close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

847.Политическая философия Ч 2 История политической философии Хрестоматия

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Министерство образования и науки Российской Федерации
Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова
ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ
Часть 2
История политической философии
Хрестоматия
Ярославль 2004
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ББК Ф 07я73+Ю.я73
П 50
УДК 101(091)
Составитель д-р филос. наук, проф. Г.М. Нажмудинов
Политическая философия. Ч. 2: История политической философии: Хрестоматия./ Сост. д-р филос. наук, проф. Г.М. Нажмудинов;
Яросл. гос. ун-т. Ярославль, 2004. 115 с.
ISBN 5-8397-0337-0
Первая часть хрестоматии, выпущенная в свет в 2003 году, содержит материал, раскрывающий предмет политической философии,
систему ее методов и место среди философского и политического
знания.
Вторая часть включает историю политической философии, ее генезис, развитие в творчестве как зарубежных, так и российских исследователей.
Предназначена для студентов факультета социально-политических наук ЯрГУ, обучающихся по специальности 020200 Политология (дисциплина «Политическая философия», блок ОПД), очной
формы обучения.
 Ярославский
государственный
университет, 2004
 Г.М. Нажмудинов, 2004
ISBN 5-8397-0337-0
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И. Кант
Метафизика нравов*
§ 45
Государство (civitas) – это объединение множества людей, подчиненных правовым законам. Поскольку эти законы необходимы как
априорные законы, т. е. как законы, сами собой вытекающие из понятий внешнего права вообще (а не как законы статутарные), форма государства есть форма государства вообще, т.е. государство в идее, такое, каким оно должно быть в соответствии с чистыми принципами
права, причем идея эта служит путеводной нитью (norma) для любого
действительного объединения в общность (следовательно, во внутреннем).
В каждом государстве существует три власти, т. е. всеобщим образом объединенная воля в трех лицах (trias politica): верховная
власть (суверенитет) в лице законодателя, исполнительная власть в
лице правителя (правящего согласно закону) и судебная власть (присуждающая каждому свое согласно закону) в лице судьи (potestas legislatoria, rectoria et iudiciaria), как бы три суждения в практическом
силлогизме: большая посылка, содержащая в себе закон всеобщим
образом объединенной воли; меньшая посылка, содержащая в себе
веление поступать согласно закону, т. е. принцип подведения под эту
волю, и вывод, содержащий в себе судебное решение (приговор) относительно того, что в данном случае соответствует праву.
§ 46
Законодательная власть может принадлежать только объединенной воле народа. В самом деле, так как всякое право должно исходить
от нее, она непременно должна быть не в состоянии поступить с кемлибо не по праву. Но когда кто-то принимает решение в отношении
Опубликовано: Кант И. Метафизика нравов: В 2 ч. Ч. 1. Метафизические
начала учения о праве. Ч. 2. Учение о праве. Публичное право. Раздел 1. Государственное право // Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 4. Ч. 2. М.: Мысль, 1965. С. 233 – 240.
*
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
другого лица, то всегда существует возможность, что он тем самым
поступит с ним не по праву; однако такой возможности никогда не
бывает в решениях относительно себя самого (ибо volenti non fit iniuria). Следовательно, только согласованная и объединенная воля всех
в том смысле, что каждый в отношении всех и все в отношении каждого принимают одни и те же решения, стало быть только всеобщим
образом объединенная воля народа, может быть законодательствующей.
Объединенные для законодательства члены такого общества (societas civilis), т. е. государства, называются гражданами (cives), а неотъемлемые от их сущности (как таковой) правовые атрибуты суть:
основанная на законе свобода каждого не повиноваться иному закону, кроме того, на который он дал свое согласие; гражданское равенство – признавать стоящим выше себя только того в составе народа,
на кого он имеет моральную способность налагать такие же правовые
обязанности, какие этот может налагать на него; в-третьих, атрибут
гражданской самостоятельности – быть обязанным своим существованием и содержанием не произволу кого-то другого в составе народа, а своим собственным правам и силам как член общности, следовательно, в правовых делах гражданская личность не должна быть
представлена никем другим.
Только способность голосовать составляет квалификацию гражданина; а эта способность предполагает самостоятельность того в составе народа, кто намерен быть не просто частицей общности, но и ее
членом, т.е. ее частицей, действующей по собственному произволу
совместно с другими. Но это последнее качество делает необходимым различение граждан активных и пассивных, хотя понятие пассивный гражданин кажется противоречащим дефиниции понятия
гражданин вообще. Следующие примеры помогут устранить эту
трудность: приказчик у купца или подмастерье у ремесленника, слуга
(не на государственной службе), несовершеннолетний (naturaliter vel
civiliter), каждая женщина и вообще все те, кто вынужден поддерживать свое существование (питание и защиту) не собственным занятием, а по распоряжению других (за исключением распоряжения со
стороны государства), – все эти лица не имеют гражданской личности, и их существование – это как бы присущность. – Дровосек, которого я нанял в моем дворе, кузнец в Индии, который ходит по домам
со своим молотом, наковальней и кузнечным мехом, чтобы работать
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
там по железу, в сравнении с европейским столяром или кузнецом,
которые могут публично выставлять на продажу изготовленные ими
изделия; домашний учитель в сравнении со школьным преподавателем, оброчный крестьянин в сравнении с арендатором, и т.п. – все это
лишь подручные люди общности, потому что ими должны командовать и их должны защищать другие индивиды, стало быть, они не обладают никакой гражданской самостоятельностью.
Однако эта зависимость от воли других и неравенство ни в коей
мере не противоречат свободе и равенству этих лиц как людей, которые вместе составляют народ; вернее, лишь в соответствии с условиями свободы и равенства этот народ может стать государством и
вступить в [состояние] гражданского устройства. Но иметь в этом
устройстве право голоса, т.е. быть гражданами, а не просто принадлежащими к государству, – этому удовлетворяют не все с равным
правом. В самом деле, из того, что они могут требовать, чтобы все
другие обращались с ними как с пассивными частицами государства
согласно законам естественной свободы и равенства, еще не вытекает
права относиться к самому государству в качестве активных его членов, организовать его или содействовать введению тех или иных законов; отсюда вытекает лишь то, что, какого бы рода ни были положительные законы, на которые они дают свое согласие, они не должны противоречить естественным законам свободы и соответствующему этой свободе равенству всех в составе народа, а именно они не
должны противиться возможности перейти из этого пассивного состояния в активное.
§ 47
Каждая из трех указанных властей в государстве представляет
собой определенный сан, и, как неизбежно вытекающая из идеи государства вообще и необходимая для его основания (конституции), каждая из них есть государственный сан. Все эти власти содержат в себе отношение общего главы (который с точки зрения законов свободы не может быть никем иным, кроме самого объединенного народа)
к разрозненной массе народа как к подданному, т.е. отношение повелителя (imperans) к повинующемуся (subditus). – Акт, через который
народ сам конституируется в государство, собственно говоря, лишь
идея государства, единственно благодаря которой можно мыслить его
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
правомерность – это первоначальный договор, согласно которому все
(omnes et singuli) в составе народа отказываются от своей внешней
свободы, с тем чтобы снова тотчас же принять эту свободу как члены
общности, т.е. народа, рассматриваемого как государство (universi); и
нельзя утверждать, что государство или человек в государстве пожертвовал ради какой-то цели частью своей прирожденной внешней
свободы; он совершенно оставил дикую, не основанную на законе
свободу, для того чтобы вновь в полной мере обрести свою свободу
вообще в основанной на законе зависимости, т.е. в правовом состоянии, потому что зависимость эта возникает из его собственной законодательствующей воли.
§ 48
Все три власти в государстве, во-первых, координированы между
собой наподобие моральных лиц (potestates coordinatae), т. е. одна дополняет другую для совершенства (complementum ad sufficientiam)
государственного устройства; но во-вторых, они также и подчинены
друг другу (subordinatae) таким образом, что одна из них не может
узурпировать функции другой, которой она помогает, а имеет свой
собственный принцип, т. е. хотя она повелевает в качестве отдельного
лица, однако при наличии воли вышестоящего лица; в-третьих, путем
объединения тех и других функций они каждому подданному предоставляют его права.
Об этих трех видах власти, рассматриваемых с точки зрения принадлежащего каждому из них сана, правильно будет сказать, что в
том, что касается внешнего мое и твое, воля законодателя (legislatoris)
безупречна (irreprehensibel), способность к исполнению у верховного
правителя (summi rectoris) неодолима (irresistibel), а приговор верховного судьи (supremi iudicis) неизменяем (inappelabel).
§ 49
Правитель государства (rex, princeps) – это то (моральное или физическое) лицо, которому принадлежит исполнительная власть (potestas executoria); он поверенный государства, назначающий должностных лиц, предписывающий народу правила, согласно которым каждый в составе народа может сообразно с законом (подведением случая под этот закон) что-то приобрести или сохранить свое.
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рассматриваемый как лицо моральное, этот правитель носит название
правления, правительства. Его повеления народу, должностным лицам и их начальникам (министрам), в обязанности которых входит
управление государством (gubernatii), – это предписания, постановления (а не законы); ведь они касаются решения в том или ином отдельном случае и могут быть изменены. Правительство, которое было
бы также законодательствующим, следовало бы назвать деспотическим в противоположность патриотическому, под которым, однако,
подразумевается не отеческое правительство (regimen paternale) – самое деспотическое из всех правительств (к гражданам относятся, как
к детям), а отечественное (regimen civitatis et patriae), при котором само государство (civitas) хотя и обращается со своими подданными как
с членами одной семьи, но в то же время относится к ним как гражданам государства, т.е. по законам их собственной самостоятельности, каждый из них сам себе господин и не зависит от абсолютной
воли другого лица – равного ему или стоящего над ним.
Властитель народа (законодатель), следовательно, не может быть
одновременно правителем, так как правитель подчиняется закону и
связан им, следовательно, другим лицом – сувереном. Суверен может
лишить его власти, снять его или же преобразовать его правление,
однако не может его наказывать (именно такой смысл имеет употребляемое в Англии выражение: «Король, т.е. высшая исполнительная
власть, не может поступать не по праву»); ведь это со своей стороны
было бы актом исполнительной власти, которая есть высшая инстанция принуждения сообразно с законом и тем не менее подлежала бы
принуждению, что само себе противоречит.
Наконец, ни властелин государства, ни правитель не могут творить суд, а могут лишь назначать судей как должностных лиц. Народ
сам судит себя через тех своих сограждан, которые назначены для
этого как его представители путем свободного выбора, причем для
каждого акта особо. В самом деле, судебное решение (приговор) есть
единичный акт общественной справедливости (iustitiae distributivae),
осуществляемый государственным должностным лицом (судьей или
судом) в отношении подданного, т.е. лица, принадлежащего к народу,
стало быть не облеченного никакой властью, причем цель этого акта – присудить (предоставить) ему свое. А так как каждый в составе
народа по этому отношению (к властям) только пассивен, то каждая
из упомянутых выше обеих властей могла бы в спорных случаях, ка7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сающихся своего каждого, вынести подданному несправедливое решение, так как это делал бы не сам народ и не сам он решал бы, виновны или невиновны его сограждане; таким образом, суд обладает
судейской властью применить закон для определения действия в исковом деле и через исполнительную власть каждому взыскать свое.
Следовательно, только народ может творить суд над каждым в его
составе, хотя и опосредствованно, через им самим избранных представителей (суд присяжных). – Кроме того, было бы ниже достоинства главы государства играть роль судьи, т.е. ставить себя в такое положение, когда можно поступать не по праву и таким образом сделать свое решение предметом апелляционной жалобы (a rege male informato ad regem melius informandum).
Итак, таковы три различные власти (potestas legislatoria,
executoria, iudiciaria), благодаря которым государство (civitas) обладает автономией, т.е. само себя создает и поддерживает в соответствии
с законами свободы. – В объединении этих трех видов власти заключается благо государства (salus reipublicae suprema lex est); под благом
государства подразумевается не благополучие граждан и их счастье –
ведь счастье (как утверждает и Руссо) может в конце концов оказаться гораздо более приятным и желанным в естественном состоянии
или даже при деспотическом правлении; под благом государства подразумевается высшая степень согласованности государственного устройства с правовыми принципами, стремиться к которой обязывает
нас разум через некий категорический императив.
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Г.В.Ф. Гегель
Философия права
Часть 3. Нравственность
Раздел 3. Государство*
§ 257
Государство есть действительность нравственной идеи - нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциальная воля,
которая мыслит и знает себя и выполняет то, что она знает и поскольку она это знает. В нравах она имеет свое непосредственное существование, самосознании единичного человека, его знании и деятельности – свое опосредованное существование, равно как самосознание
единичного человека посредством умонастроения имеет в нем как в
своей сущности, цели и продукте своей деятельности свою субстанциальную свободу.
§ 258
Государство как действительность субстанциальной воли, которой оно обладает в возведенном в свою всеобщность особенном самосознании, есть в себе и для себя разумное. Это субстанциальное
единство есть абсолютная, неподвижная самоцель, в которой свобода
достигает своего высшего права, и эта самоцель обладает высшим
правом по отношению к единичным людям, чья высшая обязанность
состоит в том, чтобы быть членами государства.
Примечание. Если смешивать государство с гражданским обществом и полагать его назначение в обеспечении и защите собственности и личной свободы, то интерес типичных людей как таковых оказывается последней Целью, для которой они соединены, а из этого
следует также, что в зависимости от своего желания можно быть или
не быть членом государства. Однако на самом деле отношение государства к индивиду совсем иное; поскольку оно есть объективный
Опубликовано: Гегель Г.В.Ф. Философия права: Пер. с нем. М.: Мысль,
1990. С. 279 - 285.
*
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дух, сам индивид обладает объективностью, истиной и нравственностью лишь постольку, поскольку он член государства. Объединение
как таковое есть самое истинное содержание и цель, и назначение индивидов состоит в том, чтобы вести всеобщую жизнь; их дальнейшее
особенное удовлетворение, деятельность, характер поведения имеют
своей исходной точкой и результатом это субстанциальное и общезначимое. Разумность, рассматриваемая абстрактно, состоит вообще
во взаимопроникающем единстве всеобщности и единичности, а
здесь, рассматриваемая конкретно, по своему содержанию, – в единстве объективной свободы, т.е. всеобщей субстанциальной воли, и
субъективной свободы как индивидуального знания и ищущей своих
особенных целей воли, поэтому она по форме состоит в мыслимом,
т.е. в определяющем себя общими законами и основоположениями,
действовании. Эта идея в себе и для себя – вечное и необходимое бытие духа. Что же касается того, каково же или каково было историческое происхождение государства вообще, вернее, каждого отдельного
государства, его прав и определений, возникло ли оно из патриархальных отношений, из страха или доверия, из корпорации и т.д., как
постигалось сознанием и утверждалось в нем то, на чем основаны такие права, как божественное или позитивное право, договор, обычай
и т.д., то этот вопрос к самой идее государства не имеет никакого отношения и в качестве явления представляет собой для научного познания, о котором здесь только и идет речь, чисто историческую проблему; что же касается авторитета действительного государства, то,
поскольку для этого нужны основания, они заимствуются из форм
действующего в нем права. Философское рассмотрение занимается
только внутренней стороной всего этого, мыслимым понятием. В области выявления этого понятия заслуга Руссо состоит в том, что он
определил в качестве принципа государства тот принцип, который не
только по своей форме (например, социальный инстинкт, божественный авторитет), но и по своему содержанию есть мысль, а
именно само мышление, воля. Однако ввиду того что он понимал волю лишь в определенной форме единичной воли (как впоследствии и
Фихте), а всеобщую волю – не как в себе и для себя разумное в воле,
а только как общее, возникающее из этой единичной воли как сознательной, то объединение единичных людей, в государстве превращается у него в договор, основанием которого служит, таким образом,
их произвол, мнение и решительно выраженное по их желанию со10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гласие, а из этого вытекает дальнейшие чисто рассудочные выводы,
уничтожающие в себе и для себя сущее божественное, его абсолютный авторитет и величие. Поэтому, обретя власть, эти абстракции, с
одной стороны, правда, явили нам впервые за все время существования человеческого рода невероятное зрелище – ниспровержение всего
пребывающего и данного, для того чтобы создать конституцию великого действительного государства с самого начала и из мысли, стремясь дать ему в качестве основы лишь мнимо разумное; однако, поскольку, с другой стороны, все это были только лишенные идеи абстракции, они привели эту попытку к ужасающим и вопиющим событиям. В противовес принципу единичной воли следует напомнить об
основном понятии, которое заключается в том, что объективная воля
есть в себе в своем понятии разумное, вне зависимости от того, познается она или не познается единичным человеком, соответствует
или не соответствует она его желанию; напомнить, что противоположное, субъективность свободы, знание и воление – субъективность
свободы, которая одна утверждается упомянутым принципом Руссо,
содержит только один, поэтому односторонний момент идеи этой воли, которая такова лишь потому, что она есть столько же в себе, как и
для себя. Другой противоположностью мысли, согласно которой государство постигается познанием как для себя разумное, является
мнение, принимающее внешние черты явления – случайность нужды,
потребность в защите, силу, богатство и т.д. – не за моменты исторического развития, а за субстанцию государства. Здесь принципом познания также служит единичность индивидов, однако даже не мысль
этой единичности, а, напротив, эмпирические единичности со стороны их случайных свойств – силы и слабости, богатства и бедности, и
т.д.
Прибавление. Государство в себе и для себя есть нравственное
целое, осуществление свободы, и абсолютная цель разума состоит в
том, чтобы свобода действительно была. Государство есть дух, пребывающий в мире и реализующийся в нем сознательно, тогда как в
природе он получает действительность только как иное себя, как
дремлющий дух. Лишь как наличный в сознании, знающий самого
себя в качестве существующего предмета, он есть государство. В
свободе надо исходить не из единичности, из единичного самосознания, а лишь из его сущности, ибо эта сущность независимо от того,
знает ли человек об этом или нет, реализуется в качестве самостоя11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельной силы, в которой отдельные индивиды не более чем моменты:
государство – это шествие Бога в мире; его основанием служит власть
разума, осуществляющего себя как волю. Мысля идею государства,
надо иметь в виду не особенные государства, не особенные институты, а идею для себя, этого действительного Бога. Каждое государство, пусть мы даже в соответствии с нашими принципами объявляем
его плохим, пусть даже в нем можно познать тот или иной недостаток, тем не менее, особенно если оно принадлежит к числу развитых
государств нашего времени, содержит в себе существенные моменты
своего существования. Но так как легче выявлять недостатки, чем постигать позитивное, то легко впасть в заблуждение и, занимаясь отдельными сторонами, забыть о внутреннем организме самого государства. Государство – не произведение искусства, оно находится в
мире, тем самым в сфере произвола, случайности и заблуждения;
дурное поведение может внести искажения в множество его сторон.
Однако ведь самый безобразный человек, преступник, больной, калека – все еще живой человек, утвердительное жизнь существует, несмотря на недостатки, а это утвердительное и представляет здесь интерес.
§ 259
Идея государства обладает: а) непосредственной действительностью и есть индивидуальное государство как соотносящийся с собой
организм, государственный строй или внутреннее государственное
право;
b) она переходит в отношение отдельного государства к другим
государствам – внешнее государственное право;
c) она есть всеобщая идея как род и абсолютная власть, противополагающая себя индивидуальным государствам, дух, который сообщает себе в процессе всемирной истории свою действительность.
Прибавление. Государство как действительное есть по существу
индивидуальное государство, и сверх того еще и особенное государство. Индивидуальность следует отличать от особенности: индивидуальность есть момент самой идеи государства, тогда как особенность
принадлежит истории. Государства как таковые независимы друг от
друга, и отношение между ними может быть лишь внешним, поэтому
над ними должно быть связующее их третье. Это третье есть дух, ко12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
торый во всемирной истории сообщает себе действительность и
представляет собой абсолютного судью над нею. Несколько государств, образуя союз, могут, правда, составить суд над другими государствами; между государствами могут возникнуть объединения, как,
например, Священный союз, но эти союзы всегда только относительны и ограниченны, подобно вечному миру. Единственный абсолютный судья, который всегда выступает, и выступает против особенного, есть в себе и для себя сущий дух, выступающий во всемирной истории как всеобщее и как действующий род.
Г.В.Ф. Гегель
Философия права
Часть третья. Нравственность
Раздел третий. Государство*
§ 271
Политическое устройство, во-первых, есть организация государства и процесс его органической жизни в соответствии с самим собой,
в этом соотношении оно различает свои моменты внутри самого себя
и разворачивает их до прочного пребывания.
Во-вторых, оно в качестве индивидуальности есть исключающее
единое, которое тем самым относится к другим, обращает, следовательно, свое различие вовне и, согласно этому определению, полагает
внутри самого себя свои пребывающие различия в их идеальности.
Прибавление. Подобно тому как раздражимость в живом организме сама есть, с одной стороны, нечто внутреннее, принадлежащее
организму как таковому, так здесь отношение вовне есть направленность на внутреннее. Внутреннее государство как таковое есть гражданская власть, направленность вовне – военная власть, которая, однако, в государстве есть определенная сторона в нем самом. Равновесие между обеими сторонами – главное в состоянии государства.
Иногда гражданская власть совершенно теряет свое значение и опирается только на военную власть, как это происходило во времена
*
Опубликовано: Там же. С. 308 - 311.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
римских императоров и преторианцев; иногда, как в современных государствах, военная власть проистекает из гражданской власти; это
происходит в тех случаях, когда все граждане несут воинскую повинность.
1. Внутреннее государственное устройство для себя
§ 272
Государственное устройство разумно, поскольку государство
различает и определяет внутри себя свою деятельность в соответствии с природой понятия, причем так, что каждая из этих властей есть
сама в себе тотальность посредством того, что она действенно имеет
и содержит в себе другие моменты; и так как они выражают различие
понятия, они всецело остаются в его идеальности и составляют лишь
одно индивидуальное целое.
Примечание. О государственном устройстве, как самом разуме, в
новейшее время идет бесконечная болтовня, и в Германии наиболее
плоские утверждения преподносят миру те, кто убедил себя в том,
что они лучше всех, и даже единственные, понимают, что такое государственное устройство, причем все остальные, и прежде всего правительства, ничего в этом не понимают; свое неоспоримое право на
это понимание они видели в том, что основу всех их поверхностных
утверждений составляют якобы религия и благочестие. Неудивительно, что эта болтовня привела к тому, что разумным людям слова «разум», «просвещение», «право» и т.д., а также «государственный
строй» и «свобода» стали внушать отвращение, и стало казаться постыдным участвовать в обсуждении вопроса о политическом строе.
Однако можно по крайней мере надеяться на то, что следствием этого
пресыщения будет более всеобщее распространение убеждения, что
философское познание подобных предметов может сложиться не из
резонерства, а из соображений целей, оснований и полезности, а тем
более не на основе душевных движений, любви и воодушевления, а
только на основе понятия, и что те, кто считает божественное непостижимым а познание истины пустой затеей, должны воздержаться от
участия в обсуждении этих вопросов. Во всяком случае ни эта непереваренная болтовня, ни эта назидательность, которые они черпают
из глубин своей души и восторженности, притязать на внимание философии не могут.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из ходячих представлений, относящихся к § 269, следует упомянуть представление о необходимом разделении властей в государстве – чрезвычайно важном определении, которое, взятое в своем истинном смысле, с полным правом могло бы рассматриваться как гарантия публичной свободы; но именно те, кто мнят, что говорят о нем
с восторженностью и любовью, ничего о нем не знают и знать не хотят, ибо в нем именно и заключается момент разумной определенности. Принцип разделения властей и содержит существенный момент
различия, реальной разумности; однако в понимании абстрактного
рассудка в нем заключается частью ложное определение абсолютной
самостоятельности властей по отношению друг к другу, частью одностороннее понимание их отношения друг к другу как негативного,
как взаимного ограничения.
При таком воззрении предполагается враждебность, страх каждой
из властей перед тем, что другая осуществляет против нее как против
зла, и вместе с тем определение противодействия ей и установление
посредством такого противовеса всеобщего равновесия, но не живого
единства. Лишь самоопределение понятия внутри себя, а не какиелибо другие цели и соображения полезности представляет собой источник абсолютного происхождения различенных, и лишь благодаря
ему государственная организация есть внутри себя разумное и отображение разума. О том, как понятие, а затем, более конкретно, идея
определяют себя в самих себе и тем самым абстрактно полагают свои
моменты всеобщности, ее единичности, можно узнать из логики – но
не из общепринятой. Вообще брать своим исходным пунктом негативное, в качестве первого – воление зла и недоверие к нему и, исходя из этой предпосылки, хитроумно изобретать плотины, которые для
своего действия нуждаются лишь в противостоящих им плотинах, –
всё характеризует по мысли негативный рассудок, по настроению –
воззрение черни. Самостоятельностью властей, например исполнительной и законодательной, как их обычно называют, непосредственно положено, как мы это видели в большом масштабе разрушение государства, – или, поскольку государство по существу сохраняется,
возникает борьба, в результате которой одна власть подчиняет себе
другую и тем самым создает единство, какой бы характер оно ни носило, и, таким образом, спасает существенное, пребывание государства.
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Прибавление. В государстве не следует желать ничего, что не есть
выражение разумности. Государство – это мир, созданный духом для
себя; поэтому оно имеет определенное в себе и для себя сущее продвижение. Как часто говорят о мудрости Бога, проявляющейся в природе. Однако не следует думать, что физический мир природы выше,
чем мир духа, ибо, насколько дух выше природы, настолько же государство выше физической жизни. Поэтому государство следует почитать как нечто божественное в земном и понимать, что если трудно
постигнуть природу, то еще бесконечно более трудно постигнуть государство. В высшей степени важно, что в новейшее время обретены
определенные воззрения на государство вообще и что такое внимание
уделяется обсуждению и созданию конституций. Но этого недостаточно; необходимо, чтобы к разумному делу подходили с разумным
воззрением, знали бы, что существенно и что не всегда существенно
то, что прежде всего бросается в глаза. Власти в государстве должны,
в самом деле, быть различены, но каждая должна в самой себе образовать целое и содержать в себе другие моменты. Говоря о различенной деятельности властей, не следует впадать в чудовищную ошибку,
понимать это в том смысле, будто каждая власть должна пребывать
для себя абстрактно, так как власти должны быть различены только
как моменты понятия. Если же, напротив, различия пребывают абстрактно для себя, то совершенно ясно, что две самостоятельности не
могут составить единство, но должны породить борьбу, посредством
которой будет либо расшатано целое, либо единство будет вновь восстановлено силой. Так, в период французской революции то законодательная власть поглощала так называемую исполнительную власть,
то исполнительная – законодательную власть, и нелепо предъявлять
здесь моральное требование гармонии, ибо если мы отнесем все к
сердечным побуждениям, то, безусловно, избавим себя от всякого
труда; но хотя нравственное чувство и необходимо, оно не может само по себе определять государственные власти. Следовательно, все
дело в том, чтобы определения властей, будучи в себе целым, в существовании все вместе составляли понятие в его целостности. Если
обычно говорят о трех властях, о законодательной, исполнительной и
судебной, то первая соответствует всеобщности, вторая – особенности, но судебная власть не есть третий момент понятия, ибо ее единичность лежит вне указанных сфер.
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
§ 273
Политическое государство распадается, следовательно, на следующие субстанциальные различия:
a) на власть определять и устанавливать всеобщее – законодательную власть;
b) на власть подводить особенные сферы и отдельные случаи под
всеобщее – правительственную власть;
c) на власть субъективности как последнего волевого решения,
власть государя, в которой различенные власти объединены в индивидуальное единство и которая, следовательно, есть вершина и начало целого – конституционной монархии.
Примечание. Развитие государства в конституционную монархию – дело нового мира, в котором субстанциальная идея обрела бесконечную форму. История углубления мирового духа внутрь себя,
или, что то же самое, свободного формирования, в котором идея отпускает от себя свои моменты – и это только ее моменты – в качестве
тотальностей и именно поэтому содержит их в идеальном единстве
понятия, в чем и состоит реальная разумность, – история этого подлинного формирования нравственной жизни есть дело всемирной истории.
Т. Гоббс
Основы философии
Часть 3. О гражданине.
Глава 5. О причинах возникновения государства*
1. Само собой ясно, что действия людей определяются их волей, а
воля – надеждой и страхом, так что, если им представляется, что нарушение законов принесет им большее благо или меньшее зло, чем
их соблюдение, они охотно их нарушают. Ибо надежда на безопасность и самосохранение для каждого состоит в возможности собстОпубликовано: Гоббс Т. Соч.: В 2 т. Т. 1: Пер. с англ. и лат. М.: Мысль,
1989. С. 327 - 332.
*
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
венными силами и средствами предвосхитить явно или скрытно действия своего ближнего. Отсюда понятно, что естественные законы не
предоставляют кому бы то ни было возможности спокойно следовать
им сразу же, как только они становятся известными людям, а поэтому, пока не будет гарантии от нападения со стороны других, у каждого сохраняется его исконное право на самозащиту теми средствами,
какими он посчитает нужным и сможет воспользоваться, значит, право на все, то есть право войны. И для исполнения естественного закона достаточно каждому быть в душе готовым к миру там, где он может быть.
2. Общеизвестна истина, что на войне законы молчат. И это правильно не только в отношении гражданских законов, но и в отношении естественного закона, если имеются в виду не намерения, а действия, как об этом говорится в 27-м пункте главы 3. При этом предполагается, что это не просто война, а война всех против всех, а это и
есть чисто естественное состояние; ведь даже в войне одного народа
против другого народа обычно все же соблюдается некоторая мера.
Поэтому в древности сложился даже определенный своеобразный
способ хозяйствования, который называли – жить награбленным.
Этот образ жизни при сложившемся положении не противоречил закону природы и даже приносил славу тем, кто энергично следовал
ему, не проявлял при этом жестокости. У них было принято, грабя все
остальное, не убивать людей и не трогать пахотных быков и сельские
орудия. Не следует, однако, думать, будто бы их побуждал к этому
закон природы: они просто стремились добыть себе славу и избежать
упрека в чрезмерной жестокости.
3. Следовательно, для сохранения мира необходимо соблюдение
естественного закона; для соблюдения же естественного закона необходима безопасность и нужно знать, óчт
может обеспечить такую
безопасность. Здесь невозможно придумать ничего другого, кроме
того, чтобы каждый обладал такими средствами защиты, которые бы
сделали нападение одного на другого столь опасным, что оба сочли
бы за лучшее для себя протянуть руку, а не поднимать ее на другого.
Но прежде всего очевидно, что согласие двоих или троих отнюдь не
способно обеспечить такого рода безопасность (ибо достаточно присоединиться к одной из сторон одному или нескольким людям, как ей
обеспечена твердая и несомненная победа), что заставляет противника напасть первым. Таким образом, для обеспечения той безопасно18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сти, которую мы хотим получить, необходимо, чтобы число объединяющихся ради взаимопомощи было настолько велико, что увеличение числа врагов на несколько человек не имело бы существенного
значения для достижения победы.
4. Далее, сколь бы велико ни было число объединившихся между
собой ради самозащиты, если, однако, среди них не будет согласия
относительно того, каким образом лучше всего это следует делать, но
каждый на свой лад станет уповать лишь на собственные силы, они
не достигнут ничего, потому что, не имея единого мнения, они станут
лишь мешать друг другу. И даже если они смогут как-то объединиться для единого действия в надежде на победу, добычу или мщение,
все равно в силу различия своих взглядов и устремлений, соперничества и зависти, от природы присущих людям и побуждающих их к
взаимной борьбе, они столь значительно расходятся друг с другом,
что только какая-то общая угроза способна заставить их искать взаимопомощи и мира между собой. Отсюда следует, что согласие большинства, состоящее лишь в направлении всех своих действий к одной
и той же цели и общему благу, то есть общество, созданное только
ради взаимной помощи, не обеспечивает вступающим в соглашение,
то есть своим членам, искомой нами безопасности, позволяющей соблюдать в наших отношениях вышеназванные законы природы, но
необходимо нечто большее для того, чтобы их, пришедших однажды
к взаимному согласию, миру и взаимной помощи ради общего блага,
некий страх удержал бы от новых столкновений, когда какое-то частное благо придет в противоречие с общим…
5. Таким образом, поскольку стремления многих воль, направленных к единой цели, недостаточно для сохранения мира и надежной его защиты, требуется как необходимое средство для обеспечения мира и его защиты единая воля всех людей. А это может осуществиться только в том случае, если каждый подчинит свою волю другой единой воле, будь то воля одного человека или одного собрания,
так что она будет считаться представляющей волю всех и каждого,
какова бы она ни была, в отношении всего того, что необходимо для
достижения общего мира. Собранием (concilium) же я называю множество людей, обсуждающих то, что следует предпринять или чего не
следует предпринимать для общего блага всех людей.
6. А такое подчинение воль всех этих людей воле одного человека либо воле одного собрания происходит тогда, когда каждый из них
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обязуется соответствующим соглашением перед каждым из остальных не противиться воле того человека либо того собрания, которому
он подчинился, то есть не отказывать ему в своих средствах и своей
помощи против кого угодно (ибо предполагается, что он сохраняет за
собой право самозащиты против насилия). Такое подчинение и называется единством. Под волей же собрания понимается воля большинства тех людей, из которых состоит собрание.
7. Хотя сама по себе воля и не является свободной, а только источником свободных действий (ведь мы хотим не желать, а делать) и
поэтому менее всего зависит от размышлений и соглашений, однако
тот, кто подчиняет свою волю воле другого, переносит на этого другого право на свои силы и возможности, и, поскольку все остальные
делают то же самое, в результате тот, кому подчинились, обладает
уже такими силами, что угрозою их применения способен привести
воли всех отдельных людей к единству и согласию.
8. Созданное таким образом единение называется государством,
или гражданским обществом (societas civilis), а также гражданским
лицом (persona civilis). Ибо если существует единая воля всех, то она
и должна приниматься за одно лицо и отличаться от всех отдельных
людей и обозначаться единым наименованием, обладая собственными правами и собственным имуществом. Поэтому ни какой-либо
гражданин, ни все они вместе, за исключением того, чья воля представляет волю всех, не должны считаться государством. Следовательно, государство (civitas), если дать ему определение, есть единая
личность, чья воля на основании соглашения многих людей должна
считаться волею их всех, с тем чтобы оно имело возможность использовать силы и способности каждого для защиты общего мира.
9. Хотя всякое государство есть гражданское лицо, это не значит,
что и, наоборот, всякое гражданское лицо есть государство. Ибо может быть так, что некоторые граждане с разрешения государства образуют одно лицо для ведения определенных дел. Такими гражданскими лицами будут купеческие компании и многие другие объединения. Но они не являются государствами, потому что их члены не
подчинили себя целиком и полностью воле сообщества, а только в
некоторых вопросах, определенных государством, так что любой из
его членов имеет право предъявить иск в суде всему товариществу,
тогда как гражданин не может судиться с государством. Таким обра20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зом, подобные товарищества суть гражданские лица, подчиненные
государству.
10. Во всяком государстве тот человек или то собрание, чьей воле, как было сказано, подчинили свою волю отдельные лица, обладает, как говорят, высшим могуществом (summam potestatem), или верховной властью (summum imperium), или господством (dominum). Это
могущество, или право повелевать, состоит в том, что каждый гражданин перенес всю свою силу и могущество на этого человека или на
это собрание. А так как физически перенести свою силу на другого
никто не может, то это означает не что иное, как отказ от своего права на сопротивление. Каждый гражданин, точно так же, как и всякое
подчиненное гражданское лицо, называется подданным того, кто обладает верховной властью.
11. Из сказанного выше достаточно понятно, каким образом и в
какой последовательности многие естественные лица из стремления к
самосохранению и под действием взаимного страха объединились в
одно гражданское лицо, которое мы назвали государством. При этом
те, кто подчиняется другому из страха, подчиняются либо тому, кого
они страшатся, либо кому-то другому, кому они доверяют, с тем чтобы тот защитил их. Например, побежденные на войне сдаются, чтобы
их не убили (первый случай), и еще не побежденные – дабы не оказаться таковыми (второй случай). Первый способ образования государства основывается на естественном могуществе и может быть назван естественным происхождением государства, второй же основывается на сознательном согласии и решении объединяющихся, и такое происхождение государства связано с установлением. Отсюда и
два рода государств – естественные, например патриархальное и деспотическое, и установленные, которые могут быть названы также и
политическими (гражданскими). В первом – властитель приобретает
себе граждан по собственной воле, во втором – граждане своим собственным решением подчиняют себя господству одного человека или
собрания людей, наделенных верховной властью. Сначала мы будем
говорить об установленном, а затем о естественном государстве. […]
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дж. Локк
Два трактата о правлении
Книга 2. Глава 7. О политическом
или гражданском обществе*
[…] 86. Теперь мы рассмотрим главу семьи со всеми ... подчиненными и родней – женой, детьми, слугами и рабами, которые объединены под домашним правлением в семье; все это, как бы оно ни
было похоже по своему порядку, обязанностям и числу на небольшое
государство, все же весьма далеко от него как по устройству, власти,
так и по цели; или же, если это рассматривать как монархию, a paterfamilias – как абсолютного монарха, то подобная абсолютная монархия будет обладать очень неустойчивой и кратковременной властью,
поскольку уже ясно из вышеизложенного, что глава семьи обладает
весьма определенной и по-разному ограниченной как в отношении
времени так и в отношении размера властью над теми несколькими
лицами, которые составляют эту семью; ведь если не считать рабов (а
семья является в одинаковой степени семьей, и его власть как paterfamilias так же велика независимо от того, имеются ли в этой семье
рабы или нет), то он не обладает законодательной властью над жизнью и смертью никого из них и вообще не имеет никакой власти, которой бы не могла обладать в семье и хозяйка. И совершенно несомненно, что не может иметь никакой абсолютной власти над всей
семьей тот, кто обладает лишь весьма ограниченной властью над каждой отдельной личностью, входящей в эту семью. Но насколько семья или какое-либо подобное общество людей отличаются от того,
что является собственно политическим обществом, мы лучше всего
увидим, рассмотрев, из чего состоит само политическое общество.
87. Человек рождается, как было уже доказано, имея право на
полную свободу и неограниченное пользование всеми правами и
привилегиями естественного закона в такой же мере, как всякий другой человек или любые другие люди в мире, и он по природе обладаОпубликовано: Локк Дж. Соч.: В 3 т.: Пер. с англ. и лат. Т. 3. М.: Мысль,
1988. С. 310 - 313.
*
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ет властью не только охранять свою собственность, т.е. свою жизнь,
свободу и имущество, от повреждений и нападений со стороны других людей, но также судить и наказывать за нарушение этого закона
других, как того заслуживает, по его убеждению, данное преступление, даже смертью, в тех случаях, когда гнусность поступка, по его
мнению, этого требует. Но поскольку ни одно политическое общество не может быть, ни существовать, не обладая само правом охранять
собственность и в этих целях наказывать преступления членов этого
общества, то политическое общество налицо там, и только там, где
каждый из его членов отказался от этой естественной власти, передав
ее в руки общества во всех случаях, которые не препятствуют ему
обращаться за защитой к закону, установленному этим обществом. И
таким образом, всякий частный суд каждого отдельного члена исключается, и общество становится третейским судьей, устанавливая
постоянные правила, беспристрастные и одни и те же для всех сторон, и с помощью людей, получивших от общества полномочия проводить в жизнь эти правила, разрешает все разногласия, которые могут возникнуть между любыми членами этого общества в отношении
всякого правового вопроса, равно как и наказывает те преступления,
которые любой член общества совершил по отношению к обществу,
такими карами, которые установлены законом.
Вследствие этого легко различить, кто находится и кто не находится вместе в политическом обществе. Те, кто объединены в одно
целое и имеют общий установленный закон и судебное учреждение,
куда можно обращаться и которое наделено властью разрешать споры
между ними и наказывать преступников, находятся в гражданском
обществе; но те, кто не имеют такого общего судилища, я имею в виду – на земле, все еще находятся в естественном состоянии, при котором каждый, когда нет никого другого, сам является судьей и палачом, а это, как я уже показал, и есть совершенное естественное состояние.
89. Следовательно, когда какое-либо число людей так объединено
в одно общество, что каждый из них отказывается от своей исполнительной власти, присущей ему по закону природы, и передает ее обществу, то тогда, и только тогда, существует политическое, или гражданское, общество. И это происходит, когда какое-либо число людей, находящихся в естественном состоянии, вступает в общество,
чтобы составить один народ, одно политическое тело под властью
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
одного верховного правительства, или когда кто-либо присоединяется к ним и принимается в какое-либо уже существующее государство.
Тем самым он уполномочивает общество или, что все равно, его законодательную власть создавать для него законы, каких будет требовать общественное благо; он должен способствовать исполнению
этих законов (как своим собственным установлениям). И это переносит людей из естественного состояния в государство, поскольку на
земле появляется судья, имеющий власть разрешать все споры и возмещать любой ущерб, который может быть нанесен любому члену
государства; этим судьей является законодательная власть или назначенное ею должностное лицо. В тех же случаях, когда есть какое-то
число людей, хотя бы и связанных между собой, но не имеющих такой принимающей решения власти, к которой они могли бы обратиться, они все еще находятся в естественном состоянии.
90. Отсюда очевидно, что абсолютная монархия, которую некоторые считают единственной формой правления в мире, на самом деле несовместима с гражданским обществом и, следовательно, не может вообще быть формой гражданского правления. Ведь цель гражданского общества состоит в том, чтобы избегать и возмещать те неудобства естественного состояния, которые неизбежно возникают из
того, что каждый человек является судьей в своем собственном деле.
Это достигается путем установления известного органа власти, куда
каждый член этого общества может обратиться, понеся какой-либо
ущерб или в случае любого возникшего спора, и этому органу должен
повиноваться каждый член этого общества1. В тех случаях, когда существуют какие-либо лица, не имеющие такого органа, к которому
они могли бы обратиться для разрешения каких-либо разногласий
между ними, эти лица все еще находятся в естественном состоянии. И
в таком состоянии находится каждый абсолютный государь в отношении тех, кто ему подвластен. […]
«Общественная власть всего общества выше любого человека, входящего
в это общество; и основное назначение этой власти в том, чтобы давать законы
всем, кто ей подчиняется, и этим законам в таких случаях мы должны повиноваться, если только нет причин, из которых по необходимости явствовало бы,
что закон разума или бога утверждает обратное» (Гукер. Церковн. полит. Кн. 1,
разд. 16).
1
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дж. Локк
Два трактата о правлении
Книга 2. Глава 10. О формах государства*
[…] 132. Поскольку с момента объединения людей в общество
большинство обладало, как было показано, всей властью сообщества,
то оно могло употреблять всю эту власть для создания время от времени законов для сообщества и для осуществления этих законов назначенными им должностными лицами; в этом случае форма правления будет представлять собой совершенную демократию; или же оно
может передать законодательную власть в руки нескольких избранных лиц и их наследников или преемников, и тогда это будет олигархия; или же в руки одного лица, и тогда это будет монархия; если в
руки его и его наследников, то это наследственная монархия; если же
власть передана ему только пожизненно, а после его смерти право назначить преемника возвращается к большинству, то это выборная монархия. И в соответствии с этим сообщество может устанавливать
сложные и смешанные формы правления и в зависимости от того, что
оно считает лучшим. И если законодательная власть первоначально
была передана большинством одному или нескольким лицам лишь
пожизненно или на какое-то ограниченное время, а затем верховная
власть снова должна была вернуться к большинству, то, когда это
происходило, сообщество могло снова передать ее в какие ему угодно
руки и, таким образом, создать новую форму правления. Ибо форма
правления зависит от того, у кого находится верховная власть, которая является законодательной (невозможно предположить, чтобы
низшая власть предписывала высшей или чтобы кто бы то ни было,
кроме верховной власти, издавал законы); в соответствии с этим
форма государства определяется тем, у кого находится законодательная власть.
133. Под государством я все время подразумеваю не демократию
или какую-либо иную форму правления, но любое независимое сообщество (any independent community), которое латиняне обозначили
*
Опубликовано: Там же. С. 337 - 338.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
словом «civitas»; этому слову в нашем языке лучше всего соответствует слово «государство» (commonwealth), оно более точно выражает
понятие, обозначающее такое общество людей, а английские слова
«община» (community) или «город» (city) его не выражают, ибо в государстве могут быть подчиненные общины, а слово «город» у нас
имеет совершенно иное значение, чем «государство». Вот почему во
избежание двусмысленности я стараюсь использовать слово «государство» в этом смысле, в котором, как я обнаружил, его употреблял
король Яков I, и я полагаю, что это подлинное значение данного слова; если же кому-либо это не нравится, то я готов с ним согласиться,
как только он заменит его более подходящим словом. […]
Дж. Локк
Два трактата о правлении
Книга 2. Глава 12. О законодательной,
исполнительной и федеративной власти в государстве*
[…] 143. Законодательная власть – это та власть, которая имеет
право указывать, как должна быть употреблена сила государства для
сохранения сообщества и его членов. Но так как те законы, которые
должны постоянно соблюдаться и действие которых непрерывно, могут быть созданы за короткое время, то нет необходимости, чтобы законодательный орган действовал все время и тогда, когда ему нечего
будет делать. И кроме того, поскольку искушение может быть слишком велико при слабости человеческой природы, склонной цепляться
за власть, то те же лица, которые обладают властью создавать законы,
могут также захотеть сосредоточить в своих руках и право на их исполнение, чтобы, таким образом, сделать для себя исключение не
подчиняться созданным ими законам и использовать закон как при
его создании, так и при его исполнении для своей личной выгоды;
тем самым их интересы становятся отличными от интересов всего сообщества, противоречащими целям общества и правления. Вот почему в хорошо устроенных государствах, где благо целого принимается
во внимание так, как это должно быть, законодательная власть пере*
Опубликовано: Там же. С. 346 – 349.
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дается в руки различных лиц, которые, собравшись должным образом, обладают сами или совместно с другими властью создавать законы; когда же они это исполнили, то, разделившись вновь, они сами
подпадают под действие тех законов, которые были ими созданы; это
для них новая и непосредственная обязанность, которая побуждает их
следить за тем, чтобы они создавали законы для блага общества.
144. Но так как законы, которые создаются один раз и в короткий
срок, обладают постоянной и устойчивой силой и нуждаются в непрерывном исполнении или наблюдении за этим исполнением, то необходимо, чтобы все время существовала власть, которая следила бы
за исполнением тех законов, которые созданы и остаются в силе. И,
таким образом, законодательную и исполнительную власть часто надо разделять.
145. Существует еще одна власть в каждом государстве, которую
можно назвать природной, так как она соответствует той власти, которой по природе обладал каждый человек до того, как он вступил в
общество. Ведь хотя в государстве члены его являются отличными
друг от друга личностями и в качестве таковых управляются законами общества, все же по отношению к остальной части человечества
они составляют одно целое, которое, как прежде каждый из его членов, все еще находится в естественном состоянии по отношению к
остальной части человечества. Отсюда следует, что все споры, которые возникают между кем-либо из людей, находящихся в обществе, с
теми, которые находятся вне общества, ведутся народом; и ущерб,
нанесенный одному из его членов, затрагивает в вопросе о возмещении этого ущерба весь народ. Таким образом, принимая это во внимание, все сообщество представляет собой одно целое, находящееся в
естественном состоянии по отношению ко всем другим государствам
или лицам, не принадлежащим к этому сообществу.
146. Следовательно, сюда относится право войны и мира, право
участвовать в коалициях и союзах, равно как и право вести все дела
со всеми лицами и сообществами вне данного государства; эту
власть, если хотите, можно назвать федеративной. Лишь бы была понята сущность, а что касается названия, то мне это безразлично.
147. Эти две власти, исполнительная и федеративная, хотя они в
действительности отличаются друг от друга, так как одна из них
включает в себя исполнение муниципальных законов общества внутри его самого по отношению ко всему, что является его частями, дру27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гая же включает в себя руководство внешними безопасностью и интересами общества в отношениях со всеми теми, от кого оно может
получить выгоду или потерпеть ущерб, все же эти два вида власти
почти всегда объединены. И хотя эта федеративная власть при хорошем или дурном ее осуществлении имеет огромное значение для государства, все же она менее способна руководствоваться предшествующими постоянными положительными законами, чем исполнительная власть; и поэтому по необходимости она должна предоставляться благоразумию и мудрости тех, в чьих руках она находится, для
того чтобы она была направлена на благо общества. Ведь законы, касающиеся взаимоотношений подданных друг с другом, направлены
на руководство их действиями и вполне могут предшествовать им. Но
то, что следует сделать в отношении иностранцев, во многом зависит
от их поступков и от различных замыслов и интересов, и это по
большей части следует предоставлять благоразумию тех, кому доверена эта власть, чтобы они могли руководствоваться самым лучшим,
что дает их искусство, ради пользы государства.
148. Хотя, как я сказал, исполнительная и федеративная власть в
каждом сообществе в действительности отличается друг от друга, все
же их вряд ли следует разделять и передавать одновременно в руки
различных лиц. Ведь обе эти власти требуют для своего осуществления сил общества, и почти что невыполнимо сосредоточивать силы
государства в руках различных и друг другу не подчиненных лиц или
же создавать такое положение, когда исполнительная и федеративная
власть будут доверены лицам, которые могут действовать независимо, вследствие чего сила общества будет находиться под различным
командованием, а это может рано или поздно привести к беспорядку
и гибели. […]
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Вебер
Политика как призвание и профессия*
[…] Итак, политика, судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти,
будь то между государствами, будь то внутри государства, между
группами людей, которые оно в себе заключает.
В сущности такое понимание соответствует и словоупотреблению. Если о каком-то вопросе говорят: это «политический» вопрос, о
министре или чиновнике: это «политический» чиновник, о некоем
решении: оно «политически» обусловлено, – то тем самым всегда
подразумевается, что интересы распределения, сохранения, смены
власти являются определяющими для ответа на указанный вопрос,
или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности
соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим
целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти «ради нее самой», чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.
Государство, равно как и политические союзы, исторически ему
предшествующие, есть отношение господства людей над людьми,
опирающееся на легитимное (т.е. считающееся легитимным) насилие
как средство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует. Когда и почему они так
поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства
и какие внешние средства служат ему опорой?
В принципе имеется три вида внутренних оправданий, т.е. оснований, легитимности (начнем с них). Во-первых, это авторитет «вечно вчерашнего»: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, – традиционное
господство, как его осуществляли патриарх и патримониальный князь
старого типа. Далее, авторитет внеобыденного личного дара (GnadenОпубликовано: Антология мировой политической мысли: В 5 т. Т. 2. Зарубежная политическая мысль XX века. М.: Мысль, 1997. С. 12 - 29.
*
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
gabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений,
героизма и других, – харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или – в области политического – избранный князьвоеначальник, или избранный всеобщим голосованием выдающийся
демагог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу «легальности», в силу веры в обязательность легального установления (Satzung) и деловой «компетентности», обоснованной рационально созданными правилами, т.е. ориентацией на подчинение при
выполнении установленных правил,– господство в том виде, в каком
его осуществляют современный «государственный служащий» и все
те носители власти, которые похожи на него в этом отношении. Понятно, что в действительности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды – страха перед местью магических сил или властителя, надежды на потустороннее или посюстороннее вознаграждение – и вместе с тем самые разнообразные интересы. К этому мы сейчас вернемся. Но если пытаться выяснить, на
чем основана «легитимность» такой покорности, тогда, конечно,
столкнешься с указанными тремя ее идеальными типами. А эти представления о легитимности и их внутреннее обоснование имеют большое значение для структуры господства. Правда, идеальные типы
редко встречаются в действительности. Но сегодня мы не можем позволить себе детальный анализ крайне запутанных изменений, переходов и комбинаций этих идеальных типов: это относится к проблемам «общего учения о государстве».
В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной харизме вождя, ибо здесь коренится мысль о призвании (Beruf) в
его высшем выражении. Преданность харизме пророка, или вождя на
войне, или выдающегося демагога в народном собрании (Ekklesia)
или в парламенте как раз и означает, что человек подобного типа считается внутренне «призванным» руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому,
что верят в него.
Конечно, главными фигурами в механизме политической борьбы
не были одни только политики в силу их призвания в собственном
смысле этого слова. Но в высшей степени решающую роль здесь играет тот род вспомогательных средств, которые находятся в их рас30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поряжении. Как политически господствующие силы начинают утверждаться в своем государстве? Данный вопрос относится ко всякого
рода господству, т. е. и к политическому господству во всех его формах: традиционной, легальной и харизматической.
Любое господство как форма власти, требующая постоянного
управления, нуждается, с одной стороны, в установке человеческого
поведения на подчинение господам, притязающим быть носителями
легитимного насилия, а с другой стороны – посредством этого подчинения – в распоряжении теми вещами, которые в случае необходимости привлекаются для применения физического насилия: личным
штабом управления и материальными средствами управления.
Штаб управления, представляющий во внешнем проявлении
предприятие политического господства, как и всякое другое предприятие, прикован к властелину, конечно, не одним лишь представлением о легитимности, о котором только что шла речь. Его подчинение
вызвано двумя средствами, апеллирующими к личному интересу: материальным вознаграждением и оказанием почестей. [...]
Можно заниматься политикой, т.е. стремиться влиять на распределение власти между политическими образованиями и внутри их,
как в качестве политика «по случаю», так и в качестве политика, для
которого это побочная или основная профессия, точно так же, как и
при хозяйственной деятельности. Политиками «по случаю» являемся
все мы, когда опускаем свой избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или протестуем на
«политическом» собрании, произносим «политическую» речь, и т.д.;
у многих людей подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками «по совместительству» являются в
наши дни, например, все те доверенные лица и правление партийнополитических союзов, которые – по общему правилу – занимаются
этой деятельностью лишь в случае необходимости, и она не становится для них первостепенным «делом жизни» ни в материальном, ни
в духовном отношении. [...]
Есть два способа сделать из политики свою профессию: либо
жить «для» политики, либо жить «за счет» политики и «политикой».
Данная противоположность отнюдь не исключительная. Напротив,
обычно, по меньшей мере духовно, но чаще всего и материально, делают то и другое: тот, кто живет «для» политики, в каком-то внутреннем смысле творит «свою жизнь из этого» – либо он открыто на31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
слаждается обладанием властью, которую осуществляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства
из сознания того, что служит «делу» («Sache») и тем самым придает
смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком глубоком внутреннем
смысле всякий серьезный человек, живущий для какого-то дела, живет также и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо
более глубокой стороны – экономической. «За счет» политики как
профессии живет тот, кто стремится сделать из нее постоянный источник дохода, «для» политики – тот, у кого иная цель. Чтобы некто в
экономическом смысле мог жить «для» политики, при господстве частнособственнического строя должны наличествовать некоторые, если угодно, весьма тривиальные предпосылки: в нормальных условиях
он должен быть независимым от доходов, которые может принести
ему политика. Следовательно, он просто должен быть состоятельным
человеком или же как частное лицо занимать такое положение в жизни, которое приносит ему достаточный постоянный доход. Так по
меньшей мере обстоит дело в нормальных условиях. [...]
Превращение политики в профессиональную деятельность, которой требуются навыки в борьбе за власть и знание ее методов, созданных современной партийной системой, обусловило разделение
общественных функционеров на две категории отнюдь не жестко, но
достаточно четко: с одной стороны, чиновники-специалисты (Fachbeamte), с другой – «политические» чиновники. «Политические» чиновники в собственном смысле слова, как правило, внешне характеризуются тем, что в любой момент могут быть произвольно перемещены и уволены или же «направлены в распоряжение», как французские префекты или подобные им чиновники в других странах, что
составляет самую резкую противоположность независимости чиновников с функциями судей. [...]
Так какие же внутренние радости может предложить карьера политика и какие личные предпосылки для этого она предполагает в
том, кто ступает на данный путь?
Прежде всего она дает чувство власти. Даже на формально
скромных должностях сознание влияния на людей, участия во власти
над ними, но в первую очередь чувство того, что и ты держишь в руках нерв исторически важного процесса, способно поднять профессионального политика выше уровня повседневности. Однако здесь
перед ним встает вопрос: какие его качества дают ему надежду спра32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
виться с властью (как бы узко она ни была очерчена в каждом отдельном случае) и, следовательно, с той ответственностью, которую
она на него возлагает? Тем самым мы вступаем в сферу этических
вопросов, ибо именно к ним относится вопрос, каким надо быть человеку, дабы ему позволительно было приложить руку к движению
истории.
Можно сказать, что в основном три качества являются для политика решающими: страсть, чувство ответственности, глазомер.
Страсть в смысле ориентации на существо дела (Sachlichkeit), страстной самоотдачи делу, тому богу или демону, который этим делом повелевает. Не в смысле того внутреннего образа действий, который
мой покойный друг Георг Зиммель обычно называл стерильной возбужденностью, свойственной определенному типу прежде всего русских интеллектуалов (но отнюдь не всем из них), и который ныне играет столь заметную роль и у наших интеллектуалов в этом карнавале, украшенном гордым именем «революция»: утекающая в пустоту
романтика интеллектуально занимательного без всякого серьезного
чувства ответственности. Ибо одной только страсти, сколь бы подлинной она ни казалась, еще, конечно, недостаточно. Она не сделает
вас политиком, если, являясь служением «делу», не сделает ответственность именно перед этим делом главной путеводной звездой вашей деятельности. А для этого – в том-то и состоит решающее психологическое качество политика – требуется глазомер, способность с
внутренней собранностью и спокойствием поддаться воздействию
реальностей, иными словами, требуется дистанция по отношению к
вещам и людям.
«Отсутствие дистанции» только как таковое – один из смертных
грехов всякого политика – и есть одно из тех качеств, которые воспитывают у нынешней интеллектуальной молодежи, обрекая ее тем самым на неспособность к политике. Ибо проблема в том и состоит,
чтобы «втиснуть» в одну и ту же душу и жаркую страсть, и холодный
глазомер. Политика делается головой, а не какими-нибудь другими
частями тела или души. И все же самоотдача политике, если это не
фривольная интеллектуальная игра, а подлинное человеческое деяние, должна быть рождена и вскормлена только страстью. Но полное
обуздание души, отличающее страстного политика и разводящее его
со «стерильно возбужденным» политическим дилетантом, возможно
лишь благодаря привычке к дистанции в любом смысле слова. Сила
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
политической личности в первую очередь означает наличие у нее
этих качеств.
И потому политик ежедневно и ежечасно должен одолевать в себе совершенно тривиального, слишком «человеческого» врага: обыкновеннейшее тщеславие, смертного врага всякой самоотдачи делу и
всякой дистанции, что в данном случае значит: дистанции по отношению к самому себе.
Тщеславие есть свойство весьма распространенное, от которого
не свободен, пожалуй, никто. А в академических и ученых кругах это
род профессионального заболевания. Но как раз что касается ученого,
то данное свойство, как бы антипатично оно ни проявлялось, относительно безобидно в том смысле, что, как правило, оно не является
помехой научной деятельности. Совершенно иначе обстоит дело с политиком. Он трудится со стремлением к власти как необходимому
средству. Поэтому инстинкт власти, как это обычно называют, действительно относится к нормальным качествам политика. Грех против
святого духа его призвания начинается там, где стремление к власти
не диктуется интересами дела, становится предметом сугубо личного
самоопьянения, вместо того чтобы служить исключительно делу. Ибо
в конечном счете в сфере политики есть лишь два рода смертного
греха: уход от существа дела и – что часто, но не всегда то же самое –
безответственность.
Тщеславие, т.е. потребность по возможности часто самому появляться на переднем плане, сильнее всего вводит политика в искушение совершить один из этих грехов или оба сразу. Чем больше вынужден демагог считаться с эффектом, тем больше для него именно поэтому опасность стать фигляром или не принимать всерьез ответственности за последствия своих действий и интересоваться лишь
произведенным впечатлением. Его неделовитость навязывает ему
стремление создавать видимость и блеск власти, а не действительную
власть, а его безответственность ведет к наслаждению властью как
таковой, вне содержательной цели. Именно потому, что власть есть
необходимое средство, а стремление к власти есть поэтому одна из
движущих сил всякой политики, нет более пагубного искажения политической силы, чем бахвальство выскочки властью и тщеславное
самолюбование чувством власти, вообще всякое поклонение власти
только как таковой. «Политик одной только власти», культ которого
ревностно стремятся создать и у нас, способен на мощное воздейст34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вие, но фактически его действие уходит в пустоту и бессмысленность. И здесь критики «политики власти» совершенно правы. Внезапные внутренние катастрофы типичных носителей подобного убеждения показали нам, какая внутренняя слабость и бессилие скрываются за столь хвастливым, но совершенно пустым жестом. Это продукт в высшей степени жалкого и поверхностного чванства в
отношении смысла человеческой деятельности, каковое полностью
чужеродно знанию о трагизме, с которым в действительности сплетены все деяния, и в особенности деяния политические.
Но каково же тогда действительное отношение между этикой и
политикой!
[...] Мы должны уяснить себе, что всякое этически ориентированное поведение может подчиняться двум фундаментально различным, непримиримо противоположным максимам: оно может быть
ориентировано либо на «этику убеждения», либо на «этику ответственности». Не в том смысле, что этика убеждения оказалась бы тождественной безответственности, а этика ответственности – тождественной беспринципности. Об этом, конечно, нет и речи. Но глубиннейшая противоположность существует между тем, действуют ли по
максиме этики убеждения – на языке религии: «Христианин поступает как должно, а в отношении результата уповает на Бога» – или же
действуют по максиме этики ответственности: надо расплачиваться
за (предвидимые) последствия своих действий. Как бы убедительно
ни доказывали вы действующему по этике убеждения синдикалисту,
что вследствие его поступков возрастут шансы на успех реакции,
усилится угнетение его класса, замедлится дальнейшее восхождение
этого класса, на него это не произведет никакого впечатления. Если
последствия действия, вытекающего из чистого убеждения, окажутся
скверными, то действующий считает ответственным за них не себя, а
мир, глупость других людей или волю Бога, который создал их такими. Напротив, тот, кто исповедует этику ответственности, считается
именно с этими заурядными человеческими недостатками, он, как
верно подметил Фихте, не имеет никакого права предполагать в них
доброту и совершенство, он не в состоянии сваливать на других последствия своих поступков, коль скоро мог их предвидеть. Такой человек скажет: эти следствия вменяются моей деятельности. Исповедующий этику убеждения чувствует себя ответственным лишь за то,
чтобы не гасло пламя чистого убеждения, например пламя протеста
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
против несправедливого социального порядка. Разжигать его снова и
снова – вот цель его совершенно иррациональных с точки зрения
возможного успеха поступков, которые могут и должны иметь ценность только как пример.
Но и на этом еще не покончено с проблемой. Ни одна этика в мире не обходит тот факт, что достижение «хороших» целей во множестве случаев связано с необходимостью смириться и с использованием нравственно сомнительных или по меньшей мере опасных
средств, и с возможностью или даже вероятностью скверных побочных следствий; и ни одна этика в мире не может сказать, когда и в каком объеме этически положительная цель освящает этически опасные
средства и побочные следствия.
Главное средство политики – насилие, а сколь важно напряжение
между средством и целью с этической точки зрения – об этом вы можете судить по тому, что, как каждый знает, революционные социалисты (циммервальдской ориентации) уже во время войны исповедовали принцип, который можно свести к следующей точной формулировке: «Если мы окажемся перед выбором: либо еще несколько лет
войны, а затем революция, либо мир теперь, но никакой революции,
то мы выберем еще несколько лет войны!» Если бы еще был задан
вопрос: «Что может дать эта революция?», то всякий поднаторевший
в науке социалист ответил бы, что о переходе к хозяйству, которое в
его смысле можно назвать социалистическим, не идет и речи, но что
должно опять-таки возникнуть буржуазное хозяйство, которое бы
могло только исключить феодальные элементы и остатки династического правления. Значит, ради этого скромного результата «еще несколько лет войны!». Пожалуй, позволительно будет сказать, что
здесь даже при весьма твердых социалистических убеждениях можно
отказаться от цели, которая требует такого рода средств. Но в случае
с большевизмом и движением спартаковцев, вообще революционным
социализмом любого рода дела обстоят именно так, и, конечно, в
высшей степени забавным кажется, что эта сторона нравственно отвергает «деспотических политиков» старого режима из-за использования ими тех же самых средств, как бы ни был оправдан отказ от их
целей.
Что касается освящения средств целью, то здесь этика убеждения
вообще, кажется, терпит крушение. Конечно, логически у нее есть
лишь возможность отвергать всякое поведение, использующее нрав36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ственно опасные средства. Правда, в реальном мире мы снова и снова
сталкиваемся с примерами, когда исповедующий этику убеждения
внезапно превращается в хилиастического пророка, как, например, те,
кто, проповедуя в настоящий момент «Любовь против насилия», в
следующее мгновение призывают к насилию, к последнему насилию,
которое привело бы к уничтожению всякого насилия, точно так же,
как наши военные при каждом наступлении говорили солдатам: это
наступление – последнее, оно приведет к победе и, следовательно, к
миру. Исповедующий этику убеждения не выносит этической иррациональности мира. Он является космически-этическим «рационалистом». Конечно, каждый из вас, кто знает Достоевского, помнит сцену с Великим инквизитором, где эта проблема изложена верно. Невозможно напялить один колпак на этику убеждения и этику ответственности или этически декретировать, какая цель должна освящать
какое средство, если этому принципу вообще делаются какие-то уступки. [...]
Тот, кто хочет силой установить на земле абсолютную справедливость, тому для этого нужно окружение – человеческий «аппарат».
Ему он должен обещать необходимое (внутреннее и внешнее) вознаграждение – мзду небесную или земную, иначе «аппарат» не работает. Итак, в условиях современной классовой борьбы внутренним вознаграждением является утоление ненависти и жажды мести, прежде
всего Ressentiment'a (неприязни), и потребности в псевдоэтическом
чувстве безусловной правоты, поношении и хуле противников.
Внешнее вознаграждение – это авантюра, победа, добыча, власть и
доходные места. Успех вождя полностью зависит от функционирования подвластного ему человеческого аппарата. Поэтому зависит он и
от его – а не своих собственных – мотивов, т. е. от того, чтобы окружению: красной гвардии, провокаторам и шпионам, агитаторам, в которых он нуждается, – эти вознаграждения доставлялись постоянно.
То, чего он фактически достигает в таких условиях, находится поэтому вовсе не в его руках, но предначертано ему теми преимущественно низменными мотивами действия его окружения, которые можно
удерживать в узде лишь до тех пор, пока честная вера в его личность
и его дело воодушевляет по меньшей мере часть приверженцев его
взглядов (так, чтобы воодушевлялось хотя бы большинство, не бывает, видимо, никогда). Но не только эта вера, даже там, где она субъективно честна, в весьма значительной части случаев является по суще37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ству этической «легитимацией» жажды мести, власти, добычи и выгодных мест, пусть нам тут ничего не наговаривают, ибо ведь и материалистическое понимание истории не фиакр, в который можно садиться по своему произволу, и перед носителями революции он не
останавливается! Но прежде всего традиционалистская повседневность наступает после эмоциональной революции, герой веры и прежде всего сама вера исчезают или становятся – что еще эффективнее – составной частью конвенциональной фразы политических обывателей и технических исполнителей. Именно в ситуации борьбы за
веру это развитие происходит особенно быстро, ибо им, как правило,
руководят или вдохновляют его подлинные вожди – пророки революции. Потому что и здесь, как и во всяком аппарате вождя, одним из
условий успеха является опустошение и опредмечивание, духовная
пролетаризация в интересах «дисциплины». Поэтому достигшая господства свита борца за веру особенно легко вырождается обычно в
совершенно заурядный слой обладателей теплых мест.
Политика есть мощное медленное бурение твёрдых пластов, проводимое одновременно со страстью и холодным глазомером. Мысль в
общем-то правильная, и весь исторический опыт подтверждает, что
возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не
тянулись к невозможному. Но тот, кто на это способен, должен быть
вождем, мало того, он еще должен быть – в самом простом смысле
слова – героем. И даже те, кто не суть ни то, ни другое, должны вооружиться той твердостью духа, которую не сломит и крушение всех
надежд; уже теперь они должны вооружиться ею, ибо иначе не сумеют осуществить даже то, что возможно ныне. Лишь тот, кто уверен,
что он не дрогнет, если, с его точки зрения, мир окажется слишком
глупым или слишком подлым для того, что он хочет ему предложить;
лишь тот, кто вопреки всему способен сказать «и все-таки!», – лишь
тот имеет профессиональное призвание к политике. […]
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К. Ясперс
Истоки истории и ее цель*
[…] Теоретически размышляя о желаемом и разумном, мы легко
забываем о главной реальности, о власти, которая повседневно, хотя
и в скрытой форме, присутствует в нашей жизни. Обойти власть
нельзя. Однако если нет такого человеческого существования, где бы
в качестве неизбежной реальности не присутствовала власть независимо от того, осознает ли это каждый отдельный человек или нет, если власть как таковая есть зло, то возникает вопрос: как ввести власть
в действительно необходимые рамки, как превратить ее в средство
обеспечения порядка, действующего до того предела, вне которого ей
уже почти незачем выступать? Другими словами, как устранить присущее власти зло?
Ответ на эти вопросы дает идущая в истории с незапамятных
времен борьба между законностью и насилием. Справедливость
должна быть осуществлена законом, на основе некоего идеального
закона, на основе естественного права. Однако этот идеальный закон
обретает свое реальное воплощение лишь в качестве исторического
закона общества, которое создает для себя законы и повинуется им.
Свобода человека начинается с того момента, когда в государстве, в
котором он живет, вступают в действие принятые законы.
Такая свобода называется политической свободой. Государство, в
котором действует свобода, основанная на законах, называется правовым государством. Правовым государством является такое, в котором законы принимаются и подвергаются изменению только законным путем. В демократических государствах – это воля народа, его
деятельность или участие, выраженные прямо или косвенно через его
периодически избираемых путем свободных выборов представителей, облеченных его доверием. Говоря о политической свободе, мы
имеем в виду свободу народа, которая является внутренней свободой
его политического состояния. Внешняя свобода государства может
*
Опубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 2. С. 271 -
280.
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сочетаться с внутренней деспотичностью и несвободой. Внешняя несвобода государства обычно, хотя и не всегда, влечет за собой вместе
с утратой суверенитета внутреннюю несвободу. [...] Сила внутриполитической свободы изначально вырастает, правда, только из политического самовоспитания народа, конституирующего себя в качестве политической нации. [...]
В условиях законности царят непосредственность, свобода и покой. В условиях насилия царят молчание и скрытность, принуждение
и неспокойствие. В правовом государстве господствует доверие, в государстве насилия – всеобщее недоверие друг к другу.
Доверию нужна твердая опора, несокрушимая основа, нечто настолько вызывающее всеобщее уважение, что любой нарушитель без
какого бы то ни было затруднения может быть объявлен преступником и изгнан из общества. Подобная несокрушимость доверия именуется легитимностью. [...]
Основа легитимности легко может быть подвергнута критике,
показаться сомнительной: так, например, наследственное право можно считать неразумным, ибо оно глупым и бесхарактерным людям
также дает законную власть, а избрание большинством голосов – неубедительным, так как оно может быть вызвано ошибкой, случайностью, совершено под влиянием минутного настроения вследствие манипулирования массами. Поэтому легитимности всегда грозит опасность. Рассудок легко может поставить ее под вопрос. Поскольку, однако, выбор может быть только между легитимностью и деспотизмом, легитимность – единственный путь (тем более что на этом пути
можно исправить совершенные ошибки), встав на который человек
может жить, не испытывая страха. Наша эпоха видит его в выборах и
голосовании.
В основах легитимности есть множество недостатков, Многое несправедливо и нецелесообразно. Избранные на государственные посты люди могут быть глупцами, законы – справедливыми и пагубными, их действие – возмутительным. Легитимность власти защищает
избранных и законы, но не полностью. Новые выборы смещают людей, новые легитимные решения изменяют законы. То обстоятельство, что оба эти акта совершаются законным путем, позволяет внести
необходимое корректирование без применения насилия. Сознание легитимности заставляет мириться с серьезными недостатками во избежание абсолютного зла – террора и страха – при деспотичном режи40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ме. Политическая свобода устанавливается не в результате чисто рассудочных соображений, она связана с легитимностью.
Для того чтобы власть не выродилась во всемогущество, необходима легитимность. Только при наличии легитимности существует
свобода, так как легитимность сковывает власть. Там, где исчезает
легитимность, уничтожается и свобода. [...]
Свобода единичного человека – при условии, что все люди будут
свободны,– возможна лишь в том случае, если она может существовать наряду со свободой для всех остальных. В правовом отношении
единичный человек сохраняет сферу своего произвола (негативная
свобода), который позволяет ему изолироваться от других. Однако
нравственное отношение свободы проявляется именно в открытости
взаимного общения, которое раскрывается без принуждения, на основе любви и разума (позитивная свобода).
Лишь при осуществлении позитивной свободы, гарантированной
правом на негативную свободу, обретает свой смысл тезис: человек
свободен в той мере, в какой он видит свободу вокруг себя, т. е. в той
мере, в какой свободны все.
Человек имеет два притязания: во-первых, на защиту от насилия;
во-вторых, на значимость своих взглядов и своей воли. Защиту предоставляет ему правовое государство, значимость его взглядам и воле – демократия.
Свобода может быть завоевана только в том случае, если власть
преодолевается правом. Свобода борется за власть, которая служит
праву. Своей цели она достигает в правовом государстве. Законы
имеют одинаковую силу для всех. Изменение законов происходит
только правовым путем.
Необходимое применение насилия регулируется законом. Действия полицейской власти могут быть направлены только против правонарушителей и в формах, установленных законом и исключающих
произвол. Поэтому нет необходимости в политической полиции. [...]
К нерушимости прав человека как личности присоединяется его
право участвовать в жизни общества. Поэтому свобода возможна
только при демократии, т.е. при доступном для всех участии в волеизъявлении. Каждый человек в зависимости от уровня его политической зрелости и убедительности его взглядов может рассчитывать на
признание. [...]
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В демократическом государстве правительство может быть законным путем, без применения насилия свергнуто, изменено в своем
составе или подвергнуто различным преобразованиям, и это в действительности постоянно происходит. В свободном демократическом
обществе одни и те же люди не могут длительное время беспрерывно
занимать правительственные должности.
Защите отдельного человека от насилия соответствует защита
всех от власти отдельного человека. Даже величайшие заслуги перед
государством не являются основанием для неприкосновенности власти индивидуума. Человек остается человеком, и даже лучший из людей может стать опасным, если его власть не сдерживается определенными ограничениями. Поэтому несменяемая власть вызывает
принципиальное недоверие, и даже тот, кто обладает наибольшей
властью, должен, хотя бы на время, отступить после очередных выборов. В этих условиях не может быть непомерного возвеличивания
какого-либо государственного деятеля. А тот, кто в сложившейся ситуации беспрекословно передает свою власть другому, становится
предметом всеобщей благодарности и уважения. [...]
Политическая свобода есть демократия, но она выступает в исторически обусловленных формах и ступенях. Демократические формы
исключают господство массы (охлократию), которое всегда выступает в союзе с тиранией. Поэтому предпочтение отдается аристократическому слою, который постоянно пополняется из всех слоев населения в зависимости от личной деятельности, заслуг и успехов и в котором народ видит своих представителей. Эта аристократия выступает не как класс или элита. Формирование ее посредством воспитания,
проверки ее достоинств и выбора, который лишь в некоторой степени
может быть преднамеренным, является условием свободной демократии. Непременное требование демократии состоит в том, чтобы эта
элита не фиксировалась и не превращалась тем самым в диктаторское
меньшинство. Свободные выборы должны служить проверкой заслуг
элиты и подвергать ее постоянному контролю, вследствие чего стоящие у власти лица сменяют друг друга и возвращаются, вновь появляются на политической арене или окончательно покидают ее.
Проведение выборов и формирование политической элиты осуществляют партии. В свободном обществе непреложно существует
несколько партий, по крайней мере две. Партия по самому своему
понятию и словесному значению есть часть. В свободном обществе
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
притязание партии на то, чтобы быть единственной, исключено. Партия с претензией на тоталитарность противоречит свободе. Победа
такой партии уничтожает свободу. Поэтому свободные партии хотят,
чтобы наряду с ними существовали другие партии. Они отнюдь не
стремятся искоренить их. Побежденные в данный момент партии переходят в оппозицию, но несут при этом свою долю ответственности
за целое. Они действуют в соответствии с тем, что в какой-то момент
при иных результатах выборов они в свою очередь окажутся у власти.
Наличие влиятельной оппозиции является обязательным признаком
свободного общества.
С техникой демократии связан демократический образ жизни.
Отсутствие одного признака означало бы исчезновение другого. Состояние политической свободы может быть сохранено только в том
случае, если в массе населения постоянно живо сознание свободы,
если оно всегда направлено на все реалии этой свободы и люди заботятся о том, чтобы сохранить ее. Известно, какой ценой была завоевана эта свобода: как в ходе исторического процесса, так и в самовоспитании народа в целом.
Политическая свобода должна создавать возможность для всех
остальных свобод человека. Политика направлена на осуществление
целей общественного порядка в качеств основы, а не в качестве конечной цели человеческой жизни. Поэтому политической свободе
одновременно присущи два момента: страстное стремление к свободе
и трезвость в оценке непосредственно стоящих перед ней целей. Для
того чтобы Общественный строй мог предоставить человеку наибольшую свободу, правовой порядок должен быть ограничен существенно необходимым. Политика свободы становится речистой, если в
ней отводится место и другим мотивам.
Признаком политической свободы является отделение политики
от мировоззрения. По мере роста свободы из политической сферы
устраняется религиозная (конфессиональная) и мировоззренческая
борьба. [...]
В политике речь идет о том, что в одинаковой степени важно для
всех людей, – о независимых от содержания веры интересах существования, настолько понятных всем людям, что с помощью порядка,
права и договора они могут удовлетворить взаимные требования.
Возникает вопрос, где же выступает то, что не является общим для
всех людей: мировоззрение, исторически сложившаяся вера, все те
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
специфические тенденции, которым необходима своя сфера действия.
Здесь общим для всех является лишь то, чтобы такая сфера для них
существовала.
Человеку свойственно считать свой образ жизни единственно
правильным, ощущать каждое существование, не похожее на его собственное, как упрек, как посягательство на свои права, ненавидеть
его. А это ведет к стремлению навязать собственные представления
другим и, если это возможно, формировать в соответствии с ним весь
мир. Политика, в основе которой лежат тенденции такого рода, стоит
на пути к насилию, увеличивает насилие. Она стремится не к тому,
чтобы выслушать противника или вести с ним переговоры – разве
только для видимости,– она подчиняет его.
Политика же, источником которой является стремление человека
к свободе, преодолевает свои неправомерные импульсы и удовлетворяется скромной целью. Она ограничивается интересами существования, стремясь предоставить людям все доступные им возможности,
если только они не идут вразрез с тем, что жизненно необходимо
всем. Эта политика терпима по отношению ко всем, за исключением
тех, кто своей нетерпимостью способствует утверждению насилия
направлена демократическая политика на постоянное уменьшение
насилия.
Подобная политика основана на такой вере, смыслом и целью которой является свобода. Вера может быть бесконечно разнообразной
по своему содержанию, однако общим для верующих является глубокая серьезность в понимании необходимой справедливости и законности условий и процессов в человеческом обществе. Лишь верующие люди способны на величие в смирении, лишь они надежны в
нравственном аспекте своей политической деятельности.
Поскольку политика касается жизни человека как бы на ее низшем уровне, на уровне человеческого существования в мире, – от нее,
правда, зависит все остальное, отсюда и чувство ответственности, и
страстность в политической деятельности, – однако непосредственно
она не касается высоких проблем внутренней свободы человека, вопросов его веры и духовной жизни. Она лишь создает условия для
них.
Свобода гарантируется писаной или неписаной конституцией.
Однако нет такого абсолютно надежного механизма, который мог бы
гарантировать наличие свободы. Поэтому в свободном обществе все44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гда ощущается забота, направленная на то, чтобы сохранить в неприкосновенности него существенное, самое свободу, права человека,
правовое государство, оградить их от посягательств и от временно
пребывающей у власти партии большинства. Необходимы такие институты, которые начинают действовать, если избранное на основе
большинства голосов правительство на мгновение забывает об основных требованиях всеобщей политической свободы (сюда относятся принятие повторных решений через определенное, достаточное
для пересмотра вопроса время, плебисцит, заседания суда, устанавливающие конституционность принятых решений). Не абстрактная абсолютная значимость демократических методов и не механическое
большинство как таковое являются во всех случаях надежным средством для выражения действительной, подлинной воли народа. Если
в большинстве случаев эти демократические методы эффективны, то
иногда возникает необходимость поставить их в определенные границы, но это допустимо тогда, и только тогда, когда опасность грозит
правам человека и самой свободе. В этих случаях, в этих пограничных ситуациях следует жертвовать принципами во имя спасения самих принципов. [...]
Нет такой окончательной стадии демократии и политической
свободы, которой все были бы довольны. Постоянно возникают конфликты, когда индивидуум испытывает ограничения, выходя за пределы гарантированных, равных для всех возможностей, когда сдерживается свободная конкуренция, разве что только это происходит
для предотвращения явной несправедливости, когда не принимается
во внимание неравенство природных способностей и заслуг людей,
когда многие граждане не обнаруживают в законах государства ту
справедливость, которую они уже положили в основу в сфере своего
непосредственного существования. [...]
Воля к справедливости никогда не бывает полностью удовлетворена. Но когда под угрозой политическая свобода, приходится мириться со многим. Политическая свобода всегда достигается ценой
чего-то, и часто ценой отказа от важных преимуществ личного характера, ценой смирения и терпения. [...]
Свобода, особенно если она внезапно предоставляется народу, не
подготовленному самовоспитанием, может не только привести к охлократии и в конечном счете к тирании, но уже до этого способство45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вать переходу власти в руки случайно возникшей клики, поскольку
люди по существу не знают, за что они отдают свои голоса. [...]
Нет другого пути к свободе, кроме того, на который указывает
воля всего народа. Только при полном презрении ко всем людям, за
исключением самого себя и своих друзей, можно предпочесть путь
тирании. Этот путь ведет к самоназначению отдельных групп, призванных якобы господствовать над рабами, неспособными определить свою судьбу и нуждающимися в опеке; взгляды этих рабов формируются пропагандой, а горизонт суживается искусственными заслонами. В лучшем случае это волею судьбы может привести к мягкой диктатуре. […]
К. Шмитт
Понятие политического*
Понятие государства предполагает понятие политического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территориальной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства. Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. [...] Государство по смыслу самого слова и
по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается
наиважнейшим (massgebend), а потому в противоположность многим
мыслимым индивидуальным и коллективным статусам это просто
статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба
признака, входящие в это представление: статус и народ, – получают
смысл лишь благодаря более широкому признаку, т.е. политическому, и, если неправильно понимается сущность политического, они
становятся непонятными.
Редко можно встретить ясное определение политического. По
большей части слово это употреблялся лишь негативным образом, в
противоположность другим понятиям в таких антитезах, как «поли*
Опубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 2. С. 291 -
302.
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тика и хозяйство», «политика и мораль», «политика и право», а в праве это опять-таки антитеза «политика и гражданское право», и т.д. [...]
Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое
чем-то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен.
В специальной юридической литературе имеется много такого
рода описаний политического, которые, однако, коль скоро они не
имеют политически-полемического смысла, могут быть поняты, лишь
исходя из практически-технического интереса в юридическом или
административном разрешении единичных случаев. [...]
Такого рода определения, отвечающие потребностям правовой
практики, ищут в сущности лишь практическое средство для отграничения различных фактических обстоятельств, выступающих внутри государства в его правовой практике, но целью этих определений
не является общая дефиниция политического как такового. Поэтому
они обходятся отсылками к государству или государственному, пока
государство и государственные учреждения могут приниматься за
нечто само собой разумеющееся и прочное. Понятны, а постольку и
научно оправданны также и те общие определения понятия политического, которые не содержат в себе ничего, кроме отсылки к «государству», покуда государство действительно есть четкая, однозначно
определенная величина и противостоит негосударственным и именно
потому «неполитическим» группам и «неполитическим» вопросам,
т.е. пока государство обладает монополией на политическое. [...]
Напротив, приравнивание «государственного к политическому»
становится неправильным и начинает вводить в заблуждение, чем
больше государство и общество начинают пронизывать друг друга;
все вопросы, прежде бывшие государственными, становятся общественными, и наоборот: все дела, прежде бывшие «лишь» общественными, становятся государственными, как это необходимым образом
происходит при демократически организованном общественном устройстве (Gemeinwesen). Тогда области, прежде «нейтральные» – религия, культура, образование, хозяйство, – перестают быть «нейтральными» (в смысле негосударственными и неполитическими). В
качестве полемического контрпонятия против таких нейтрализации и
деполитизаций важных предметных областей выступает тотальное
государство тождественности государства и общества, не безучастное
ни к какой предметной области, потенциально всякую предметную
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
область захватывающее. Вследствие этого в нем все, по меньшей мере возможным образом, политично, и отсылка к гocyдарству более не
в состоянии обосновать специфический различительный признак
«политического». [...]
Определить понятие политического можно, лишь обнаружив и
установив специфически политические категории. Ведь политическое
имеет свои собственные критерии, начинающие своеобразно действовать в противоположность различным, относительно самостоятельным предметным областям человеческого мышления и действования,
в особенности в противоположность моральному, эстетическому экономическому. Поэтому политическое должно заключаться в собственных последних различениях, к которым может быть сведено все в
специфическом смысле политическое действование. Согласимся, что
в области морального последние различения суть «доброе» и «злое»;
в эстетическом – «прекрасное» и «безобразное»; в экономическом –
«полезное» и «вредное» или, например, «рентабельное» и «нерентабельное». Вопрос тогда состоит в том, имеется ли также особое, … не
однородное и не аналогичное, но от них все-таки независимое, самостоятельное и как таковое уже очевидное различение как простой
критерий политического и в чем это различение состоит.
Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, – это различение друга и врага.
Оно дает определение понятия через критерий, а не через исчерпывающую дефиницию или сообщение его содержания. Поскольку это
различение невыводимо из иных критериев, такое различение применительно к политическому аналогично относительно самостоятельным критериям других противоположностей: доброму и злому в моральном, прекрасному и безобразному в эстетическом, и т.д. Во всяком случае, оно самостоятельно не в том смысле, что здесь есть подлинно новая предметная область, но в том, что его нельзя ни
обосновать посредством какой-либо одной из иных указанных противоположностей или же ряда их, ни свести к ним. Если противоположность доброго и злого просто, без дальнейших оговорок не тождественна противоположности прекрасного и безобразного или полезного
и вредного и ее непозволительно непосредственно редуцировать к таковым, то тем более непозволительно спутывать или смешивать с одной из этих противоположностей противоположность друга и врага.
Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные
различения. Не нужно, чтобы политический враг был морально зол,
не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже
окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой, и
для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном
смысле есть нечто иное чуждое, так что в экстремальном случае возможны конфликты с ним, которые не могут быть разрешены ни предпринятым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором
«непричастного» и потому «беспристрастного» третьего.
Возможность правильного познания и понимания, а тем самым и
полномочное участие в обсуждении и произнесении суждения даются
здесь именно и только экзистенциальным участием и причастностью.
Экстремальный конфликтный случай могут уладить между собой
лишь сами участники; лишь самостоятельно может каждый из них
решить, означает ли в данном конкретном случае инобытие чужого
отрицание его собственного рода существования, и потому оно [инобытие чужого] отражается или побеждается, дабы сохранен был свой
собственный, бытийственный род жизни. В психологической реальности легко напрашивается трактовка врага как злого и безобразного,
ибо всякое различение и разделение на группы, а более всего, конечно, политическое как самое сильное и самое интенсивное из них привлекает для поддержки все пригодные для этого различения. Это ничего не меняет в самостоятельности таких противоположностей. А
отсюда следует и обратное: морально злое, эстетически безобразное
или экономически вредное от этого еще не оказываются врагом; морально доброе, эстетически прекрасное и экономически полезное еще
не становятся другом в специфическом, т.е. политическом, смысле
слова. Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляются уже в этой возможности отделить такого рода
специфическую противоположность, как «друг – враг», от других
различений и понимать ее как нечто самостоятельное. [...]
Понятия «друг» и «враг» следует брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы; к ним не
должны подмешиваться, их не должны ослаблять экономические, мо49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ральные и иные представления, и менее всего следует понимать их
психологически, в частно-индивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций. «Друг» и «враг» – противоположности не нормативные и не «чисто духовные». Либерализм, для
которого типична дилемма «дух – экономика» (более подробно рассмотренная ниже, в разделе восьмом), попытался растворить врага со
стороны торгово-деловой в конкуренте, а со стороны духовной – в
дискутирующем оппоненте. Конечно, в сфере экономического врагов
нет, а есть лишь конкуренты; в мире, полностью морализованном и
этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие
оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет,
усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том,
что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или
есть надежда, что однажды это различение исчезнет с лица земли; а
также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше
нет, – все это здесь во внимание не принимается. Здесь речь идет не о
фикциях я нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разделять эти надежды и воспитательные устремления;
то, что народы группируются по противоположности «друг – враг»,
что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, –
это разумным образом отрицать невозможно.
Итак, враг не конкурент и не противник в общем смысле. Враг
также и не частный противник, ненавидимый в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т.е. по реальной возможности, – это только борющаяся совокупность людей, противостоящая
точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо
все, что соотнесено с такой совокупностью людей, в особенности с
целым народом, становится поэтому публичным. [...] Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить «врага своего», т. е. своего противника.
[...]
Политическая противоположность – это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше
она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг –
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
враг». Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принимает для себя решение о друге и враге,
наряду с первичными политическими решениями и под защитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о
«политическом». Сначала это происходит при помощи рассмотренного в разделе первом отождествления политического с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например,
противопоставление «государственно-политической» позиции партийно-политической или же возможность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, социальной политике и т.д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститутивны противоположность антагонизм внутри государства (разумеется, релятивированные существованием государства как охватывающего все противоположности политического
единства). Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до паразитарности и карикатурности виды «политики», в которых от изначального разделения на группы «друг – враг» остается
уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий свое выражение во всякого рода тактике и практике конкуренции и интригах
и характеризующий как «политику» самые диковинные гешефты и
манипуляции. Но вот то, что отсылка к конкретной противоположности содержит в себе существо политических отношений, выражено в
обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание «серьезного оборота дел».
Повседневным образом это позволяют видеть два легко фиксируемых феномена. Во-первых, все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл: они предполагают конкретную противоположность, привязаны к конкретной ситуации, последнее следствие которой есть (находящее выражение в войне или
революции) разделение на группы «друг – враг», и они становятся
пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие
слова, как «государство», «республика», «общество», «класс» и, далее, «суверенитет», «правовое государство», «абсолютизм», «диктатура», «план», «нейтральное государство» или «тотальное государство» и т. д., непонятны, если неизвестно, кто in konkreto должен быть
поражен, побежден, подвергнут отрицанию и опровергнут посредством именно такого слова. Преимущественно полемический характер
имеет и употребление в речи самого слова «политический», все рав51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
но, выставляют ли противника в качестве «неполитического» (т.е. того, кто оторван от жизни, упускает конкретное) или же, напротив,
стремятся дисквалифицировать его, донести на него как на «политического», чтобы возвыситься над ним в своей «неполитичности»
(«неполитическое» здесь имеет смысл чисто делового, чисто научного, чисто морального, чисто юридического, чисто эстетического, чисто экономического или сходных оснований полемической чистоты).
Во-вторых, способ выражения, бытующий в актуальной внутригосударственной полемике, часто отождествляет ныне «политическое» с «партийно-политическим»; неизбежная «необъективность»
всех политических решений, являющаяся отражением имманентного
всякому политическому поведению различения «друг – враг», находит затем выражение в том, как убоги формы, как узки горизонты
партийной политики, когда речь идет о замещении должностей, о
прибыльных местечках; вырастающее отсюда требование «деполитизации» означает лишь преодоление партийно-политического, и т.д.
Приравнивание политического к партийно-политическому возможно,
если теряет силу идея охватывающего, релятивирующего все внутриполитические партии и их противоположности политического единства («государства»), и вследствие этого внутригосударственные противоположности и обретают большую интенсивность, чем общая
внешнеполитическая противополжность другому государству. Если
партийно-политические противоположности внутри государства без
остатка исчерпывают собой противоположности политические, то
тем самым достигается высший предел «внутриполитического» ряда,
т.е. внутригосударственное разделение на группы «друг - враг» имеет
решающее значение для вооруженного противостояния. Реальная
возможность борьбы, которая должна всегда наличествовать, дабы
речь могла вестись о политике при такого рода «примате внутренней
политики» относится, следовательно, уже не к войне между организованными единствами народов (государствами или империями), но к
войне гражданской, ибо понятие «враг» предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы. Тут надо отрешиться от всех
случайных, подверженных историческому развитию изменений в
технике ведения войны и изготовления оружия. Война есть вооруженная борьба между организованными политическими единствами,
гражданская война – вооруженная борьба внутри некоторого (становящегося, однако, в силу этого проблематическим) организованного
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
единства. Существенно в понятии оружия то, что речь идет о средстве физического убийства людей. Так же, как и слово «враг», слово
«борьба» следует здесь понимать в смысле бытийственной изначальности. Оно означает не конкуренцию, не чисто духовную борьбудискуссию, не символическое борение, некоторым образом всегда совершаемое каждым человеком, ибо ведь и вся человеческая жизнь
есть борьба и всякий человек – борец. Понятия «друг», «враг» и
«борьба» свой реальный смысл получают благодаря тому, что они в
особенности соотнесены и сохраняют особую связь с реальной возможностью физического убийства. Война следует из вражды, ибо эта
последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть
только крайняя реализация вражды. Ей не нужно быть чем-то повседневным, чем-то нормальным, но ее и не надо воспринимать как нечто идеальное или реальную возможность, покуда смысл имеет понятие врага.
Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно бы политическое бытие (Dasein) – это не что иное, как кровавая война, а всякое
политическое действие – это действие военное и боевое, словно бы
всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого
иного народа поставлен перед альтернативой «друг или враг», а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны.
Даваемая здесь дефиниция политического не является ни беллицистской, или милитаристской, ни империалистической, ни пацифистской. Она не является также попыткой выставить в качестве социального идеала победоносную войну или удачную революцию, ибо ни
война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное. [...]
Поэтому «друг – враг» как критерий различения тоже отнюдь не
означает, что определенный народ вечно должен быть другом или
врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие
нейтральности, как и всякое политическое понятие, тоже в конечном
счете предполагает реальную возможность разделения на группы
«друг – враг», а если бы на земле оставался только нейтралитет, то
тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как
таковому, равно как и всякой политике, в том числе и политике по
избежанию войны, которая кончается, как только реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возмож53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о
том, имеет ли место этот случай или нет.
Исключительность этого случая не отрицает его определяющего
характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не
столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей
мощи, насколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и
сегодня – «серьезный оборот дел». Можно сказать, что здесь, как и в
других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной
борьбе сказываются крайние последствия политического разделения
на группы друзей и врагов. От этой чрезвычайной возможности
жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.
Мир, в котором была бы полностью устранена и исчезла бы возможность такой борьбы, окончательно умиротворенный земной шар
стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого – миром без политики. В нем, быть может, имелись бы множество весьма
интересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проливать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия «политическое»
тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен «политическое» можно понять лишь через отнесение к реальной возможности разделения на группы друзей
и врагов, все равно, что отсюда следует для религиозной, моральной,
эстетической, экономической оценки политического.
Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в основе всякого политического представления возможность
этого различения друга и врага и потому имеет смысл лишь до тех
пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей
мере реально возможно в человечестве. Напротив, война, которую
ведут по «чисто» религиозным, «чисто» моральным, «чисто» юридическим или «чисто» экономическим мотивам, была бы противна
смыслу. Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невозможно вывести разделение по группам друзей и
врагов, а потому и какую-либо войну тоже. Войне не нужно быть ни
чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рентабельным; ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот
простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усиливаются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей
или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или
экономической, она является противоположностью политической.
Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как
действительность или же его нет независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.
Политическое может извлекать свою силу из различных сфер человеческой жизни, из религиозных, экономических, моральных и
иных противоположностей; политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле),
хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды
они влекут за собой разные соединения и разъединения. Реальное
разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и
имеет столь определяющее значение, что неполитическая противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отодвигает на задний план свои предшествующие критерии и
мотивы: «чисто» религиозные, «чисто» хозяйственные, «чисто» культурные – и оказывается в подчинении у совершенно новых, своеобразных и с точки зрения этого исходного пункта, т.е. «чисто» религиозного, «чисто» хозяйственного или иного, часто весьма непоследовательных и «иррациональных» условий и выводов отныне уже политической ситуации. Во всяком случае, группирование, ориентирующееся на серьезный оборот дел, является политическим всегда. И
потому оно всегда есть наиважнейшее разделение людей на группы, а
потому и политическое единство, если оно вообще наличествует, есть
наиважнейшее «суверенное» единство в том смысле, что по самому
понятию именно ему всегда необходимым образом должно принадлежать решение относительно самого важного случая, даже если он
исключительный. […]
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Р. Арон
Демократия и тоталитаризм*
В термин «политика» вкладывают много понятий. Говорят о политике внутренней и внешней, о политике Ришелье и о политике в
области виноделия или свекловодства, подчас безнадежно пытаясь
найти хоть что-то общее среди разнообразных значений термина. В
своей недавно вышедшей книге Бертран де Жувенель отметил, что
из-за огромных различий в толковании этого слова лучше всегда доверяться собственному мнению. Возможно, он прав, на мой взгляд, в
беспорядок можно внести какую-то логику, сосредоточившись на
трех основных различиях, при внимательном рассмотрении вполне
обоснованных. Огюст Kонт любил сравнивать разные значения одного и того же слова и из внешней пестроты выделять его глубинное
значение. Первое различие связано с тем, что словом «политика» переводятся два английских слова, у каждого из которых сой смысл. И в
самом деле, англичане говорят policy и politie – и то и другое на
французском «политика».
Policy – концепция, программа действий, а то и само действие
одного человека, группы ладей, правительства. Политика в области
алкоголя, например, – это вся программа действий применительно к
данной проблеме, в том числе проблеме излишков или нехватки производимой продукции. Говоря о политике Ришелье, имеют в виду его
взгляды на интересы страны, цели, к которым oн стремился, а также
методы, которыми он пользовался. Таким образом, слово «политика»
в его первом значении – это программа, метод действий или сами
действия, осуществляемые человеком или группой людей по отношению к какой-то одной проблеме или к совокупности проблем, стоящих перед сообществом.
В другом смысле слово «политика» (английское politics) относится к той области общественной жизни, где конкурируют или противоборствуют различные политические (в значении policy) направле*
Опубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 2. С. 509 -
523.
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния. Политика-область – это совокупность, внутри которой борются
личности или группы, имеющие собственную policy, т.е. свои цели,
свои интересы, а то и свое мировоззрение.
Эти значения термина, невзирая на их различия, взаимосвязаны.
Одни политические курсы, определяемые как программы действий,
всегда могут войти в столкновение. Программы действий не обязательно согласованы между собой; в этом отношении политика как
область общественной жизни чревата как конфликтами, так и компроматами. Если политические курсы, т.е. цели, к которым стремятся
личности или группы внутри сообщества, полностью противоречат
друг другу, это приводит к бескомпромиссной борьбе, и сообщество
прекращает свое существование. Между тем политическое сообщество сочетает планы, частично противоречащие друг другу, а частично
совместимые.
У правителей есть программы действий, которые не могут, однако, претворяться в жизнь без поддержки со стороны управляемых. А
подчиняющиеся редко единодушно одобряют тех, кому им надлежит
повиноваться. Многие благонамеренные люди воображают, будто
политика как программа действий благородна, а политика как столкновение программ отдельных лиц и групп низменна. Представление о
возможном существовании бесконфликтной политики как программы
действий правителей, мы это увидим в дальнейшем, ошибочно.
Второе различие объясняется тем, что одно и то же слово характеризует одновременно и действительность, и наше ее осознание. О
политике говорят, чтобы обозначить и конфликт между партиями, и
осознание этого конфликта. Такое же различие прослеживается и в
слове «история», которое означает чередование обществ или эпох и
наше его познание. Политика – одновременно и сфера отношений в
обществе, и наше ее познание; можно считать, что в обоих случаях у
смыслового различия одни и те же истоки.
Осознание действительности – часть самой действительности.
История в полном значении этого термина существует постольку, поскольку люди осознают свое прошлое, различия между прошлым и
настоящим и признают многообразие исторических эпох. Точно так
же политика как область общественной жизни предполагает минимальное осознание этой области. Личности в любом сообществе
должны хотя бы примерно представлять, кто отдает приказы, как эти
деятели выбирались, как осуществляется власть. Предполагается, что
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
индивиды, составляющие любой политический режим, знакомы с его
механизмами. Мы не смогли бы жить в условиях той демократии, какая существует Франции, если бы граждане не ведали о правилах, по
которым этот режим действует. Вместе с тем любое познание политики может наталкиваться на противоречие между политической
практикой существующего строя и других возможных режимов. Стоит лишь выйти за рамки защиты и прославления существующего
строя, как надо отказаться от какой бы то ни было его качественной
оценки (мы поступаем как другие – иначе, и я воздерживаюсь от того,
чтобы высказывать суждение об относительной ценности наших методов, равно как и тех, к которым прибегают другие) или же изыскивать критерии, по которым можно определить лучший режим. Иначе
обстоит дело с природными стихиями, когда сознание не есть часть
самой действительности.
Третье различие, важнейшее, вытекает из того, что одно и то же
слово (политика) обозначает, с одной стороны, особый раздел социальной совокупности, а с другой – саму эту совокупность, рассматриваемую с какой-то точки зрения.
Социология политики занимается определенными институтами,
партиями, парламентами, администрацией в современных обществах.
Эти институты, возможно, представляют собой некую систему – но
систему частную в отличие от семьи, религии, труда. Этот раздел социальной совокупности обладает одной особенностью: он определяет
избрание тех, кто правит всем сообществом, а также способ реализации власти. Иначе говоря, это раздел частный, воздействия которого
на целое видны немедленно. Можно справедливо возразить, что экономический сектор тоже оказывает влияние на все прочие аспекты
общественной жизни, но главы компаний управляют не партиями или
парламентами, а хозяйственной деятельностью, и у них есть право
принимать решения, касающиеся всех сторон общественной жизни.
Связь между каким-то аспектом и социальной совокупностью в
целом можно также представить следующим образом. Любое взаимодействие между людьми предполагает наличие власти; так вот, сущность политики заключается в способе осуществления власти и в выборе правителей. Политика – главная характерная черта сообщества,
ибо она определяет условия любого взаимодействия между людьми.
Все три различия поддаются осмыслению, они вполне обоснованны. Политика как программа действий и политика как область
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общественной жизни взаимосвязаны, поскольку общественная
жизнь – это та сфера, где противопоставляются друг другу программы действий; политика-действительность и политика-познание тоже
взаимосвязаны, поскольку познание – составная часть действительности; наконец, политика – частная система приводит к политикеаспекту, охватывающей все сообщество вследствие того, что частная
система оказывает определяющее влияние на все сообщество.
Далее. Политика – это прежде всего перевод греческого слова
«politeia». По сути то, что греки называли режимом полиса, т.е. способом организации руководства, отличительным признаком организации всего сообщества.
Если политика по сути строй сообщества или способ его организации, то нам становятся понятными характерные отличия как в узком, так и в широком смысле. Действительно, в узком смысле слова
политика – это особая система, определяющая правителей и способ
реализации власти; но одновременно – это и способ взаимодействия
личностей внутри каждого сообщества.
Второе отличие вытекает из первого. У каждого общества свой
режим, и общество не осознает себя, не осознавая при этом разнообразия режимов, а также проблем, которые порождаются таким разнообразием.
Теперь различие между политикой-программой действия и политикой-областью становится понятным. Политика в первом значении
может проявлять себя разными путями: политика тех, кто сосредоточил в своих руках власть и ее осуществляет; политика тех, кто властью не обладает и хочет ею завладеть; политика личностей или
групп, преследующих свои собственные цели и склонных применять
свои собственные методы; наконец, политика стремящихся к изменению самого строя. Все это – не что иное, как программы действий,
узкие или глобальные, в зависимости от того, идет ли речь о внутренних задачах режима или о целях, связанных с самим его существованием.
Я уже отмечал, что политика характеризует не только часть социальной совокупности, но и весь облик сообщества. Если это так, то
мы, как видно, признаем что-то вроде примата политики. Однако
курс, ей посвященный, мы читаем после курсов об экономике и классах. Признавая примат политики, не вступаем ли мы в противоречие с
применявшимся до сих пор методом?
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как следует понимать такое верховенство политики? Мне хотелось бы, чтобы в этом вопросе не оставалось никакой двусмысленности.
1. И речи не может быть о том, чтобы подменить теорию, которая
односторонне определяет общество через экономику, иной, столь же
произвольно характеризующей его через политику. Неверно, будто
уровень техники, степень развития экономических сил или распределение общественного богатства определяют все общество в целом;
неверно и то, что все особенности общества можно вывести из организации государственной власти.
Более того. Легко показать, что любая теория, односторонне определяющая общество каким-то одним аспектом общественной жизни, ложна. Доказательств тому множество.
Во-первых, социологические. Неверно, будто при данном способе хозяйствования непременно может быть один-единственный, строго определенный политический строй. Когда производительные силы
достигают определенного уровня, структура государственной власти
может принимать самые различные формы. Для любой структуры государственной власти, например парламентского строя определенного типа, невозможно предвидеть, какой окажется система и природа
функционирования экономики.
Во-вторых, доказательства исторические. Всегда можно выявить
исторические причины того и иного события, но ни одну из них никогда нельзя считать главнейшей. Невозможно заранее предвосхитить последствия какого-либо события. Иначе говоря, формулировка
«в конечном счете всё объясняется либо экономикой, либо техникой,
либо политикой» изначально бессмысленна. Отталкиваясь от нынешнего состояния советского общества, вы доберетесь до советской революции 1917 года, еще дальше – до царского режима, и так далее,
причем на каждом этапе вы будете выделять то политические, то экономические факторы.
Даже утверждение, что некоторые факторы важнее прочих, двусмысленно. Предположим, экономические причины объявляются более важными, чем политические. Что под этим подразумевается? Рассмотрим общество советского типа. Слабы гарантии свободы личности, зато рабочий, как правило, не испытывает затруднений в поисках
работы, и отсутствие безработицы сочетается с высокими темпами
экономического роста. Предположение, что экономика – главное,
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
может основываться на высоких темпах роста. В таком случае важность экономического фактора определяется заинтересованностью
исследователя в устранении безработицы или в ускорении темпов
роста. Иначе говоря, понятие «важность» может быть соотнесено с
ценностью, какую аналитик приписывает тем или иным явлениям.
При этом важность зависит от его заинтересованности.
Что же означает, учитывая все сказанное, примат политики, который я отстаиваю?
Тот, кто сейчас сравнивает разные типы индустриальных обществ, приходит к выводу: характерные черты каждого из них зависят от политики. Таким образом, я согласен с Алексисом де Токвилем:
все современные общества демократичны, т. е. движутся к постепенному стиранию различий в условиях жизни или личном статусе людей; но эти общества могут иметь как деспотическую, тираническую
форму, так и форму либеральную. Я сказал бы так: современны индустриальные общества, у которых много общих черт (распределение
рабочей силы, рост общественных ресурсов и пр.), различаются прежде всего структурами государственной власти, причем следствием
этих структур оказываются некоторые черты экономической системы
и отношений между группами людей. В наш век все происходит так,
будто возможные конкретные варианты индустриального общества
определяет именно политика. Само совместное существование людей
в обществе меняется в зависимости от различий в политике, рассматриваемой как частная система.
2. Второй смысл, который я вкладываю в главенство политики, –
это смысл человеческий, хотя кое-кто и может считать основным
фактором общий объем производства или распределение ресурсов.
Применительно к человеку политика важнее экономики, так сказать,
по определению, потому что политика непосредственно затрагивает
самый смысл его существования. Философы всегда полагали, что человеческая жизнь состоит из отношений между отдельными людьми.
Жить по-человечески – это жить среди личностей. Отношения людей
между собой – основополагающий элемент любого сообщества. Таким образом, форма и структура власти более непосредственно влияют на образ жизни, чем какой бы то ни было иной аспект общества.
Давайте договоримся сразу: политика в ограничительном смысле,
т.е. особая область общественной жизни, где избираются и действуют
правители, не определяет всех взаимосвязей людей в сообществе.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Существует немало отношений между личностями в семье, церкви,
трудовой сфере, которые не определяются структурой политической
власти. А ведь если и не соглашаться со взглядом греческих мыслителей, утверждавших, что жизнь людей – это жизнь политическая, то
все равно механизмы осуществления власти, способы назначения руководителей больше, чем что-либо другое, влияют на отношения между людьми. И поскольку характер этих отношений и есть самое
главное в человеческом существовании, политика больше, чем любая
другая сфера общественной жизни, должна привлекать интерес философа или социолога.
Главенство политики, о котором я говорю, оказывается, таким
образом, строго ограниченным. Ни в коем случае речь не идет о верховенстве каузальном. Многие явления в экономике могут влиять на
форму, в которую облечена в том или ином обществе структура государственной власти, не стану утверждать, что государственная власть
определяет экономику, но сама экономикой не определяется. Любое
представление об одностороннем воздействии, повторяю, лишено
смысла. Я не стану также утверждать, что партийной борьбой или
парламентской жизнью следует интересоваться больше, чем семьей
или церковью. Различные стороны общественной жизни выходят на
первый план в зависимости от степени интереса, который проявляет к
ним исследователь. Даже с помощью философии вряд ли можно установить иерархию различных аспектов социальной действительности.
Однако остается справедливым утверждение, что часть социальной совокупности, именуемая политикой в узком смысле, и есть та
сфера, где избираются отдающие приказы и определяются методы, в
соответствии с которыми эти приказы отдаются. Вот почему этот
раздел общественной жизни вскрывает человеческий (или бесчеловечный) характер всего сообщества.
Мы вновь, таким образом, сталкиваемся с допущением, лежащим
в основе всех политико-философских систем. Когда философы прошлого обращали свой взор к политике, они в самом деле были убеждены, что структура власти адекватна сущности сообщества. Их убежденность основывалась на двух посылках: без организованной власти жизнь общества немыслима; в характере власти проявляется степень человечности общественных отношений. Люди человечны лишь
постольку, поскольку они подчиняются и повелевают в соответствии
с критериями человечности. Развивая теорию «Общественного дого62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вора», Руссо открывал одновременно, так сказать, теоретическое
происхождение сообщества и законные истоки власти. Связь между
легитимностью власти и основами сообщества характерна для большинства политико-философских систем прошлого. Эта мысль могла
бы вновь стать актуальной и ныне.
Цель наших лекций – не в развитии теории законной власти, не в
изучении условий, при которых осуществление власти носит гуманный характер, а в исследовании особой сферы общественной жизни –
политики в узком смысле этого слова. Одновременно мы попытаемся
разобраться, как политика влияет на все сообщество в целом, понять
диалектику политики в узком и широком смысле термина – с точки
зрения и причинных связей, и основных черт жизни сообщества. Я
собираюсь не только вскрыть различие между многопартийными и
однопартийными режимами, но и проследить, как влияет на развитие
общества суть каждого режима. Иными словами, я намерен исследовать особую систему, которая именуется политикой, с тем чтобы оценить, в какой мере были нравы философы прошлого, допуская, что
основная характерная черта сообщества – структура власти.
Всякая философия политики несет в себе элементы социологии.
Все крупнейшие исследователи выбирали лучший режим, основываясь на анализе либо человеческой природы, либо способа функционирования тех режимов, которые были в их поле зрения. Остается
только выяснить, чем различаются исследования социологов и философов.
Возьмем в качестве отправной точки текст, сыгравший в истории
западной мысли самую величественную и самую долговечную роль.
На протяжении многих веков «Политика» Аристотеля была и политической философией, и политической социологией. Этот почтенный
труд, и ныне достойный углубленного изучения, содержит не только
ценностные суждения, но и чрезвычайно подробный анализ фактов.
Аристотель собрал много материалов о конституциях (не в современном значении слова, а в значении «режим») греческих полисов,
попытался описать их, разобраться, как функционировали там режимы. Именно на основе сравнительного изучения он создал свою прославленную классификацию трех основных режимов: монархического – когда верховная власть принадлежит одному; олигархического –
когда верховная власть принадлежит нескольким; демократического – когда верховная власть принадлежит всем. К этой классифика63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ции Аристотель добавил противопоставление здоровых форм разложившимся; наконец, он изучал смешанные режимы.
Такое исследование можно считать социологическим и в современном смысле. Одна из глав его книги до сих пор служит образцом
социологического анализа. Это глава о переворотах. Более всего Аристотеля интересовали два вопроса: каким образом режим сохраняется
и как преобразуется или свергается. Прерогатива ученого – давать советы государственным деятелям: «Политика» указывает правителю
наилучший способ сохранить существующий строй. В короткой главе, где Аристотель объясняет тиранам, как сохранить тиранию, можно усмотреть прообраз другого знаменитого труда – «Государя» Макиавелли. А коль скоро тиранический строй плох, то и средства, необходимые для его сохранения, должны быть такими же: вызывать ненависть и возмущать нравственность.
«Политика» Аристотеля – не просто социология, это еще и философия. Изучение всевозможных режимов, их функционирования,
способов сохранения и свержения понадобилось, чтобы дать ответ на
основной в данном случае философский вопрос: какой режим лучший? Стремление найти лучший режим характерно для философии,
ведь оно равносильно априорному отказу от утверждения, будто все
резки; мы в общем одинаковы, и их нельзя выстроить по оценочной
шкале. Согласно Аристотелю, стремление выявить лучший режим
вполне законно, потому что отвечает человеческой природе. Слово
«природа» означает не просто образ поведения людей в одиночку или
в сообществе, но и их назначение. Если принимается финалистская
концепция человеческой природы и идея предназначения человека, то
законным становится и вопрос о наилучшем строе.
Более того, согласно распространенному толкованию «Политики», классификация режимов по трем основным признакам имеет надысторическую ценность и применима к любому строю любой эпохи.
Эта классификация важна не только для греческих полисов в конкретных общественных рамках, но и во всеобщем плане. Соответственно предполагается, что критерий любой классификации – число
людей, обладающих верховной властью.
В ходе истории три идеи политической философии Аристотеля
были одна за другой отвергнуты. И теперь, когда мы, социологи,
вновь ставим вопрос о политических режимах, от этих идей ничего не
осталось.
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рассмотрим сначала третье предположение: об универсальности
классификации режимов по принципу числа правителей, в руках которых сосредоточена верховная власть.
Допускалось, что возможны три, и только три, ответа на классический вопрос о том, кто повелевает. Разумеется, при условии допустимости самого вопроса. Яснее всего отказ от универсальной классификации режимов на основе количества властителей (один, несколько, все) проявляется в книге Монтескье «О духе законов». Он тоже
предлагает классификацию политических режимов: республика, монархия и деспотия. Однако немедленно обнаруживается важнейшее
расхождение с Аристотелем. Монтескье считал, что каждый из трех
режимов характерен для определенного типа общества. И все же
Монтескье сохраняет мысль Аристотеля: природа строя зависит от
тех. кто обладает верховной властью. Республика – строй, при котором верховная власть в руках всего народа или его части; монархия –
строй, при котором правит один, однако придерживаясь постоянных
и четких законов; наконец, деспотия – строй, при котором правит
один, но без законов, на основе произвола. Следовательно, все три
типа правления определяются не только количеством лиц, удерживающих власть. Верховная власть принадлежит одному и при монархия, и при деспотии. Классификация предполагает наличие еще одного критерия: осуществляется ли власть в соответствии с постоянными
и твердыми законами. В зависимости от того, соответствует ли законности верховная власть единого правителя или же она чужда какой бы то ни было законности вообще, основополагающий принцип
строя – либо честь, либо страх.
Но есть и еще кое-что. Монтескье недвусмысленно указывает,
что за образец республики он взял античные полисы, за образец монархии – современные ему королевства Европы, а за образец деспотии – азиатские империи, и добавляет: каждый из режимов проявляется в определенных экономических, социальных и – сказали бы мы
теперь – демографических условиях. Республика действительно возможна лишь в небольших полисах, монархия, основанная на чести, –
строй, характерный для государств средних размеров, когда же государства становятся слишком большими, деспотия почти неизбежна. В
классификации, предложенной Монтескье, содержится двойное противопоставление. Во-первых, умеренные режимы противопоставлены
там, где умеренности нет и в помине, или, скажем, режимы, где зако65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ны соблюдаются, – там, где царит произвол. С одной стороны, республика и монархия, с другой - деспотия. Во-вторых, противопоставлены республика, с одной стороны, монархия и деспотия – с другой.
Наконец, кроме двух противопоставлений есть еще и диалектическое
противоречие: первая разновидность строя, будь то демократия или
аристократия, – государство, где верховной властью обладает народ в
целом. Суть такого строя – равенство граждан, его принцип – добродетель. Монархический строй отрицает республиканское равенство.
Монархия основана на неравенстве сословий и лиц, она устойчива и
процветает в той мере, в какой каждый привязан к своему сословию и
поступает сообразно понятиям чести. От республиканского равенства
мы переходим к неравенству аристократий. Что до деспотии, то она
некоторым образом вновь приводит к равенству. При деспотическом
строе правит один, и поскольку он обладает абсолютной властью и не
обязан подчиняться каким-либо правилам, то, кроме него, никто не
находится в безопасности. Все боятся, и потому все, сверху донизу,
обречены на равенство, но в отличие от равенства граждан в условиях
свободы это – равенство в страхе. Приведем пример, который не задевал бы никого. В последние месяцы гитлеровского режима ни один
человек не чувствовал себя в безопасности лишь из-за близости к
главе режима. В каком-то смысле по пути к вершине иерархической
лестницы опасность даже возрастала.
В такой классификации сохраняется часть аристотелевской концепции: ключевым остается вопрос о числе людей, наделенных верховной властью. Но на этот вопрос (воспользуемся терминами социологическими) накладывается влияние еще одной переменной – способа правления: подчиняется ли власть законам или же в обществе
царит произвол. Более того, способ правления не может рассматриваться отдельно от экономического и социального устройства. Классификация политических режимов одновременно дает классификацию обществ, но способ правления связан с экономическим и социальным устройством и не может быть отделен от него. [...]
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ю. Хабермас
Философский спор
вокруг идеи демократии*
…Классические теории демократии исходят из того, что общество благодаря суверенному законодателю воздействует само на себя.
Народ программирует законы; законы, в свою очередь, программируют их же (законов) разработку и применение. И благодаря этому
члены общества (через коллективно образующие решения органов
управления и юстиции) сохраняют те результаты и регулятивные правила, которые они же в своей роли граждан государства и запрограммировали. Эта идея программирующего воздействия на самих себя
посредством закона обретает смысл исключительно благодаря той
подготовке, вследствие которой общество в целом может быть представлено как одна большая ассоциация, определяющая себя саму через посредничество права и политической власти. Социологическое
же разъяснение вразумило нас относительно фактической циркуляции власти; мы знаем также, что форма ассоциации является слишком подчиненным комплексом, чтобы дать возможность структурировать связи общественной жизни в целом.
Но не это меня сейчас интересует. Речь пойдет вот о чем: уже понятийный анализ взаимного конституирования права и политической
власти показывает, что в самом опосредующем звене, благодаря которому должно протекать программированное законами саморегулирование, заложен смысл, противоположный идее самопрограммированной циркуляции власти.
Право и политическая власть должны исполнять функции по отношению друг к другу, прежде чем они смогут взять на себя собственные функции, а именно: стабилизировать поведенческие ожидания и коллективно принятые решения. Таким образом, право впервые
придает всякой власти, у которой оно заимствует принудительный
характер, правовую форму, и ей власть снова обязана тем, что она
*
Опубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 2. С. 776 -
780.
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
становится обязательной. И наоборот. Оба кода, правда, требуют,
чтобы у каждого из них была собственная перспектива: у права нормативная, у власти - инструментальная. В перспективе права как
политика, так и законы вместе с соответствующими мероприятиями
нуждаются в нормативном обосновании. А в перспективе власти они
функционируют в качестве средства и в качестве ограничений (налагаемых на воспроизводство власти). Из перспективы законодательства вытекает нормативное отношение к праву, тогда как из перспективы сохранения власти – инструментальный подход к нему. Вписанный в перспективу власти, программируемый законом процесс циркуляции нормативного саморегулирования получает противоположный смысл. Ведь он сам становится самопрограммированной
циркуляцией власти: управление программирует само себя, руководя
поведением электората, заранее программируя правительство и законодательство и функционируя судебные решения.
Превращенный смысл, уже по понятию заложенный в систему
средств (Medium) правового и административного саморегулирования, в эмпирическом процессе развития общества и государства выявляется еще сильнее. С течением времени становится ясным, что административные средства такого переворачивания с ног на голову
общественно-государственных программ ни в коей мере не являются
пассивными, равно лишенными всяких собственных свойств опосредующими звеньями. Фактически интервенционистское государство
настолько консолидируется в централизованную, руководимую властью подсистему и настолько отодвигает на периферию процесс легитимации, что подсистема как бы предписывает себе модифицировать также и нормативную идею самоорганизации общества.
Я предлагаю, принимая в расчет двойную – нормативную и инструментальную – перспективу, провести различения в самом понятии
«политическое»1.
Мы можем различить власть, рождающуюся в процессе коммуникации, и административно применяемую власть. В деятельности политической общественности встречаются и перекрещиваются два противоположных процесса: с одной стороны, коммуникативное формирование легитимной власти, которая рождается в свободном от всякой
репрессивности процессе коммуникаций политической общественно1
Habermas J. Die neue Unubersichtlichkeit. Frankfurt a/M., 1985.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сти, а с другой – такое обеспечение легитимности через политическую
систему, с помощью которой административная власть пытается
управлять политическими коммуникациями. Как оба процесса – спонтанное формирование мнений благодаря автономным объединениям
общественности и организованное обретение лояльности масс – проникают друг в друга, какой из них пересиливает другой – это вопрос
эмпирический. Здесь меня интересует лишь нормативная идея суверенитета народа, которая в отличие от ее толкования у Руссо воплощается уже не в коллективе, а соотносится с коммуникативными условиями дискурсивного формирования мнения и воли. [...]
Я хочу дать набросок того, как должны проникать друг в друга
два элемента, чтобы можно было обеспечить названные Фрёбелем
условия для предполагаемого разумного формирования политической
воли. Должно возникнуть взаимодействие между институционализированным формированием воли, которое протекает согласно демократическим процедурам в рамках образований, способных к принятию решений и запрограммированных на их проведение в жизнь, с
одной стороны, и с другой – незапрограммированными, неформальными высокочувствительными процессами формирования мнений
благодаря автономным объединениям общественности, которые не
приемлют организации сверху и могут развертываться только спонтанно, лишь в рамках либеральной политической культуры.
[...] Для того чтобы мы смогли теперь вступить в последний раунд философского спора вокруг идеи демократии, я хочу оставить в
стороне все эмпирические вопросы и просто высказать постулат:
сложное общество также открыто такому фундаментальному демократизированию. Тогда мы сразу оказываемся перед лицом тех консервативных возражений, которые со времени Бёрка снова и снова
выдвигаются против французской революции и ее последствий 2. В
этом последнем раунде мы должны отреагировать на те аргументы, с
помощью которых мыслители типа де Местра и де Бональда критиковали слишком наивное прогрессистское сознание, напоминая ему о
границах того, что вообще может быть сделано. Речь шла о том, что
перенапряженные проекты самоорганизации общества пролагают себе дорогу, оставляя без внимания влияние традиций, пренебрегая
2
Puhle H.-J. Die Anfange des politischen Konservatismus // Pipers Handburg
der politischen Ideen. Bd. 4. S. 255 ff.
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
возможностями органического роста, наличием ресурсов, которые
ведь не могут же увеличиться по чьему-либо желанию. Фактически
инструментальное понимание практики, которая мыслится просто как
реализация некой теории, имеет разрушительные последствия. Уже
Робеспьер привел дело к тому, что революция и конституция вступили в противоречие друг с другом: дело революции – война и гражданская война, тогда как дело конституции – победа мира. Опирающаяся
на теорию активная деятельность революционеров, от Маркса до Ленина, мыслилась как необходимое завершение телеологии истории,
которую постоянно поддерживали в движении производительные силы. Но подобные философско-исторические изыскания больше уже
не останавливались на народном суверенитете с его процедурами.
После того как практический разум овладел субъектом, прогрессирующая институционализация опыта разумного коллективного формирования воли предстает уже не более чем целесообразной деятельностью, которую можно понимать как сублимированную форму процесса производства. Сегодня процесс дискутируемого воплощения
универсалистских конституционных принципов скорее увековечивается в активах простого законодательства. Демократическое правовое
государство становится проектом, а одновременно результатом и ускоряющим катализатором рационализации жизненного мира, выходящей далеко за пределы политической сферы. Единственное содержание проекта – постепенно улучшающаяся институционализация
способов разумного коллективного формирования воли, которое не
могло бы нанести никакого ущерба конкретным целям участников
процесса. Каждый шаг на этом пути оказывает обратное воздействие
на политическую культуру и жизненные формы, а без них в свою
очередь не может произойти спонтанное встречное движение форм
коммуникации, соответствующих практическому разуму.
Но подобное культуралистское понимание конституционной динамики как будто бы должно наводить на мысль о том, что суверенитет народа должен перемещаться в плоскость культурной динамики
авангарда, формирующего мнения. Именно такое предложение должно порождать недоверие к интеллектуалам: они владеют словом и тянут на себя одеяло власти, которую они рискуют растворить в словесах. Но господству интеллектуалов противостоит что: коммуникативная власть может властвовать только опосредованно, ограничивая исполнительные функции административной, т.е. действи70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельно осуществляемой, власти. А эту, так сказать, осадную функцию
еще не выразившее себя общественное мнение может осуществить
только благодаря организованным через демократические процедуры
процессам формирования решений (Beschlussfassung). Еще важнее то
обстоятельство, что влияние интеллигенции может конденсироваться
в коммуникативную власть только при условиях, которые исключают
концентрацию власти. И автономные объединения общественности
могут кристаллизоваться вокруг свободных ассоциаций лишь в той
мере, в какой будет пролагать себе дорогу ставшая сегодня явной
тенденция к обособлению культуры от классовых структур 3. Общественные дискурсы приобретают резонанс исключительно в той степени, в какой они обладают диффузностью, а значит, при условии широкого, активного и в то же время нецентрализованного участия. Последнее в свою очередь требует, чтобы за всем этим стояла элитарная
политическая культура, в своем формировании свободная от всяких
привилегий, интеллектуальная во всем своем объеме.
Но одно из сомнений консерваторов все же остается: под диктат
трезвой рассудительности, которой обладает заурядная, безоговорочно эгалитарная массовая культура, подпадает не только под пафос
святой рассудительности, который направлен на придание социального статуса провидческому началу. Необходимое опошление повседневности при осуществлении политической коммуникации представляет опасность для семантического потенциала, которым ведь
должна подпитываться сама политическая коммуникация. Культура,
лишенная остроты, была бы поглощена обыкновенными компенсаторными потребностями; над обществом риска она образовала бы не
более чем покров из пены. Ни одна из гражданских религий, как бы
ловко она ни была скроена, не смогла бы избежать этой энтропии
смысла. Тот момент безусловности, который настойчиво заявляет о
себе, когда повседневные коммуникации выдвигают претензии на некое трансцендирующее значение, никак не является достаточным.
Иной вид трансцендентности сохранен в том непреходящем, что подразумевается при критическом усвоении (во имя самоидентификации
человека) религиозных традиций. И еще один вид трансцендентности
удерживается в негативности современного искусства. Тривиальное
3
Brunkhorst H. Die Asthetisierung der Intellektuellen // Frankfurter Rundschau.
1988. 28. XI.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
должно уметь разрушаться при столкновении с миром просто чуждого, зловещего, неприрученного, которое сопротивляется возможности
быть ассимилированным с уже понятым и которое, несмотря на все,
не располагает шансом завоевать себе какое-либо привилегированное
положение.
Б.Н. Чичерин
О народном представительстве
Книга 1. Существо и свойства народного
представительства.
Глава 1. Представительство и полномочия*
[...] Масса граждан, пользующихся политической свободой,
имеющих право голоса, ограничивается выбором представителей, которым поручается ведение дел, охранение прав и интересов избирателей. [...]
Однако этим не исчерпывается существо представительства. Если
одною стороной, независимостью представителя от избирателей,
приобщением его к власти, оно совпадает с выбором в общественные
должности, то оно имеет и другую сторону, которой существенно отличается от последнего. Представитель не только лицо, служащее государству, но на этой службе он заступает место самих граждан, насколько они призваны к участию в государственных делах. В нем выражается их право; через него проводятся их мнения. Считаясь представителем всего народа, действуя во имя общих государственных
целей, он вместе с тем является органом большинства, его избравшего. При выборе лица избиратели руководствуются не столько его способностями, сколько соответствием его образа мыслей и направления
с их мнениями и интересами, и хотя юридически он становится независимым, общение мыслей должно сохраняться постоянно; остается
зависимость нравственная. Если же связь исчезла, если представитель
или сами избиратели отклонились от прежних убеждений, новые выОпубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 4. Политическая мысль в России: Вторая половина XIX - XX в. – М.: Мысль, 1997. С. 130 131.
*
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
боры дают гражданам возможность восстановить согласие, заменив
прежнего представителя другим. Кратковременные выборы имеют в
виду постоянное возобновление этой нравственной связи представителя с избирателями, тогда как цель долгих сроков состоит в большем
ограждении общих государственных интересов посредством большей
независимости представителей от случайных перемен и колебаний
общественного мнения.
Эта тесная духовная связь представителя с избирателями необходима для того, чтобы представительное собрание являлось верным
выражением страны. Различные направления общественного мнения,
разнообразные интересы народа должны проявляться в нем приблизительно в том же отношении, в каком они существуют в обществе.
[...]
Таким образом, в самом существе представительства лежит двойственный характер, который необходимо иметь в виду при обсуждении всех вопросов, до него касающихся. Оно является вместе и выражением свободы, и органом власти. Свобода возводится здесь на
степень государственной власти. Поэтому мы должны рассмотреть
взаимное отношение этих двух существенных элементов политической жизни.
Б.Н. Чичерин
О народном представительстве
Книга 1. Существо и свойства народного
представительства.
Глава 1. Политическая свобода и ее развитие.
Представительство и полномочия*
Двойственность начал, лежащая в народном представительстве,
является и в самом его источнике – в политической свободе. Последняя призывает граждан к участию в государственных делах. В представительном устройстве это участие выражается, главным образом, в
выборном праве. Что же такое выборное право, на котором основано
*
Опубликовано: Там же. С. 131 - 133.
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
представительство? В чем состоит его существо? Насчет этого вопроса мнения публицистов расходятся.
Демократическая школа обыкновенно рассматривает выборное
начало как право каждого свободного лица на участие в общих делах.
Производя общество из личной воли человека, она видит в последней
основание всякой власти, а потому утверждает, что участие в выборах не может быть отнято у гражданина без нарушения справедливости. Напротив, писатели, которые держатся более охранительного направления, видят в выборном начале не столько право, сколько обязанность, возлагаемую на граждан во имя общественной пользы.
Права отдельного лица, говорят они, ограничиваются свободою и не
простираются на господство над другими. Поэтому всякая общественная власть непременно имеет характер должности. Выборное право дает человеку власть над другими; следовательно, и здесь мы можем видеть только обязанность, исполняемую гражданином для общественной пользы. [...]
Таким образом, политическая свобода является высшим развитием свободы личной. Свобода есть источник политического права, как
и всякого другого. Однако, с другой стороны, нет сомнения, что, получая такое развитие, становясь на эту ступень, она приобретает совершенно иной характер, нежели в частной жизни. Из личной она
превращается в общественную, решает судьбу всех, становится органом целого. Поэтому здесь к началу права присоединяется начало
обязанности. Гражданин, имеющий долю власти, должен действовать
не для личных выгод, а во имя общего блага; он должен носить в себе
сознание не только своих частных целей, но и общих начал, господствующих в общественной жизни. А для этого требуется высшая способность. Невозможно дать участие в управлении человеку, не понимающему государственных интересов. Это значило бы принести
высшие начала, общее благо в жертву личной свободе, тогда как вся
общественная жизнь держится подчинением личного начала общественному. Поэтому неспособные должны быть устранены от участия в
политических правах. Это признается во всех государствах в мире,
даже самых демократических, где свобода лежит в основании всего
государственного устройства. [...]
[...] Народное представительство должно служить выражением
целого общества, а не какой-либо части, ибо здесь дело идет об общей для всех свободе, об общественной власти, о решении судьбы
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всех. Если низшие классы, по недостатку способности и развития, исключаются из политических прав, то высшие должны представлять
собою все разнообразие существенных интересов и элементов народной жизни. Поэтому для водворения политической свободы необходимо, чтобы способность к ней глубоко проникла в общество, чтобы
она была распространена в различных общественных слоях, призываемых к совокупному участию в общем деле. В них должна быть
развита не только политическая мысль, но и привычка к согласной
деятельности, ибо иначе не установится единство направления, невозможно правильное решение общих вопросов. Там, где различные
классы имеют противоположные интересы, возбуждающие в них взаимную вражду, свобода становится знаменем раздора. Можно сказать, что политическая способность граждан состоит, главным образом, в умении соглашать разнообразные стремления свободы с высшими требованиями государства. Но для этого необходимо, чтобы
она сделалась достоянием целых классов, связывая различные элементы народа сознанием общих государственных нужд.
При таких требованиях политическая свобода может, очевидно,
иметь большее или меньшее развитие. Для разных отраслей государственной деятельности нужна неодинаковая способность в гражданах, призываемых к участию в делах. Степень способности, достаточная для низших сфер, может быть совершенно недостаточна для
высших; ибо легче понимать ближайшие интересы, нежели более
общие и отдаленные, легче действовать в окружающей среде, нежели
на более широком поприще. Вследствие этого, политическое право
граждан может ограничиваться участием в суде, в местном управлении или же простираться до участия в верховной государственной
власти. Точно так же и представительное начало, вытекающее из политического права, может существовать в центре и в областях, для
общих государственных дел и для интересов местных и сословных –
одним словом, везде, где личный голос гражданина всецело заменяется голосом выборного человека. Везде оно служит выражением
права граждан участвовать в решении общих дел, а потому вручает
им долю общественной власти; но в разных сферах это право имеет
различное значение. Главные виды суть представительство областное
и центральное. [...]
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.С. Соловьев
Философская публицистика.
Значение государства*
I
Всякое личное существо, в силу своего безусловного значения (в
смысле нравственности) имеет неотъемлемое право на существование
и на совершенствование. Но это нравственное право было бы пустым
словом, если бы его действительное осуществление зависело всецело
от внешних случайностей и чужого произвола. Действительное право
есть то, которое заключает в себе условия своего осуществления, т.е.
ограждения себя от нарушений. Первое и основное условие для этого
есть общежитие или общественность, ибо человек одинокий, предоставленный самому себе, очевидно бессилен против стихий природы,
против хищных зверей и бесчеловечных людей. Но, будучи необходимым ограждением личной свободы, или естественных прав человека,
общественная форма жизни есть вместе с тем ограничение этих прав,
но ограничение не внешнее и произвольное, а внутренне вытекающее
из существа дела. Пользуясь для ограждения своего существования и
деятельности организацией общественной, я должен и за нею признать
право на существование и развитие и, следовательно, подчинить свою
деятельность необходимым условиям существования и развития общественного. Если я желаю осуществлять свое право или обеспечивать себе область свободного действия, то, конечно, меру этого осуществления или объем этой свободной области я должен обусловить теми основными требованиями общественного интереса или общего
блага, без удовлетворения которых не может быть никакого осуществления моих прав и никакого обеспечения моей свободы.
Определенное в данных обстоятельствах места и времени ограничение личной свободы требованиями общего блага, или – что то
же – определенное в данных условиях уравновешение этих двух начал, есть право положительное, или закон.
Закон есть общепризнанное и безличное (т.е. не зависящее от
личных мнений и желания) определение права, или понятие о долж*
Опубликовано: Там же. С. 295 - 300.
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ном, в данных условиях и в данном отношении, равновесии частной
свободы и общего блага, – определение или общее понятие, осуществляемое чрез особые суждения в единичных случаях или делах.
Отсюда три отличительные признака закона: 1) его публичность –
постановление, не обнародованное во всеобщее сведение, не может
потому иметь силы закона; 2) его конкретность – закон выражает норму действительных жизненных отношений в данной общественной
среде, а не какие-нибудь отвлеченные истины и идеалы, и 3) его реальная применимость, или удобоисполнимость в каждом единичном
случае, ради чего с ним всегда связана так называемая «санкция», т.е.
угроза принудительными и карательными мерами, – на случай неисполнения его требований или нарушения его запрещений.
Чтобы эта санкция не оставалась пустою угрозой, в распоряжении закона должна быть действительная сила, достаточная для приведения его в исполнение во всяком случае. Другими словами, право
должно иметь в обществе действительных носителей или представителей, достаточно могущественных для того, чтобы издаваемые ими
законы и произносимые суждения могли иметь силу принудительную. Такое реальное воплощение права называется властью.
Требуя по необходимости от общественного целого того обеспечения моих естественных прав, которое не под силу мне самому, я по
разуму и справедливости должен предоставить этому общественному
целому положительное право на те средства и способы действия, без
которых оно не могло бы исполнить своей, для меня самого желательной и необходимой, задачи; а именно, я должен предоставить
этому общественному целому: 1) власть издавать обязательные для
всех, следовательно, и для меня, законы; 2) власть судить сообразно
этим общим законам о частных делах и поступках и 3) власть принуждать всех и каждого к исполнению как этих судебных приговоров,
так и вообще всех законных мер, необходимых для общей (а следовательно, и моей) безопасности и преуспеяния.
Ясно, что эти три различные власти – законодательная, судебная и
исполнительная – суть только особые формы проявления единой верховной власти, в которой сосредоточивается все положительное право
общественного целого, как такового. Без единства верховной власти,
так или иначе выраженного, невозможны были бы ни общие законы,
ни правильные суды, ни действительное управление, т.е. самая цель
организации данного общества не могла бы быть достигнута.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Общественное тело с постоянною организациею, заключающее в
себе полноту положительных прав, или единую верховную власть,
называется государством. Во всяком организме необходимо различаются: 1) организующее начало, 2) система органов или орудий организующего действия и 3) совокупность организуемых элементов. Соответственно этому и в собирательном организме государства различаются: 1) верховная власть, 2) различные ее органы, или подчиненные власти, и 3) субстрат государства, т.е. масса населения,
состоящая из единичных лиц, семейств и более широких частных
союзов, подчиненных государственной власти. Только в государстве
право находит все условия для своего действительного осуществления, и с этой стороны государство есть воплощенное право. Однако
этим основным определением понятие государства не исчерпывается.
II
[...] Называя государство городом, греки – первые создатели чисто
человеческой культуры – указали на существенное значение для государства его культурной задачи, и верность этого указания подтверждается разумом и историей. Если свободные роды и племена принимают
принудительную организацию, если частные интересы подчиняются
условиям, необходимым для существования целого, то это делается не
с тем, конечно, чтобы поддерживать дикую, полузвериную жизнь людей. Государство есть необходимое условие человеческой образованности, культурного прогресса. Поэтому принципиальные противники
государственной организации бывают непременно вместе с тем и
принципиальными противниками образованности. [...]
III
Если величайшие представители умственной и эстетической образованности – греки,– называя государство «городом», выдвигали на
первый план создаваемую городом культуру, то люди практического
характера – римляне – ставили выше всего другую сторону государства, именно его задачу объединять людей для общего дела или осуществлять их солидарность в этом деле. Для них государство было –
respublica, т.е. общее, или всенародное, дело. Определяя государство
таким образом, римляне придавали ему, вместе с тем, безусловное
значение, видели в нем верховное начало жизни; обеспеченность об78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щего дела, охранение общественного целого от распадения есть высший интерес, которому все прочее должно неограниченно подчиняться: salus respublicae summa lex. [...]
IV
Государство, как действительное историческое воплощение людской солидарности, есть реальное условие общечеловеческого дела,
т.е. осуществления добра в мире. Этот реально-нравственный характер государства, подчеркнутый практическим духом римлян, не означает, однако, что оно само, как думали римляне, уже есть безусловное
начало нравственности, высшая цель жизни, верховное добро и благо.
Ошибочность такого взгляда, обоготворявшего государство, проявилась наглядно в истории, когда выступило действительно безусловное
начало нравственности в христианстве. [...] Внутреннее преимущество христианства, в силу которого оно должно было восторжествовать
даже с чисто человеческой точки зрения, состояло в том, что оно было шире, великодушнее своего противника, что оно могло, оставаясь
себе верным, признать за государством право на существование и даже на верховное владычество в мирской области, оно отдавало ему
должное в полной мере, оно было справедливо; тогда как римским
властям поневоле приходилось отказывать христианству в том, что
принадлежало ему по праву, именно, в значении его как высшего безусловного начала жизни. Победа осталась за более широкой, гуманной, прогрессивной стороной, и с тех пор, каковы бы ни были исторические перемены, действительное возвращение к римскому государственному абсолютизму есть дело невозможное.
На его место выступили в средние века две новые политические
идеи общего значения: западноевропейская и византийская. В первой
из них, прошедшей множество фазисов развития – от феодального
королевства до современной французской или американской республики (с временными и непрочными реакциями в сторону абсолютизма), – подчеркивается в особенности относительный характер государства. На всех главных европейских языках понятие государства
обозначается словами, происшедшими от латинского слова status (которое, однако, самими римлянами не употреблялось в этом смысле):
état, estado, Staat, state и т. д. Status значит состояние, и, называя так
государство, европейские народы видят в нем только относительное
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
состояние, результат взаимодействия различных социальных сил и
элементов. Так было в средние века, когда государство в Европе
представляло собою лишь равнодействующую враждебных сил и
элементов: центральной королевской власти, духовенства, феодальных владетелей и городских общин; то же самое и теперь, когда это
государство есть лишь равнодействующая противоборствующих
классовых и партийных интересов. Отличительный характер европейской цивилизации (впервые отчетливо указанный в известном сочинении Гизо), – именно сложный ее состав из элементов не только
разнородных, но и приблизительно равносильных, самостоятельных,
способных и желающих постоять за себя, – определил и общий характер западного государства на всем протяжении Средней и Новой
истории.
Общее благо требует, чтобы борьба противных сил не переходила в непрерывное насилие, чтобы они были по возможности мирно
уравновешиваемы, по общему согласию – молчаливому или же прямо
выраженному в договоре. В этом и состоит основной формальный
смысл государства, именно его правовое значение. Право по самой
идее своей есть равновесие частной свободы и общего блага. Конкретное выражение, или воплощение, этого равновесия со всеми условиями, необходимыми для его осуществления, и есть государство.
Но это воплощаемое в государстве равновесие противоборствующих сил и интересов не есть постоянное, оно подвижно и изменчиво: изменяются самые силы действующие, изменяется их взаимоотношение, изменяются, наконец, и самые способы их государственного уравновешения. Чем же определяются эти изменения? Если правовые отношения совершенствуются по существу, становятся более
справедливыми, более человечными, то, спрашивается, какая сила
управляет этим совершенствованием? Полнота правовых деятелей
есть государство – но государство, по западному понятию о нем, само
есть только выражение данного правового состояния – и ничего более. Итак, нужно или признать, что прогресс права и связанное с ним
усовершенствование человечества не только происходило и происходит, но и всегда будет происходить само собою, как физический процесс, причем теряется всякая уверенность, что этот процесс будет
вести к лучшему; или же нужно признать западноевропейское понятие государства недостаточным и искать другого.
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
П.Н. Новгородцев
Демократия на распутье *
Итак, что же такое демократия? Когда древние писатели, и притом самые великие из них – Платон и Аристотель, отвечали на этот
вопрос, они имели в виду прежде всего демократию как форму правления. Они различали формы правления в зависимости от того, правит ли один, немногие или весь народ, и устанавливали три основные
формы – монархию, аристократию и демократию. Но и Платон и
Аристотель каждую форму правления связывали с известной формой
общественной жизни, с некоторыми более глубокими условиями общественного развития. Оба они имели пред собой богатый опыт развития и смены политических форм, и оба видели, что если есть в государстве какая-то внутренняя сила, которою оно держится, несмотря
на всяческие бедствия, то формы его меняются. [...] В согласии с Руссо наиболее прочным он считает демократический строй у народов,
живущих жизнью простой и близкой к природе. Другие виды демократии кажутся ему более подверженными изменениям, причем самым худшим видом он считает тот, в котором под видом господства
народа правит кучка демагогов, в котором нет твердых законов, а
есть постоянно меняющиеся предписания, в котором судебные места
превращаются в издевательство над правосудием.
Новая политическая мысль внесла значительные осложнения в
простоту греческих определений. Древний мир знал только непосредственную демократию, в которой народ сам правит государством чрез
общее народное собрание. Понятие демократии совпало здесь с понятием демократической формы правления, с понятием непосредственного народоуправства. Из новых писателей это греческое словоупотребление воспроизводит Руссо: и для него демократия есть форма
правления, в которой народ непосредственно не только законодательствует, но и управляет. Но, с другой стороны, именно Руссо дал основание теоретическое для того более широкого понимания демократии,
которое утвердилось в XIX и XX столетиях. Поскольку он допускал,
*
Опубликовано: Там же. С. 415 - 421.
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что с верховенством народа совместимы различные формы правительственной власти – и демократическая, и аристократическая, и монархическая, – он открыл теоретическую возможность для нового понимания демократии как формы государства, в котором верховная власть
принадлежит народу, а формы правления могут быть разные. Сам Руссо считал демократию возможной только в виде непосредственного
народоуправства, соединяющего законодательство с исполнением. Те
формы государства, в которых народ оставляет за собой только верховную законодательную власть, а исполнение передает монарху или
коллегии немногих, он признавал законными с точки зрения народного суверенитета, но не называл их демократическими. При этом он вообще и ни в каких правовых формах не допускал представительства. В
отличие от Руссо позднейшая теория распространила понятие демократии на все формы государства, в котором народу принадлежит верховенство в установлении власти и контроль над нею. При этом допускается, что свою верховную власть, свою «общую волю», чтобы
употребить термин Руссо, народ может проявлять как непосредственно, так и через представителей. В соответствии с этим демократия
определяется прежде всего как форма государства, в которой верховенство принадлежит общей воле народа. [...]
В этом смысле новая теория пришла к гораздо более сложному
представлению о демократии, чем то, которое встречается в древности. Но в другом отношении она не только подтвердила, но и закрепила греческое понимание существа демократии. Выдвинув в качестве общего идеала государственного развития идеал правового государства, новая теория рассматривает и демократию как одну из форм
правового государства. А так как с идеей правового государства, как
она развивается в новое время, неразрывно соединяется представление не только об основах власти, но и о правах граждан, о правах
свободы, то издревле идущее определение демократии как формы
свободной жизни связывается здесь органически с самим существом
демократии как формы правового государства.
С этой точки зрения демократия означает возможно полную свободу личности, свободу ее исканий, свободу состязания мнений и
систем. [...]
Современные теоретики демократии называют ее также свободным правлением, free government. Это показывает, в какой мере понятие свободы неразрывно сочетается с представлением о демократиче82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ской форме государства и как бы исчерпывает это понятие. Однако
мы упустили бы один из самых существенных признаков демократической идеи, если бы не упомянули о свойственном демократии
стремлении к равенству. [...]
С точки зрения моральной и политической между равенством и
свободой существует наибольшее соотношение. Мы требуем для человека свободы во имя безусловного значения человеческой личности
и, так как в каждом человеке мы должны признать нравственную
сущность, мы требуем в отношении ко всем людям равенства. Демократия ставит своей целью осуществить не только свободу, но и равенство; и в этом стремлении ко всеобщему уравнению не менее проявляется сущность демократической идеи, чем в стремлении ко всеобщему освобождению. Идея общей воли народа как основы государства в демократической теории неразрывно связывается с этими
началами равенства и свободы и не может быть от них отделена. Участие всего народа, во всей совокупности его элементов, в образовании всеобщей воли вытекает столько же из идеи равенства, сколько
из идеи свободы.
Я исчерпал основные определения демократии, поскольку они
необходимы мне для дальнейшего изложения. Я хочу пояснить теперь эти определения со стороны отрицательной, показав, чем не может быть демократия, сколько бы она на это ни притязала. [...]
Современная политическая теория откидывает эти взгляды как
наивные и поверхностные и противопоставляет им целый ряд наблюдений и выводов, снимающих с демократии ореол чудесного, сверхъестественного и вводящих ее в ряд естественных политических явлений, в ряд других политических форм. И прежде всего эта теория указывает на чрезвычайную трудность осуществления демократической
идеи и на величайшую легкость ее искажений. Припомним, что еще
такой великий и прославленный носитель демократической идеи, как
Руссо, именно потому, что он горячо любил демократию истинную,
находил, что она может быть осуществлена лишь при особо счастливых и исключительных условиях. [...]
Наивная и незрелая политическая мысль обыкновенно полагает,
что стоит только свергнуть старый порядок и провозгласить свободу
жизни, всеобщее избирательное право и учредительную власть народа, и демократия осуществится сама собой. Нередко думают, что провозглашение всяких свобод и всеобщего избирательного права имеет
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
само по себе некоторую чудесную силу направлять жизнь на новые
пути. На самом деле то, что в таких случаях водворяется в жизни,
обычно оказывается не демократией, а, смотря по обороту событий,
или олигархией, или анархией, причем в случае наступления анархии
ближайшим этапом политического развития бывают самые сильные
суровые формы демагогического деспотизма. [...]
По существу своему, как мы сказали, демократия есть самоуправление народа, но для того чтобы это самоуправление не было
пустой фикцией, надо, чтобы народ выработал свои формы организации. Это должен быть народ, созревший для управления самим собою, сознающий свои права и уважающий чужие, понимающий свои
обязанности и способный к самоограничению. Такая высота политического сознания никогда не дается сразу, она приобретается долгим
и суровым опытом жизни. И чем сложнее и выше задачи, которые
ставятся пред государством, тем более требуется для этого политическая зрелость народа, содействие лучших сторон человеческой природы и напряжение всех нравственных сил.
Но эти же условия осуществления демократии вытекают и из
другого ее определения как системы свободы, как политического релятивизма. Если демократия открывает широкий простор свободной
игре сил, проявляющихся в обществе, то необходимо, чтобы эти силы
подчиняли себя некоторому высшему обязывающему их началу. Свобода, отрицающая начала общей связи и солидарности всех членов
общения, приходит к самоуничтожению и к разрушению основ государственной жизни.
Наконец, те же требования известной высоты нравственного сознания народа вытекают и из свойственного демократии стремления к
равенству. Подобно страсти к свободе и страсть к равенству, если она
приобретает характер слепого стихийного движения, превращается в
«фурию разрушения». Только подчиняя себя высшим началам, и равенство, и свобода становятся созидательными и плодотворными основами общего развития. [...]
Степень отдаленности современных демократий от демократического идеала познается в особенности в одном очень существенном
пункте, а именно в вопросе о фактическом осуществлении народовластия. Руссо, конечно, был прав, когда с понятием истинной демократии он соединял живое и непосредственное участие всего народа
не только в законодательстве, но и в управлении, когда он утверждал,
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что система представительства есть отступление от народовластия в
строгом смысле этого слова. Но в то же время он прекрасно понимал,
насколько трудно провести в жизнь подлинную демократическую
идею; ибо, как говорил он, «противно естественному порядку, чтобы
большинство управляло, а меньшинство было управляемо». И действительно, в демократиях с естественной необходимостью над общей
массой народа всегда выдвигаются немногие, руководящее меньшинство, вожди, направляющие общую политическую жизнь. Это давно
замеченное и притом совершенно естественное явление, что демократия практически всегда переходит в олигархию, в правление немногих. [...]
Мы не будем здесь говорить о тех демократиях, которые, присваивая себе иногда это наименование, по существу являются самыми
настоящими олигархиями. Таковы латинские республики Центральной Америки, политическая история которых сводится к постоянному
круговороту революционных изменений, где одна олигархия силой
сменяет другую.
Конечно, утверждение, что чистый принцип демократии никогда
не может быть осуществлен, должно быть ослаблено замечанием, что
и другие государственные формы никогда не осуществляются в чистом виде. Когда сейчас сторонники демократии разбирают ее недостатки, они указывают, что эти же или какие-нибудь другие недостатки свойственны и другим формам. [...]
Но этого мало. Современная наука должна признать и еще одно
существенное положение, на котором мы должны теперь остановиться. И там, где демократии существуют уже десятки лет, где они проявили способность противостоять величайшим опасностям и обнаружили удивительную доблесть граждан, как это было во времена недавней мировой войны, они переживают сейчас какое-то внутреннее
недомогание, испытывают какой-то серьезный кризис. [...]
Эти заключения чрезвычайно знаменательны. В противоположность политическому оптимизму недавнего прошлого, когда казалось, что демократия есть нечто высшее и окончательное, что стоит
только достигнуть ее, и все остальное приложится, теперь приходится
признать, что демократия, вообще говоря, есть не путь, а только распутье, не достигнутая цель, а проходной пункт. От правых и левых,
от крайних и умеренных, как это имеет место особенно во Франции,
мы нередко слышим: нет, это не то, не то. Более спокойные англича85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не, согласно темпераменту своей расы, не отказываются так легко от
старых симпатий, они скорее присматриваются и вдумываются, чем
исходят в страстной критике и ожесточенных нападках. Но взвешивая условия, к которым привела демократия, и они говорят: это распутье, это опушка леса с неизвестно куда расходящимися тропинками. Они надеются, что прямой путь еще не утерян; но в то же время
они видят, что уводящие в сторону перекрестные пути таят в себе великие соблазны.
Я думаю, что в этом ощущении и сознании положения, к которому привела современная демократия, как распутья, заключается весьма глубокая интуиция, весьма тонкое восприятие самого существа
демократии. Поскольку демократия есть система свободы, есть система политического релятивизма, для которого нет ничего абсолютного, который все готов допустить – всякую политическую возможность, всякую хозяйственную систему, лишь бы это не нарушало начала свободы, – она и есть всегда распутье; ни один путь тут не заказан, ни одно направление тут не запрещено. [...]
Своими широчайшими перспективами и возможностями демократия как будто бы вызвала ожидания, которых она не в силах удовлетворить. А своим духом терпимости и приятия всех мнений, всех
путей она открыла простор и для таких направлений, которые стремятся ее ниспровергнуть. Она не могла быть иною, ибо в этом ее
природа, ее преимущество. Но этой своей природой и этим своим
преимуществом она могла удовлетворить лишь некоторых, а не всех.
У людей всегда остается потребность продолжать любую действительность до бесконечности абсолютного идеала, и никаким устройством государства их нельзя удовлетворить. [...]
В свое время Маркс подал пример решительного отрицания идеи
свободного государства и осмеял верование «вульгарной демократии», которая видит в демократической республике тысячелетнее
царствие и не имеет никакого предчувствия о том, что именно в этой
последней государственной форме классовая борьба будет окончательно разыграна. Он отвергал демократию во имя нового порядка,
освобожденного от колебаний свободы и поставленного на почву
норм твердых и непререкаемых, связей безусловных и всеобщих. Тут
очевидно движение от демократического распутья, от духа критики и
терпимости, от широты и неопределенности релятивизма к твердому
пути социализма, к суровой догме, к абсолютизму рациональной эко86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
номической организации. Исходя из иных мотивов, но с точки зрения
формальной, в том же направлении движется и консервативная
мысль, которая также требует большей определенности и авторитетности, большей твердости и святости государственного порядка. [...]
Г.П. Федотов
О демократии формальной и реальной*
В предыдущем номере «Новой России» мы писали о свободе. Сегодня поговорим о демократии... Нет слова более многосмысленного
в наши дни и которым более злоупотребляли бы в политической
борьбе. Под демократией понимают не одну, а по крайней мере пять
разных вещей, слитных в политическом строе Европы. Можно, вероятно, насчитать и больше элементов в этом политическом сплаве, но с
нас достаточно и следующих.
1. Под демократией понимают иногда, и довольно часто, свободу,
«формальную» свободу, хранимую ею как драгоценное наследие либерализма, ныне без остатка растворившегося в демократии. Об этом
смешении мы прошлый раз уже писали.
2. Под демократией часто понимают самый принцип «правового
государства» или «благозакония» (по-гречески) в противоположность
деспотии или тирании. Действительно, демократия в Европе – единственная форма правового государства, удержавшегося в XX веке.
Подлинная монархия и аристократия рождения или ценза приказали
долго жить. Демократическому государству противостоит сейчас
принцип насилия и захвата как основы государства: власти парламента – власть банд, праву голоса – право дубинки и револьвера, скрашенное идеологией.
3. Под демократией понимают – и это есть ее существенное определение – власть народа, или власть масс, или власть большинства, в
каких бы юридических формах она ни выражалась. Мы не имеем
права отказывать в имени демократии ни древнегреческому полису,
*
Опубликовано: Антология мировой политической мысли. Т. 4. С. 731 -
735.
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ни коммуне средних веков, ни даже разным формам цезаризма. Новый, широкий термин «демотии», предложенный евразийцами, может
казаться пригодным для всего многообразия демократических форм.
Но его двусмысленность и даже опасность – в том, что он подчеркивает не власть, а только причастность народа власти, позволяя говорить о демократичности одинаково и московского царства, и современного фашизма.
4. Под демократией понимают, наконец, современные формы организации демократических государств, которые мы должны в свою
очередь разделить: на парламентаризм, т.е. систему абсолютной зависимости от народного представительства, что, по существу, является
наследием либерального, недемократического государства, и
5. Выборы правительства на основе всеобщего, равного, прямого
и тайного голосования.
Скажем прямо: мы считаем вечными и неотменяемыми (т. е. вечно долженствующими быть) первые два начала, без которых всякое
государство, не только демократия, являются либо деспотизмом, либо
тиранией. И мы защищаем третье начало – народовластие – не как
вечное, но как самое совершенное в его исторической обусловленности, для нашей эпохи не подлежащее отмене, но лишь развитию и
воспитанию. Последние две исторические формы демократии суть
преходящие оболочки ее, подлежащие критике и преодолению.
Обратимся к началу народовластия как таковому. Мы все понимаем, конечно, теперь, – через полтораста лет после Руссо, – все
трудности понятия «народной воли». В эту сторону направлены все
стрелы реакционной критики демократии. Однако это столь неуловимое, столь мало «позитивное» понятие народной воли становится
вполне конкретным, жизненным и бесспорным в своей ценности в
крайних точках своей судьбы. Во-первых, отрицательно, когда демократия нарушается грубо, насильственно; когда власть захватывается
тираном или бандой; когда народ управляется властью, лишенной его
доверия. В гибели своей демократия всего убедительнее показывает
свою ценность и свой смысл: власть, ведущая народ, должна от него
исходить и к нему обращаться. Положительным образом ценность
народовластия и красота его проявляются иногда в большие исторические дни, когда народная власть обретает свое единство – в одной
великой цели, будь ли то оборона страны или борьба за справедливость, за новые общественные формы. В будничные дни раскол на88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
родной воли, которая является заданием искомым, а не данным, мешает видеть глубокую правду этой идеи. Между принципом, на котором покоится государство, и реальной властью народа могут образоваться «ножницы», разрыв. Демократия «формальная» может не совпадать с реальной.
В отличие от «формальной» свободы я допускаю действительную
опасность формализации демократии, т.е. разрыв между правом и социальной действительностью. Формальная демократия может быть
издевательством над демократией. Незачем только искать ее прежде
всего в парламентаризме. Наиболее яркие и отталкивающие примеры
формальной демократии: Советская Россия (в ее Конституции), гитлеровская Германия, все типы демократического цезаризма (плебисцит). Все или почти все тираны правят именем народа. Но формализация наступает и в демократии правовой, благозаконной. Более того,
я убежден, что если бы не болезнь формализации в правовой демократии, то она не могла бы с такой легкостью срываться в свое вполне формальное, фашистское вырождение. Недомогание демократии
начинается тогда, когда массы перестают ощущать ее как свое государство, свою власть. Холодок по отношению к демократии существует повсюду в демократической Европе, может быть, за исключением Англии: начиная с политического индифферентизма, через презрение к партийному режиму с его вождями, переходя в прямую ненависть к «буржуазной» демократии как основанной на обмане
власти врагов народа. Каковы причины этого тяжелого недуга современной демократии?
Настоящий кризис демократии в Европе имел свой пролог. В
1848 году на протяжении нескольких месяцев развернулась историческая драма, которую мы переживаем вторично в послевоенные десятилетия: торжество и гибель демократии. Герцен, Токвиль и Маркс,
свидетели-очевидцы, объяснили нам со всей ясностью смысл происходящего. Народ, ставший политическим господином страны, не может не смотреть на свою власть как на средство радикально изменить
свою жизнь, т.е. прежде всего свое экономическое положение. Властитель Франции – в грязной трущобе, в изнурительном труде, с перспективой умереть на улице в дни безработицы – это противоречие не
укладывается в сознании рабочего. Оно действительно представляет
верх нелепости. Искушение оказывается непосильным. Обманутый в
своих ожиданиях народ начинает ненавидеть тот строй, который
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
представляется ему вопиющей ложью, и идет за насильниками и
шарлатанами, которые обещают ему хлеб. Могло казаться, что это
разочарование в демократии было грехом юности, свидетельством
незрелости масс. Последние десятилетия XIX века воспитали народ в
демократическом благоразумии. Но не надо забывать, что это было
время грандиозного экономического расцвета и длительного улучшения быта рабочих классов. После войны, с быстрым разложением капитализма, положение народа резко ухудшается. Он с прежним, и законным, нетерпением предъявляет свой счет демократии.
И тут демократия, в своем аппарате и действии, обнаруживает
удивительную медлительность и косность. Оказывается, что вся машина парламентаризма построена в расчете на ограничение власти, на
недоверии к власти (королевской) и хорошо работает лишь в нормальное время, когда функции государства сведены к минимуму. Может
быть, минимализация государства вообще является идеалом. Общество в сложном расчленении своих органов может взять на себя большинство государственных функций. Но бывают эпохи – войн, революций, – когда государство пробуждается к жизни. Необходимость
сильной власти, единой воли, ясного водительства чувствуется всеми.
Парламентаризм отказывается служить в эпохи кризисов. Но и самый
состав народного представительства оказывается непригодным для
подлинного представительства народной воли. Давно прошло то время, когда во дворце народа сидели лучшие его сыны, которыми страна
гордилась. Это является результатом вырождения партийной системы,
которая не de jure, a de facto лежит в основе парламентаризма.
Но вырождение народного представительства и опыты построения его на новых, более органических началах – особая и слишком
сложная тема. По-видимому, для того чтобы демократия могла стать
политической формой трудового общества и даже для того чтобы
планировать трудный и опасный переход к новым социальным формам, она должна радикально перестроиться. Она должна вернуть себе
доверие масс, прикоснуться к земле, т.е. к органической, хозяйственно-духовной почве народной жизни, и почерпнуть новые силы в этом
прикосновении. Здесь не важны даже отвлеченные преимущества и
недостатки избирательных систем. Любая система, вчера полная
жизни и содержания, сегодня изнашивается. По разным каналам может направляться таинственный поток народной воли. Для сегодняшнего дня бесспорно: народ не доверяет кандидату партии, который
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выступает перед ним с демагогическими обещаниями и с плохо прикрытыми лично-карьерными интересами. В дни борьбы он больше
верит своему «делегату», избранному своей мастерской, своим цехом,
в котором он видит «своего» по быту и духу, еще не оторвавшегося
от станка, еще не деморализованного политической кухней. Отсюда
сила «советов» или подобных организаций во все революционные
времена. Не игнорировать новую силу, но на ней построить, целиком
или отчасти, организацию власти – в этом спасение демократии.
Х. Арендт
Пространство явления
и феномен власти*
Пространство явления возникает всегда там, где люди, действуя и
говоря, как-то обходятся друг с другом; как таковое оно располагается прежде всех оформившихся государственных начал и государственных образований, всякий раз его упорядочивающих и организующих. От всех других пространств, какие мы можем создать, прочерчивая границы всякого рода, его отличает то, что оно не длится
дольше актуальности процессов, давших ему жизнь, но исчезает,
словно бы растворяясь в ничто, причем даже не обязательно, когда
уже исчезли двигавшиеся в нем люди, – как, скажем, в случае крупных катастроф, обходящихся народу его политическим существованием, – а сразу же, как только занятия, среди которых оно возникло,
прекратились или приостановились. В каждом собрании людей оно
потенциально уже дано, но именно лишь потенциально; оно в нем и
не обязательно актуализируется и не гарантировано навсегда или хотя бы просто на определенный период времени. Взлет и упадок культур, то, что могущественные царства и великие цивилизации могут
закатываться и погибать без осязаемого внешнего повода – и большей
частью даже внешние поводы неприметно подготовлены невидимым
внутренним упадком, буквально приглашены какими-то неведомыми
болезнями, – связано в один узел с этой особенностью публичной
Опубликовано: Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни: Пер. с
нем. и англ. СПб.: Алетейя, 2000. С. 264 - 275.
*
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сферы, которая в такой мере опирается на бытие действующих и говорящих друг с другом людей, что даже при казалось бы самых стабильных обстоятельствах она никогда полностью не утрачивает своего потенциального характера.
Политический организм сцеплен имеющимся у него потенциалом
власти, и политические общности гибнут от ослабления власти и в
конечном счете бессилия. Сам этот процесс неконтролируем, потому
что властный потенциал в отличие от средств насилия, которые можно накоплять, чтобы потом при необходимости ввести свежими в
действие, в принципе существует только в той мере, в какой реализуется. Где власть не реализуется, но рассматривается как нечто такое,
на что можно опереться в случае необходимости, там она гибнет, и
история полна примеров, показывающих, что никакое материально
осязаемое богатство мира не в состоянии компенсировать эту утрату
власти. С реализованной властью мы имеем дело всякий раз тогда,
когда слова и дела выступают неразрывно сплетенными друг с другом, где речи стало быть не пусты и дела не превращаются в немое
насилие, где слова не применяются для сокрытия намерений, но произносятся для раскрытия реалий; где словами не злоупотребляют в
целях сокрытия намерений, но говорят их, чтобы раскрыть действительность, и деяниями не злоупотребляют в целях насилия и разрушения, но учреждают и упрочивают ими новые связи, создавая тем
самым новые реальности.
Власть есть то, что зовет к существованию и вообще удерживает
в бытии публичную сферу, потенциальное пространство явленности
среди действующих и говорящих. Само это слово – греческое, латинское potentia с их производными в современных языках, наша мощь,
происходящая от могу и можно, а не от машина, – явственно указывает на потенциальный характер феномена. Власть есть всегда потенциал мощи, а не что-то непреходящее, измеримое, надежное, как крепость или сила. Сила есть то, чем всякий человек от природы в известной мере владеет и что действительно может назвать своим собственным; властью же собственно никто не обладает, она возникает
среди людей, когда они действуют вместе, и исчезает, как только они
снова рассеиваются. Ввиду этой особенности, разделяемой властью
со всякой потенциальностью, которую можно актуализировать, но
нельзя материализовать, ее существование в такой поразительной мере независимо от чисто материальных факторов. Численно неболь92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шая, но сплошь организованная группа людей может на неограниченные отрезки времени овладевать великими царствами и бесчисленными множествами людей, и исторически не такая уж редкость,
что малые и бедные народы одерживали победу над великими и богатыми нациями. (В этом смысле история Давида и Голиафа имеет
важное ядро истины, но лишь если понять ее метафорически, в переносном смысле, применив к отношениям между человеческими группами. Власть немногих вполне может по обстоятельствам оказаться
выше власти многих, но никогда – крепость слабых выше превосходящей силы крепких. В единоборстве решает более крепкий, и история Давида и Голиафа показывает лишь, что в подобной борьбе чистый ум, т.е. присущая нашему мозгу материальная сила столько же
влияет на исход борьбы, сколько сила мышц.) Таким же образом народные восстания могут развернуть почти неодолимую мощь против
абсолютного материального превосходства государственных средств
насилия, причем именно если сами восставшие отказываются от насильственных действий, когда они все равно остались бы побежденными. Это можно, пожалуй, назвать и «пассивным сопротивлением»,
но следовало бы сознавать, что этот термин, если говорить серьезно,
не лишен иронии. Ибо пассивное сопротивление в своей высшей точке, где оно не уступает власти, принадлежит несомненно к активнейшим и результативнейшим формам действия, какие когда-либо изобретались, причем именно потому, что не идет на борьбу, где результатом было бы поражение или победа, так что справиться с ним можно в принципе только организованным массовым убийством, которое
для победителя будет пирровой победой, ибо никто не может управлять мертвыми.
Единственная чисто материальная, непременная предпосылка
создания власти есть сама совместность людей. Лишь в бытии-друг-сдругом, достаточно тесном, чтобы постоянно держать открытой возможность действия, способна возникнуть власть, и основание государств, ставшее благодаря античным городам-государствам примером для всей истории политической организации на Западе, исторически действительно является подлинной предпосылкой беспримерного развертывания власти европейских народов. То, что скрепляет
воедино группу людей как группу, когда быстролетный миг совместного действия пролетел, и то, что мы сегодня называем организацией,
есть власть, которая опять же со своей стороны остается неподорван93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной благодаря тому, что группа не распадается. Кто по тем или иным
причинам ищет изоляции и не участвует в совместном бытии, должен
по меньшей мере знать, что он отрекся от всякой власти, избрал немощь и никаким приростом индивидуальной, физической или интеллектуальной силы ничего уже не изменит.
Будь власть чем-то больше, чем эта образующаяся в бытии-другс-другом потенция мощи, властью можно было бы обладать, как крепостью, или применять силу, вместо того чтобы зависеть от никогда
не достаточно надежной и всегда лишь временной гармонии многих
импульсов воли и намерений, всемогущество вполне располагалось
бы в круге человеческих возможностей. Власть по своей сути так же
безгранична, как действие; она не знает материально-физического ограничения, каким человеческое тело со своими нуждами держит в известных границах всякую силу. Границы власти лежат не в ней самой, но в одновременном существовании других группировок власти,
т.е. в присутствии других, которые стоят вне сферы моей власти и
сами развертывают свою власть. Эта ограниченность власти плюральностью не случайна, ибо ее основная предпосылка заранее уже
эта плюральность и есть. Отсюда объясняется, кстати, тот примечательный факт, что разделение властей никоим образом не влечет за
собой уменьшения власти, больше того, взаимодействие «властей»,
покоящееся на их разделении, создает живое соотношение взаимно
контролирующих и компенсирующих друг друга властей, когда благодаря господствующему в нем взаимодействию производится больше власти, во всяком случае, пока дело идет действительно о живом
взаимовлиянии и отведена опасность взаимного паралича и столбняка
власти. Неделима поэтому не власть, а сила, которая хотя и тоже
уравновешивается существованием других, но им вместе с тем ограничена и умалена в своих возможностях воздействия; там, где сила
одиночки хочет заставить в бытии с другими считаться с собой, она
теряет во внезапности удара и всегда подвержена опасности покориться власти многих и быть ими уничтоженной. Совпадение силы
одиночки, необходимой для создания вещей, с властью многих, необходимой для действия, представимо лишь как атрибут единственного
Бога. Всемогущими боги политеистических религий быть не могут,
как бы ни превосходили эти боги людей в силе. Соответственно любые порывы к бесконечности, совершенно отвлекаясь от вопроса о
94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гюбрис'е, всегда должны тяготеть к уничтожению плюрализма как
такового.
В человеческих взаимоотношениях то единственное, что может
помериться с властью, не крепость – которая безоружна в конфронтации с властью, – но присущая насилию энергия, с какой одиночка
действительно способен принудить многих, потому что она может
быть в форме средств насилия накоплена и монополизирована. Насилие, однако, может лишь разрушить власть, оно неспособно занять ее
место. Говоря политически, насилие и безвластие могут очень легко
сочетаться, и мы знаем из истории, как волна безвластного насилия
может фейерверком пройти по стране, не оставив по себе ничего, ни
памятников, ни историй, и часто даже совершенно ничего достойного
воспоминаний, дающего место в истории. Насколько этот исторический опыт отложился в традиционной политической теории, комбинация насилия и безвластия известна как государственная форма тирании, и извечное отвращение, которое именно она всегда внушала,
не следует никоим образом приписывать исключительно жестокости,
к ее главным признакам – как показывает длинный ряд благонамеренных и просвещенных деспотов и тиранов – не относящейся, в отличие от того безвластия и безвременья, к каким она приговаривает
как правителей, так и подданных.
Еще существеннее, пожалуй, открытие, которое сделал, насколько
мне известно, Монтескье, последний политический теоретик, серьезно
занятый вопросом о государственных формах. Для Монтескье выдающимся признаком тирании был лежащий в ее основе принцип изоляции, изоляции правителя от своих подданных и изоляции подданных
друг от друга, складывающейся под действием систематического и организованного распространения взаимного страха и всеобщего подозрения. В таком случае можно сказать, что эта государственная форма
основана на тех человеческих свойствах и способностях, которые, как
бы легитимны они ни были, прямо противоположны политическому
существу человека, его плюрализму и человеческому бытию-другс-другом; она, таким образом, по своей сути неполитична. Тирания активно мешает возникновению власти, причем именно внутри всей политической области; через присущую ей изолирующую силу она порождает безвластие так же естественно, как другие государственные
формы разнообразными путями порождают власть. По этой причине
Монтескье полагает, что тирании следует отвести особое место в тео95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рии государственных форм: только она неспособна сформировать достаточную власть, чтобы вообще держаться в пространстве явленности,
присущем публичной сфере; вместо этого она сеет заразу уничтожения, и в ее основании, т.е. в том, что наделяет другие государственные
формы свойственной им стабильностью, уже заложены упрочивающиеся затем ростки упадка1.
Примечательным образом власть легче уничтожается насилием,
чем сила, и хотя безвластие всегда есть отличительный признак тирании, когда подданные лишены человеческой способности говорить
друг с другом и действовать между собой, тирания вовсе не обязательно характеризуется непроизводительностью и слабостью одиночки. Когда тиран достаточно «просвещен», чтобы оставить своих
предварительно изолированных подданных в покое, искусства и науки могут расцвести. Ибо природная и природой данная сила одиночки, которую он так или иначе ни с кем разделить не может, способна
не только легче ускользнуть от насилия, чем власть, но и в известном
смысле даже меньше угрожаема в своей самостоятельности насилием, чем властью. В самом деле, с насилием одиночка может справиться разными способами, может повести себя по отношению к нему героически, бороться и погибнуть или стоически переносить его в самодовольстве замкнутого отдаления от мира; он может, иными словами, тем или другим способом заявить о своей силе и цельности как
одиночка и сохранить их. Власть, однако, может поистине уничтожить эту силу; против власти многих не выстоит никакая сила одиночки. Чем в большей мере та или иная государственная форма есть
по сути властное образование, особенно в случае безграничной демократии, тем тяжелее будет одиночке заставить с собой считаться.
Власть действительно портит, но лишь когда слабые сбиваются в
группу, чтобы погубить сильных, не ранее. «Воля к власти», которую
Новое время от Гоббса до Ницше истолковывало как порок или добродетель сильных, есть по сути дела один из пороков слабых и неудачников, мучимых завистью, жадностью, обидой. Воля к власти –
опаснейший из этих пороков, который в политическом смысле она
впервые только и делает злостным.
Если тирания есть попытка, всегда тщетная, заменить власть насилием, то охлократия, или власть толпы, составляющая точную про1
См.: Montesquieu. De l’Ésprit des Lois. P. VIII.
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тивоположность первой, есть намного более перспективная попытка
компенсировать силу властью. Для оценки действенности этих попыток компенсации не обязательно даже рассматривать охлократию в ее
вполне развитой политической форме; одного взгляда на слишком уж
нам знакомые, типические социальные феномены господства клики
или организованного мошенничества в отношениях между политиками, где рука руку моет и нет ничего, что нельзя было бы себе устроить, достаточно для понимания того, как организованная власть многих в областях, где решает не власть, а направленная сила и компетентность единиц, способна с успехом выдвинуть на передний план
людей, ничего не умеющих и ничего не знающих. Наконец, можно
ведь понять и яростную решимость, с какой столь многие среди лучших творческих художников, мыслителей, ученых и исследователей
склонны ставить себя на службу насилию, если подумать, с какой последовательностью именно современное общество постоянно пытается подорвать силу их дарования и обмануть их на счет статуса, подобающего им в публичной сфере2.
Коррумпирующей власть становится, однако, лишь в тех областях, где дело идет о созидании, осуществимом только в отстраняющей изоляции, т.е. в так называемой культурной и духовной жизни, а
не в собственно политической сфере. Она учреждает и поддерживает
публичное пространство явления, и именно она буквально вдыхает
душу в мир, как предметное созданное человеческими руками образование, т.е. просто вообще впервые придает ему жизненность; как
бы ни был прекрасен мир окружающих нас вещей, он получает свой
подлинный смысл, лишь когда предоставляет сцену для поступка и
слова, когда он прострочен нитями человеческих забот, взаимоотношений и историй, из них возникающих. Не обитаемый людьми и не
обсуждаемый ими постоянно, мир был бы лишь грудой разрозненных
вещей, куда всякий и каждый может из своей изоляции бросить еще
один изготовленный им предмет, не смея надеяться, что его изделие
сумеет войти в мир вещей и приладиться к нему. Без сформированного мира опять же все собственно человеческие дела остались бы без
Хотелось бы верить, что возвеличение «воли к власти» у Ницше в большой части покоится на таком опыте. Об этом говорит, во всяком случае, следующее замечание: «Ибо безвластие перед людьми, не безвластие перед природой производит самое отчаянное ожесточение против бытия» (Воля к власти.
№ 55).
2
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приюта и всё происходящее между людьми, их занятия и замыслы остались бы во мгле унылой тщеты, так хорошо известной нам из будней кочевых племен. Об этом унынии и его особой мудрости, а не о
специфически религиозном опыте идет речь у проповедника Соломона, когда он говорит: «Всё суета сует... Род проходит, и другой приходит... Все воды текут в море, однако море не переполняется... Что
это такое, что произошло? То же самое произойдет и потом. Что это
такое, что сделалось? То же самое будет делаться снова; и ничего нового под солнцем не происходит... Нет памяти о том, что было прежде, так что и о том, что будет после, не останется памяти у тех, кто
придет позднее». Так говорит мудрость уныния; это мудрость, какою
человек упивается, когда исчезло доверие к миру как месту, где люди
действия и говорения могут выступить в явленность. «Не происходит
ничего нового под солнцем», но только люди, действуя, бросают в
игру мира как новое начало то новое, что пришло в мир, когда они
родились; «нет памяти о том, что было прежде», но только былое успело уже трансформироваться и материализоваться в языке людей,
чтобы о нем можно было помнить; и «о том, что будет после, не останется памяти у тех, кто придет позднее», но только оно нашло уже
себе непреходящее место в мире, переживающем приход и уход поколений. И в этом переживающем нас вещественном мире опять же
именно власть собственно поддерживает в существовании пространство явленности – как некое между всякий раз вспыхивающее тогда,
когда люди, поступая и говоря, сосуществуют друг с другом, чтобы
вдруг снова померкнуть, когда они разбредаются.
Ничто, пожалуй, не появлялось в нашей истории так редко и не
длилось так кратко, как подлинное доверие к власти; ничто не давало
о себе знать упрямее, чем платонически-христианское недоверие к
блеску, присущему власти, потому что она служит собственно явлению и сиянию; ничто, наконец, не укоренилось в Новое время с такой
всеобщностью, как убеждение, что «власть портит». Во всяком случае, уникальны по высокому доверию к тому, что люди раскрывают
присущее им величие, действуя, и как действующие способны передать его миру потомков, слова Перикла, по сообщению Фукидида, о
том, что, порожденная действием, так полна в своей властной мощи,
что совершённые деяния впредь могут обойтись без своего преображающего овеществления в руках homo faber'a и никогда не потеря98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ют размах своей собственной «динамики»3. Как ни отвечала, надо
думать, речь Перикла глубочайшей убежденности афинян, как ясно
ни слышали они наверное в его словах, как то обычно бывает в речах
действительно великих государственных мужей, свои собственные
мысли, читались они тем не менее всегда, причем уже и в античности,
с печальной, ностальгической уверенностью, что тот высший взлет
полиса был уже началом его конца. Чистое доверие к самостоящей
«динамической» мощи действия, а с нею и к величию политической
власти как таковой длилось достаточно кратко – оно уже угасло, когда философия начала отмежевываться от политики, от жизни в полисе; и все же простого факта Перикловой эпохи достаточно чтобы
также и теоретически закрепить за действием высший статус внутри
vita activa, равно как он существенно способствовал тому, что среди
всех человеческих способностей именно язык, λόγον eχειυ, впосле дствии служил приметой специфической разницы между животной и
человеческой жизнью. Подлинное достоинство политики, продержавшееся вплоть до Нового времени и много дольше, даже сегодня
еще не вполне поблекшее, отсылает к опыту, который тогда, на заре
истории Запада, на минимальном пространстве и в продолжение немногих веков оставил неизгладимую печать на европейском человечестве.
Подобно слабому эху из мира этого раннего дофилософского
опыта, где поступок и слово как чистые актуальности, учрежденные
властью, явились в свете публичности и где действие и говорение
были нераздельны, как зримое и его тень 4, слышим мы, как политическая философия начиная с Демокрита и Платона настаивает на
том, что существует такая вещь, как τέχυ η πολιτιχη, государственное
искусство, но его надо приравнивать не к создающим, а к исполнительским искусствам, стало быть, например, к медицине или кораблевождению, когда, как у виртуозов танца или театральной игры, «конечный результат» совпадает с развертыванием его осуществления.
Во всяком случае, именно эти постоянно вновь всплывающие метафоры дают в руки какое-то мерило чистой актуальности специфически политической деятельности, позволяющее объективно оценить,
В уже упоминавшейся надгробной речи Фукидид заставляет Перикла
специально отличить дииаци полиса от мастерства поэтов и художников.
4
Словами Демокрита: λόγος γàe εζγou oχιή. В 145; см. также В 177.
3
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что стало с поступком и речью в ходе более чем двухтысячелетней
истории. В самом деле, по существу они виртуозные искусства, и Новое время по крайней мере на своих начальных стадиях прекрасно это
сознавало, так что когда Адам Смит ставит военных, священников,
юристов и врачей на одну ступень с оперными певцами, то он еще
вполне следует традиции, усматривающей общность этих профессий
в том, что их деятельность исчерпывается в исполнении и таким образом подобно поступку и речи состоит в актуальности самого действования; разница состоит «только» в оценке этих виртуозностей, которые Адам Смит причисляет к самым низким, непроизводительным
«работам», к совершенно паразитарным по своему смыслу «хозяйственным и домашним услугам». В этой столь глубоко презираемой современным социумом виртуозности, в «непроизводительных» искусствах флейтиста, танцора или актера античная мысль нашла некогда
примеры и иллюстрации для описания высших и величайших возможностей человека.
А.С. Панарин
Либеральная и постмодернистская
парадигмы в политике*
Итак, на каких постулатах покоилась либеральная классика? Надо признать, что либеральный «дискурс» натуралистичен. В основе
этой модели мира лежит «естественный человек» с «естественными
потребностями». Ключевое понятие политической классики – интерес
включает в себя обе эти презумпции: вечного «естественного человека» и «естественные», то есть никем не внушенные, не манипулируемые, имманентные потребности. Общество столь же естественно делится на группы, основные из которых являются стоимостнообразующими, политэкономическими – представляющими землю, труд и
капитал. Эти устойчивые группы в политической сфере представлены
партиями. Роль этих партий – представлять указанные группы в системе государственной власти и следить за соблюдением баланса их
Опубликовано: Панарин А.С. Искушение глобализмом. М.: Изд-во
ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 200 - 214.
*
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
интересов. На этих презумпциях естественности, имманентности и
устойчивости строится теория представительной демократии.
В основе своей она глубоко рационалистична, так как предполагает, что:
а) люди хорошо знают, в чем состоит их настоящий интерес;
б) они умеют подчинять свои импульсы и желания долговременным интересам;
в) они не затрудняются в отыскании наиболее адекватных
средств, ведущих к удовлетворению этих интересов.
Вот эти презумпции классического либерального рационализма в
первую очередь и атакует философия постмодерна. Она, с одной стороны, дезавуирует натурные сущности, касающиеся естественных потребностей естественного человека, с другой – статус последнего в
качестве суверенного субъекта, обладающего рациональным знанием,
соединяющим здравый смысл с обретениями жизненного опыта.
Одним из исходных концептов постмодернистской философии
является желание. В нем слились фрейдистское бессознательное (либидо) и эффекты старого субъективного идеализма, выносящего объективный мир за скобки. Желание – вовсе не то, что интерес. Интерес
структурируется объективно, посредством сочетания устойчивых потребностей с социальными средствами их удовлетворения – надлежащим социальным статусом, реальным участием в решениях, и т.п.
Словом, речь идет об антропологической субстанции и ее социальных атрибутах.
Желание же относится к тому, что на данный момент может оказаться субъективно приемлемым. В терминах старой классической
философии – это пограничная сфера «вторичных» качеств, где реальное и иллюзорное, наличное и кажущееся переплетены и способны
меняться местами.
Одновременно желание имеет психологический статус фрейдистского бессознательного – темной стихийной силы, только и ждущей
случая вырваться из-под контроля сознания. Причем если сам Фрейд
«желал успеха» сознанию в борьбе с подсознанием, то постмодернисты вслед за своими предшественниками неофрейдистами стоят на
стороне подсознания, желая защитить его от тирании сознания. Ясно,
что здесь не может идти речи о каких-то стратегиях подчинения импульсивных желаний рационально выверенному интересу. Вот в этом
пункте философия постмодернизма попадает в ловушку характерного
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
парадокса, желая освободить либидо от рационалистической репрессии. Эта философия не освобождает личность, а отдает ее во власть
господствующей системе манипулирования. Дело в том, что желание,
в отличие от интереса, отличается крайней прихотливостью и, самое
главное, поддается технике замещения. Желание поддается многообразным символическим удовлетворениям, чаще всего не имеющим
никакого отношения к реальным интересам личности. Не случайно
расхожий афоризм постмодернистской «культуры публичности»
(принадлежащий американскому литературоведу С. Фишу) гласит:
«бессмысленно заботиться о том, чтобы быть правым, главное – быть
интересным». Приглядимся к феномену Жириновского: этот мастер
политической клоунады никогда не заботился о том, чтобы быть правым, свою цель он видел в том, чтобы оставаться «интересным». С
точки зрения классической представительской рациональности Жириновский давно уже должен бы быть исключенным из большой политики – слишком систематически он занимает позиции, прямо противоположные социальным заказам оппозиционного электората, которому он морочит голову. Заявив о себе как оппозиционер компрадорского режима, готовый ни перед чем не останавливаться ради
защиты «Великой России», он последовательно и в Государственной
думе и вне ее следовал прямой указке Кремля и защищал интересы
олигархов. Что же в этом случае оставалось на долю его электората?
Оставалось символическое удовлетворение более или менее подсознательных желаний, поддающихся замещениям в хлестком слове и
эпатажном поведении политического скомороха.
Сказанное вполне можно отнести к современной политологии.
Исключение таких референтов, как объективный классовый интерес,
классовый социальный заказ, классовая (групповая) политическая воля, не говоря уже о таких презираемых «метафизических псевдосущностях», как объективные законы общественного развития, стало условием необычайно быстрого развития инструментального политического знания, готовящего рецепты для политических технологий.
Здесь мы сталкиваемся еще с одним парадоксом, касающимся
удивительного родства либеральной политической классики с третируемым ныне «историческим материализмом». Исторический материализм (как и его облегченная политологическая версия – научный
коммунизм) опирался на те же презумпции, что и классический либерализм: об объективных интересах различных общественных групп, о
102
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
том, что эти интересы находят адекватное отражение в политическом
сознании, которое формирует свои социальные заказы и политические проекты, об общественной эволюции как естественноисторическом процессе, подчиняющемся строгим законам, и т.п. Различие с
либерализмом касалось не столько мировоззренческо-методологических презумпций, относящихся к окружающей социальной реальности, сколько классовых симпатий и антипатий.
С высоты открытий постмодернизма эти презумпции объективности и репрезентативности кажутся сегодня предельной наивностью, унаследованной от старой эпохи. На основе установок постмодерна осуществляется тотальная реконструкция практической политики и всей системы властных технологий. При этом трагикомедийность ситуации состоит в том, что новоиспеченные университетские
политологи, как правило, и не подозревают об этом и пекут свои опусы со старанием копировальщиков, воспроизводящих давно уже забытую либеральную классику, касающуюся гражданского общества,
правового государства, неотчуждаемых прав человека, формальностей политического представительства и пр. Все это сегодня может
служить только усыплению общественного сознания страны, которую хотят уверить в том, что с победой над тоталитаризмом главные
ее беды кончились и теперь все зависит от того, насколько точно оно
скопирует представительскую политическую систему западных демократий. На самом деле речь идет не о представительстве, а о производстве политического порядка, который не столько отражает некую объективную действительность или законы прогресса, сколько
выражает своекорыстную волю новых властителей и тех, кто их контролирует извне.
Натуралистическая теория отражения на самом деле мало что
объясняет; более эвристичной и, главное, приспособленной для технологического отношения к политической действительности является
постмодернистская теория производства, построенная на семиотических презумпциях. Для читателя, далекого от лингвистических тем,
поясню: семантика – это раздел лингвистики, занимающийся значением слов (то есть в известном смысле наследующий классическую
теорию отражения), семиотика – раздел, занимающийся исследованием знаковых систем. Их различие основано на различии обозначаемого и обозначающего. Так вот, постструктурализм, как одно из течений постмодернизма, посягает на то, чтобы утвердить независимость
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
знаковой вселенной от реальности обозначаемого. Применительно к
политике это означает, что такие референты, с которыми политическая классика сверяла и теорию, и повседневное поведение политического класса, – объективные интересы, объективные законы и тенденции, волю и социальный заказ электората и т.п., – сегодня отодвигаются в сторону. Репрезентативные функции политиков, выступавших прежде с императивными мандатами, заполненными рационально мыслящими избирателями, заменяются функциями по производству второй, знаковой, реальности, или, выражаясь на современном жаргоне, «виртуального мира». «Постмодернистская чувствиительность» сегодня не менее характерна для профессиональных
политиков новейшей формации, чем для профессиональных лингвистов, литературоведов и философов постструктуралистской выучки.
Постстуктуралисты утверждают, что для любого человека, как
существа, сформированного культурой, реальностью, с которой он
имеет дело, являются не факты и феномены действительности, а тот
или иной культурный текст. Нам кажется, что мы воспринимаем объективную реальность и говорим ее голосом или, с других позиций,
голосом нашего внутреннего «я», аффицированного этой реальностью. На самом деле «нами говорит» тот или иной культурный текст.
Мы менее аффицированы так называемой объективной действительностью, которая в постструктурализме стала чем-то меньшим, чем кантианская «вещь в себе» – тенью теней, а более текстами
культуры, которая формирует все наши ментальные реакции. Положение к тому же осложняется тем, что текстов, погружающих человека в свое условное пространство, сегодня великое множество, и они
гетерогенны – не согласуются друг с другом. Отсюда понятие «интертекстуальности» – взаимной наложенности множества текстов, которые легитимируются не по критерию своей соотнесенности с реальностью, но по критерию соотнесенности с другими, «авторитетными» текстами. Можно своей политикой разорить страну, довести
до реального обнищания большинство ее населения, лишить его элементарных благ цивилизации – и при этом не без успеха легитимировать эту политику со ссылкой на авторитетный текст либерализма,
западного общественного мнения и т.п.
Если вы обращаетесь с реальностью как с реальностью, на вас автоматически наваливается масса обязательств, которые вам предстоит
выполнять, – или признать свою несостоятельность. Но если вы об104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ращаетесь с реальностью, как с полисемантическим (вбирающим
массу не согласованных между собой значений) текстом, то вы можете перевернуть перспективу и вместо забот о своей репрезентативности – соответствии объективным требованиям реальности – позаботиться о реконструкции этой реальности, подгонке ее под свои интересы, свое поведение, свои практики. Одно дело, если народ воспринимается в политике как реальный суверен, воля которого
репрезентируется в деятельности различных политиков. Другое дело,
если с ним работают как с полисемантическим текстом, в котором
можно по желанию актуализировать то те, то другие смыслы, тасовать или даже вырывать страницы, озвучивать одно и замалчивать
другое, и т.п.
Интертекстуальность как рабочее понятие практикующего политика предполагает постановку на месте реальных социальных референтов совокупности тщательно отбираемых цитат. Так, для подготовки эффективных технологий в работе с электоратом последний
классифицируется не в соответствии с реальным многообразием его
интересов, спецификой социального статуса и материального положения, а в соответствии с заранее подобранной текстовой структурой.
Скажем, реально обездоленную и ограбленную часть населения вы
«реидентифицируете», заменив эту реальность одиозно воспринимаемым общественностью «коммунистическим текстом». Позаботьтесь о том, чтобы эти обездоленные говорили сами или, что надежнее, настойчиво говорили о них не в терминах социально-экономической реальности, а в стереотипных терминах уже скомпрометированного, «архаичного» текста. Пусть эти обездоленные побольше
говорят не о своих поруганных правах и фактических злоупотреблениях, допущенных в отношении их властью, а о марксизмеленинизме, диктатуре пролетариата, классовой борьбе, советском образе жизни и т.п.
Поставьте на место электората умело артикулированную текстуальность, реакцию на которую со стороны современной культуры и
влиятельного общественного мнения вы заранее можете просчитать, – и вы получаете реванш политической технологии над действительностью. Точно так же вам надлежит действовать в отношении
действий власти – если это ваша власть. Поменьше старайтесь ссылаться на конкретные практические результаты ее деятельности – вас
могут уличить в подтасовках.
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Совсем другое дело, если действия власти и саму власть вам удалось подать как приемлемый и престижный демократический текст.
Власть организует принятие в жизнь демократической конституции,
власть озабочена правами человека, власть вступает в партнерские
отношения с Западом, власть строит рыночные отношения, и т.п.
Подчеркнутые лексемы означают манипулятивно значимые артикуляции «властного текста», позволяющие увлечь общественный политический дискурс в сторону от обескураживающих свидетельств
опыта. Если вы уверены, что тот или иной текст получил легитимацию в культуре и обладает свойствами приемлемости, то достаточно
представить действия власти как соответствующие данному тексту и
как его озвучивание – и власть сама станет восприниматься как легитимная.
На долю реальной действительности останется всего лишь то, что
у Жака Деррида получило название «следа». «След» – это глохнущее
воспоминание, вытесняемое свежей наличностью сконструированного текста. Политика воспринимается как письмо, в котором есть
«двусмысленное присутствие – отсутствие следа ... исходная возможность всех тех альтернативных различий, которые прежняя «онтотео-телеологоцентристская» эпоха считала изначальными и самоподразумевающимися».
Здесь требуется ряд пояснений. Онтология и онтологическая установка есть обращение к бытию в его первичности и автономности
по отношению к нашему субъективному сознанию, теоценризм означает веру в высшие ценности (по истокам своим – религиозные), телеоцентризм отражает веру в суверенного субъекта, ставящего перед
собой цели и умеющего отвечать на вопрос «для чего?» или «во имя
чего?», логоцентризм – веру в то, что действительность подчиняется
рационально познаваемым законам.
Постмодернизм онтологию подменяет семиологией – экраном
языка, надежно и радикально отделяющим нас от сырого материала
действительности, о котором никто из нас, растворенных в текстах
культуры, ничего вразумительного сказать не в состоянии.
Не менее радикально он расправляется и с высшими ценностями.
В многотекстовой действительности, где тексты то и дело противоречат друг другу, мы давно уже отчаялись не только выделить «истинный» текст среди огромного множества ложных, но даже отобрать
желаемый нами текст, ибо сами наши желания слишком быстро ме106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
няются, и мы уже не знаем, чего, собственно, мы по-настоящему желаем. Там, где нет центрального смыслового текста, не может быть и
высших ценностей – есть только симультанные импульсы, спровоцированные мозаикой провоцирующих наше сознание текстов. Вместо
былой цельности сознания, воодушевленного главной идеей и связанной с ней системой приоритетов, мы постоянно ощущаем некоторый неудобный «зазор», или диссонанс между текстами, мешающий
нам с упоением отдаться чему бы то ни было – любовному чувству,
чтению любимой книги, политической идеологии и т.д. Мы осуществляем деконструкцию, или деятельность различения, остужающую
наши чувства и пристрастия. «Различение, – говорит Деррида, – это
то, благодаря чему движение означивания оказывается возможным
лишь тогда, когда каждый элемент, именуемый "наличным" и являющийся на сцене настоящего, соотносится с чем-то иным, нежели
он сам, хранит в себе отголосок, порождаемый звучанием прошлого
элемента, и в то же время разрушается вибрацией собственного отношения к элементу будущего...»
«Различение» выступает одновременно и как яд, отравляющий
все наши чувства, и как противоядие от энтузиазма, который столько
раз подводил нас в XX веке.
Подрыв позиций логоцентризма предполагает совсем иное отношение к действительности, чем то, к которому нас приучала классическая культура. Применительно к политике это наглядно выражается
в контрасте между установками классического либерализма и нынешнего «либерального» постмодернизма.
Обратим внимание на то, сколько внимания уделяют современные политические технологии так называемому имидж-мейкерству –
конструированию «нужного образа» политика. Классика требует,
чтобы политик-депутат, член парламента, глава исполнительной власти и т.п. выполнял представительские, или репрезентативные, функции, то есть озвучивал голос избирателя и представлял его интересы в
системе власти. Политик здесь – более или менее пассивный реципиент или, если угодно, чуткий медиум, улавливающий импульсы снизу, со стороны электората. Современный постмодернистский политик
вступает не в репрезентативное, а в технологическо-волюнтаристское
отношение к окружающей среде. Отсюда – заботы о конструировании
имиджа. Имидж – тонкая и двусмысленная социально-психологическая конструкция, относящаяся не к определенности объективного
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
интереса, а к двусмысленности желания. Желание не только отличается подвижностью и гибкостью; главное в нем то, что оно открыто
манипулированию и «желает» быть манипулируемым. Психологии
желания претит классическая прозрачность и рациональность – оно
включает ту двусмысленность, которая связана с ситуацией встречи
соблазнителя и соблазняемого, желания которого пробуждаются в ответ на провокации соблазнителя. Вот почему имиджмейкеры так заботятся о харизме политика. С точки зрения классической рациональности харизма – одиозное понятие, ибо предполагает отказ от ситуации взвешенного рационального выбора в пользу групповых аффектаций.
Классического избирателя больше заботил не чарующий имидж
политика, а его представительская надежность – верность полученному наказу. Сама теория рационального выбора предлагает остуженное сознание, четко осознающее свои интересы и покупающее
политический товар не под впечатлением от его упаковки или дизайна, а по квалифицированным функциональным критериям. Современные модификации теории рационального выбора делают уступку
манипулятивным практикам, различая первичные нужды, которые не
подвержены манипуляциям со стороны рекламы, пропаганды и проч.,
и вторичные, по поводу которых потребитель готов более или менее
сознательно вступить в игру с профессиональными обольстителями.
Сама политическая система в постмодернистской парадигме интерпретируется семиотически – как текст, не имеющий одного, единственно правильного толкования. Как это контрастирует с прежним
системно-функциональным подходом (Т. Парсонс), предполагающим
строгую однозначность предписаний, ролей и функций! «Бюрократическая рациональность» М. Вебера также запрещала многозначность
интерпретаций и предполагала механически точное претворение в
жизнь «буквы закона». Особую пикантность ситуации придает тот
факт, что совсем недавно адепты правового государства подвергли
уничтожающей критике волюнтаризм «социалистического судопроизводства», при котором судьи руководствуются не буквой закона, а
«своим социалистическим правосознанием».
И вдруг, оказывается, постсоветские строители правового государства пустились в такой произвол, по сравнению с которым комиссарское правотворчество кажется пределом немецкого педантизма.
Ни в основном законе, ни в Уголовном кодексе практически нет та108
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ких статей, которые поддавались бы однозначной интерпретации и не
содержали намеренных пробелов, отдающих практику на откуп подкупленной «герменевтике». Скажут, при чем здесь философия постмодерна, когда речь идет о нечистых намерениях властных элит,
умышленно создающих лакуны в праве для своих теневых практик?
Однако здесь находит подтверждение основная презумпция постструктурализма: любой феномен эмпирического опыта проявляется в
контексте культуры. И теневые практики и поблажки им со стороны
судопроизводства встречались всегда, но одно дело, когда все это не
имеет культурной санкции, не находит себе алиби в господствующих
текстах культуры, другое – когда это алиби прямо вытекает из насаждаемой сверху «постмодернистской чувствительности».
Упразднение такого «референта», как избиратель, и превращение
политических практик в независимый текст, который создают профессионалы от политики, прослеживается на всех уровнях.
О какой «репрезентативной» (представительской) функции политики может идти речь, если получившие скандальную известность
столичные деятели, не имеющие никаких шансов быть избранными
на месте, избираются в Чукотском национальном округе или в Карачаево-Черкессии, где они до того никогда не бывали. Ясно, что в этом
случае мы имеем дело не с политикой в ее представительской функции, призванной отражать опыт, чаяния и интересы избирателей, а с
политикой как «текстом», творимым профессионалами в их собственных целях.
В этих условиях теряется основная смысловая и юридическая дихотомия политики, связанная с делением на политическое большинство и политическое меньшинство. Мы видим, как партия власти, не
имеющая никаких шансов завоевать поддержку большинства и тем
самым легитимно подтвердить свои полномочия, начинает хитроумно
дробиться на массу якобы самостоятельных партий и групп, многим
из которых поручается роль «оппозиционеров». После того как эти
оппозиционеры проходят в Думу, делегируемые избирателями именно в качестве оппозиционеров, они затем заявляют, что поддерживают партию власти и ее кандидата в президенты. Можно ли при этом
говорить о воле избирателя и представительских функциях политики?
Нет, здесь мы имеем дело с производством заранее заданного результата, который достигается за счет последовательной «деконструкции»
всего однозначно интерпретируемого и насаждением многозначно109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сти, амбивалентности – «игры смыслов», в которой профессионалы
неизбежно обставят «великого дилетанта» демократической классики – избирателя.
Нельзя смешивать постмодернистскую «игру» с процедурами рационального демократического выбора. Рациональный выбор всегда
осуществляется в терминах двузначной логики, где действуют основополагающие законы тождества, противоречия, исключительного
третьего. Постмодернистские игры разрушают рационалистический
дискурс, вводя мефистофельски подмигивающее «третье», которому
в нормальной логике нет места. Постструктуралистский мэтр Ж. Деррида заявляет о разрушении рационалистической матрицы культуры,
в которой оппозиции и дилеммы носят однозначный характер. В
культурной матрице постмодерна имеет место «бесконечная игра»
противоположных терминов: сознательное/бессознательное, бытие/
небытие, означаемое/означающее, правда/вымысел, прекрасное/безобразное, сущность/кажимость и т.п. Мало того, что постмодернизм
постулирует неуловимое взаимопроникновение этих терминов, бесконечно «пятнающих» друг друга. Он неизменно склоняется на «левую», мефистофельскую, сторону, ее «рафинированную многозначность» против «правого» ряда морали и культуры. Иными словами,
отрицательным понятиям, означающим «бессознательное», «небытие», «вымысел», «безобразное», «кажимость», отдается явное предпочтение. В них, как нас пытаются уверить, больше содержательного
плюрализма, рафинированной многозначности и даже терпимости,
чем в фундаменталистской однозначности того, что олицетворяет истину и правоту. Иными словами, порок не только имеет перед добродетелью преимущества многомерности, но даже и преимущества
плюралистической терпимости («живи и жить давай другим»). А самое главное, порок гораздо более приспособлен к стратегическим играм и игровым ситуациям нашей греховной современности, чем добродетель с ее жесткой двузначной логикой.
Читателю, еще помнящему университеты марксизма-ленинизма и
«Краткий курс ВКП(б)», это должно что-то напоминать. Я уточню:
это поразительно напоминает марксистско-ленинскую диалектику,
благодаря которой большевики победили обремененных «формальной логикой» буржуазных демократов. Те ведь тоже уповали и на победу здравого хозяйственного смысла, и на электоральное большинство, отдавшее им предпочтение на выборах в Учредительное собра110
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ние. Словом, старые российские демократы слишком полагались на
объективную действительность, на интересы массового избирателя и
на другие естественноисторические сущности и субстанции. Большевики же первыми открыли для себя, что политика не отражает действительности, а творит ее, подменяя естественное изобретенным, навязанным, манипулируемым. Известное «политическое хулиганство»
большевизма, не считающееся с правилами политической благопристойности, с высоты новейшего постсоветского опыта можно оценить
как предтечу постмодернистских игр с действительностью, направленных на подмену обозначаемого обозначающим, реальности – знаком. В результате большевистского эксперимента рабочие получили
знаки господствующего класса, крестьяне – знаки землепользования,
все население – знаки социалистической демократии.
Несмотря на всю ущербность большевиков в качестве местечковых горлопанов и люмпен-интеллигентских недоучек, они были по
своей конституции сложнее буржуазных демократов, ибо удерживали
в своем сознании сразу два ряда несходящихся терминов: демократию (которой они демагогически клялись) и ее отрицание, власть Советов и отрицающую ее реальную власть партии, словоохотливую
публичность и «молчаливую» гебистскую закулису, розничную торговлю и спецраспределитель, и т.п. Эти «диалектические игры» с
действительностью родили тип политического теневика, деятеля с
двойным дном, амбивалентного трибуна, бдительно следящего за
тем, чтобы его ложно экзальтированная речь не отражала реальную
действительность, а педантично подменяла действительное долженствующим быть. Сравните большевистского трибуна, как «экзальтированного педанта», «держащего в уме» как раз то, что ни в коем
случае не подлежит огласке, со старым романтическим оратором, выговаривающим только то, что он в самом деле чувствует, и вы поймете мефистофельскую сложность большевистского типа, давшую ему
решающие преимущества в политической борьбе.
Постсоветская политическая элита потому-то с такой легкостью
освоила уроки постмодерна, что ее прежний опыт в качестве партии
авгуров, перемигивающихся за спиной народа, вполне к этому подготовил. Достаточно было преодолеть рецидивы натуралистической метафизики, проявляющейся в таких категориях «истмата», как базисно-надстроечный детерминизм, первичные (базисные) потребности,
классовый интерес и т.п., – и постмодернистский переворот был
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обеспечен. Волюнтаристские практики большевизма то и дело сталкивались с натуралистическими «пережитками» его теории. Это нашло отражение в концепции социалистического реализма, где императив символического замещения сущего должным причудливо сочетался с неприятием авангардистской эстетики, и в политике, где такой референт, как народ, то ставился в центр дискурса, то исчезал,
подменяясь авангардистской символикой, относящейся к партии.
Эти рецидивы политического натурализма в самом деле сковывали профессиональное творчество политического класса, давно уже
тяготящегося ограничениями, вытекающими из необходимости считаться с «косной действительностью» как в теоретическом плане, так
и в форме идеологически заявленных обязательств перед народом.
Новые демократы глобализма упразднили эти старые обязательства,
ибо «глобальный мир», в отличие от реальностей национального бытия, – это, скорее, конструкт изощренного сознания, которому нельзя
подыскать прямого «референта» из мира непреложных фактов [...]
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Содержание
Кант И. 3
Метафизика нравов ................................................................................. 3
Г.В.Ф. Гегель 9
Философия права ..................................................................................... 9
Г.В.Ф. Гегель
Философия права ................................................................................... 13
Т. Гоббс
Основы философии ................................................................................ 17
Дж. Локк
Два трактата о правлении .................................................................... 22
Дж. Локк
Два трактата о правлении .................................................................... 25
Дж. Локк
Два трактата о правлении .................................................................... 26
М. Вебер
Политика как призвание и профессия .............................................. 29
К. Ясперс
Истоки истории и ее цель ..................................................................... 39
К. Шмитт
Понятие политического ........................................................................ 46
Р. Арон
Демократия и тоталитаризм ................................................................ 56
Ю. Хабермас
Философский спор вокруг идеи демократии .................................. 67
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Б.Н. Чичерин
О народном представительстве ........................................................... 72
Б.Н. Чичерин
О народном представительстве ........................................................... 73
В.С. Соловьев
Философская публицистика. Значение государства ..................... 76
П.Н. Новгородцев
Демократия на распутье ....................................................................... 81
Г.П. Федотов
О демократии формальной и реальной ............................................. 87
Х. Арендт
Пространство явления и феномен власти ....................................... 91
А.С. Панарин
Либеральная и постмодернистская парадигмы в политике ..... 100
114
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Учебное издание
Политическая философия
Часть 2
История политической философии
Хрестоматия
Составитель д-р филос. наук,
проф. Нажмудинов Гаджи Магомедович
Корректор А.А. Антонова
Компьютерная верстка И.Н. Ивановой
Подписано в печать 02.12.2004 г. Формат 60×84/16. Бумага тип.
Усл. печ. л. 6,97. Уч.-изд. л. 6,04. Тираж 100 экз. Заказ
.
Оригинал-макет подготовлен в редакционно-издательском отделе
Ярославского государственного университета.
150000 Ярославль, ул. Советская, 14.
Отпечатано ООО «Ремдер» ЛР ИД № 06151 от 26.10.2001.
г. Ярославль, пр. Октября, 94, оф. 37. тел. (0852) 73-35-03.
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
8
Размер файла
788 Кб
Теги
философия, 847, хрестоматия, политическая, история
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа