но вместо того чтобы использовать все это время для изучения страны, которую
ему предстоит преобразовывать, он создал свой собственный мирок внутри замка Ораниенбаума — бывшего дворца Александра
Меншикова, который царствующая тетушка передала своему племяннику в качестве свадебного подарка. Петр выписал из Голштинии
роту солдат, и здесь, недалеко от Петербурга, где проводил лето так называемый «малый двор», был построен настоящий
укрепленный лагерь. Петр с детства был увлечен военным делом и как-то признался, что ему интереснее видеть развод солдат, чем
какой-либо балет или театральное представление. Однако военное дело было не предметом его изучения, а лишь своего рода
забавой. В отличие от деда, создавшего «потешные войска», чтобы научиться воевать, внука интересовала лишь внешняя сторона
военной службы: красота мундира, выправка солдат, смена караула. Создав свою голштинскую армию, Петр почти всегда стал носить
голштинский мундир, который раньше надевал лишь украдкой и только в своих покоях, так как это не нравилось его тетушке-царице.
Сине-красно-белые цвета голштинской формы резко контрастировали с традиционной зеленой формой русского солдата.
В своей тесно облегающей военной форме наследник выглядел довольно смешным: высокие ботинки, зашнурованные так туго,
что он не мог согнуть колени, поэтому ходил на прямых ногах, а сидел, лишь вытянув ноги, да еще большая широкополая шляпа, изпод которой виднелась маленькое лицо с узким, гладко выбритым подбородком. На груди с некоторых пор он стал носить орден
Черного Орла, врученный ему прусским королем.
С императрицей Елизаветой, которая с самого начала отказалась от немцев и призвала вместо них в Россию французов и
которой личность короля Пруссии была крайне антипатична, у племянника отношения не сложились. Тетушке не удалось завладеть
мальчиком в той степени, как ей бы хотелось, и поэтому она не скрывала своей ревности. Всех приближенных, к которым, как
полагала царица, наследник начинал испытывать чувство дружбы, она немедленно удаляла и заменяла новыми. Это чаще всего были
шпионы и доносчики, состоявшие на службе у государыни. Истинных друзей среди русских Петр так и не приобрел.
Не получилось гармонии и в браке с немецкой принцессой. До свадьбы он смотрел на нее всего лишь как на свою кузину,
олицетворявшую для него часть родной Германии, ну а в ночь после свадьбы… Он ужинал со своими придворными до позднего часа,
а когда вошел в спальные покои, был удивлен, что его кровать уже занята — там лежала его кузина. Он отодвинул ее немного в
сторону и улегся. Молодой муж уснул мертвым сном…
Примерно так описывается первая брачная ночь наследника российского престола. За ней следовали другие подобные ночи, и
весь двор напрасно всматривался в очертания фигуры молодой супруги, надеясь найти изменения, свидетельствующие о том, что она
скоро станет матерью. Не помогали и наставления приближенных императрицы, которые получала Екатерина: «…быть более
покорной… казаться услужливой, приятной, влюбленной, пылкой, даже, в случае надобности, употребить, наконец, все средства,
чтобы добиться нежности своего супруга и выполнить свой долг».
Лишь на девятый год супружества немецкая принцесса разрешилась сыном. Отцу ребенка, названного Павлом, было в это
время двадцать шесть лет. Поговаривали, правда, что отцом мальчика является вовсе не Петр, а граф Салтыков. Но какая
политическая фигура обходится без сплетен?! Во всяком случае у самого наследника престола сомнений, что это его ребенок, не
было, как не было сомнений и у его тетушки, не скрывавшей своей радости и взявшей уход за младенцем полностью в свои руки.
Супруги выполнили свое предназначение, но от этого их отношения не стали лучше. А вот с дочерью Бирона — принцессой
Курляндской, ставшей фрейлиной императрицы, Петр подружился. Она была умна, маленькая, с горбом, но с прекрасными
каштановыми волосами и выразительными чудесными глазами. Петр говорил с ней только по-немецки и очень симпатизировал.
Еще царь приблизил к себе веселую толстушку Елизавету Воронцову, племянницу канцлера, с которой любил проводить время.
Что он нашел в этой Елизавете? Этот вопрос задавали себе многие придворные, наблюдая за их отношениями. Она — маленького
роста, курносая, с лицом, покрытым оспинками, с легкой хромотой; он — длинный, сухощавый и тоже с рябоватым лицом,
свидетельствующим о перенесенной болезни. Но именно то тепло, которого ему недоставало всю жизнь, Петр ощущал рядом с этой
девушкой. Она могла часами слушать его игру на скрипке, могла приласкать его собаку, могла наконец, подчиниться его воле и
настроению…
Итак, смерть тетушки не вызвала горьких слез у племянника. На российский трон он вступил под именем Петр III. Став
самодержавным властителем Русской империи, он сразу преобразился, сделался как-то особенно серьезен. Правил Петр III всего
шесть месяцев и пять дней. Конечно, это немного, чтобы проявить себя, но некоторые полезные шаги он сделал, уже не боясь чьихто замечаний и оставаясь самим собой.
Без всякого сопровождения он выезжал верхом на коне к народу, раздавал бедным деньги, которые брал из дворцовых
сундуков, разговаривал запросто с людьми. В отношении придворных и государственных служащих новый император не проявил
произвола: никого не уволил, не стал преследовать своих бывших врагов. Для всех политических заключенных он объявил амнистию;
тысячи людей, ранее сосланных в Сибирь, получили возможность вернуться из ссылки, и среди них был граф Миних, заслуги
которого перед Россией Петр III высоко ценил. Что касается Миниха, хочется добавить, что, вернувшись почти восьмидесятилетним
стариком, он влюбился в молодую графиню Строганову, известную в Петербурге красавицу, и писал ей страстные письма. Энергия в
Минихе все еще кипела.
Первым государственным актом нового императора был отказ от участия в Семилетней войне и перемирие с Пруссией. Русским
войскам было приказано освободить все оккупированные прусские земли, состоялся обмен военнопленными. В ответ на этот шаг
Фридрих II произвел русского царя в полковники прусского пехотного полка, что, казалось бы, вовсе не соответствовало его сану.
Однако Петр принял этот чин и назначил в свою очередь прусского короля полковником Второго московского пехотного полка. Все
это не могло не вызвать негодования российского дворянства и армии. А Фридрих II писал российскому императору: «Государь, мой
брат! Поздравляю Ваше Величество с восшествием на престол. Я могу Вас уверить, что из всех полученных Вами поздравлений нет
ни одного более искреннего поздравления; никто более меня не пожелает Вашему Величеству благоденствия и восстановления
между двумя государствами хороших отношений, которые, к несчастию, враги мои из иноземных выгод интригами нарушили…
Примите уверение в высоком уважении, с которым есть, Государь, мой брат, Вашего Императорского Величества вернейший и добрый
брат Фридрих».
Тотчас после восшествия на престол император Петр III вызвал из-за границы своего дядю, принца Георга Голштинского,
генерала прусской армии. В России ему было присвоено звание генерал-фельдмаршала и выделено очень внушительное жалованье.
Вместе с ним прибыли и два его сына. Первый, Вильгельм Август, начал службу на флоте, второй, Петр Фридрих, в сухопутных
войсках. Желая видеть вокруг себя побольше голштинцев, Петр пригласил на государственную службу и самого герцога ГолштейнБекского, назначив его генерал-фельдмаршалом. Но шестидесятишестилетний герцог отклонил приглашение российского царя,
сославшись на свой возраст и усиливающуюся глухоту. А вот его младший брат, Петр Август, который еще раньше имел с великим
князем Петром Федоровичем дружеский контакт, прибыл в российскую столицу и пробыл на императорской службе до конца своих
дней. Сначала он был назначен генерал-губернатором Петербурга, а затем был переведен в Ревель, где скончался в весьма
преклонном возрасте.
Гвардейская элита была распущена, лейб-гвардия упразднена. Вместо нее император приказал ввести в столицу голштинские
войска. Гвардейских солдат и офицеров было велено переодеть в новую форму, по образцу прусской.
Все это, естественно, вызывало недовольство и ропот среди русских солдат и офицеров. Некоторые прямо заявляли: «Эти
проклятые немцы все проданы прусскому королю. Вот навезли в Россию изменников». Сам же российский государь, как отмечали
современники, с каким-то особым энтузиазмом старался во всем подражать Фридриху II, как в отношении своей внешности, так и в
отношении всего, что касалось военной службы. В первые же недели своего правления он начал укреплять порядок и дисциплину в
армии, особенно в дворцовой гвардии, отличавшейся чрезвычайной распущенностью. Не замечая, что терпение гвардии может
иссякнуть, одиннадцатый царь Романов чувствовал себя вполне уверенно, а когда прусский король, с которым Петр находился в
постоянной переписке, посоветовал ему быть осторожным и не терять бдительности, он заявил, что нет оснований для беспокойства,
так как солдаты называют его «отцом» и говорят, что предпочитают правление мужчины правлению женщин. «Я один пешком гуляю
по улицам Петербурга, — писал император России королю Пруссии, — и если бы кто-нибудь хотел мне причинить зло, то давно бы
мог исполнить свой замысел». Такая самоуверенность стоила Петру III жизни. Это показали дальнейшие события…
Как уже отмечалось, о личности этого представителя династии Романовых традиционно писали негативно, стараясь
подчеркнуть и даже несколько преувеличить его отрицательные качества: вздорность, раздражительность, лживость, дурные вкусы и
привычки, ограниченность. Но заняв российский трон, Голштинский принц как-то сразу преобразился. В нем проснулась
необыкновенная энергия и неукротимая жажда деятельности, он всюду хотел быть лично, все видеть собственными глазами, и
многое, что он видел, сделать лучше или переделать. При этом у него не было никакой политической гибкости в государственных
вопросах, а были лишь доверчивость и желание работать.
С семи часов утра император был уже на ногах. Выпив кофе и выкурив трубку, он выслушивал от своих генералов и флигельадъютантов последние новости, а в восемь был уже в своем кабинете, чтобы принимать руководителей коллегий и прочих
государственных деятелей с подробными докладами, стараясь при этом вникать во все дела. Это продолжалось обычно не менее трех
часов. Затем со своими приближенными государь спешил на Дворцовую площадь, где каждый день производился развод караула от
какого-нибудь гвардейского полка. Одет он обычно был по прусскому образцу: короткий кафтан из зеленого сукна, сапоги с
заостренными носками, портупея с длинной шпагой, поясной шарф, шляпа, обшитая широким галуном и с маленькой кокардой, в
руках перчатки и трость. После развода Петр отправлялся в Сенат и в Синод, где, как утверждают историки, после смерти его
великого предка ни разу не была ни одна из государынь России. Посещал император и Адмиралтейство, бывал на Монетном дворе,
осматривал фабрики, вникал в проблемы, возникавшие при строительстве Зимнего дворца, длившемся уже несколько лет. Своей
кипучей деятельностью и интересом ко всему он в это время напоминал деда, Петра Первого.
Около трех часов царь садился обедать, причем не один, а в обществе не менее десяти человек, а иногда и намного больше.
Супруга его, Екатерина, редко присутствовала на этих обедах. За столом пили вино или пунш, вели оживленные беседы. После обеда
государь отдыхал, затем либо шел в свой рабочий кабинет, либо предлагал кому-нибудь из своих приближенных сыграть с ним
партию в бильярд или в шахматы, или посидеть за карточным столом. Во время ужина вновь собиралась избранная компания, и
трапеза продолжалась порой до поздней ночи. Нередко государь сам ехал в гости, чаще всего вместе с супругой, но домой он
возвращался всегда после нее, иногда под утро, что, однако, не мешало ему начинать свой рабочий день, как только куранты
Петропавловского собора пробьют семь часов утра: в голове у Петра III было множество идей, которые он обязательно хотел
воплотить.
Император разработал целый ряд реформ, которые хотел бы претворить в жизнь. Он намеревался продолжить то, что когда-то
начинал его дед, Петр Великий, и одновременно быть достойным учеником своего кумира Фридриха, названного потомками
Фридрихом Великим. Так, император прислал в Сенат новый свод законов, составленный на основе прусских законов, и дал приказ
руководствоваться ими на территории всей России.
Предпринял Петр III и немало чисто практических шагов: распустил Тайную канцелярию, принесшую столько бед многим
достойным представителям Российского государства, отменил пытки, издал ряд указов по развитию торговли с другими странами,
ликвидировал налог на соль, что значительно облегчило положение бедноты, зато ввел налог на имущество богатых и намеревался
ввести новые налоги на имущество церкви и монастырей; позволил бежавшим за границу раскольникам вернуться в Россию, запретив
при этом преследовать за раскол; освободил российское дворянство от воинской обязанности, издав указ о вольности дворянской. О
последнем его решении рассказывали следующее.
Ближайшим доверенным лицом Петра III был его секретарь Дмитрий Волков, считавшийся виртуозом в написании указов.
Особенно он прославился благодаря такому случаю. Император как-то хотел принять участие в ночной пирушке со своими
голштинскими друзьями. Чтобы не гневить свою подругу Елизавету Воронцову, он решил скрыть от нее это мероприятие и, позвав
Волкова, в присутствии Воронцовой объявил, что намерен всю ночь провести со своим секретарем, занимаясь государственными
делами. После этого он запер Волкова в пустой комнате вместе с огромной злобной собакой, приказал к утру написать какой-либо
важный указ, а сам отправился на встречу с друзьями. Секретарь долго ломал голову, что бы ему такое сочинить, и вспомнил: два
дня назад государь беседовал с канцлером Воронцовым об освобождении дворян от обязательной военной службы. И, не долго
раздумывая, написал манифест о вольности дворянской. Вернувшись поутру, Петр III о