close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

162.Апокалиптика постмодернизма Монография.

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ
БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«ВОЛГОГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ»
А. И. ПИГАЛЕВ
АПОКАЛИПТИКА ПОСТМОДЕРНА
Монография
Волгоград 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ББК 87.633.3
П32
Печатается по решению редакционно-издательского совета
Волгоградского государственного университета
Рецензенты:
доктор философских наук, профессор,
заведующий кафедрой теории и истории культуры
Волгоградского государственного социально-педагогического
университета Л.В. Щеглова;
кандидат философских наук, доцент кафедры философии
и культурологии Волгоградского филиала
Российской академии народного хозяйства и государственной службы
при Президенте РФ Д.В. Евдокимцев
П32
Пигалев, А. И.
Апокалиптика постмодерна [Текст] : монография / А. И. Пигалев ;
Федер. гос. бюдж. образоват. учреждение высш. проф. образования
«Волгогр. гос. ун-т». – Волгоград : Изд-во ВолГУ, 2012. – 231 с.
ISBN 978-5-9669-0988-8
Целью монографии является рассмотрение философских аспектов постмодернистской апокалиптики в качестве составной части цивилизационного проекта. Апокалиптика как таковая интерпретируется в контексте понятия
управления, и ее функции рассматриваются, прежде всего, в условиях потери
управления социальными процессами. Предсказания глобальной финальной
катастрофы в постмодернистской апокалиптике сравниваются с традиционным пониманием смысла конца истории в качестве предвещенного события.
Прослеживаются изменения управленческих функций статусных элит под
влиянием общества потребления. Выявляется значение постмодернистской
апокалиптики для упреждающего обновления цивилизационного проекта.
Предназначена для философов, культурологов, студентов и преподавателей гуманитарных специальностей высших учебных заведений, а также
всех интересующихся вопросами философии, истории и теории культуры.
ББК 87.633.3
ISBN 978-5-9669-0988-8
© Пигалев А. И., 2012
© ФГБОУ ВПО «Волгоградский
государственный университет»
© Оформление. Издательство Волгоградского
государственного университета, 2012
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОГЛАВЛЕНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ ..................................................................................... 4
ВВЕДЕНИЕ ............................................................................................. 6
ГЛАВА 1. АПОКАЛИПТИКА КАК ПРЕДСКАЗАНИЕ КАТАСТРОФЫ ..... 18
1. Контекст понятия апокалиптики ....................................... 18
2. Гадание, пророчество, научное предсказание ...................... 36
3. Апокалиптика и пограничная эпоха ...................................... 48
4. Жертвоприношение
как средство против катастрофы ..................................... 58
5. Гностический компонент катастрофизма .......................... 73
ГЛАВА 2. СИСТЕМНОСТЬ И УПРАВЛЕНИЕ .......................................... 93
1. Основные принципы и подходы ............................................ 93
2. Динамика превращенных форм ........................................... 116
3. Культура как средство управления обществом ................ 128
ГЛАВА 3. ЗАВЕРШЕНИЕ МОДЕРНА ................................................... 151
1. Модерн и концепция человека ............................................. 151
2. Порядок из хаоса .................................................................. 163
3. Предвещенный конец времени ........................................... 172
4. Неизбежность неполноты .................................................. 184
5. Постмодернистские сценарии будущего ........................... 198
ЗАКЛЮЧЕНИЕ ................................................................................... 217
SUMMARY. THE APOCALYPTIC OF POST-MODERNITY ..................... 224
ABOUT THE AUTHOR ........................................................................ 227
ОБ АВТОРЕ ........................................................................................ 229
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРЕДИСЛОВИЕ
Главной особенностью предлагаемой книги является попытка исследовать на основе избранных методологических подходов комплекс проблем,
связанных с процессами управления в обществе. При этом целью анализа
является выявление закономерностей воздействия на эти процессы лишь одного, но очень существенного и широкого класса предсказаний – предсказаний некоей финальной катастрофы, сначала локальной, а позже, по мере
развития исторического сознания, как правило, глобальной, и охватывающих
область от шаманских экстатических видений и пророчеств, которые включают в свой состав так называемую апокалиптику, до научных прогнозов.
Такая постановка задачи предполагает сосредоточение анализа на предсказаниях, обладающих особыми качествами и претендующих на раскрытие
того, когда и как должен произойти «конец света» или «конец истории». В современных условиях, когда апокалиптика в самом широком смысле стала чрезвычайно модной темой, такой анализ, несомненно, не только актуален, но и
позволяет выявить и в самом феномене предсказаний глобальной финальной
катастрофы, и в связанных с ними современных процессах далеко не тривиальные философские, социологические и культурологические смыслы.
Монография, естественно, ни в коей мере не претендует на исчерпывающее рассмотрение всех вопросов, относящихся к этой теме. Тем не менее необходимо подчеркнуть, что избранный предмет исследования в данном случае не сужает границы анализа, а, напротив, стимулирует обращение к междисциплинарному подходу, в рамках которого и рассматривается
большинство методологических и общетеоретических проблем. Как оказалось, исследование так понятого феномена предсказания обладает большим
эвристическим потенциалом именно в контексте проблемы управления обществом, а потому оно отнюдь не является самоцелью. В то же время это
исследование служит исходной точкой для анализа целого ряда общих проблем. При этом центральной категорией остается культура, которая, правда, теперь анализируется уже как весьма эффективная система управления общественно-историческими процессами.
Автор выражает признательность всем, кто так или иначе, словом
или делом способствовал написанию этой книги. Я весьма благодарен
многочисленным российским и зарубежным коллегам, научные дискуссии с которыми даже при резком расхождении теоретических позиций
всегда были неизменно плодотворными и придавали импульс дальнейшему научному поиску. Огромную стимулирующую роль сыграли также
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Предисловие
5
преподаватели кафедры философии Волгоградского государственного
университета; их советы, критические замечания и обсуждение отдельных частей монографии (а часто – просто некоторых идей) в немалой
степени способствовали улучшению текста в целом.
В работе над монографией мне помогали также мои обязанности
по руководству аспирантами и по консультированию докторантов; руководство их работой над диссертационными сочинениями и задаваемые
мне в связи с этим вопросы стимулировали проникновение в те предметные области, которые первоначально отсутствовали в поле моих исследовательских интересов. Особая благодарность – сотрудникам центральных
научных библиотек г. Москвы и Санкт-Петербурга, библиотеки Волгоградского государственного университета и прежде всего отдела межбиблиотечного абонемента, без четкой работы которого многие книги и статьи остались бы мне недоступными.
Очень важна была также рабочая атмосфера, которая была создана
усилиями моей супруги и без которой работа не была бы выполнена в
довольно сжатые сроки. Тем не менее, несмотря на помощь, поддержку
и конструктивную критику, которыми автор обязан очень многим людям
с самого начала работы над книгой, вся ответственность за ее содержание, за возможные спорные моменты и неточности, которые, вне всякого
сомнения, могут встречаться в тексте, лежит только на нем самом. Следует, однако, подчеркнуть, что те проблемы, которые в книге рассматриваются лишь схематично либо просто упоминаются, по-прежнему остаются в поле зрения автора и стимулируют дальнейшие исследования в избранном направлении.
г. Волгоград, январь 2012 г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВВЕДЕНИЕ
Вопреки не прекращающимся уже почти два столетия разговорам о возрастающих угрозах культуре настоящий ее кризис
возник только перед лицом реально осуществляющегося проекта
глобализации. Разумеется, соответствующие процессы оказались
лишь пороговым эффектом постепенно и долго формирующегося
экстремального состояния, но именно они с предельной отчетливостью выявили всю серьезность его подавляющего присутствия.
Лишь теперь стало постепенно появляться настоящее понимание
того, что культура – это не фольклор, не песни и пляски, не прикладное искусство, не музыка и не живопись, не театр и кино и
даже не этикет, хотя все это, бесспорно, аспекты культуры. Конкретный проект глобализации, положение о неотвратимости осуществления которого является частью его собственного идеологического обеспечения, заставил тех, кто является объектами
такой глобализации, иначе взглянуть, прежде всего, на то, что происходит с культурой в качестве целостности, ядро которой, как
предполагается, должно сохраняться в историческом времени.
При этом сама культура, существование которой прежде считалось устойчивым по самой ее сути, только в кризисном состоянии начинает, так сказать, присутствовать своим отсутствием.
Это отсутствие осознается так же, как исчезновение воздуха,
который не заметен, когда он есть, но о котором сразу вспоминают, когда его нет. Тем самым лишь в условиях глобализации культура впервые раскрывает свою сущность не как излишество или
роскошь, а как предмет первейшей необходимости. Свидетельством этого является то, что тесное соприкосновение с реальными
глобализационными процессами отнюдь не приводит к появлению
так называемого открытого общества со всеми его атрибутами,
неотразимо привлекательными для некоторой части населения.
Напротив, пока происходит лишь резкая и бесспорная деградация и основных средств жизнеобеспечения, и форм общественной жизни. Заметно деградируют личность и культура даже на
ее бытовом уровне, не говоря уже о более существенных ас-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
7
пектах, связанных с выживанием социума в качестве сверхсложной системы.
Здесь возникает целый ряд вопросов, которые, однако, в своей сущности сводятся к одному. Разве глобализм сам не является определенной формой культуры, причем культуры, которая притязает на общечеловеческий статус и которая по своему замыслу должна считаться окончательной? Ведь упомянутая выше «педагогика безвоздушного пространства» неожиданно открывает
каждому непредубежденному исследователю неоспоримую уникальность своей культуры. Становится понятно – пока лишь чисто интуитивно, что культура не только принадлежит к числу жизненно необходимых вещей. Оказывается, что, как одежда или
обувь, она имеет свои «фасоны» и «размеры», зависящие от условий ее возникновения и особенностей ее развития. Но это означает, что разрушение региональных культур в ходе глобализации
далеко не всегда гарантирует переход к чему-то более совершенному. Кроме того, реально осуществляющееся изменение самих
оснований культуры не является безболезненным и не обходится
без ощутимых потерь, в том числе человеческих.
Нельзя не признать, что в действительности культуры
включены в некую конкурентную борьбу, способствуя либо
выживанию, либо вырождению и смерти соответствующих социальных групп, которые являются их носителями (субъектами). Если война всегда предполагает некоторую совокупность
средств (не обязательно специфически военных), позволяющих
изменить образ жизни целого народа, то победа в войне равнозначна – опять же пока лишь на интуитивном уровне понимания – замене одной культуры другой. При этом для лабораторной чистоты результата необходимо, чтобы навязанная культура радикально отличалась от побежденной и обладала бы
особыми качествами. Если не учитывать этическое измерение
проблемы (а оно, похоже, в рассматриваемом контексте действительно не учитывается) и следовать логике военных действий, то навязанная таким образом культура должна вести ее
новых носителей к упадку и вырождению, либо в предельном
случае к полному исчезновению.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
Введение
В модели глобализации, которая реализуется на практике, выявляется и сама ее сущность, и особенности тех еще не глобализованных культур, которые должны быть соответствующим образом перестроены. Становится понятно, что глобализация может называться
таковой, сохранять свой действительно объективный характер и гуманистический пафос лишь при условии, что она способна убедительно доказать свой общечеловеческий характер, то есть пригодность
своих социокультурных паттернов для всего человечества. А критерием этой пригодности может быть лишь физическое и духовное здоровье и, следовательно, более высокая жизнеспособность социальной группы, подвергнутой глобализации. Таким образом, именно в
эпоху постмодерна стало особенно отчетливо ясно, что культура – это,
прежде всего, особая машина выживания, состоящая из средств
управления индивидуальным и коллективным поведением людей.
Вместе с тем это система информационного обеспечения
человеческой жизнедеятельности, поскольку никакие системные
образования и, прежде всего, такие системы, как живые существа,
не могут существовать без упорядочения, управления и самоуправления, за что и отвечают процессы производства и распространения информации. Более того, жизнь невозможна без циркуляции
информационных потоков даже тогда, когда живые существа не
обладают сознанием. В человеческом мире, где информационные
потоки опосредствуются сознанием, процессы управления становятся особенно сложными. У человека соответствующие механизмы перемещаются в сферу культуры, которая в своей сущности
представляет собой сложно организованную систему кодов и, следовательно, некий динамичный текст.
Текст в общем смысле репрезентирует окружающий мир
символически и при этом избирательно, так что в каждой системе кодов культуры имеются специфические лакуны или «слепые
пятна», задающие неповторимую конфигурацию этой системы.
В таком контексте разделение культуры на материальную и духовную теряет последние остатки смысла. Любой материальный
объект, вовлеченный в сферу культуры, является носителем человеческих смыслов, а эти последние могут существовать лишь
в своих материальных воплощениях.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
9
Так было всегда, но только фактически осуществляемая
глобализация сделала этот факт очевидным и постоянно присутствующим в поле культурфилософского дискурса. Постмодернистский пантекстуализм – всего лишь одно из проявлений этого
присутствия, заставляющего считать несущественной разницу
между текстами в узком смысле и системами кодов культуры.
Важно, что в рассматриваемом контексте вполне приемлемо понимание культуры в качестве совокупности кодов культуры или
текста. Ведь именно из кодов культуры образуются сложно структурированные тексты в качестве строительного материала развития. Несомненно, что текст и в узком, и в широком смысле –
это всегда стиль, а стиль – это человек. Культура создается людьми, и особенности личности людей, создающих культуру, в частности особенности их психики, накладывают свой отпечаток на
соответствующие коды культуры.
Далее, сталкиваясь с различными вызовами со стороны природы и истории, человеческие группы формируют различные ответы на эти вызовы, которые углубляют специфику кодов культуры и придают каждой органически формирующейся культуре неповторимый облик. Однажды сформировавшись, исторически
своеобразная культура становится фактором, задающим поведение людей экологически. Это означает, что культура действует
как постоянно присутствующая окружающая среда и не требует
специальных усилий для контроля за поведением людей в каждом
отдельном случае. Разумеется, усилия по поддержанию и развитию самой культуры необходимы, но сам контроль за человеческим поведением осуществляется в определенном смысле автоматически. Это делается через посредство программ, входящих
в систему кодов культуры и действующих именно как алгоритмы,
обладающие, правда, определенной гибкостью.
Понятно, что при всем многообразии культур каждая из них
обладает некоторым общечеловеческим содержанием, поскольку в противном случае культуры были бы друг для друга совершенно непрозрачными. Вопреки убежденности О. Шпенглера и,
отчасти, А. Тойнби, что это именно так, вопрос не столь прост,
как кажется на первый взгляд, и в ряде случаев он ускользает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Введение
от привычных противопоставлений. Это обусловлено, в первую
очередь, многослойным строением культуры, а также особенностями связи между знанием и действием в различных культурах.
Одна культура может вполне понимать другую, но в системе собственных кодов культуры отторгать те действия, которые диктуются кодами другой культуры.
«Сшивание» разнородных культур чаще всего происходит по
их «краям», содержащим недооформленные либо искаженные
коды культуры. В этой области можно говорить даже о кодахвирусах, внедряющихся в «автохтонные» программы культуры и
изменяющих их работу. Впрочем, метафора кода-вируса очень
важна для понимания сущности и функционирования кодов культуры в целом. Подчеркнем, что термин «код-вирус» употребляется здесь в обобщенном виде, охватывая смыслы, характерные
и для биологической, и для компьютерной вирусологии и указывающие на искажение исходных программ (как генетических, так и
компьютерных).Применительно к культуре все выглядит стандартно: код-вирус в соответствии с образом действий вируса перехватывает команды исходной программы и заменяет их своими
командами.
При этом всячески маскируется и перехват, а в ряде случаев и сам факт существования кода-вируса. Но такое поведение –
крайне распространенное явление в системах кодов культуры, и
далеко не всегда оно может быть квалифицировано как патология. Более того, некоторые системы кодов культуры представляют
собой не что иное, как разросшиеся коды-вирусы, перепрограммирующие человеческое поведение в соответствии со своими
алгоритмами. Такому положению дел в точности соответствует
и понимание вирусов в компьютерных науках. Действительно,
программное обеспечение может быть вредоносным лишь в определенном контексте, так что его квалификация в качестве вируса или, напротив, обычной программы далеко не так проста и
однозначна, как кажется на первый взгляд.
Коды культуры, будучи артефактами, находятся между воспринимающим человеком и реальностью «как таковой», фильтруя и задавая рамки восприятия реальности отдельным челове-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
11
ком и в то же время определяя механизмы его унификации, и,
стало быть, формы «объективности». Следовательно, у человека
восприятие реальности влияет на его поведение не менее существенно, чем некий первичный опыт, реальность сама по себе,
как источник восприятий, не опосредованный кодами культуры.
Чем более сложной является культура, тем больше уровней опосредования и тем более узкой становится зона первичного опыта,
которая даже на ранних этапах исторического развития человечества становится пугающе малой и продолжает сужаться благодаря развитию культуры.
В современную эпоху, которая обычно описывается не только с помощью понятия глобализма, но и характеризуется как постмодерн, при исследовании культуры в целом резко возрастает
популярность апокалиптических мифов и секулярных вариантов
апокалиптики, которые, в свою очередь, тесно связаны с эсхатологическими представлениями. Интуитивно понятна связь таких
видов апокалиптики с концепцией глобализации, первый этап которой как ее авторами, так и ее интерпретаторами совершенно
недвусмысленно, хотя, по большей части, и неявно, трактуется в
эсхатологическом ключе 1 . При этом в большинстве известных
сценариев будущего катастрофизм как таковой, предвещающий и
финальную глобальную катастрофу, является не просто обещанным, но гарантированным, что требует особого рассмотрения.
В последующем изложении контекстом такого рассмотрения является именно понятие постмодерна, что, разумеется, требует некоторого обоснования. В самом деле, когда во второй половине двадцатого века в философии начал активно использоваться
термин «постмодерн», то сначала он воспринимался всего лишь
как нейтральное обозначение некоторых изменений эстетических
принципов и менталитета, выходящих за границы модерна. Соответствующие социокультурные изменения хотя и подразумевались, но их причины и сущность почти не обсуждались, что довольно долго поддерживало отношение к ним как к малозначительным. Фактически происходящие процессы понимались как
несколько необычный, но вполне ожидаемый результат органически присущего самому модерну прогресса, не разрушающего,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Введение
а лишь обновляющего исходное состояние. Мало кто подозревал,
что через очень короткое время критика наследия и самих принципов эпохи модерна 2, которые, как предполагалось, должны были
бы лишь слегка модифицироваться в эпоху постмодерна, станет
вызывать чувства, близкие к ностальгическим.
Модерн с его социальными технологиями закономерно становился «уходящей натурой», с которой и в самом деле было связано немало сентиментальных воспоминаний. Однако преодоление модерна оказалось сопряженным с массой кризисных явлений,
ставящих под вопрос саму возможность дальнейшего устойчивого развития в прежнем направлении 3. Действительно, в постмодернистском дискурсе парадоксальным образом совмещаются,
с одной стороны, тенденция к особому типу универсализма, достигаемого путем нивелирования культурных различий, а с другой –
тенденция к созданию, поддержанию и углублению всяческих
различий и локального своеобразия. Казалось бы, такое сочетание было бы очень полезным для идеологического обеспечения
глобализации в качестве некоторого общего исторического целеполагания и, смягчая ее императивы, могло бы обеспечить преодоление модерна со всеми его недостатками.
Однако вопреки ожиданиям постмодерн явился отнюдь не
безболезненным преодолением модерна, а предвестником конца
целой эпохи, характерной чертой которой была именно вера в бесконечность бескризисного развития. Дело даже не в том, что прогресс стал обнаруживать признаки замедления, а временами и
приближающегося паралича, но, прежде всего, в осознании исчерпания принципов, на которые опирались механизмы, обеспечивавшие такое развитие 4. В результате цивилизация, считающая
себя наследницей высоких принципов модерна и по-прежнему воплощением именно их (хотя бы в несколько обновленном виде),
оказалась перед необходимостью решать задачи значительно
более сложные, чем поиск средств, которые позволили бы ускорить замедляющийся прогресс.
На повестку дня поставлен фундаментальный вопрос о самой возможности продолжения развития как такового – пусть и
на некоторых новых основаниях, или необходимости бесповорот-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
13
но отказаться от него. Попытки лишь подступиться к решению
этого вопроса привели к неожиданному осознанию того, что четкое
понимание всего комплекса идей, довольно долго обеспечивавшего развитие в условиях модерна, по сути дела отсутствует.
По мере углубления процессов, относимых к постмодерну, становится также ясно, что модерн не просто уходит в прошлое в неизменном виде, но распадается на части буквально на глазах, причем причины его распада, скорее всего, находятся в нем самом.
Действительно, разрушение модерна, как можно предположить,
происходит не только под воздействием каких-то внешних факторов, а уже потому, что постмодерн все же является продолжением модерна.
Анализ возникновения постмодерна подводит к пониманию
того обстоятельства, что истоки разрушительных тенденций и в
самом деле могут находиться в основаниях модерна как такового. Однако ни в момент возникновения модерна, ни в период его
расцвета сама возможность существования таких тенденций, насколько можно судить, не предавалась огласке. Скорее всего, эта
возможность осознавалась далеко не всеми провозвестниками,
идеологами и творцами новой эпохи, пришедшей на смену Средневековью. Более того, эта возможность, даже если она позже и
признавалась отдельными мыслителями, не стала предметом
систематического обсуждения вплоть до начала постмодерна.
Одно только упоминание этой возможности в качестве предмета теоретического анализа нарушило бы целостность соответствующего идеологического обеспечения и, стало быть, стабильность модерна. Это означает, что постмодерн является эпохой,
весьма репрезентативной для понимания сути модерна и, в первую очередь, именно тех прежде скрытых сегментов его философии и идеологии, которые становятся явными только теперь, хотя
их принадлежность к модерну далеко не всегда может быть признана очевидной.
Основная рабочая гипотеза, которая будет использована в
дальнейшем анализе, заключается в предположении, что главной
причиной использования конкретного проекта глобализации, который и осуществляется в настоящее время, является потеря
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
Введение
управления глобальными историческими процессами. Исследование основывается на предположении, что средства социального
управления, которые были выработаны модерном и эффективно
работали довольно продолжительное время, с появлением новой
исторической реальности начинают давать сбои, и появляется необходимость в новых управленческих решениях. Это означает, что
рамками общей концепции, с помощью которой в настоящем исследовании осмысляются модерн и постмодерн, являются философские принципы теории управления. При этом само управление понимается в качестве предельно общего, универсального
процесса, происходящего не только в обществе, но и в природе.
Такое понимание является объемлющим по отношению к подходам, реализуемым в кибернетических моделях, в различных вариантах теории игр и многочисленных концепциях самоорганизации из хаоса, что, впрочем, вовсе не означает запрета на использование отдельных элементов соответствующих методик.
Следует подчеркнуть, что глобализация культуры находится
отнюдь не на периферии общего сценария восстановления управляемости, но образует его ядро. Это так, поскольку культура как
таковая представляет собой один из основных модулей управления, и с ее помощью осуществляется ненаправленное (диффузное) управление, которое и воспринимается как экологичность
культуры и которое только для сугубо конспирологически ориентированных исследователей неотличимо от существования некоторого непрозрачного сценария или даже заговора. Ведь отнюдь
не конспирологической является констатация того, что все, имеющее власть или могущее быть использовано властью, никогда не остается без собственника. Такова же и констатация
того, что чаще всего этот собственник предпочитает оставаться в тени, а такая позиция требует маскировки вплоть до представления сфере публичности некоторого ложного социально-исторического субъекта в качестве подставного собственника.
Нет нужды и в подробном доказательстве того, что к числу
приоритетных объектов, крайне важных и потому интересных для
инстанций власти, относятся как история, так и ее подлинный
субъект. Несмотря на постоянно повторяемые декларации отно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
15
сительно научной объективности исторического знания, оно было
и по-прежнему остается в высшей степени идеологически ангажированным, причем таким образом, что в отдельных случаях
стремление к сокрытию такой ангажированности налицо. Тем не
менее затушевывание идеологичности исторического дискурса
эффективно далеко не всегда. На переломных этапах реального
исторического развития чаще всего обнаруживается, что прежняя
история была во многом лишь иллюзией истории, хотя чаще
всего то, что этой иллюзии противопоставляется, не менее идеологично и просто имеет другого собственника (социально-исторического субъекта).
При этом очевидно, что сами переломные этапы истории
могут иметь различную сущность и потому по-разному рассекать ткань исторического времени. Тем самым переломные этапы истории способны создавать различные формы не только исторического описания, но и самой исторической реальности в
той мере, в какой она является сконструированной. По-видимому, можно достаточно уверенно утверждать, что современная глобализация, соотносимая с эпохой постмодерна, относится к числу
таких переломных этапов. При этом субъект истории претерпевает не только количественные, но и неизвестные ранее качественные изменения. Между тем, уже исходя из общих соображений,
можно предположить, что конечное состояние глобализации, если
оно будет достигнуто в точном соответствии со сценарием, предполагающим предельную устойчивость результата, окажется на
самом деле предельно неустойчивым.
Иными словами, вполне допустимо, что глобализация в соответствии с осуществляемым ныне проектом может достичь
успеха. Ведь двадцатый век уже неоднократно доказал осуществимость утопий. Но очень велика вероятность того, что в силу
неустойчивости конечного состояния совершенная тотальность,
сформированная в соответствии с глобалистским проектом, будет сразу же разрушена ее собственными внутренними энергиями и начнет распадаться на части. Возвратятся ли эти части в
контекст традиционных моделей управляемости социокультурной
реальности? Будет ли это новым началом всемирной истории?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
Введение
Позволяет ли диагноз современного проекта глобализации хотя
бы приблизительно предсказать пути дальнейшего развития человечества «после глобализации»? На эти вопросы нет ответа, и
они, насколько можно судить, очень редко обсуждаются в контексте тем, представляющих хотя бы академический интерес.
В то же время понимание того, что постмодернизм – побочный эффект глобализации, получает все большее распространение
в современных подходах к исследованию культуры. При этом своеобразным опознавательным знаком постмодернизма стала процедура «деконструкции» и сопряженные с ней концепции «децентрации», «ризоматики», «шизоанализа» и «грамматологии». Особая
методология, которую привнес постмодернизм в истолкование культуры, – это настоятельное требование ее безжалостной «децентрации», то есть рассмотрения ее структуры в качестве «ризомы»,
а не «корня». Хотя процедура «децентрации» и подавалась самими
ее создателями как освободительный жест, то есть как протест
против репрессии со стороны «метафизики присутствия», ее применение к системе кодов культуры выявило мощный разрушительный потенциал постмодернистской атаки на «центр». Поэтому
«децентрация» и прежде всего очищение от последних следов «этноцентризма» – как раз то, что необходимо в качестве подготовительной работы перед глобализацией. Именно вырванная из почвы
«ризома» («корневище»), в отличие от «центрированной» и потому
оседлой культуры, способна легко следовать по номадической траектории «перекати-поле» глобальной культуры.
Монография построена в соответствии с описанным выше подходом. В первой главе рассматриваются возникновение и основные
этапы развития такой формы предвидения, как апокалиптика. Существенным аспектом анализа является выявление основных контекстов, в которых функционируют различные виды апокалиптики. Рассматривается эволюция различных видов гадания и предсказания.
Выявляются христианские и гностические компоненты катастрофизма. Главной задачей является описание тех феноменов, которые затем должны стать предметом более детального анализа.
Во второй главе анализируются общие философские аспекты
взаимосвязи процессов предвидения и управления. Делается вывод,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
17
что общие принципы системного подхода наиболее адекватны задаче анализа системных эффектов, обусловливающих саму возможность различных форм предвидения – от гадания и пророчества до
научного предсказания. Смысловым ядром рассмотрения служит
положение о том, что всякое предвидение представляет собой разновидность управления даже в том случае, когда его управленческие аспекты не только не осознаются, но и не признаются.
Наконец, в третьей главе исследуются перспективы цивилизационного проекта модерна и прежде всего перспективы социального развития в условиях потери управления. Это потребовало
выявления некоторых аспектов концепции человека, которая характерна для модерна. Предпринимается также попытка оценить
место постмодерна в качестве цивилизационного проекта среди
других сценариев будущего. Исследование завершается кратким
обсуждением вопроса об имплицитных смыслах апокалиптики
постмодерна.
Примечания
1
Эсхатологические аспекты глобализма явно или неявно присутствуют
практически во всех знаковых работах, затрагивающих проблемы глобализации.
См., например: Сорос Дж. Кризис мирового капитализма: Открытое общество в
опасности : пер. с англ. М., 1999 ; Хантингтон С. Столкновение цивилизаций
/ пер. с англ. Т. Велимеева, Ю. Новикова. М., 2003.
2
См., например: Валлерстайн И. Конец знакомого мира: Социология
XXI века / пер. с англ. под ред. В. И. Иноземцева. М., 2004 ; Kolb D. The Critique
of Pure Modernity: Hegel, Heidegger and After. Chicago, IL, 1986.
3
Разумеется, это лишь самое общее описание. Детализация констатации
кризиса современной культуры требует более изощренного инструментария;
см. об этом, в частности: Назаретян А. П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры: Синергетика исторического прогресса. М., 1996.
4
Parfitt T. The End of Development? Modernity, Post-Modernity and
Development. L., 2002.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ГЛАВА 1
АПОКАЛИПТИКА
КАК ПРЕДСКАЗАНИЕ КАТАСТРОФЫ
1. Контекст понятия апокалиптики
Как известно, термин «апокалиптика» в широком смысле
возник в контексте религиозной и богословской проблематики и
означает некое особое, чаще всего представленное в зашифрованном, символическом виде знание о тайнах мироустройства,
существования и цели мироздания, о смысле истории, о будущем,
о «конце времен» и о «последних вещах». В своих зрелых формах
«апокалиптика» обозначает устную традицию и жанр сакральной
литературы, претендующие на выявление исключительно скрытых катастрофических тенденций и факторов развития либо
мироздания в целом, либо только глобального исторического
процесса. Термин в более узком смысле происходит от названия
новозаветного Апокалипсиса (Откровения) Иоанна Богослова, изложившего свое видение будущего человечества. Апокалиптическое знание, как считается, добывается особым образом и в особом состоянии – в откровении – из неких сверхчеловеческих источников, чаще всего от разнообразных богоподобных существ и
самого Бога через некоторое духовное опосредование 1.
Существенным признаком апокалиптики является также постоянно подчеркиваемое утверждение о принципиальной недоступности соответствующих знаний обычным познавательным практикам. Апокалиптические предсказания не только принадлежат к
особому классу пророчеств, но и предполагают определенное
толкование знамений, причем это толкование почти всегда относится к глобальному историческому процессу. Хотя примитивные
формы апокалиптики можно обнаружить на ранних этапах развития человечества, законченный вид она приобретает в мировых
религиях, претендующих на универсализм. Именно мировая ре-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
19
лигия как универсализирующий институт способна эффективно
противостоять крови, почве, расе, нации, полу и многим другим
объединяющим людей признакам в качестве локальных в пространстве 2. Благодаря апокалиптике, подчеркивающей прежде
всего бренность того, что создано людьми, и вообще всего, что
они считают вечным, мировая религия точно так же способна
противостоять локальности во времени.
Поэтому, будучи через мировые религии связана с различными цивилизационными проектами, претендующими на универсализм, апокалиптика (правда, в заметно модифицированном
виде) сохраняет свое значение и в наше время, особенно в контексте идеологического обеспечения современного проекта глобализации 3. Цивилизационный проект предполагает определенное
понимание природы, человека, общества, социальных норм, ценностей, мотиваций, запретов, императивов, а также наличие общих представлений о существовании или несуществовании бога,
об устройстве и законах развития мироздания, смысла человеческого существования, законах и целях глобального исторического процесса, в том числе и о метаисторических целях. Разумеется, это не означает, что в данный цивилизационный проект, как,
впрочем, и в любой другой, не вмешиваются случайности, но признание такого вмешательства отнюдь не отменяет его существования в качестве вполне определенного и по своим истокам, и по
своим задачам глобального сценария будущего.
При этом следует учитывать, что в наше время речь идет о
так называемом обществе потребления, выставившем для продажи на свободном рынке даже духовные ценности (так называемый «духовный шопинг») и тем самым лишившем их абсолютного характера. Такая релятивизация не могла не коснуться и апокалиптики, которая после модификации превратилась в типичный
постмодернистский коллаж, состоящий из многих разнородных
составных элементов под знаком новой эпохи, обозначаемой как
«эра Водолея». Принимая во внимание все произошедшие изменения, приходится констатировать факт возникновения своеобразной новой апокалиптики 4, которая благодаря многим своим характерным признакам может быть названа постмодернистской.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
Глава 1
Прежде чем перейти к ее характеристике, следует отметить,
что в исторической ретроспективе необходимо различать два типа
апокалиптики как таковой – космическую и социальную. В первом
случае речь идет о катастрофическом развитии всего космоса, а
во втором – исключительно человеческого общества, причем его
связь с космосом может либо признаваться, либо, напротив, решительно отрицаться. На ранних этапах исторического развития
эти два типа апокалиптики слиты воедино, так что социальная
апокалиптика обретает некоторую самостоятельность лишь с
началом формирования новоевропейской культуры. Для космической апокалиптики, как более широкой по смыслу, природные катастрофы не являются случайностью, они включены в общий процесс, ход которого определяется либо судьбой мироздания, то есть
космической необходимостью (на ранних этапах истории), либо
взаимодействием воль Бога и человека (с появлением теистических религий). Иными словами, в рамках космической апокалиптики ни одна природная катастрофа не может считаться беспричинной, чисто случайной и потому бессмысленной.
Напротив, предполагается, что все космические катастрофы исполнены сакрального смысла и соразмерны отходу воли
людей от следования некоторому заранее заданному, предельно
общему алгоритму – судьбе мироздания или, соответственно,
Божьему промыслу. Катастрофические процессы в обществе также однозначно связываются с таким отходом, но, как правило,
рассматриваются в отрыве от их космических причин и следствий.
В то же время апокалиптика самим своим существованием свидетельствует, что мир и человечество нуждаются в спасении,
поскольку, как выясняется, общественная система не может находиться в равновесии бесконечно долго и нуждается в некотором надсистемном вмешательстве.
Ведь спасение – это прежде всего преодоление состояния
крайней греховности или радикальное исправление некоторой накопившейся ошибки, ставшей критической. Именно такая ошибка ведет к глобальной финальной катастрофе, предотвращение которой чаще всего превышает человеческие возможности. В ряде
религиозных систем (например, в буддизме) допускается спасе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
21
ние человека его собственными силами, но в теистических религиях и прежде всего в христианстве исправление падшего состояния мира и человечества требует прихода Спасителя в качестве
Мессии, посредника между Богом и людьми, или его более или
менее секуляризованных аналогов. Поэтому можно констатировать, что апокалиптика очень часто тесно связана с мессианизмом.
Таким образом, уже на основе краткого и предварительного
рассмотрения можно сделать вывод, что контекст понятия «апокалиптика» довольно широк. Именно этот контекст предопределяет особенности функционирования соответствующего понятия
в культуре и исторические метаморфозы его смысла, обязательно изменяющегося вместе с изменением контекста. Более того,
несмотря на то что понятие апокалиптики сформировалось в недрах древнееврейской культуры, в рамках иудаизма, некоторые
характерные черты соответствующего явления обнаруживаются
за географическими и историческими границами указанной культуры. При этом речь идет не только о христианстве во всем его
разнообразии, не только о секулярных разновидностях апокалиптики вплоть до современности, но и о ранних, зачаточных формах
апокалиптических видений и предсказаний.
То, что апокалиптика возникла, существовала и существует
и за границами иудео-христианской традиции, отнюдь не отменяет того факта, что именно в этой традиции она в качестве явления
культуры достигла высокой степени смысловой определенности.
В то же время это обстоятельство отнюдь не запрещает рассматривать апокалиптику в более широком контексте и выделять ее
исторические формы, связанные с точно определенным смыслом понятия, не только по аналогии, но и генетически. Более того,
такое рассмотрение совершенно необходимо для точного и детального понимания тех объектов и процессов, для обозначения
которых и используется соответствующее понятие.
В строгом смысле понятие апокалиптики обозначает особый
тип знания, выраженный в устной и письменной традиции (в последнем случае чаще всего имеется в виду литературный жанр), в
котором раскрываются закономерности существования мира
сверхъестественных сил и суть сценариев, ведущих к «концу
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
Глава 1
времен», то есть к катастрофическому завершению эволюции мироздания, а вместе с ним и человеческой истории. Следует, однако, отметить, что в апокалиптическом знании далеко не всегда
описывается только будущее. В некоторых случаях это знание
может относиться к настоящему и даже прошлому.
Если в центре апокалиптики стоит настоящее, то его содержание обычно сводится к характеристике строения «небес», то
есть «верхнего мира», и «преисподней», то есть «нижнего мира»,
причем это описание может быть даже не статичным, а в некотором смысле историческим, хотя и довольно ограниченным во времени. Если предметом апокалиптики является прошлое, то описывается изначальное время, время сотворения мира, свойства
которого также не лежат на поверхности и не могут быть познаны с помощью обычных средств, так что соответствующее знание без каких-либо натяжек должно считаться «откровенным».
Способ получения соответствующих знаний вообще является одной из главных особенностей апокалиптики.
Вообще говоря, как и в науке, в апокалиптике считается, что
это знание добывается из опыта. Однако это вовсе не научный и
даже не обыденный опыт. Ключевым словом здесь является именно «откровение», которое, правда, может использоваться и для
характеристики научного и обыденного опыта, которые тоже открывают некую скрытую сущность. Однако в случае апокалиптики имеется в виду особый глубинный опыт и, соответственно,
совершенно особое откровение, которое опосредуется, а иногда и
объясняется некими сверхъестественными существами, обычно
ангелами или даже самим Богом. Немаловажна и фигура того,
кто получает откровение, поскольку это должна быть авторитетная личность, значимость которой лишь увеличивается благодаря ее способности к апокалиптическим видениям. Таким образом, если выражать это в современных терминах, апокалиптика
основывается на некоем содержании, полученном в так называемых измененных состояниях сознания.
Следовательно, апокалиптика невозможна вне религиозного
или хотя бы квазирелигиозного контекста, поскольку источник
апокалиптических знаний считается обладающим особым стату-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
23
сом – божественным, полубожественным, ангельским и т. д., и,
стало быть, всегда сакральным. Состояние сознания, в котором
возможен контакт с источником апокалиптических знаний, также
существенно отличается от состояния сознания, в котором добываются опытные знания в обыденной жизни или науке. Если сохранять за источником апокалиптических знаний статус опыта,
то этот парадоксальный опыт может быть не менее парадоксально обозначен как внеэмпирический. Именно сакральное, как часть
контекста, связанного с апокалиптикой, и обусловливает важность
такой части этого контекста, как откровение. Понятие откровения, в свою очередь, предопределяет необходимость учета других существенных частей контекста – прорицания, пророчества,
эсхатологии, мессианизма, для которого главным является понятие спасения, и милленаризма.
Под прорицанием обычно понимается некое высказывание
относительно неизвестного будущего, либо ответ на вопрос о каких-то фрагментах этого будущего. Иначе говоря, отличительной
чертой прорицания является вербальная форма выражения знаний о будущем, хотя это далеко не всегда означает ясность и однозначность смысла. При этом сам прорицатель обычно считается всего лишь посредником, доводящим до заинтересованных
лиц сведения, полученные им самим от сверхъестественных существ или от таинственного смыслового центра мира (в этом случае соответствующие знания обозначаются как «мудрость»).
Прорицания в том виде, как они существовали в истории, представляют собой подкласс более общего вида деятельности –
мантики или гадательных практик. В то же время гадательные практики существенно отличаются от прорицаний тем, что в
них для того чтобы получить необходимые сведения, всегда необходимо предварительно сформулировать и поставить вопрос.
Тем не менее следует признать, что прорицания возникли
именно из гадательных практик, которые, насколько можно судить, первоначально понимались как искусство толкования различных символов, каковыми могут быть любые вещи, явления и
процессы в качестве знамений, то есть некоторых посланий от
сверхъестественных существ, прежде всего богов. В этом отно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
Глава 1
шении гадательные практики совмещают в себе два разнородных компонента – дискурсивное выведение смысла знамений, преимущественно с помощью индукции, и интуитивное схватывание
этого смысла, преимущественно с помощью вхождения в экстаз,
то есть различные измененные формы сознания. Хотя эти два компонента тесно взаимосвязаны, из истории религий известно, что с
течением времени второй компонент приобретает все большее
значение. Это обстоятельство обусловливает превращение прорицаний и в качестве составной части гадательных практик, и в
качестве относительно самостоятельного вида деятельности, в
пророчества.
Нельзя не заметить, что различия между «пророчеством» и
«прорицанием» имеют по большей части чисто условный характер
и основываются, скорее, на традиционном разграничении политеистической и монотеистической (библейской) традиции, чем на сравнительном анализе самих явлений. Это обстоятельство является
причиной близости языковых средств для выражения соответствующих явлений и общественных институтов. И прорицание, и пророчество – это, в сущности, синонимы, указывающие на один и тот
же основной смысл – предсказание, то есть выраженное в вербальной форме знание о будущем, почти всегда нуждающееся в
расшифровке и толковании, но претендующее на высшую степень
авторитетности, а потому и истинности. Однако ряд принципиальных моментов, обусловленных углублением и распространением
библейской монотеистической традиции, все же требует считать
эти близкие и взаимосвязанные понятия различными.
Уже в древности формируется представление о том, что
сверхъестественные существа, духи и боги, вмешиваются в человеческую жизнь и тем самым управляют ею. Формы такого
управления разнообразны, но они, как считалось, всегда сопровождаются некоторыми знаками, знамениями и посланиями,
смысл которых, правда, доступен далеко не каждому, и, кроме
того, они неясны и неоднозначны, а потому требуют от их толкователей особых умений. Если первоначально, в эпоху родоплеменных отношений вождь совмещал свои функции с функциями прорицателя, то затем прорицание становится более или менее спе-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
25
циализированным видом деятельности, и в итоге появляется такой сложный вид предсказаний, как пророчества.
Отличия от предшествующих стадий развития являются качественными и отнюдь не могут быть объяснены простым усложнением человеческой жизнедеятельности. В отличие от «прорицания», которое может быть связано и с политеистическими
религиями, «пророчество» всегда предполагает монотеизм.
Пророк – это человек, говорящий от имени Бога и, в некотором
смысле, вместо Бога. При этом наряду с общераспространенными в языческом мире способами первоначально использовался и
характерный именно для древнееврейской культуры способ – толкование случайного звука и эха в качестве проявления сверхъестественной воли («бат-коль» – «дочь голоса»). Начиная с Моисея
все вышеперечисленные способы запрещаются как суеверия и
идолопоклонство.
Монотеистический контекст появления и особенности активности ветхозаветных пророков также не являются привходящими
обстоятельствами. Вне этого контекста феномен пророка в том
виде, как он существовал исторически, вообще невозможен. Ветхозаветный Бог Яхве не может быть умопостигаемым, и с ним
нельзя слиться в непосредственном созерцании. Пророки были
убеждены, что чувствуют его присутствие, и именно такое переживание осознавалось ими как богопознание в смысле приближения к Богу через посредство любви к нему, близость с ним.
На теологическом языке это может быть охарактеризовано как
переживание ипостасной сущности Бога, что кардинально отличает его от безличных абсолютов всех разновидностей пантеизма и мистики.
Пророки не стремились вырвать истину у Бога, поскольку
знали, что это невозможно. Поэтому в их словах не ощущается ни
сознания своего гения, ни гордости за свои духовные достижения.
Вместо этого налицо понимание того, что все, возвещаемое ими,
исходит от самого Бога и зависит только от его желания или нежелания открыть себя и свои намерения. Бог вторгается в жизнь
пророков и вкладывает слова в их уста, что, однако, не означает,
будто они – простые медиумы, говорящие, словно под диктовку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
Глава 1
Отличительная черта всякого настоящего пророка – богодухновенность (боговдохновенность). Пророки считали себя движимыми
Богом таким образом, что они стремились как можно точнее передать то, что повелевал им Бог, и выразить это совершенно безошибочно.
При этом ни разум, ни воля пророков не ограничиваются совершенно жесткими рамками. Иными словами, Бог не диктует
пророкам их слова, и пророки абсолютно не похожи на прорицателей в качестве медиумов, пребывающих в состоянии более или
менее глубокого транса. Бог превращает каждого пророка в свое
орудие, но не лишает его ни личностных характеристик, ни дарований, ни интеллектуальных навыков, ни присущей лишь ему манеры говорить или писать, ни даже его личного словаря и его неповторимых интонаций. Поэтому, как известно из истории, среди
пророков встречались представители самых разных сословий – и
священники, и царедворцы, и певцы, и пастухи.
Считается, что Бог, оставляя воле пророка некоторый диапазон свободы, все-таки принуждает его к пророчествам, что переживалось как мука на фоне весьма сильного искушения ускользнуть от божественного принуждения. Но, принуждая пророка, Бог,
как предполагается, делает это таким образом, что все человеческие способности его избранника на роль пророка остаются
нетронутыми. Поэтому все высказанное пророком рассматривается и как принадлежащее ему самому, и как одновременно ему
не принадлежащее. Сам пророк переживает божественное принуждение как призвание, которое могло сообщаться и открываться ему разными способами – в видениях наяву и во сне, через
слуховое восприятие, но чаще всего через посредство особого
целостного состояния – вдохновения, не обусловленного только
внешними и только естественными причинами.
Следующим элементом контекста понятия апокалиптики
является эсхатология, то есть разнородные учения о «конце света», происходящем, как правило, в форме некоей финальной катастрофы. Анализ наиболее древних из известных мифологических
систем показывает, что наряду с представлениями о происхождении всего сущего (мифами происхождения) в них содержатся
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
27
также мифы, в которых описывается конец всего сущего. Обычно
различают эсхатологию индивидуальную и всемирную. В первом
случае главным предметом является загробное существование
отдельной человеческой души, тогда как во втором – цель космоса и истории в качестве некоторой конечной точки, в которой их
смысл исчерпывается и открывается область качественно иных
смыслов, лежащих за этой конечной точкой.
Необходимо отметить, что уже в зачаточных формах эсхатологических мифов далеко не всегда изображается некая глобальная финальная катастрофа, после которой уже ничего не
происходит. Нередки мифологические образы, в которых конец
оценивается положительно, поскольку связывается с новым творением, то есть не рассматривается в качестве необратимого завершения космического и исторического процессов. Напротив, архетипическое представление о взаимосвязи жизни и смерти в рассматриваемом случае преобразуется в мифы обновления мира,
предпосылкой которого должны стать катастрофические события.
В исторически первичных формах религии эсхатология играет незначительную роль, поскольку соответствующим культурам присуще представление о времени как о цикле, круговороте
всего сущего, а не линейном процессе, устремленном к своему
завершению. Более того, имеющиеся исторические факты позволяют выдвинуть предположение о том, что эсхатологические идеи
в тех фрагментах указанных культур, которые сохранились до
нашего времени, являются заимствованными и укоренились лишь
после соприкосновения этих культур с иудео-христианской традицией (прежде всего в лице христианских миссионеров).
Немаловажно и то, что христианство в данном случае выступает не только как арсенал образов и понятий для выражения
кризиса тех культур, в которые пришли христианские миссионеры. Парадокс заключается в том, что христианство, столкнувшись с рассматриваемыми культурами, подрывало их основы и
тем самым давало толчок кризисным процессам. Иначе говоря,
христианство не только предоставляет средства описания кризиса, но и провоцирует сам этот кризис, то есть распад, часто
катастрофический, самой языческой, дохристианской культуры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
Глава 1
Если время является циклическим, то за пределами смерти
начинается не качественно новая трансцендентная реальность, а
повторение акта первичного упорядочения. Правда, в большинстве культур, основанных на концепции циклического времени,
повторение не считается происходящим автоматически. Напротив, для этого требуется целый ряд условий – от благоприятного
стечения обстоятельств до совершения людьми специальных
культовых действий. Сакральным становится именно предельно
насыщенное и напряженное начальное время, с которым соотносится деятельность первопредков, демиургов, культурных героев, создавших нынешнее состояние мира. Это «правремя» отражается в так называемых мифах творения, сводящих устройство
мира к рассказу о его создании.
Изначальные события сакрального времени становятся образцами, архетипами всей последующей деятельности, и именно с
ними соотносятся ритуалы. С этого момента мир как таковой начинает восприниматься только сквозь призму мифологии, которая
оказывалась одновременно резервуаром архетипов, передававшихся
от одного поколения к другому. Важнейшим аспектом ритуала
является своеобразная инсценировка того или иного мифологического сюжета, а миф выступает в качестве сценария ритуала и одновременно его обоснования и истолкования. Мифы, в которых сценарная, обосновывающая и истолковывающая функции выражены
наиболее отчетливо, обычно называются культовыми.
«Разыгрывание» мифов позволяло реализовать их регулятивную функцию, а архетипы, реализуясь в ритуальных действиях,
предоставляли возможность на деле создать представление о
таких человеческих действиях, поступках и качествах, которые
не могут возникнуть сами по себе, то есть из чисто инстинктивных форм жизнедеятельности. Мифология превращает эти действия, поступки и качества в зримые образы и тем самым через
посредство ритуала учит людей «сквозь время». Благодаря мифологии человек учился поступать так же, как герои мифов: в
этом смысл любого культа. В такой модели вещей и действий,
которые не имели бы прототипов в сакральном времени, нет ничего такого, что прежде не было бы пережито кем-то другим, но,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
29
что очень важно, не человеком. Все сущее считается обретающим реальность лишь в той мере, в какой оно повторяет или имитирует архетипы сакрального времени.
Таким образом, сакральное время является условием возможности профанного, но ритуальные действия совершаются не
в профанном времени как таковом. Происходит парадоксальный
разрыв профанного времени, мирская длительность прерывается,
и ритуал, как считается, совершается в мифическом изначальном
времени. Профанное время словно отменяется, оно останавливается в те важные моменты, которые соответствуют специфически человеческому в человеке (именно поэтому они сакральны).
В промежутках между этими моментами профанное время лишено значения – это просто становление, уводящее все дальше от
момента начала цикла.
Так архаические культуры защищались от всего нового, однократного и необратимого, поскольку оно разрушительно для
культур этого типа. Поэтому время должно периодически возрождаться, причем возрождение понимается как «вечное возвращение», то есть восстановление изначального времени во всей его
полноте, после чего начинается новый цикл, в принципе ничем не
отличающийся от прежнего. Набор архетипов должен оставаться неизменным, что обеспечивает самотождественность и, стало быть, неизменность культуры, что равнозначно ее устойчивому существованию.
Ритуал «нового года», присутствующий во всех архаических
культурах и возобновляющий акт творения, свидетельствует, что
становление, как история, то есть как новизна, однократность и
необратимость, более чем отчетливо осознается этими культурами, но рассматривается как то, чего принципиально не должно
быть и от чего следует периодически избавляться. Новый год
при таком понимании – это освобождение изначального времени
и, соответственно, творения от напластований и наростов истории. Хотя «новый год» открывает новую эру, она отнюдь не несет
с собой обновления жизни. Это также и не исправление профанного времени, а воссоздание полноты сакрального безвременья в
качестве первоначала.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
Глава 1
В профанном времени, то есть во времени истории, вообще
ничего не происходит, поскольку все архетипическое уже состоялось. Поэтому недопустимым считается какое-либо новое творение, то есть продолжение творения за пределами сакрального
времени, и божество никак не проявляет себя в сакральном становлении. Такое божество не может не быть немым, поскольку
оно уже все «сказало» до совершения людьми действия, и его
диалог с человеком считается не только невозможным, но и ненужным. Линейное время состоит из последовательности однократных катастрофических событий: Бог творит через посредство исторических катастроф.
В данном контексте возникает и представление о таком спасении, которое понимается как освобождение от необходимости
быть вовлеченным в бесконечно повторяющийся цикл новых рождений. Именно эта вовлеченность символизирует суть человеческой несвободы, при которой не он осознанно действует, а с ним
нечто происходит. Главное в представлении о спасении – не только то, что Бог вывел евреев из Египта, но и то, что он обещает им
покровительство в дальнейшем. Тем самым надежда, основанная на расчете, что уже некогда бывшее в прошлом повторится в
будущем, заменяется верой, по самой своей сути не зависящей от
прецедентов.
Поэтому ключевым для эсхатологической апокалиптики становится закон обетования и исполнения, конкретные проявления
которого раскрываются через пророков. В их деятельности концепция «Дня Господня», означавшего победу и спасение для всего Израиля, превращается в концепцию «Судного дня», усиливающую эсхатологические мотивы. В эсхатологическом контексте
происходило становление идеи Мессии и, стало быть, формирование концепции мессианизма. Господином конца истории считается
сам Бог, но в свершении этого конца участвует также его помазанник, Мессия, совмещающий в себе человеческие и сверхчеловеческие качества, а также достоинства царя и первосвященника.
В общем плане само понятие «Мессия» имеет и более ранние истоки, и более широкий контекст. Титул «Мессия», то есть
именно «помазанник», носили первосвященники, цари и некоторые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
31
пророки, поскольку при посвящении на служение они помазывались елеем. Постепенно смысл этого понятия расширяется, и согласно ветхозаветным пророчествам Мессия должен был появиться в блеске и силе в качестве спасителя народа Израиля. Но для
этого он должен быть царем из дома Давидова, царем-завоевателем, задача которого заключается в возвышении еврейского царства.
Однако в ветхозаветных пророчествах есть и другая, менее
заметная сторона. Это указание на то, что Мессия должен явиться
в мир в уничижении и осуществить его спасение своими страданиями и смертью, которые не обусловлены какими-либо особыми
заслугами перед Богом ни Израиля, ни всего человеческого рода.
Такое понимание предвосхищает христианское понимание Мессии, и потому именно этот пункт позже станет одним из спорных
моментов, приведших к тому, что исторические пути иудаизма и
христианства разошлись. Но самое главное для данного анализа
то, что Мессия – Спаситель.
Спасение в самом общем смысле – это процесс избавления
от физического и духовного зла, как движение к наиболее желательному состоянию, а также само это состояние в качестве
совершенства в вечной жизни. При этом спасение может рассматриваться либо как результат исключительно человеческих усилий, либо как дарение со стороны божества, либо как итог совместных, согласованных действий человека и божества. В развитых концепциях спасения смерть, страдание, вина и несвобода
считаются следствиями грехопадения, а освобождение от них
преследует цель избавления от самого греха. Напротив, на уровне примитивной религиозности спасение, за редкими исключениями, употреблялось применительно лишь к конкретным ситуациям
и связывалось с особыми свойствами божеств.
Обращение к духам, героям, демонам и т. д. чаще всего имело целью получение помощи в достижении удачи в каких-либо
совершенно частных, повседневных, бытовых делах (излечение
от болезни, военная победа, избавление от нужды и т. п.). Однако
способность обеспечивать спасение далеко не всегда явно связывалось с ранними представлениями о божестве. Если это свойство божеств и приписывается им изначально, то по большей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
Глава 1
части неявно, поскольку попытка заклясть божество, даже злое,
неизменно соотносится с надеждами на обретение некоторого
блага (непричинение злым божеством вреда людям – это уже
некоторое хотя бы минимальное благо).
Помимо динамики эволюции религиозных представлений,
наличие различных способов понимания смысла и способов спасения обусловлено тем, что даже в сложных богословских системах существуют различные толкования как причин состояния,
преодолеваемого в процессе спасения, так и самой его цели. В абстрактном и общем, а потому схематическом виде спасение предстает как исправление некоторого несовершенства – ущербности, неполноты, деформации. Уже сами понятия «совершенство» и
«несовершенство» однозначно указывают на системный характер как самого спасения, так и того состояния, которое с помощью его преодолевается.
Действительно, «совершенство» означает некоторую полноту и гармоничность множества в качестве единства, а «несовершенство», наоборот, отсутствие или разрушение этих системных
качеств. На уровне отдельного человека несовершенство осознается как конечность человеческого существования в пространстве и времени, то есть неспособность человека быть вездесущим
(из-за конечных пространственных размеров его тела) и бессмертным (из-за его сущностной смертности). Спасение – это выход
из локальной пространственно-временной области и расширение
области человеческого существования до размеров мироздания
в целом, что и равнозначно вечной жизни, то есть некоторому устойчивому существованию. Как будет показано ниже, именно это
принципиальное обстоятельство позволяет связать понятие спасения с понятием управления, которое в идеальном случае также
направлено на поиск оптимального – устойчивого – режима существования управляемой системы.
Структурной матрицей спасения является такое согласование части с целым, которое позволило бы некоторым образом
увеличить эту часть до размеров целого, для того чтобы сделать
ее независимой от тех сил, которые ею не контролируются. Тем
самым должно произойти обожение человека. Разумеется, спо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
33
собы обожения оказываются разными, как различны и сами представления о божестве. Но неизменной остается связь спасения с
преодолением конечности человеческого существования, что,
собственно, и есть движение в сторону божества, то есть обожение.
До тех пор пока спасение связывается с божественными инстанциями, история культуры осмысляется не просто как человеческий, а как богочеловеческий процесс. Освобождение представлений об истории от связи с сакральным означает не исчезновение, но всего лишь метаморфозу идеи спасения, которая находит
себе прибежище в сфере утопии, продолжая жить в концепциях
социальной инженерии и порождаемых ею проектах общечеловеческого единства вплоть до различных моделей глобализации.
Уже ранние формы культуры, основанные на понимании времени в качестве замкнутого цикла, бесконечного в своем повторении, осознают потребность в спасении в качестве следствия
некоторой несвободы. Она порождена включенностью человеческого существования в космический круговорот, не имеющий ни
фиксированного начала, ни фиксированного конца. Следовательно,
точка стыка начала и конца круговорота должна быть установлена средствами культуры. Здесь еще нет выхода из циклического
времени, но налицо фундаментальная особенность преодоления
конечности человеческого существования (в данном случае только
во времени) – объединение с другими людьми.
В рамках этого подхода божество становится единственным
живым Богом, находящимся с человеком в диалогическом отношении. Так понимаемый Бог еще отнюдь не сказал все до совершения человеком действия и позволяет действовать свободно, но
обязательно дает всем человеческим действиям оценку после их
совершения. Бог не только обращается к человеку, помещая его в
целостные ситуации, но и способен услышать человеческое слово. Более того, «слово» Бога играет ключевую роль в процессе
творения. Теперь это процесс становления слова Бога плотью, и
все возникает по его слову. Своим словом Бог творит мир из ничего или, точнее, ни из чего. Тем самым творение в узком смысле креационизма не предполагает наличия какой-либо предшествующей процессу творения субстанции, но Бог не творит мир и из
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
Глава 1
самого себя. Сама материя оказывается тварной, и весь тварный
мир – нечто иное, чем сам Бог.
Кроме того, принцип творения из ничего позволяет радикально
освободиться от каких-либо связей с прошлым и понять тварное
сущее в качестве свободного. В свете такого понимания профанное время не прерывается возвращением к вечным архетипам, а
становится процессом постоянного появления нового. С другой
стороны, само творение перестает быть неким безличным и необходимым процессом, становясь свободным, дарственным актом
любви Бога. Для самого Бога творение не обусловлено никакой
необходимостью, даже внутренней, поскольку такое толкование
подчинило бы Бога некоторой стоящей над ним силе. Креационистская концепция толкует творение как вызывание нового творения, как продолжение творения и как риск нового. Таким образом,
божественная свобода осуществляется в сотворении другой свободы, и это высочайший риск.
С этого момента все формы спасения будут неизменно
сопровождаться теми или иными императивными моделями человеческих объединений в качестве обязательного средства исправления состояния несовершенства. Так, переход от родоплеменных общественных отношений к первым оседлым культурам
знаменовал собой конфигурирование человеческих объединений
не только во времени, но и в пространстве (на обширных территориях). При этом цикличность времени культуры впервые осознается как специфическая несвобода – судьба, порабощенность которой и взывает к спасению. Несовершенство такого состояния
переживается как невозможность свободно выходить из круговорота времени, что толкуется в качестве ущербности самого вхождения в этот круговорот.
Последним элементом контекста понятия апокалиптики
является милленаризм (хилиазм), то есть учение о том, что глобальная финальная катастрофа является началом нового, обильного, гармоничного и справедливого мира. Именно поэтому в милленаризме основная проблематика апокалиптики сосредоточена, тогда как в рассмотренных выше элементах контекста она
распределена и, следовательно, представлена фрагментарно. Не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
35
сколько схематизируя, можно сказать, что эта проблематика состоит в толковании знамений, в определении того, на каком этапе
движения к концу света находится человечество и сколько времени еще осталось, а также в толковании того, как человечество
жило до этого момента и какие действия необходимо предпринять, чтобы история завершилась определенным образом. Лишь
в свете этой проблематики апокалиптические видения и предсказания приобретают тот статус, который они действительно имеют в истории человечества.
Как и при описании предшествующих элементов контекста
понятия апокалиптики, налицо зависимость понимания сути милленаризма от целого ряда факторов. Если милленаристские представления формируются в рамках модели циклического времени,
то они становятся алгоритмом возвращения к архаике, к некоему
утраченному «золотому веку». Иными словами, в этом случае
милленаризм имеет характер реставрации, которая, правда, считается невозможной без прохождения через область усиливающегося хаоса, ведущего к глобальной (на самом деле в рамках
концепции циклического времени – локальной) финальной катастрофе. Более того, очень часто выдвигается требование увеличить степень хаоса сознательными человеческими усилиями, тем
самым приближая приход нового мира.
Если же время понимается как линейное, то милленаризм
имеет характер воздаяния, которое призвано уравновесить обещанием предельно счастливого будущего несчастливые прошлое
и настоящее. В этом случае прохождение через область хаоса
заменяется страданиями от локальных катастроф, чаще всего
воспринимаемых как кара за неправильные действия. Развитием
этих представлений является уверенность в том, что переходом к
счастливому новому миру должна стать справедливая оценка (обязательно с назначением наказания) всех событий прошедшего
времени. Эта справедливая оценка обозначается собирательным
термином «Страшный суд», поскольку разнообразие представлений о финальном воздаянии довольно велико.
Соответственно, велико и разнообразие человеческих действий, которые предписывается совершать в процессе ожидания
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
Глава 1
нового мира. Это может быть либо полная пассивность, основанная на убеждении, что все произойдет само собой, то есть под
действием неких естественных или сверхъестественных сил, либо
(вторая крайняя позиция) предельная активность, направленная
на ускорение хода уже происходящих событий и на провоцирование процессов, которые, как считается, должны начаться в определенное время, но в данный момент еще не начались.
Подводя итоги анализа контекста понятия апокалиптики, следует подчеркнуть, что его логика совершенно определенно указывает на его связь со вполне конкретным толкованием управляющих воздействий на человеческую жизнедеятельность. Даже
схематическое прослеживание этой логики подтверждает вполне
понятное на интуитивном уровне предположение о том, что апокалиптика выполняет существенную функцию в процессе управления обществом. Но прежде чем перейти к более конкретному
анализу, необходимо детализировать особенности различных исторических форм апокалиптики. Такая детализация позволяет не
только воссоздать последовательность метаморфоз самого феномена, стоящего в центре настоящего исследования, но и подкрепить последующий концептуальный анализ некоторым фактическим материалом.
2. Гадание, пророчество, научное предсказание
Стремление понять значение событий в природе и обществе,
расшифровать смысл того или иного стечения обстоятельств,
увидеть в настоящем знаки будущего, предвидеть будущее и использовать это особое знание для своих целей относится к числу
важнейших характеристик человека. Между тем философско-методологические аспекты такого предвидения, даже если с ним не
связывается ничего иррационального, до сих пор осмыслены довольно поверхностно и фрагментарно. В значительной степени такое положение дел обусловлено тем, что в ходе анализа прогностической деятельности человека до сих пор мало внимания обращалось на используемую в теоретических реконструкциях концепцию
реальности и на специфику связей человека с этой реальностью.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
37
Речь идет о принципиально важной проблеме – о том, познает ли человек в ходе создания прогноза нечто уже существующее, состоявшееся, но еще не проявившееся, незыблемое и неизменное, или сама реальность в значительной степени зависит от
прогностической деятельности, так что процесс предвидения –
это одновременно в той или иной степени и процесс управления
будущим. Насколько можно судить, большинство существующих
концепций опираются на первую часть обозначенной выше альтернативы, считая ее чем-то самоочевидным. В таком случае
прогностическая деятельность толкуется как опережающее
отражение, основанное на знании определенных законов природы и общества, которые считаются, по меньшей мере, относительно устойчивыми.
Результатом такого опережающего отражения является описание некоторых будущих состояний исследуемых объекта или
системы. Правда, у этой прогностики, нужно отдать должное
соответствующим концепциям, помимо описательного есть и предписательный, то есть управленческий аспект. И все же получаемые в русле данной парадигмы предписания касаются лишь распоряжения полученным знанием, его использования для решения
конкретных проблем. Впрочем, описанный образ действий является идеализацией, и он характерен лишь для естественнонаучного
познания, да и то лишь в рамках классической научной парадигмы, господствовавшей до возникновения теории относительности, квантовой механики и синергетики.
Однако даже в рамках этой парадигмы он дополняется представлением о случайных процессах и их закономерностях, что
сопряжено с общими представлениями о природе закономерности и случайности и их взаимоотношениях. Что касается прогнозирования социальных процессов, то здесь уже на уровне обыденного опыта всегда существовало интуитивное представление о
влиянии любых попыток узнать будущее на алгоритм самого этого будущего. Тем не менее указанное представление долгое время не выходило за пределы житейской мудрости и фольклора, а
все попытки его конкретизации и разработки вплоть до возможности практического использования выступали в эзотерической
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
Глава 1
оболочке мифологии, магии, мистики и отчасти религиозно-богословских систем.
Ситуация изменилась в наше время благодаря широкому
распространению манипулятивных социальных технологий, направленных на изменение психики больших масс людей и, соответственно, их поведения. Хотя эти технологии опирались большей
частью на эмпирически установленные закономерности и обращались к теоретическим обобщениям довольно редко, лишь по
мере надобности, самим фактом своей эффективности они выявили шаткость традиционных представлений о сущности будущего, его закономерностях и о природе прогностической деятельности. Кроме того, обнаружилось, что функционирование такой существенной подсистемы социальной системы, как финансы и
особенно финансовые рынки, весьма выразительно и, главное,
наиболее наглядно демонстрирует свою зависимость от подозрений, ожиданий и прогнозов.
Это приводит к осознанию допустимости толкования управления реальностью, понимаемой как жизненные обстоятельства человека и человечества, в качестве именно управления
будущим. В итоге стало возможным – правда, пока на самой границе академической науки – говорить даже не столько о прогнозировании, сколько о программировании судьбы или будущего 5,
что, по меньшей мере, ставит под вопрос многие традиционные
представления 6 . Несмотря на это, до теоретического осмысления предпосылок и сущности такого рода «предвидений» все еще
далеко. Наиболее интересные подходы к рассматриваемой проблеме разрабатываются в синергетике, причем тема будущего
является одной из главных 7. При этом синергетические подходы,
дополняя мировоззренческие следствия теории относительности
и квантовой механики, качественно изменяют понимание того
принципа линейной причинности, который лежит в основе картины мира классической науки.
В частности, получает объяснение явление, описываемое выразительным термином «эффект Эдипа», то есть так называемые
самоисполняющиеся предсказания. Но даже в этом случае спектр
возможностей сохраняется и интерес к прогностическому знанию
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
39
не исчезает. Почти всегда сохраняется надежда на возможность
обнаружения иных вариантов развития, позволяющих избежать
жесткой предопределенности и тем самым изменить режим функционирования объемлющей сложной или сверхсложной системы.
Однако эта констатация является слишком общей для того, чтобы
из нее можно было бы вывести следствия, которые имели бы какое-то практическое значение. Кроме того, для выведения таких
следствий весьма существенно понимание того, как прогностическая информация добывается и используется.
Уже поверхностное историческое рассмотрение доказывает, что способы получения прогностической информации были
различными в разные исторические эпохи. Соответственно, поразному понимались и те предпосылки, прежде всего онтологические, теоретико-познавательные и антропологические, которые
использовались в качестве обоснования самой возможности знания о будущем. На основании имеющихся исторических данных
первой разновидностью попыток получить знание о будущем следует, видимо, считать гадание, которое, как надо признать ради
строгости изложения, имеет своей целью выявление человеческого смысла событий и обстоятельств, имеющих отношение не
только к будущему, но также к настоящему и даже прошлому.
Тем не менее направленность гадательных практик на познание будущего значительно сильнее выражена, а со временем
она становится едва ли не главной их отличительной чертой. Если
говорить об основных формах гадания, то необходимо признать,
что разные исследователи предлагают различные их классификации 8. Можно выделить следующие основные формы гадания:
толкование сновидений (ониромантия); предчувствия; гадание по
непроизвольно возникающим состояниям (приступ резкой боли,
непреодолимая потребность чихнуть, почесаться, икота и т. д.) и
непроизвольным движениям; ордалии (испытание тяжелым физическим страданием) и испытание соприкосновением с опасностью вообще; медиумический транс; гадание по трупам (некромантия); гадание по поведению животных (в частности, по полету или пению птиц – орнитомантия); гадание по внутренностям
жертвенных животных или по их предсмертным движениям;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
Глава 1
механические манипуляции с различного рода предметами (подбрасывание игральной кости, монеты, вытягивание жребия и т. д);
гадание по лицу (физиогномика); гадание по почерку (графология); гадание по линиям на ладонях рук (хиромантия); гадание с
помощью чисел (нумерология); гадание по форме черепа (краниомантия); гадание по чаинкам или на кофейной гуще (тассеография); гадание по картам (картомантия); расшифровка природных
явлений (астрология, геомантия, то есть гадание по линиям песка
или других гранулированных веществ на Земле).
Следует упомянуть также гадание по извивам пламени (пиромантия); гадание по зыби на воде, возникшей от голоса или ветра
(гидромантия или аэромантия), гадание с помощью разбрасывания камней, гальки, гороха и т. п. с последующим толкованием
получившихся фигур; гадание по книге, то есть загадывание определенной страницы и строки в книге в качестве ответа на вопрос (библиомантия); гадание путем выписывания отрывков из книг
на отдельных листках бумаги, их последующего случайного перемешивания и вытягивания одного из них в виде жребия после
формулировки вопроса (рапсодомантия); гадание с помощью случайно услышанных слова или фразы, причем произнесший их человек должен оставаться неизвестным (кледономантия); гадание
с помощью игр, в том числе азартных, гадание по отражению в
зеркале (кристалломантия), гадание по приметам, которое само
по себе имеет множество разновидностей.
То, что это, очевидно, далеко не полный список, отнюдь не
мешает сделать некоторые обобщающие выводы, касающиеся
представлений, которые являются необходимыми, но далеко не
всегда явными предпосылками гадательных практик. Подчеркнем, что в основе гадания лежит абсолютизация случайности,
рассматриваемой как скрытое выражение такого ответа на некий
вопрос, который принципиально не может быть получен рациональными средствами. При этом необходимо обратить внимание
на то, что сущность самой случайности не ясна и до сих пор остается предметом обсуждения. Именно случайность, в древности
считавшаяся непознаваемой, рассматривалась как самая подходящая форма выражения неизвестного будущего.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
41
Случайность играет в гадании двоякую роль: во-первых, она,
как предполагалось, является единственным методом получения
искомого знания (рассматривается как онтологический, теоретико-познавательный и методологический принцип), а во-вторых, она
выступала в качестве основы всех способов толкования этого
знания (толкуется как проявление той закономерности, которая
вызывает совпадения событий, что задает и соответствующую
герменевтику). Выражаясь современным языком, можно сказать,
что в основе всех форм гадания лежит тот или иной способ генерации случайных чисел, а их отличия друг от друга заключаются лишь в том, каким образом полученные случайные числа репрезентируются в виде некоторого социокультурного значения.
Особое место среди различных гаданий занимают оракулы,
то есть такие средства гадания, в результате которых заинтересованное лицо получает ответ на свой вопрос, облеченный в словесную форму и считающийся исходящим от одного бога или
нескольких богов. Деятельность оракулов обычно связывают с
Древней Грецией, хотя они встречаются и в других культурах, как
более ранних, так и более поздних 9. Наиболее известным считается Дельфийский оракул, с которым связано множество историй
о прорицаниях и их влиянии на судьбу тех, кому они были сделаны 10. Однако повторим, что он был далеко не единственным, и на
основании имеющихся исторических данных следует говорить о
системе оракулов, охватывавших большие территории и нередко имевших экстерриториальный статус.
Как известно, процедура получения ответа была довольно
своеобразной: заинтересованное лицо формулировало свой вопрос
жрецам, те передавали его специально отобранной жрице, находившейся в состоянии транса, она давала крайне невнятный ответ, который затем толковался жрецами (как правило, это делало
ответ жрицы ненамного понятнее), и именно толкование доводилось до сведения вопрошающего. Таким образом, в случае оракула впервые появляется неустранимый, системный посредник –
жрецы-толкователи, монополизирующие право на единственно
верное понимание того, что означает «на самом деле» результат
гадательной практики.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
Глава 1
Несколько иначе функционировал институт пророков, характерный не для греко-римской, а для иудео-христианской культурной традиции 11 . Формально само различие оракула и пророчества связано именно с разграничением классической и библейской традиций, но у него есть и содержательные аспекты.
Деятельность ветхозаветных пророков имеет сугубо темпоральный характер, поскольку в рамках монотеизма древних евреев,
не отделимого от креационизма, мир считается принципиально
незавершенным, то есть творение продолжается. Иначе говоря, пророчества – это вовсе не гадания и не оракулы, что связано с переходом от циклической модели времени к линейной.
Поэтому содержание пророчеств не может быть ни логически,
ни как-либо еще выведено из настоящего. Задача пророков –
открыто вмешиваться в функционирование общественных систем, не заставляя, но лишь подталкивая либо к созданию в их
недрах чего-то нового в границах режима их функционирования,
либо к корректировке самого этого режима.
В этом контексте возникает проблема лжепророчества, то
есть допускается, что, слова, принимаемые за пророчество, могли бы быть следствием и ложного внушения, а потому требуют
некоторого удостоверения своей истинности. В этом случае пророчество на всякий случай необходимо было бы радикально
перетолковать, а пророк должен быть либо устранен из легитимного поля, либо объявлен продолжателем существующей традиции. Как бы то ни было, здесь, как и в случае оракулов, существует ничем не заблокированная возможность заинтересованного
вмешательства в управление будущим, то есть его программирования системным жречеством. Иначе говоря, в деятельности пророков также присутствует системный посредник, которому ничто
не мешает в случае необходимости придать пророчеству желательный смысл.
Особое значение в связи с этим имеют апокалиптические,
эсхатологические и милленаристские (хилиастические) пророчества 12. Принципиально катастрофическим считается либо завершение глобального исторического процесса, либо этап, предшествующий такому завершению, которое, впрочем, само по себе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
43
уже может выступать и как преодоление катастрофизма. Предвещение неотвратимой финальной катастрофы указывает на наличие в алгоритмике культуры дефекта, приводящего к ее полному обрушению. Более того, знание о наличии этого дефекта или,
иначе говоря, о гарантированном полном обрушении культуры в
качестве следствия столь же гарантированной потери управления, является составной частью культуры, живущей в алгоритмике рассмотренной выше модели линейного времени.
Описанные формы знания о будущем существенно отличаются от научного предсказания, формирующегося в рамках научного мировоззрения и заключающегося в предвидении будущих
состояний некоторого объекта или системы на основе полученных
с помощью научных методов данных об их наличном состоянии,
свойствах их самих и окружающей среды, их связях, тенденциях
и закономерностях развития. Как и в предыдущих случаях, главная
проблема состоит в нахождении критерия, позволяющего считать
предсказание истинным до того, как оно исполнится. В сущности, речь идет именно о научности предсказания, которая рассматривается как гарантия его истинности, то есть верности того
алгоритма, в соответствии с которым пойдет развитие событий.
Этот алгоритм отождествляется с объективным естественным
законом, так что будущее в самом общем случае предстает как
закономерное, пусть сложно, но все-таки детерминированное продолжение настоящего.
Такая теоретическая модель может быть дополнена и
уточнена вероятностными представлениями, анализом временных рядов, множественным регрессионным анализом и другими
методами, но те или иные модели научного предсказания всегда
опираются на веру в закономерность всего происходящего. В частности, лапласовский детерминизм был предельной и, пожалуй,
самой простой формой этой убежденности, но и современная футурология базируется на аналогичных, хотя и сильно усложненных представлениях. Однако, как известно, одних ссылок на научность для обоснования истинности научного предсказания недостаточно, и очень часто они не исполняются из-за недостатков
конкретных научных теорий, на основе которых они были сделаны 13.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
Глава 1
Переходя к рассмотрению философских аспектов проблемы,
заметим, что все формы познания будущего (включая и научное
предсказание) могут существовать как устойчивые общественные институты лишь при условии, что они опираются на поддерживаемую властью идеологию, которая должна не только порождать веру в саму возможность такого познания, но и придавать
соответствующим общественным институтам не подлежащий
сомнению авторитет. Иначе говоря, особый интерес представляют социокультурные предпосылки и следствия тех специализированных практик, которые легитимируются как источники в высшей степени авторитетного знания о будущем и которые поэтому
должны в качестве таковых считаться важными компонентами
процесса управления этим будущим.
Главной особенностью процесса управления будущим является то, что социальная дифференциация, прежде всего разделение общества по статусу на элиту и массу, означает, что жизненно важные знания, касающиеся управления обществом в целом и
обеспечивающие его выживание в противостоянии все новым
вызовам, монополизируются даже не всей элитой, а ее весьма
тонким слоем. Напротив, массовое сознание и даже сознание значительной части элиты оказывается принципиально неполным и
закономерно наполняется общественно необходимым ложным
содержанием, что, собственно, и образует сущность идеологии 14.
Более или менее жесткая статусная иерархичность, в соответствии с которой строились практически все известные до сих пор
общества, не могла существовать без такой организации распределения знания между его членами и, стало быть, без общественно необходимой идеологической видимости.
Соответственно, независимо от того, истинными или ложными являются знания о будущем на том или ином историческом
этапе, легитимация способов их добывания и их истолкование,
которое признается единственно допустимым, традиционно обеспечивается общественными институтами, которые создаются
весьма узкой группой лиц, всегда принадлежащих к элите. Понятно, что такая монополия создает возможности субъективного,
предвзятого толкования, высочайший авторитет которого спосо-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
45
бен весьма жестко программировать поведение вопрошающего в
том направлении, которое нужно системным посредникам или тем,
кто за ними мог бы стоять.
Это создает условия для превращения довольно большого
класса предвидений в весьма специфические управленческие воздействия, выражающие субъективный групповой интерес, а вовсе не объективные закономерности развития общества. При этом
крайне существенно то, что в человеческом обществе в силу его
сверхсложности всегда существует некоторая область свободы,
позволяющая этим управленческим воздействиям действительно
изменить общество, точнее, общественные события и связанные
с ними стечения обстоятельств, в нужном направлении (парадоксальная, на первый взгляд, осуществимость утопий, о которой
одним из первых выразительно говорил Н.А. Бердяев). Именно
ограниченная пластичность общества в качестве сверхсложной
системы придает смысл деятельности по созданию алгоритмов
развития, возникающих из субъективного произвола, но, тем не
менее, вполне осуществимых.
Таким образом, с одной стороны, управление будущим может быть внесением либо качественной новизны, либо корректирующих изменений в функционировании общества в соответствии
с теми тенденциями и закономерностями развития, которые могут быть получены с помощью методов, авторитет которых считается неоспоримым. С другой стороны, управление будущим
может быть попыткой его программирования посредством оказания управляющих воздействий на развитие общества для достижения некоторых субъективных целей независимо от реальных
тенденций и закономерностей общественных процессов.
Нельзя не заметить, что в настоящее время бурный расцвет
переживают разработки различных методов научных предсказаний 15 и в некоторых случаях основанных на них теоретических
моделей истории в целом. На этом фоне сущность практик и
общественных институтов, не предсказывающих, а программирующих будущее, по-прежнему остается в тени. Между тем само
существование таких практик и общественных институтов совершенно необходимо в обществе, резко разделенном по статусу на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
Глава 1
элиту и массу и потому в принципе не способном предоставить
всем своим членам равный доступ к корпусу имеющегося жизненно важного знания. Такая общественная система по самой
своей сущности не обладает достаточной устойчивостью, и предвидение ее неизбежного обрушения является ее существенным
компонентом в качестве части корректировочного механизма (что,
собственно, и выражалось в различные исторические периоды в
представлениях о «богах несчастья» вроде Сатурна или в апокалиптических видениях).
Поэтому для поддержания своего существования, а точнее,
для отсрочки своего обрушения такая общественная система
нуждается в весьма специфических манипулятивных воздействиях на массу со стороны элиты. Необходимый для этой цели тип
управления будущим, будучи, по сути, его программированием
посредством различных форм предвидения, выступает не как явное
навязывание идеологических стереотипов, а как система практически неуловимых воздействий на сознание и особенно на бессознательное, которые не воспринимаются человеком как покушение на его свободу. Хотя игра со случайностью, расплывчатые
прорицания, полученные в трансе, пророчества, считающиеся откровениями Бога, и даже научные предсказания (вспомним о
прогнозе глобального потепления) всегда находятся под угрозой
заинтересованного, крайне субъективного истолкования, соответствующие предвидения в силу высокой степени их неоднозначности воспринимаются адресатами не как жесткий императив, а как
вызов, требующий совершения таких действий, которые считаются свободными.
На современном языке описанный способ управления будущим
обозначается как управление риском 16, а главным источником
прорицаний, имеющих всеобщее значение, вполне закономерно
становится сфера финансов, в первую очередь банки. Современная финансовая система настолько сложна, что нет никакой надежды, во всяком случае пока, на возможность долгосрочного
прогнозирования ее поведения. Но именно она определяет основные алгоритмы функционирования общественных систем. Данная
констатация отнюдь не является преувеличением, поскольку день-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
47
ги превратились в охватывающую все человечество систему
власти, так что любые неполадки в сфере финансов способны
вызвать ощутимые изменения в одной или даже нескольких общественных системах, а иногда и их полное обрушение. Вместе с
тем эта система власти выглядит крайне хрупкой, поскольку ее
принципиальная особенность заключается в том, что само ее существование и исправное функционирование основаны на такой
секулярной разновидности веры, как доверие.
В связи с этим известный специалист в области финансов
Б.А. Лиетар многозначительно подчеркивает, что до последнего
времени было принято проектировать банки так, чтобы они напоминали храмы 17. Более того, он сравнивает игру в деньги с деятельностью древнегреческих оракулов и считает, что игра с ними
была игрой именно в доверие 18, чем и обусловливался авторитет
исходящих от них прорицаний. Добавим, что банки, как и оракулы,
образуют охватывающую весь мир систему, управляющими центрами которой являются центральные банки. В этой системе любые высказывания руководителей центральных банков, равно как
и публичные, желательно максимально невнятные рассуждения
«финансовых аналитиков» высокого ранга, подкрепленные ссылками на научный «нормативный текст» этой самой деятельной
современной системы предвидения – на «экономическую науку», –
играют роль авторитетнейших предсказаний.
Мгновенно распространяемые по всему миру с помощью
электронных средств массовой информации и Интернета предсказания такого рода выступают как самоисполняющиеся пророчества, наглядно доказывая не только реальность эффекта Эдипа,
но и возрастающую силу исходящего от него мягкого принуждения, передаваемого через посредство докультурных механизмов
мимесиса. Поэтому суггестивная сила этого мягкого принуждения очень слабо зависит от статистического распределения типов алгоритмической организации психики. Эвристический потенциал изучения таких самоисполняющихся пророчеств очень высок в силу того, что он позволяет, исходя из современности, более
точно и детально понять также сущность алгоритмов и общественных институтов предвидения в далеком прошлом. Одновременно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
Глава 1
открываются возможности прояснения общественных функций
этих алгоритмов и институтов в их связи с типами и конкретными
механизмами социальной дифференциации. В свете такого подхода
наиболее актуальным остается вопрос о диапазоне возможностей предвидения, за границами которого любая информация, выдаваемая за обоснованный прогноз, способна превратиться в элемент эффективных социальных технологий манипулятивного типа.
3. Апокалиптика и пограничная эпоха
При исследовании апокалиптики нередко имеет место характерное стремление к демонизации исторического времени, отождествлению его с фатумом, который с пленяющей воображение
неизбежностью уничтожает то, что сам же и породил. Такая линия рассуждений ведет к превращению времени в некую естественную, то есть относящуюся к области природы силу, которая,
как и сама природа, существует совершенно независимо от человека и даже властвует над ним. Соответствующая логика, характернейшим образцом которой является марксистская концепция
«естественноисторической необходимости», в ряде случаев оказывается весьма удобной идеологической схемой, позволяющей игнорировать роль личности в конституировании исторического времени и тем самым хотя бы в области теории снимать с человека
какую бы то ни было ответственность за метаморфозы культуры
или, напротив, за обеспечение непрерывности ее существования 19.
Неявной предпосылкой описанных представлений следует
считать натурализм в широком смысле, который во всех своих
разновидностях игнорирует специфику человеческой культуры и
ее истории. Неотразимая привлекательность натуралистических
схем затушевывает то существенное обстоятельство, что историческое время не тождественно природному, что оно не только
особым образом конструируется человеческими усилиями, но
этими же усилиями и поддерживается в качестве искусственного, то есть предохраняется от возвращения к чисто природным ритмам 20 . Следовательно, если такое возвращение происходит, то это всегда свидетельствует об ослаблении соответ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
49
ствующих усилий и, таким образом, творческого потенциала культуры в целом.
Это означает исчерпание жизненной силы соответствующей
культуры, которое неизменно соединяется со страхом перед состоянием, предшествующим переходу к чему-то иному. Именно
этот страх компенсируется бессознательным стремлением вернуться к доисторическому (природному) состоянию как к чемуто известному, а потому представляющемуся менее опасным в
силу своей предсказуемости. Речь идет о попытке убежать от
исторических катаклизмов и найти укрытие в мнимой предсказуемости природных ритмов, что с точки зрения христианского историзма, определившего основные черты западной цивилизации,
означает всего лишь возврат к хаотическому правремени, весьма
сомнительный в плане обеспечения возможности успокоения.
Было бы, однако, неверно подчеркивать особую реальность,
отличную от естественных данностей, лишь исторического времени. Точно такой же искусственной конструкцией является и
культурное пространство: оно создается путем особой организации тех естественных пространственных отношений, отрицать
наличие которых значило бы выступать против очевидности. Люди
живут отнюдь не в системе этих естественных пространственных отношений, они всегда превращают их в искусственные,
задавая прежде всего «центр» мира и его «периферию», то есть
создавая условия возможности ориентации. В сущности, именно эту же задачу решает и конструирование исторического времени: лишь будучи определенным образом организовано, время
позволяет ориентироваться в нем, то есть однозначно отделять
прошлое и настоящее от будущего. Но организация времени и
пространства, обеспечивающая условия возможности ориентации,
означает создание мира в качестве единого для всех обитателей времени и единого для всех обитателей пространства.
В самом деле, мир – это в первую очередь возможность ориентироваться, что предполагает некоторую общепринятость ориентиров и, следовательно, единство пространственно-временной
организации. Иначе говоря, главным признаком мира в качестве
организованного, то есть всегда искусственного, является его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
Глава 1
целостность во времени и пространстве, отсутствие в его пределах каких бы то ни было самостоятельных пространственно-временных анклавов. Поэтому пограничная эпоха характеризует
переход не только от одного типа организации времени к другой,
но изменение всей пространственно-временной структуры, то есть
рубеж данного мира при его соприкосновении в пространстве с
соседней культурой или во времени со своим будущим состоянием в виде предвосхищаемой потенции, то есть всегда канун качественных метаморфоз мира в целом.
Следовательно, проблема анализа пограничной эпохи является аспектом исследования перехода не столько от эпохи к эпохе, сколько от одного мира к другому, что, в частности, позволяет
задать и основание для создания одной из типологий пограничных
эпох. Такая типология определяется прежде всего тем, в пространстве или во времени пролегает граница между двумя различными
мирами. Применение характеристики «пограничная эпоха» к пространственному контакту различных культур, несмотря на кажущуюся внутреннюю противоречивость, оправдано уже потому, что
контакт разнородных миров изменяет их оба, то есть вызывает
их метаморфозы и, следовательно, способен породить переход от
одного состояния к другому вместе с феноменом пограничного
состояния.
Но наиболее важными для анализа сути пограничных эпох в
связи с исследованием феномена апокалиптики оказываются,
разумеется, все же переходы во времени. Историческое рассмотрение показывает, что эти переходы требовали специальных
условий – в первую очередь отказа от концепции циклического
времени, господствовавшей на ранних этапах человеческой культуры, и перехода к пониманию времени в качестве линейного 21.
В связи с этим следует констатировать, что феномен пограничной эпохи существовал отнюдь не всегда и до сих пор в отчетливом виде не встречается в культурах, не вовлеченных – хотя бы
частично – в эпоху христианского историзма.
Последующий анализ представляет собой краткое описание
тех особенностей западной культуры, которые она сама официально предъявляет в качестве собственных оснований и без кото-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
51
рых христианский историзм и его последующие модификации невозможны. Иными словами, речь идет о некоторых фрагментах
содержания самосознания этой культуры, которое выражается в
том ее идеологическом обеспечении, которое включает в свой
состав апокалиптику и, по нашему глубокому убеждению, имеет
свой источник, в первую очередь в философских концепциях. Разумеется, изложение не может не быть весьма схематичным,
поскольку детальный анализ проблемы представляет собой самостоятельную научную задачу, решение которой лежит за пределами данной монографии.
При этом описанию намеренно придан чисто феноменологический характер, так что какая-либо оценка или критика рассматриваемых концепций отсутствует. Действительно, конечной целью
последующего исследования является именно интерпретация в
определенном контексте тех особенностей, которые для этого на
данном этапе анализа должны быть лишь описаны. В первую очередь следует отметить, что главной особенностью христианского историзма является не линейное продвижение в историческом
времени как таковое, которое, вообще говоря, вполне может пониматься и в духе преформизма, но понимание будущего в качестве постоянно рождающейся новизны. В свою очередь, новизна
означает отрицание не только преформистски понимаемой заданности, но и какой-либо повторяемости, способной сделать события
и даже эпохи тождественными друг другу: такая тождественность
делает любой «переход» и, следовательно, пограничную эпоху
совершенно бессмысленными.
Иначе говоря, условием возможности феномена пограничной эпохи является целый комплекс факторов, связанных с концепцией катастрофизма исторического времени. При этом слово
«катастрофа», греческое по своему происхождению, на первом
этапе последующих рассуждений понимается не в его современном и обыденном, а в его изначальном смысле, то есть просто
как «точка перехода», «поворот» или «переворот», что позволяет
отождествить его с латинским по своему происхождению словом
«революция», но опять же лишь в его изначальном смысле. Однако было бы ошибкой жестко изолировать феномен пограничной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
Глава 1
эпохи от предшествовавших христианству форм организации исторического времени, так как вполне очевидные аналоги или, по
крайней мере, прототипы этого феномена присутствуют и в тех
культурах, которые опираются на концепцию циклического времени.
Такими прототипами являются эпохи, непосредственно предшествующие завершению временного цикла или, точнее, «стыку», соединяющему конец старого цикла и начало нового. Тем не
менее, поскольку в рамках концепции циклического времени
принципиально не допускается никакой новизны и в этом смысле непредсказуемости, то новый цикл не может отличаться от
старого, и все сводится к «вечному возвращению». Следовательно, отнюдь не весь «страх и трепет» таких прототипов пограничной эпохи может быть обусловлен неуверенностью в том, что
новый цикл вообще начнется. Само содержание этого нового цикла может вызывать куда более сильные опасения по той простой
причине, что все исторические события в свете концепции циклического времени должны происходить, по сути дела, в границах
одного-единственного (для данной культуры) временного цикла.
Пограничный отрезок времени, предшествующий «стыку»
цикла, насыщается страхом перед возможностью вторжения в ход
событий некоей опасной новизны, разрушающей стабильность
«вечного возвращения». В результате к опасениям, что новый цикл
вообще не начнется, присоединяется более сильный страх перед
тем, что новый цикл окажется действительно новым, то есть
будет отличаться от старого. Если члены рода для конституирования своего циклического времени слушали «голос предка», звучащий сквозь маску шамана, то первые оседлые культуры смотрят на небо, ритм которого позволяет синхронизировать жизнь на
Земле на огромной площади.
Таким образом, оседлость предполагает особую организацию пространства-времени. Пространство организуется как «мироздание», впервые включающее в свой состав территорию данной оседлой культуры, за пределами которой – хаос, а время свертывается в огромное кольцо и соотносится уже не с заповедями
предков, а с циклами обращения определенных небесных светил.
Поэтому, строго говоря, у первых оседлых культур нет ни про-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
53
шлого, ни будущего, и их время – остановившееся настоящее
(что обусловлено огромной длительностью временных циклов
на звездном небе по сравнению с продолжительностью человеческой жизни).
Естественно, что соотнесение жизни на земле с ритмами на
небе создает условия для превращения небесных светил в инструмент гадания и приводит к возникновению астрологии. При этом,
однако, считается, что из времени в силу его циклического характера не может прийти ничего нового, а потому астрология и мантика вообще занимаются лишь тем, что уже потенциально состоялось и присутствует на ободе колеса фортуны, но еще не
стало чем-то известным. Новое может прийти только из соседнего пространства, и оно угрожает установившемуся раз и навсегда порядку. Восточные деспотии боятся нового, находящегося по
соседству, то есть в пространстве, и именно этим объясняется
характерная для них тенденция к изоляции.
После возникновения восточных деспотий соприкосновения
различных культурных миров не перестают быть исключительно
конфликтными, но они все же могут существовать именно как
некие контакты. Первые оседлые культуры, то есть восточные
деспотии, почти столь же герметичны, как и родовые сообщества: как считала каждая восточная деспотия в эпоху своего расцвета, за ее территориальными пределами нет ничего, что могло
бы быть названо миром. Поэтому культурные союзы могли возникать только в период разрыхления и размягчения этой парадигмы, при переходе от культурного партикуляризма к некоей модели
универсализма.
Чтобы разорвать цикл времени и тем самым преодолеть
культурный партикуляризм более радикальным образом, нужно
было постулировать возможность остановки, после которой время могло бы начать свое течение заново. Как известно, это было
сделано в древнееврейской культуре благодаря субботе, которая,
будучи точкой абсолютного разрыва времени, обеспечивала возможность такой остановки и, следовательно, освобождение от
власти и прошлого, и настоящего. Доминирующим становится
будущее. Происходящая из будущего «тяга» конституирует уже
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Глава 1
не циклическое, а линейное время, что означает понимание
времени в качестве пророческого слова, становящегося плотью.
Таким образом, история отныне – это не постепенное выявление того, что уже пребывало в готовом виде в каком-то моменте цикла времени, а именно исполнение обетованного, творение
как появление нового, которое не повторяет старое, непредсказуемо, однократно и открывается в качестве обетования Бога. Иначе
говоря, историческое время становится ареной божественного
Откровения, и только Бог, как считается, может вывести человека из безостановочного круговоротного движения и даровать ему
покой – субботу. Бог Яхве отличается от богов природных стихий
не только тем, что он своим словом (davar) творит мир из ничего,
но и тем, что он творит некое существо, человека, по своему образу и подобию и позволяет ему соучаствовать в творческом действии своего слова.
Это, как считается, дает людям возможность сотрудничать
в деле творения. Без слова Бога человек и история утратят смысл
своего существования. Именно с этим связано характерное для
древнееврейской культуры представление об особом экзистенциальном напряжении, в сфере которого находится все сущее. Слово Бога – это заповедь, и все сущее рассматривается как еще не
завершенное: оно еще должно стать тем, чем ему заповедано
стать. Так, направленное на человека слово, как постулируется,
еще не закончило своего действия, и исходящая от него «тяга»
должна заставить человека изменяться, продолжая тем самым
процесс творения.
Описанное понимание свидетельствует о наличии диалогического отношения между Богом и человеком. «Davar», «слово» –
не сотрясение воздуха, а событие, вызывание к бытию с помощью слова. В рамках описываемого понимания человеческое слово считается сотворенным Божественным словом, именно в силу
этого соучаствует в творении и в то же время является орудием
откровения. «Davar» подобно «ruah», духу Яхве, и не человек владеет словом, а оно охватывает его. Поэтому священные тексты
иудаизма, как и Библия, – это отнюдь не литература в греческом
смысле. Указанные тексты в качестве смыслового центра име-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
55
ют противопоставление продолжающегося процесса творения
тому миру, живущие в котором люди считают, что его сотворение
уже закончилось. Это – подчеркивание динамической связи между
обетованием и творением в противоположность языческому воззрению, будто мир существует в качестве естественной данности 22.
Тогда появляется возможность посмотреть на все из конца
времени, как состояния полноты творения, и это делает все частные верования и привязанности относительными. Конец времени
выявляет смертность этих верований и привязанностей, неизбежно заставлявшую конституировать время в качестве цикла (иначе они не могли бы сохраняться как самотождественные). В условиях конституирования времени как циклического не может быть
никакой истории, а только множество «историй», ход которых направлен от золотого века по нисходящей линии вплоть до момента восстановления первоначальной полноты. Время истории, напротив, начинается не с частных привязанностей (например,
смерть культурного героя или основание какого-нибудь города), а
находится по ту сторону всякого частного прошлого, начинаясь с
сотворения Адама, и его внутреннее напряжение создается деятельностью пророков, а также ожиданием Мессии.
В итоге в древнееврейской культуре время впервые может
быть признано потенциально общим для всего человеческого рода.
Для того чтобы оно стало действительно общим, нужно было выйти
за пределы того отдельного народа, жизнь которого впервые начала протекать в подлинно историческом времени. В противном
случае историческое время в рассматриваемой схеме оказывается все же частным, локальным, а не общечеловеческим. Но за
пределами такого времени находились не только роды и первые
оседлые культуры, устроенные по типу восточных деспотий. Уникальная культура Древней Греции создала еще один, четвертый и
последний способ конституирования локального времени, который
должен был обеспечивать общегреческое единство, то есть согласованную жизнь на архипелаге (полисах и островах), или на
«очаговой территории».
Действительно, древнегреческая культура в том виде, в каком мы ее знаем на основе исторических данных, лучше защищена
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
Глава 1
от опасностей, связанных с появлением нового и, соответственно,
от непредсказуемой случайности, чем восточные деспотии. Главным каналом проникновения нового из пространства во всех случаях может быть только рынок, которого восточные деспотии,
как известно, боялись и который терпели лишь на периферии своей культуры как неизбежное зло. Древние греки, напротив, ставят
рынок в самый центр полиса, а потому, как можно предположить,
не боятся случая в качестве носителя новизны. Поэтому древнегреческая культура, также опираясь на представление о цикличности времени, тем не менее кладет начало его специфическому
пониманию.
Древние греки впервые попытались устранить принудительность времени, введя в его состав свободное время или досуг.
Принудительность времени означает необходимость служения
людям, духам или богам. Ритуальные танца рода – не досуг, а
обязанность, и такими же обязанностями являются храмовое богослужение восточных деспотий, еврейская суббота и даже ожидание Мессии. Напротив, свободное время – это время, в течение которого человек свободен от любых обязательств не только
перед конкретными людьми, но и перед своим делом, и, следовательно, не зависит от божественного и человеческого принуждения. Досуг – это время, которым обладает сам человек, тогда как
за его пределами время «владеет» им, постоянно выдвигая перед
ним различные императивы.
По-настоящему совместное, общее время могло быть создано только путем введения всех культур в подлинно историческое
время. Но для этого нужно было включить смыслообразующую
функцию конца времени в настоящее. Древнееврейскую культуру
интересовали, прежде всего, начало времени и его конец, но следовало установить непосредственное отношение каждого момента к конечному смыслу времени. Для этого нужно было сделать
каждый момент встречей прошлого и будущего. Чтобы все локальные, частные формы времени открылись навстречу друг другу
и тем самым возник сам феномен пограничной эпохи в современном понимании, необходимо было показать, что смерть является точно таким же императивом будущего, что и жизнь. В хри-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
57
стианской культуре ее основания объясняются указанием на то,
что именно она создает единое время с помощью особых механизмов, которые опираются на смерть Иисуса Христа.
Действительно, каждая из четырех форм культуры, названных выше, изобретает свой особый способ обращения со смертью.
Насколько можно судить, ни в одной из дохристианских культур
смерть не становится источником жизни. Если считать истоком
каждой качественно своеобразной культуры критические ситуации, в которые попадали ее основатели, рассматривали как вопросы божества и пытались преодолеть, свободно отвечая (прежде
всего своим образом действий) на эти вопросы, то нельзя не видеть, что ответы, дававшиеся каждой дохристианской культурой,
постепенно абсолютизировались в своей неизменности. Это изолирует культуры друг от друга, мешая каждой из них признать
неизбежность собственной смерти вследствие тенденции всего
сложного и искусственно организованного к хаосу и распаду, то
есть, говоря современным научном языком, вследствие действия
культурной энтропии.
Христианская культура, напротив, отрицает окончательность
сформулированных различными культурами ответов, и Иисус Христос умирает для того, чтобы вместе с ним умерли те ценности,
которые он собрал в своей душе. Согласно такому толкованию,
это отнюдь не смерть за неизменные ценности (что было бы банальным повторением языческого образа действий), а смерть для
старой жизни ради любви к новой, то есть исход из старого мира.
При этом весьма существенна связь Иисуса Христа с революцией, совершенной древнееврейской культурой.
В самом деле, в христианской культуре считается, что уже
Авраам отменяет божественность отца для сына, характерную
для рода. Бог – это Бог Авраама, Исаака и Иакова, и перед лицом
всеобщего отцовства сын приобретает независимость от своего
отца, от того уже окаменевшего ответа, который был дан отцами
и стал основой соответствующей культуры. Сын получает право дать собственный ответ, и в этом смысле он свободен.
Поэтому быть свободным сыном означает право давать ответы,
отличные от ответов отцов. Неизменность иудейского закона
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
Глава 1
парадоксальным образом состоит в требовании изменчивости. Иисус Христос действует и как сын Авраама, и как человек,
ответ которого состоит в требовании подчиняться Богу больше,
чем Аврааму и другим отцам. Тем самым он перестает быть
сыном какого-либо земного отца, существовавшего в прошлом, и
становится Сыном Божьим.
Предполагается, что в рамках такой схемы уничтожаются
расхождения между отцами и сыновьями, то есть, выражаясь
более научно, между различными поколениями, неизбежные, если
каждое новое поколение получает право давать свои ответы. Для
этого люди должны отказаться от своей локальной родословной и
включить себя в состав родового древа человеческого рода, стать
сыновьями Адама и тем самым сыновьями Бога (отсюда две
родословные Христа у евангелистов Матфея и Луки: у первого он
назван Сыном Давидовым и Сыном Авраамовым, а у второго –
Сыном Адамовым, Божьим). В свете такого толкования именно
в этом заключается тайна смерти Иисуса Христа, поскольку он
проживает до конца все четыре формы культуры, и прежде всего
ту, из которой сам происходит. Он отваживается умереть как человек, принадлежащий лишь к своей культуре, именно в тот момент, когда четыре формы культуры должны были раскрыться
навстречу друг другу, то есть подойти к своим канунам и рубежам.
4. Жертвоприношение
как средство против катастрофы
В рамках рассматриваемой схемы христианство предстает
как средство, с помощью которого была разрушена герметичность дохристианских культур. Для этого, если следовать евангельской традиции, основатель христианства отказался от форм
жизни и форм языка, которые сделали бы его великим или значительным. Самой своей жизнью, состоявшей из постоянного умирания, и своей крестной смертью он показал, что не может быть
никаких ответов, данных раз и навсегда. Таким образом, своей
смертью он попрал смерть дохристианских культур: от смерти
нельзя убежать, ее можно только впустить в саму жизнь и уже
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
59
там преодолеть. Следовательно, Иисус Христос и его апостолы –
это люди, пришедшие вовремя, и только на этой основе могла
возникнуть церковь как ek-klesia, то есть группа людей, «вызванных» из своих социальных ячеек, из своих прежних дохристианских форм жизни.
Так называемый кеносис, или самоуничижение Бога, состоит в том, что Иисус Христос как Слово Божье начинает следовать за человеческими ответами, возникшими из самого этого
Слова. Но тем самым все человеческие ответы делаются относительными: люди могут воскреснуть только умерев вместе с
Христом. Именно крестная смерть основателя христианства
лишает статуса абсолютных все предшествующие календарные
системы, обеспечивая возможность свободного перемещения от
одного ритма совместной жизни к другому: «...Суббота для человека, а не человек для субботы»23 . А это означает разрушение
непроницаемых границ между культурами, и именно поэтому апостол Павел называет Иисуса Христа «царем веков»24. Век (эон) –
это и есть ритм совместной жизни, присущий отдельной локальной
культуре, а учение об эонах становится необходимым элементом
концепции времени, лежащей в самих основаниях христианской
культуры.
Но эон – это конечный и потому преходящий отрезок времени. Христианское летоисчисление основано не на установлении
последовательности отдельных моментов времени, а складывается из эпох, периодов, эонов, единство и осмысленность которых
определяется исходя из единого времени, то есть его целостности. С другой стороны, время можно расчленять, только имея его
предварительно в качестве чего-то целого, и лишь при этом условии множество эонов образует полноту времени. Это предоставляет возможность ориентироваться во времени, поскольку теперь
все эоны открываются навстречу друг другу и подчиняются
объемлющему их «эону эонов». В результате, во-первых, возникает возможность свободного изменения и людей, и мира, а во-вторых, при всех изменениях сохраняется единство смысла времени.
Христианское летосчисление основывается на той посылке,
что некоторый момент времени должен осознаваться в качестве
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
Глава 1
элемента единого времени и что с приходом Иисуса Христа все
времена словно заговорили, образуя всемирную историю. Это и
означает разрушение герметичности дохристианских культур, поскольку каждая форма культуры, как мы видели, основана на определенной организации времени и потому, в частности, на определенной речевой ориентации. Отныне смысловым центром
религиозного опыта и религии как таковой в христианских культурах оказывается изменение, в качестве предельного состояния
которого выступает смерть, перестающая быть синонимом простого конца и парадоксальным образом приобретающая творческий потенциал.
Теперь каждая конкретная культура должна особым образом изменяться, то есть позволять какой-то своей части умереть
для того, чтобы культуру в целом не настигла окончательная и
полная смерть. Ведь языческие культуры неизбежно умирают
вместе со своими святынями, если считают их бессмертными.
Напротив, христианская культура позволяет части своих ценностей, идеалов, идей, обычаев и т. д. умирать и тем самым ускользает от полной и окончательной смерти. Только христианство,
выявив смертность языческого мира, разрушает исключительность связи человека с его локальным в пространстве и времени
миром и открывает путь к единству культур, то есть делает
возможным переход от одного мира к другому, который, как говорилось выше, и является условием возможности пограничной эпохи. Одновременно открывается специфика динамики пограничной эпохи.
В самом деле, живой Бог открывает себя в истории и требует от человека изменения: он в христианской культуре выступает
как сила, заставляющая изменяться. Однако к изменению можно
относиться трояко. Во-первых, его можно отрицать и всячески
ему противиться, соотнося душу человека с неизменным миром
идей; это – путь метафизики, а также идеалистической этики.
Во-вторых, можно принять изменение и пассивно претерпеть его;
это – путь всех разновидностей фатализма, а также теистических религий за исключением христианства. И, наконец, в-третьих,
можно добровольно принять участие в собственном измене-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
61
нии и потому самому в определенном смысле стать Богом;
это – путь христианской культуры, начавшей обожение человека
через Богочеловека, Сына Божия.
Тайна Сына заключается в принятии на себя ответственности Отца, и только такое принятие на себя полноты божественной
ответственности делает его Богочеловеком. Тем самым создаются условия для кардинальной перемены ума, и именно формы
жизни, способные преодолевать культурные барьеры, приобретают главенствующее значение во всем последующем развитии. Весьма существенным при этом оказывается опыт Пятидесятницы, которая, как сошествие Святого Духа, знаменует собой
переход человеческого рода на новый уровень единства, поскольку Святой Дух является в определенном смысле Духом всех духов. Поэтому Пятидесятница позволяет всем локальным духам
(и, соответственно, мирам, а в частности, и эпохам) открыться
навстречу друг другу, переплавляясь известными огненными языками, которые обеспечивают новое единство.
Из проделанного анализа следует, что амбивалентность
пограничной эпохи во многом определяется особенностями ее возникновения в качестве особого исторического феномена. Определяющей здесь является связь представлений о Боге Яхве с
сатурналиями, то есть праздниками бога Сатурна. Как известно,
у римлян Сатурн (у греков – Кронос и его аналоги в других культурах) – это особый бог несчастья и катастрофы. Поэтому Сатурна (Кроноса) боялись и одновременно поклонялись ему как
превосходящей стихийной силе. Можно по-разному толковать
смысл возвращения к первозданному хаосу, характерного для сатурналий. Однако во всех толкованиях это возвращение понимается как состояние, которое должно быть преодолено, и во время
сатурналий празднуется всего лишь надежда на возможность
преодоления хаоса. Было важно, как указывалось выше, чтобы
временной цикл не только возобновился, но и ничем не отличался
от старого, и для этого поклонялись именно богу катастрофы.
Однако первоначально сатурналии и их аналоги были всего лишь
ни на чем не основанной мечтой о возможности избежать разрушительного действия этого непреклонного бога.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
Глава 1
Вместе с тем присутствие такого бога в разветвленных языческих пантеонах далеко не случайно. Уже тогда было ясно, что
катастрофа – это стихийное, а потому неизбежное и крайне неприятное исправление неправильных порядков или структур всего сущего, как бы наросших на сущее в процессе прохождения
временного цикла, в том числе – и в социокультурной области 25.
Более того, не менее ясно было, что все существенное в человеческом мире также следует считать результатом катастроф, что
делает именно их самыми важными событиями. Иными словами,
возникает интуитивное представление о том, что для катастрофы
важно некоторое подходящее время, то есть так называемый кайрос, и тогда она может стать благотворной. Таким образом, здесь
фактически сформулирована суть проблемы пограничной эпохи.
В этом контексте крестная смерть основателя христианства обретает новые смысловые аспекты.
В самом деле, доеврейские и дохристианские культуры избирали лишь один способ отношения к катастрофе – приспособление к ней. Это означает, что катастрофическая ситуация рассматривается как внешняя по отношению к человеческой воле, и
в этом смысле не человек действует (или соучаствует), а с ним
что-то случается, что, собственно, и означает стихийность происходящего. Второй способ, весьма своеобразно противостоящий
такому слепому фатализму, основывается на предположении, что
катастрофическая ситуация возникает для того, чтобы изменить
не только обстоятельства, но и саму сущность людей. Иными
словами, ставится задача создания некоего нового антропологического типа, способного активно, но не напрямую противостоять
катастрофе.
Если катастрофа всегда означает разрушение структуры
межчеловеческих отношений, то главным средством такого
противостояния оказывается жертвоприношение, создающее
состояние внутреннего мира. В сущности, жертвоприношение создает в человеческом сообществе состояние мира и согласия
потому, что означает попытку устранить несовпадение воль отдельных людей, то есть их расхождение с некоторой общей волей, в качестве каковой и выступает для язычников воля бога,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
63
которого пытаются тем или иным способом задобрить. Для философии культуры важен тот аспект проблемы, который относится к функциональной роли жертвоприношения для человеческого
сообщества.
Таким образом, анализируя контекст понимания катастрофы в христианской культуре, необходимо выявить, что именно дает
жертвоприношение человеческой группе вообще, и чего не было
бы, если бы оно не совершалось. В этом отношении весьма ценно
то понимание сути жертвоприношения, которое принадлежит французскому ученому Р. Жирару, жившему и работавшему в США 26.
Его концепция, продолжая традиции французских социологической и антропологической школ, опирается, прежде всего, на концепцию дара М. Мосса и тем самым связывает жертвоприношение с процессами обмена в обществе. Вместе с тем на основе
этой концепции объясняются многие особенности возникновения
и развития ряда обычаев, традиций и социальных институтов, которые при использовании другого теоретического инструментария не поддаются объяснению, которое можно было бы счесть
удовлетворительным.
В этом смысле концепция Р. Жирара – это, на наш взгляд, не
просто одна из возможных интерпретаций сущности жертвоприношения и его роли в культуре вообще. Эта концепция превосходно согласуется с общими принципами, с помощью которых интерпретируется именно определенный тип культуры. Поскольку описывается
исключительно этот тип, то указанная концепция должна рассматриваться в качестве эмпирического материала, относимого к содержанию самосознания рассматриваемого типа культуры. В то же время
концепция Р. Жирара позволяет детально проследить связь апокалиптического катастрофизма с социально-исторической динамикой
и тем самым понять, что, собственно, означают неправильные социальные порядки, уничтожаемые катастрофой. И, наконец, анализ
особенностей концепции Р. Жирара позволяет выявить те предпосылки теоретизирования, которые обусловливают интерпретацию
самих катастроф в контексте определенного типа культуры.
В силу сказанного вполне естественно, что в качестве исходного пункта концепции жертвоприношения Р. Жирара выступает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
Глава 1
абстрактный и, в сущности, мировоззренческий принцип, согласно которому всякая высокоорганизованная жизнь живет за счет
другой жизни. Этот принцип может нравиться или не нравиться,
он может по-разному объясняться (скажем, конечным количеством «биомассы»), но, видимо, соответствует истине положение
о том, что в живой природе все без исключения чему-то служит
или от чего-то зависит. Но если это так, то исторически первичные человеческие общности должны были бы постоянно находиться под угрозой разложения и распада. Отсюда делается весьма характерный вывод, согласно которому если невозможно жить
независимо от других, то первые формы общности людей не могут не быть пронизаны насилием, стремлением подчинить себе
другого и заставить его служить себе.
Иными словами, с самого начала предполагается, что совместная жизнь живых существ – это всегда соперничество, борьба, подавление другого, то есть, в сущности, «война всех против
всех», тогда как возможность совместной жизни на основе не соперничества, а сотрудничества, исключающего насилие в качестве средства объединения, не только отвергается, но даже и не
обсуждается. Формы такого насилия, которому придается универсальный характер, в природе вообще хорошо известны (наиболее красноречивые примеры можно почерпнуть из наблюдений
жизни на морском дне). Поэтому насилие представляется столь
же неустранимым, сколь неустранима сама зависимость одной
формы жизни от другой.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что причины общественных кризисов и катастроф связываются со стиранием
(исчезновением) социальных и культурных различий. Р. Жирар
считает, что в обществе, не находящемся в кризисе, впечатление
существования внутренних различий возникает одновременно из
их реального наличия и из функционирования системы символического обмена. Нетрудно увидеть, что культура является именно такой системой символического обмена, и в ее границах многие
отношения – например, брачные или товарно-денежные – почти
всегда выглядят как обмен между изолированными, не тождественными друг другу субъектами. Когда общество переживает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
65
кризис, взаимность и тождество становятся зримыми не только в
«позитивных» («объединяющих») отношениях, которые заменяются непосредственным обменом (бартером), обнажающим неразрывную взаимозависимость субъектов обмена. «Негативные»
(«разъединяющие») отношения также открывают механизмы взаимности, лежащие в их основе: тождественность друг другу непримиримых соперников.
Поскольку речь идет о социальном кризисе, возникает сильный соблазн объяснить его возникновение исключительно социальными и даже моральными причинами. Хотя все субъекты причастны к исчезновению социальных и культурных различий, они
вместо того, чтобы обвинять в этом себя, обвиняют либо общество в целом, либо неких других индивидов, представляющихся
вредоносными без каких-либо на то причин. На первый взгляд
обвиняемые кажутся многообразными, но у них есть некоторое
общее свойство. Им приписываются прежде всего преступления,
связанные с насилием, и в этот разряд попадают такие социальные
персонажи, как правитель и вообще все носители символа высшего авторитета. Затем сюда относятся люди, которым приписываются преступления сексуального характера – изнасилование,
инцест и т. п., а также нарушители сексуальных норм, господствующих в данной культуре. И, наконец, особое внимание уделяется преступлениям в религиозной сфере, в особенности осквернению святынь.
Толпа, считает Р. Жирар, всегда ищет не подлинные, а доступные ее пониманию причины, поскольку она мечтает очистить
общество от всего, что, по ее разумению, его «засоряет». Никакое алиби не признается, потому что физическое присутствие обвиняемого на месте преступления не считается необходимым
доказывать. Кроме того, жертва толпы должна быть случайной.
Обвиняемый может и в самом деле быть преступником, но не его
реальные преступления важны для толпы. Нет, как считает Р. Жирар, таких обществ, в которых этнические и прочие меньшинства
не подвергались бы более или менее четко выраженной дискриминации или даже преследованиям. «Ненормальность» – социальная, физическая, духовная – становится главным признаком
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
Глава 1
выбора жертвы. Поэтому сюда попадают даже богатые и могущественные, что, по мнению Р. Жирара, обычно толкуется как
священный бунт против угнетателей.
Таким образом, ответственность за исчезновение социальных
и культурных различий возлагается на жертву потому, что она
обвиняется именно в стирании этих различий. Но выбор жертвы
обусловлен ее специфическими качествами. В соответствии с
упомянутым выше неявным постулатом всеобщего и неискоренимого соперничества считается, что не существует такой культуры, в границах которой каждый не чувствовал бы себя отличным от других и от всех вообще и не считал бы такие различия
легитимными и необходимыми. Однако современный интерес к
понятию различия – это для Р. Жирара абстрактное выражение
некоторого способа видения, который является общим для всех
культур. Выбор жертвы обусловлен не внутрисистемными, а внесистемными различиями.
Иными словами, поскольку система – это единство разнородного (тождество нетождественного), то речь идет о том,
что она может утратить внутрисистемные различия, стать хаосом,
россыпью элементов, вообще не отличаться ни от чего и, следовательно, перестать существовать в качестве системы. Внесистемному объекту, каким-либо образом попавшему в систему, нет места в иерархии системных отношений, а потому он потенциально
претендует на любое место и, следовательно, стирает внутрисистемные различия. Таким образом, именно внесистемные отличия
угрожают системе, так как они предвещают ее разрушение, указывают на ее хрупкость и смертность, на ее «иное».
Точно так же этническим, религиозным и прочим меньшинствам приписывается отсутствие не отличий как таковых, а отсутствие «правильных» отличий, и в пределе – полное их исчезновение: им нет места в системе, так как у них нет фиксированной,
отличной от остальных социальной ячейки. Ненависть направлена
не на отличия, а на их недостаток: в чужаке видится не «номос»,
пусть даже отличный от господствующего в том обществе, в которое он вторгся, а полная «аномия». Между тем все говорят, что
преследованиям подвергаются отличия, но это не обязательно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
67
точка зрения жертвы, которая обычно действительно считает себя
«белой вороной». Это, подчеркивает Р. Жирар, вечная позиция тех
культур, которые делают себя абстрактно универсальными путем реального отказа от универсализма.
И в предельно закрытых культурах люди считают себя свободными и открытыми всему универсальному: их единственный
в своем роде характер заставляет их даже самые ограниченные
области культуры видеть изнутри в качестве неисчерпаемых.
То, что угрожает этой иллюзии, – всяческая инородность, и она
вызывает страх и стремление к преследованиям. Так что навязчивая идея преследователей, подводит итог Р. Жирар, – это всегда отсутствие отличий в рамках некоей системы, каковой, по его
убеждению, и является всякая культура (на самом же деле далеко не всякая культура, а лишь тот ее тип, который построен исключительно на принципе соперничества).
В концепции Р. Жирара подчеркивается, что в человеческом
сообществе насилие, начавшись, часто забывает о своих подлинных причинах или выставляет мнимые побудительные мотивы.
Когда агрессия уже развязана, а конкретный объект насилия вдруг
становится недосягаемым, но продолжает вести себя вызывающе,
возникает потребность замены этого объекта, которая позволила
бы агрессии разрядиться (так называемый козел отпущения).
При этом замещающий объект должен обладать хотя бы минимальным сходством с оригиналом. Теоретически корректным
являлось бы предположение, что жертва и является таким замещающим объектом.
Действительно, насилие, с одной стороны, дезинтегрирует
человеческую общность, а с другой – представляется принципиально неустранимым. Единственным выходом в рамках рассматриваемой логики оказывается возможность пустить насилие по
определенному руслу, тем самым изменив и его качество. Эта
задача вполне может быть решена с помощью жертвоприношения. Если объект насилия недосягаем, гнев переносится на случайный, первый попавшийся объект. Если же этот объект выбрать не случайно, то он станет своеобразным молниеотводом,
позволяющим напряжениям внутри человеческого коллектива
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
Глава 1
уничтожить жертву и только ее. Поэтому с помощью жертвоприношения в общности можно установить мир, оно защищает общность от дезинтеграции, «лечит», исцеляет ее, то есть делает
целой (не случайно в Древней Греции жертва называлась, в сущности, целительным средством; но это слово означает также «изверг», то есть «некто извергнутый из человеческого общества» и
тем самым избавляющий ее от скверны дезинтеграции).
Известно, что в человеческом обществе насилие обладает
свойством взаимности, то есть всякое насилие в большинстве случаев вызывает попытку применить ответное насилие. Противоречия и противодействия раздирают сообщество на части, тогда
как жертва притягивает к себе разнонаправленные векторы насилия
и словно впитывает его в себя. С помощью жертвоприношения
обеспечивается единодушие в насилии, и оно перестает быть
разрушительным по отношению к сообществу. Благодаря жертвоприношению появляется различие между законным и незаконным насилием, и именно поэтому жертва обеспечивает мир
внутри общности – состояние, которое не способен создать ни
один смертный.
Однако насилие как таковое «заразно». Поэтому его распространение похоже на распространение инфекции (в сущности, сама
инфекция – это тоже насилие, нападение очень маленьких живых
существ). Насилие способно вызывать подражание (мимесис) –
положительное или отрицательное: кто-то становится проводником насилия, кто-то пытается противодействовать ему. Но все
попытки овладеть насилием как таковым, не порождая нового
насилия, остановить его распространение, не прибегая к жертвоприношению, проваливаются. Этим обусловлена теснейшая связь
жертвоприношения со сферой сакрального.
Жертва должна быть чем-то внешним по отношению к данной человеческой общности и в то же время похожей на человеческие существа, не подлежащие принесению в жертву. Если в
жертву приносится животное, то отличия очевидны, если же человек, то их трудно обнаружить. Поэтому обоснованной представляется точка зрения, согласно которой первыми жертвами были
люди, «непричастные» к обществу: пленные, рабы, неженатые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
69
юноши и незамужние молодые женщины. Главная трудность состояла в том, чтобы найти такую жертву, за которой не потянулся
бы шлейф мести, то есть ответного насилия. Человеческие жертвоприношения должны были дать умереть некоторой части для
того, чтобы спасти целое. Заместительные жертвы появляются
позже. Люди, животные, растения, неодушевленные предметы –
таковы, согласно концепции Р. Жирара, основные этапы этого развития 27.
Важно подчеркнуть, что на ранних этапах истории культуры
жертва и жертвователь четко отделены друг от друга. Более того,
для рядового члена общности плата за то, что совокупность людей существует как общность, либо вообще неизвестна, либо оттесняется на периферию сознания (что, собственно, и является
главной причиной споров о самой сущности жертвоприношения).
Можно также сказать, что действие и вызванное им в мире страдание не соприкасаются друг с другом. Объект любого действия
всегда выступает как страдательная сторона процесса (наиболее
выразительно это было осознано, пожалуй, в древнеиндийской
культуре и обозначено с помощью таких образов, как «карма» и
«колесо рождений»).
Смысл ритуала жертвоприношения состоит в постулировании того, что всякое человеческое действие вызывает страдание
в мире и кто-то обязательно принужден выступать в качестве
жертвы. Но этот «кто-то» сперва должен быть «другим», о котором человек, совершающий действие, вообще говоря, не хочет
ничего знать. Тогда жертва должна быть немой, не иметь права
говорить о своем страдании. Более того, жертву не спрашивают,
согласна ли она стать таковой, поскольку жертвователь не только
не интересуется ее собственной волей, но и считает, что она этой
воли лишена.
Единственный способ ввести волю жертвы в ритуал жертвоприношения – стать добровольной жертвой. Но это буквально
взрывает «правила хорошего тона», соответствующие традиционному ритуалу жертвоприношения: жертва вдруг начинает говорить и
рассказывать о своих страданиях. Это подобно тому, как если бы
начала говорить пища, которую человек готовится поглотить 28 .
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
Глава 1
Но именно такое нарушение «правил хорошего тона» происходит,
согласно рассматриваемой логике, в христианстве, и принимаемые общиной в качестве причастия хлеб и вино суть плоть и кровь
жертвы – Иисуса Христа. Иисус Христос – это жертва, которая говорит, и право говорить получено благодаря тому, что жертва была добровольной. Тем самым впервые возникает единство
жертвователя и жертвы.
Поэтому Иисус Христос считается способным призвать причащающуюся общину перейти на сторону жертвы ради обновления мира, открыться страданию и через него измениться, дать
сотворить себя заново. Здесь обнаруживается цена всякого человеческого действия в условиях соперничества, и вызываемое
им в мире страдание направляется на того же человека, который
действует. Плата за действие становится очевидной задолго до
того, как действие завершено и даже начато. Принесение Иисусом Христом в жертву самого себя является заместительной
жертвой в качестве необходимого условия такой очевидности.
Своей добровольной смертью он заменяет уничтожение жертвы.
Это означает также, что его смерть служит источником нового
проекта культуры, не отказывающейся от действия, как в ряде
восточных религий и наиболее выразительно – в буддизме, а делающей само продолжение существования культуры плодом готовности к отказу и смерти.
Считается, что только теперь культура оказывается в состоянии совершить описанную выше процедуру – впустить смерть
в саму жизнь и там преодолеть ее. В этой новой ситуации, чтобы
продолжить существование (то есть преодолеть пограничную эпоху), культура должна не повторять изначальные архетипы в вечном круговороте времени, а постоянно обновляться. При этом обновление есть в то же время возрождение, воскресение смертной
по своей сущности культуры. Смерть попирается лишь смертью,
обеспечивая существование культуры в истории. В рамках такой
логики считается, что христианство, поставив смерть перед
жизнью, признает смертность человеческого мира и, разрушая
мнимо вечную связь человека с его миром, открывает путь к единству культур.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
71
Но жертва всегда выбирается случайно, она не является
добровольной, а потому после упорядочения воль вследствие действия закона культурной энтропии периодически будет требоваться принесение в жертву еще кого-нибудь, также не добровольное,
а потому снова будет скрываться случайность выбора жертвы и,
следовательно, ее принципиальная невиновность. Напротив, добровольная жертва раз и навсегда делает совершенно прозрачным
весь механизм «жертвенного кризиса», то есть выявляет невиновность всех жертв, которые приносятся для устранения рассогласованности воль, а именно эта рассогласованность служит катализатором катастрофы. Следовательно, люди остаются без
«жертвенной защиты», и единственным выходом оказывается не
стремление всеми средствами избежать катастрофы как таковой или соприкосновения с ней, а добровольное проникновение в
самый центр катастрофического события.
С самом деле, для того чтобы изменить мир, жертвенные
механизмы должны пребывать в тени. Следовательно, они уже
не пребывают в тени, и это, по мнению Р. Жирара, результат евангельского откровения. Именно поэтому дьявол – «отец лжи»: он
скрывает невиновность жертвы и на этой основе объединяет людей
после ее коллективного убийства. Поклонение дьяволу, считает
Р. Жирар, выражается в стремлении к господству над миром, то
есть пребывании в состоянии идолопоклонства и взаимной ненависти. Однако, став государственной религией при императоре
Константине, христианство, по мнению Р. Жирара, само превратилось в преследователя, и санкционированное религией насилие
оказывается монополией христианского мира.
При этом люди науки считали себя создателями автономного научного духа, заменив древние мифы идеей прогресса, то есть
мифом о бесконечном превосходстве «современности» («модерна»),
о человеке, освобождающемся и обожествляющемся своими собственными силами. Р. Жирар убежден также, что и экономический дух, то есть дух предпринимательства, является продуктом
воздействия именно евангелий, и выражает надежду, что после
крестной смерти Иисуса Христа приближается конец насилия, и
времени, чтобы принять евангельское откровение перед лицом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
Глава 1
надвигающегося апокалипсиса, человеческого, а не божественного по своей сути, остается все меньше.
К этому следует добавить, что в идеологических основаниях христианской культуры считается, что Бог творит все в свое
время и творит с помощью катастроф, но люди, если они не хотят
погибнуть в этих катастрофах, должны понимать смысл творения. Для этого необходимо уметь предвосхищать катастрофы
и начинать действовать немного раньше момента их начала. Древние
евреи первые начали не избегать Сатурна (Кроноса), а приветствовать его, и Яхве – это желанный бог катастрофы, который
должен прийти из будущего как Мессия, создавая амбивалентность пограничной эпохи. Это и есть готовность добровольно
измениться, отдать смерти часть, чтобы спасти целое. Следовательно, изменение должно быть встречено не как нечто внешнее,
а как особое жизненное предназначение и отдельного человека, и
культуры в целом, которое, однако, в силу своей катастрофичности почти никогда не является чем-то приятным.
В христианском летоисчислении, чтобы оно оставалось христианским, грядущие изменения нужно уметь не только предвосхищать, но и идти им навстречу. Тогда пограничная эпоха перестает
быть простым «стыком» между концом старого цикла времени и
началом нового, который, впрочем, в рамках концепции циклического времени по-настоящему новым не является и не должен являться, так что все сводится к «вечному возвращению». Иными
словами, и отдельные люди, и культура в целом, если ее единственным исходным состоянием считается соперничество и даже
«война всех против всех», должны отныне обладать способностью проявлять готовность участвовать в собственном изменении, каким бы болезненным оно ни было. Именно такой образ
действий был продемонстрирован Иисусом Христом в качестве
парадигмы будущего, и потому сама дата его рождения отмечается в качестве прообраза амбивалентной пограничной эпохи.
Лишь в соответствии с этой парадигмой пограничная эпоха
становится линией, разделяющей и одновременно соединяющей
два качественно различных состояния культуры, то есть превращается в мост между неповторимым прошлым и непредска-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
73
зуемым будущим. Игнорирование этой амбивалентности неизбежно ведет к представлениям о перманентном и фатальном закате
той или иной локальной культуры или культуры в целом, то есть
разрушает самую суть христианского летоисчисления. Такое
понимание амбивалентности пограничной эпохи требует от отдельного человека особого образа действий, который, будучи противопоставлен концепции естественноисторической необходимости,
возлагал бы именно на личность ответственность за выживание
культуры при каждом ее катастрофическом переходе от одного
качественного состояния к другому.
5. Гностический компонент катастрофизма
Описанный выше «лабораторно чистый образец» становления христианства и его влияния на культуру, проясняя многие позиции, вместе с тем не слишком хорошо согласуется с реалиями
исторического христианства. Именно эти реалии в первую очередь
определяются специфической двуполярностью иудео-элллинских оснований европейской культуры. Специфика указанной
двуполярности обусловила возникновение своеобразного двойника христианства – гностицизма, в котором сущность пограничной
эпохи толкуется принципиально иначе 29 . Как и христианство,
гностицизм был результатом смешения различных религиозных,
национальных и культурных стихий древнего мира, но это
смешение, в отличие от христианства, не привело их к подлинному синтезу.
И христианство, и гностицизм по-разному объединяют разнородные факторы и элементы западной культуры, что весьма
выразительно проблематизирует ее идеологические основания и
обозначает специфику средств той универсализации, на которую
претендует христианство. В этом отношении гностицизм оказывается не просто альтернативой, но теневой альтернативой христианства, которая, как и всякая тень, с одной стороны, неотступно
следует за тем объектом, который ее отбрасывает, а с другой –
не исчезает надолго, своим присутствием свидетельствуя о реальном существовании этого объекта.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
Глава 1
В свете используемого подхода гностицизм предстает как
особый тип объединения основополагающих начал древнегреческой и древнееврейской культур, в которой, в отличие от «патристического синтеза»30, они не только не приходят к единству, но
«Афины» явно господствуют над «Иерусалимом». Если попытаться обозначить суть указанных основополагающих начал, то в самом первом приближении следует говорить, соответственно, о
морфологии, то есть вневременной, чисто пространственной и жестко детерминированной системе взаимосвязей между частями,
как совокупностью форм в их соотнесенности с целым, и о генеалогии, то есть темпоральной, развертывающейся во времени
системе взаимосвязей между относительно свободными элементами, а также между этими элементами и целым.
Парадигматической моделью морфологии является древнегреческая метафизика, которая по мере все более полного отождествления человека с субъектом в новоевропейской философии
задает структуру различных видов трансцендентализма. Гностицизм формируется на развалинах эллинистической цивилизации,
наследуя, в первую очередь, метафизическую концепцию целого
и его частей и придавая ей некоторые специфические черты путем особой модификации. Для традиционной древнегреческой
метафизики, как учения о неподвижных идеях, принципиально
важен постулат о первенстве целого по отношению к частям.
В эпоху эллинизма эта простая, понятная и прозрачная система связей между целым и его частями, порождающей структурой которой и являлась древнегреческая метафизика, утрачивает
свою конструктивную роль вследствие разрушения традиционных
форм полисного уклада. Однако метафизика в качестве идеального слепка определенного типа культуры сохраняет функцию некоего аксиоматического принципа, войдя в состав гностицизма
через посредство неоплатонизма и стоицизма. В результате система связей между целым и частями превращается в космический фатум, заставляющий людей «играть роль» точно так же,
как это всегда делает по отношению к куклам любой кукловод.
Древнееврейский компонент иудео-эллинских оснований европейской цивилизации связан, прежде всего, с представлением
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
75
иудаизма о живом Боге, а всякая жизнь предполагает наличие у
нее темпорального измерения. В результате основной моделью
связи целого с его частями оказывается не насильственное собирание частей воедино путем принудительного отождествления
нетождественного, как в метафизике, а генеалогия, то есть
вписывание частей в некое генеалогическое древо, которое и является репрезентацией целого. Однако в генеалогии, в отличие от
статичной морфологии, части сохраняют некоторую независимость от целого и друг от друга – точно так же, как относительно
свободно каждое новое поколение.
Перед лицом метафизики все типы генеалогии, как кажется,
проигрывают в общности: метафизика в качестве единственной
парадигмы в принципе может быть распространена на всех людей, а генеалогий много, и каждая из них восходит к своему предку, а потому, объединяя сравнительно малые группы, разъединяет
людей в целом. Как указывалось выше, революционный прорыв,
совершенный древнееврейской культурой, состоял во введении
представления о всеобщем отцовстве, поскольку именно живой
Бог, а не какой-либо земной мужчина признавался отцом людей.
При этом живой Бог, в отличие от фатума, не детерминирует людей так же, как кукловод приводит в движение своих кукол, а лишь
зовет людей, и зовет из будущего, снимая неумолимую детерминацию действующими причинами и предоставляя каждому человеку свободу выбора.
Правда, первоначально люди, находящиеся с Богом в свободных диалогических отношениях, образовывали локальную
группу, и к ней считались принадлежащими только иудеи. Поэтому сердцевиной христианства было стремление к устранению локальной ограниченности иудаизма, то есть предельная универсализация представления о всеобщем отцовстве при сохранении
принципа генеалогии: согласно христианству, в исторических катастрофах формируются не роды, не еврейский и не какой-либо
другой народ, а единый человеческий род. Вследствие этого только христианство могло притязать на роль реальной альтернативы
метафизики в качестве императивной модели социокультурного
единства, притязающей на универсальность.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
Глава 1
Попытка гностицизма сблизиться с христианством или,
напротив, выступить в качестве его более действенной альтернативы может быть успешной только за счет сознательной или
бессознательной, но всегда существенной модификации христианского социокультурного проекта. Для этого нужно было отождествить генеалогическую, то есть сущностно темпоральную
парадигму с метафизической парадигмой, в которой общность
достигается за счет абстрагирования, а угроза анархического
индивидуализма снимается насильственным соотнесением с
бестелесной «идеей идей» (как бы она ни называлась), находящейся вне времени, глухой, немой и, в сущности, мертвой. Это и
произошло в действительности. Отныне стало возможно объявлять призыв христианства к разрыву локальных социокультурных
связей посредством создания особого типа пограничной
эпохи всего лишь интеллектуальным требованием. Оно, как считается, должно иметь своей целью полное и окончательное уничтожение всяких генеалогических отношений путем мысленного
абстрагирования от них.
Одновременно можно стало представлять целью христианства
создание «абстрактного», то есть лишенного корней человека, и
тем самым вопреки концепции инкарнации превращать христианскую концепцию истории в философскую систему, смысловое ядро
и особенность которой составляет обещание приобщения к гносису. Единственная уступка, которую гностицизм позволил себе
по отношению к иудаизму и христианству, – эклектичное включение несколько усеченной формы историзма в классическую метафизическую парадигму без серьезного обсуждения самой возможности такого включения. С тех пор до наших дней продолжаются попытки перехода от философии бытия к философии бывания и события, то есть сообщения метафизике и, соответственно,
бытию, темпорального измерения, что, собственно, составляет
внутренний гностический нерв всякой философии истории, которая хотела бы считать себя христианской, но которая неизбежно
ведет к утопизму.
Поэтому двадцатое столетие существенно расширило хрестоматийный список мыслителей-утопистов: обнаружилось, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
77
почти весь век прошел под знаком утопий, многие из которых оказались вполне осуществимыми. Более того, наиболее жесткие и
непримиримые критики утопизма также должны быть без колебаний отнесены к его представителям. Тем самым наметились
некоторые признаки освобождения менталитета от порабощения
утопическими схемами и проектами. Однако начавшиеся глубинные процессы, ведущие к ослаблению тотальной власти утопии,
пока очень слабо затронули расхожие философские, социологические и культурологические концепции. На фоне временного
кризиса утопизма они по-прежнему безмятежно воспроизводят
классическое понимание того типа пограничной эпохи, который
характерен именно для начала двадцать первого столетия, как
одиозное «развитие от утопии к науке».
Живучесть утопизма в первую очередь обусловлена тем, что,
будучи феноменом христианской культуры, объединившей Афины
и Иерусалим, он поддерживается в своем существовании динамичным, неустойчивым характером этого объединения. «Патристический синтез», в свою очередь, зафиксировал некую модель
взаимодействия социокультурного целого и его частей, которая
сразу же начала подвергаться испытаниям на прочность – вплоть
до возникновения таких причудливых перегруппировок компонентов синтеза, которые должны быть признаны антихристианскими. Воодушевляющая философию двадцатого столетия борьба
против метафизики и трансцендентализма, ставшая к концу века
магистральным направлением мысли, во многом обусловлена
стремлением избавиться от автоматически действующего и тоталитарного механизма осуществляющихся утопий и тем самым
восстановить достоинство личностного усилия в неизменно катастрофической ситуации пограничной эпохи.
Как ни странно, но христианская финалистская модель исторического времени хотя и повлияла на становление философии
истории модерна, но все же ее воздействие оказалось слабее
влияния иных моделей. Существенную, если не сказать центральную роль в становлении этой философии истории сыграла философия Г.В.Ф. Гегеля. Как справедливо заметил М. Хайдеггер,
«вопреки пресной болтовне о крушении гегелевской философии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
Глава 1
остается в силе одно: в XIX столетии только эта философия определяла собой действительность, хотя и не в поверхностной форме
общепринятого учения, но как метафизика, как господство бытия
сущего в смысле удостоверенности. Противотечения, идущие против этой метафизики, послушны ей. Со смерти Гегеля (1831) все –
лишь противотечение, не только в Германии, но в Европе»31.
Однако за гегелевской философией истории стоит не описанная выше христианская, а совсем иная парадигма, связанная именно с гностицизмом и, как это ни парадоксально звучит, особым
образом понятой алхимией. Именно в этих моделях историческое
время заканчивается не глобальной финальной катастрофой (вслед
за которой, впрочем, может наступить некоторое весьма длительное состояние благоденствия), а неким окончательным примирением противоположностей, восстанавливающим исходное состояние мира. Анализ этой модели исторического времени, которое
по своей сути является циклическим, может основываться на анализе как гностических архетипов вообще, так и их преломлений в
концепции алхимического делания. В этом отношении избрание в
качестве исходной точки анализа алхимии выглядит даже более
иллюстративным.
В связи с этим следует признать, что алхимия вообще сыграла значительную роль в формировании новых взглядов на историю, и она должна быть понята значительно шире, чем простая
«предшественница научной химии». Алхимию следует толковать
в качестве особого кода культуры, тесно связанного с гностицизмом, и потому в качестве средства описания реальности.
Будучи представлена именно так, алхимия выходит за пределы
ее позитивистских исторических реконструкций, перестает быть
недостаточно развитой, обремененной предрассудками «предшественницей научной химии» и предстает в виде довольно сложной
спекулятивной системы.
Прорыв, изменивший общее понимание сути алхимии, а точнее,
восстановивший некоторые (хотя и далеко не все) изначальные
смыслы, был совершен в работах К.Г. Юнга, который усмотрел в
алхимических представлениях шифры иной – психологической –
реальности. При этом он не просто констатировал параллелизм
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
79
алхимии и психики, но и детально показал, что за алхимическими
реакциями с их отождествлением противоположностей (например,
кислот и щелочей) скрываются общие схемы сочетания разнородных элементов в определенном типе целостности.
Специфика алхимии и состоит в том, что она задает именно
определенную, весьма специфическую модель целостности, реализацию которой К.Г. Юнг и обнаружил в психике 32 и которая равным образом присутствует в розенкрейцерстве, к ответвлению
которого, иллюминатству, как стало известно сравнительно
недавно, по всей видимости, принадлежал и Г.В.Ф. Гегель 33. Специфическая ангажированность гегелевской мысли и указывает
направление последующего анализа. В этом отношении весьма
интересен один из основных документов, приписываемых розенкрейцерству, – трактат «Химическая женитьба», опубликованный
в Германии в 1616 году.
В насыщенном аллегориями, метафорами и загадочными
символами тексте рассказывается о путешествии и странных
приключениях некоего Христиана Розенкрейца, приглашенного на
свадьбу в таинственный королевский замок. Сама подготовка к
свадьбе неожиданно прерывается и заменяется различными магическими и алхимическими процедурами, продолжавшимися
шесть дней. В результате на свет появляются две искусственно
созданные человеческие фигурки, которых после окропления кровью алхимической птицы оживляют с помощью солнечных лучей. Это – именно те король и королева, на свадьбу которых и
прибыл Христиан Розенкрейц.
Трудно не согласиться с точкой зрения авторитетного исследователя мистической и магической символики М.П. Холла,
когда он утверждает, что описание выходит за пределы собственно алхимических смыслов в их современной позитивистской
трактовке и приобретает универсальное значение. Холл пишет:
«Под символизмом алхимической женитьбы средневековые философы скрывали секретную систему духовной культуры, посредством которой они хотели скоординировать disjecta membra (обрывки) человеческого и социального организмов <...> Шесть дней
“Химической женитьбы” устанавливают процесс философского
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Глава 1
“творения”, через который должен пройти каждый организм <...>
Таким образом, части человека, символизируемые у алхимиков
планетами и элементами, собранные вместе по Божественной формуле, дают в результате двух философских “младенцев”, которые
при попадании на них крови алхимической птицы становятся правителями мира <...> Жених – это реальность, а невеста – это
возрожденное существо, достигающее совершенства через становление в реальность посредством космической женитьбы, где
смертная часть достигает бессмертия в соединении со своим
бессмертным Источником»34 .
Следующий шаг состоит в констатации того, что алхимическое делание принципиально не может быть ограничено его
поздними позитивистскими толкованиями – утилитарно ориентированной работой с веществами и их превращениями 35. Но оно
выходит и за пределы юнгианской психологической трактовки. На
самом деле алхимическое делание считалось происходящим на
различных уровнях сущего – от обычных веществ до космоса в
целом, тогда как в промежутке помещались несовершенное естество человека и столь же несовершенная природа общества.
Все это, как считалось в алхимической традиции, должно
было претерпеть трансмутации и достичь окончательного совершенства. И, наконец, завершением этого хода мысли является
утверждение, что именно так понятая алхимия в качестве кода
культуры – вероятнее всего, через посредство иллюминатства –
определяет специфику гегелевской диалектики. Ведь алхимия –
это некая нормативная модель взаимосвязи целого и части, но
потому же это и определенная концепция управления, то есть некоторого упорядочения и согласования поведения частей в границах целого. Одновременно проясняется и смысл спекулятивности.
Так, Хайдеггер утверждает, что триадический ход гегелевской диалектики «...собирает целое субъективности в ее развернутое единство. Она тем самым срастается, con-crescit, конкретизируется. В этом смысле диалектика спекулятивна. Ибо speculari,
созерцать, значит узреть, охватить зрением, схватить, понять <...>
В спекуляции важно не только схватывание единства, фазы синтеза, но прежде всего и всегда – схватывание «противоположно-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
81
го» как такового. Сюда входит схватывание взаимного отсвечивания противоположностей друг в друге <...> От этого само-рефлектирующего отсвечивания, то есть зеркального отражения, спекуляция (speculum: зеркало) получает свое достаточное определение. Так понятая спекуляция есть позитивное целое того, что
должна здесь означать «диалектика»: вовсе не трансцендентальный, критически ограничивающий или тем более полемический
способ мысли, но зеркальное отражение и единение противоположного как процесс продуцирования самого духа»36.
В то же время объединение противоположностей для достижения их абсолютного тождества, представленного символом
золота, – это образ действия и алхимии. Гегелевская диалектика,
будучи мысленным деланием, продуцирующим субъективность,
в точности воспроизводит образ действий алхимии и потому может быть названа спекулятивной алхимией. Именно парадигма
спекулятивной алхимии реализовалась во многих доминирующих
паттернах западной культуры со времени Просвещения и существенно определила строение философии истории модерна. Проделанный анализ позволяет также установить некоторые связи
философии истории модерна с гностицизмом.
Как известно, непременным элементом формирования рассматриваемой парадигмы, определяющей и облик алхимии, является известная гностическая концепция «двух богов» или «бога
по ту сторону бога»37. Один из этих богов, низший злой бог (демиург, то есть «мастер») считается творцом мира, обладающего массой «недоделок», главнейшая из которых – мировое зло. Другой,
главный, добрый, но радикально трансцендентный бог не имеет
касательства к творению, кроме предоставления для него своей
чисто духовной субстанции. Он – само добро. В целом же имеет
место пантеистическая установка.
Акт творения оказывается не любовным созданием мира из
ничего, а соединением духовной субстанции доброго бога с косной, злой материей. В результате духовная субстанция доброго
бога дробится на множество падших душ, отделенных друг от
друга прокладками материи, и мир приобретает своеобразный
ячеистый вид. Души стремятся к своему источнику, а добрый
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
Глава 1
бог, утратив часть своей субстанции, становится ущербным и
также испытывает нужду в человеке. Освобождение («спасение»)
человека считается возможным лишь с избавлением от материальной телесной оболочки. Для этого душа должна пройти сквозь
телесные покровы, что возможно только если она и эти покровы
однокачественны. Таким образом, главная трудность состоит в
проблеме материи, которая не должна мешать слиянию души с
божеством.
Для этого необходимо предположить возможность «спиритуализации» материи, то есть превращения ее в субстанцию, однокачественную с душой и божеством, чтобы она «пропустила»
душу к ее источнику. При этом «спиритуализация» предстает чаще
всего в виде деятельности по приданию формы косному материальному миру. Но такая деятельность может быть и мысленной,
если она влечет за собой изменение материи. Здесь на сцену и
выходит алхимическое делание, которое опять-таки может быть
спекулятивным. Предполагается, что, преобразуя материальный
мир с помощью алхимических процедур, человек «развоплощает» реальность, «возгоняет» ее и переводит в другое «агрегатное
состояние». В результате реальность становится однокачественной с божеством. Но и сами сущие, созревая, стремятся к такому состоянию.
Поскольку постулируется, что человеческой деятельности,
вообще говоря, не поставлено никаких сущностных пределов, то
божество получает возможность разлиться по всему универсуму. В рамках такой картины мира единство должно пониматься
как единство многого, что с необходимостью приводит к характерному принципу совпадения противоположностей, общему и для
традиционной алхимии, и для гегелевской диалектики. Влияя на
высшие силы, алхимик считал себя приводящим в действие и силы
души, и силы материи. В алхимии «философский камень» служит
средством ускорения процесса сближения противоположностей.
Это – всего лишь предельно сильный катализатор.
Конечная точка всего процесса, приводящая к совпадению
противоположностей, и считается слиянием с божеством, точно
соответствующим в алхимическом делании получению золота.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
83
Очевидна и параллель между божеством и золотом: ведь золото
издавна служило универсальным символом божественного. Более того, так же, как разрозненные сущие считаются созревающими, приближаясь к единству многого, человеческой душе в
качестве носителя разума приписывается способность к созреванию. В итоге душа обретает способность к проникновению
сквозь спиритуализированные покровы для непосредственного
слияния с божеством.
При этом функцией разума считается отнюдь не познание в
узком смысле простого совпадения вещи и мысли. Как пишет
американский исследователь Т. Мольнар, «...функцией разума
считается не достижение “adequatio rei et intellectus”, то есть
познание в обычном смысле, в котором вещь и мысль точно соответствуют друг другу, но изменение мира в процессе его постижения. Если это так, то задача людей состоит в развитии в себе
разновидности абсолютного интеллекта – божественного “нуса”,
соответствующего абсолютному бытию»38. Имеется в виду спекулятивный аналог «философского камня», и в самом общем смысле им оказывается такой абсолютный субъект, который в соответствии с принципом совпадения противоположностей является
одновременно и объектом.
В результате субъект сливается с объектом непосредственно,
и такая непосредственность есть признак мистической установки. Сами алхимические процедуры, хотя они в рассматриваемом
контексте и являются исключительно мысленными, считаются
силами, способными вызвать «пресуществление» реального мира.
Вполне очевидным следствием такой установки является дополнительное требование, чтобы реальность помещалась внутри
субъекта, поскольку лишь тогда мысль могла бы непосредственно влиять на него. Иными словами, реальность сперва должна
стать мысленным представлением.
Так, душа философа, практикующего спекулятивную алхимию, превращается в точное подобие реторты, то есть в то место, где осуществляется таинственная трансмутация элементов,
ведущая к снятию противоположностей между ними. В итоге получается несколько парадоксальный результат: новоевропейский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
Глава 1
субъективизм идет рука об руку с мистическим пантеизмом.
Именно такой подход, как это ни парадоксально, реализуется и в
картезианстве, и в кантианстве. Но само влияние спекулятивного
алхимического делания на реальный объект, то есть приведение
к совпадению представления мысленного и представления
действительного, оказывается для них серьезной проблемой. В кантианстве все кончается, в сущности, капитуляцией – введением в
теоретико-познавательную схему «вещи в себе», символизирующую принципиальную невозможность такого совпадения.
В самом деле, философ совершает некоторые действия всего
лишь с мысленно представленной реальностью, которые, вопреки
всем его надеждам, не оказывают на реальность как таковую
никакого воздействия. Это превращает их в жалкую и бессмысленную имитацию магических процедур. Препятствием служит
упрямая неподатливость материи, которая, как выясняется при
ближайшем рассмотрении, никак не реагирует на непосредственные императивы души философа. Тогда-то в описываемую теоретическую конструкцию вводится историческое время, и на помощь приходят специфические эволюционистские представления,
объединяющие ритмы разума и ритмы истории. А именно,
предполагается способность самого времени (истории) вызывать
то онтологическое изменение, которое не в состоянии осуществить
интеллект. Философу в качестве неудачливого спекулятивного
алхимика приходят на помощь таинственные токи истории, совершающие за него то, что сам он сделать не в состоянии.
Таким образом, речь идет о новой, исторической, форме тождества субъекта и объекта. Это требует признания истории в качестве арены уже не божественного откровения, а именно разума, который лишь постепенно и опосредованно – через историю –
раскрывает свои возможности. Отныне спекулятивный философ –
это одновременно спекулятивный алхимик и, если повезет, катализатор происходящих процессов. Но именно такова, повторим,
функция философского камня алхимиков. Он лишь ускоряет превращение металлов в золото, их созревание, которое, как считается, само по себе, хотя и очень медленно, происходит в природе.
У Гегеля же речь идет об автокатализе: спекулятивный философ,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
85
будучи живым воплощением уже состоявшегося тождества
субъекта и объекта, выступает в качестве своеобразной «затравки».
Именно спекулятивный философ, играя роль образца, тянет
за собой реальность, вызывая ее трансмутации и объединяя
противоположности. Точно так же в автокатализе реакцию по получению конечного продукта ускоряет присутствие небольшого
количества этого конечного продукта, а сама по себе, без «затравки», реакция не идет. Описанный подход к проблеме совпадения противоположностей и прежде всего к проблеме тождества
субъекта и объекта определяет теоретико-познавательную модель гегелевской философии истории в качестве диалектики алхимического делания. Поэтому модель целостности, репрезентированная спекулятивным алхимическим деланием, вполне может
претендовать на роль финального состояния истории в качестве
всеобщей истории. Но эта история отнюдь не заканчивается
финальной катастрофой. Напротив, конечное состояние – миллениум – предстает как некое высшее совершенство и высшее
благо, хотя путь к нему и может проходить через череду глобальных исторических катастроф.
Разумеется, в реальности милленаристские умонастроения
опираются не только на гностицизм и соответствующие алхимические представления, истолкованные в спекулятивном духе, но и
на концепции, входящие в состав христианского историзма. Милленаризм может усматривать конечную цель истории в прошлом,
как это характерно для большинства гностических и спекулятивных алхимических представлений. Тогда состояние совершенства,
как предполагается, достигается именно возвращением или восстановлением исходного состояния, что означает прохождение через череду глобальных исторических катастроф. Но конечная цель
может усматриваться и в будущем, как это характерно для христианского историзма. Тогда искомое состояние совершенства достигается через посредство карательных мер по отношению к
прошлому, которые также предстают в качестве череды глобальных исторических катастроф.
Эклектическое объединение того и другого в милленаризме обусловливает невозможность однозначного понимания
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
Глава 1
милленаристского времени только как циклического или только
как линейного. Эта особенность понимания истории переходит в
квазирелигиозные и философские формы милленаристского сознания, особенно характерные для эпохи модерна и архетипически
представленные гегелевской философией. Независимо от того,
идет ли речь о восстановлении прошлого или достижении будущего, катастрофизм считается предшествующим концу времени
(концом истории) и связывается именно с пограничной эпохой (последовательностью пограничных эпох).
При этом не следует забывать, что конец истории может
считаться апокалиптическим лишь при том условии, что глобальная финальная катастрофа некоторым образом предсказана. Эта
идея была привнесена в философию истории модерна, претендующей на секулярный характер, из уже знакомой нам христианской апокалиптики, которая в ее рамках была особым образом
реанимирована и реабилитирована. Апокалиптика предсказывает и описывает различные модели трансцендентной реальности, в которую отдельный человек, человечество, космос и история переходят после их смерти не только в качестве простого
завершения существования, но и в качестве области, обладающей принципиально новым качеством. «Конец» или «предел», связанный со всякой апокалиптикой, – это именно исполнение или исчерпание смысла существования, а не его случайное, а потому
бессмысленное прекращение. Поэтому, повторим, по отношению
к культурам, живущим в циклическом времени (родоплеменные и
первые оседлые общества, включая Древнюю Грецию), термин
«апокалиптика» может применяться лишь условно.
В самом деле, время, не имеющее ни начала, ни конца, не
может иметь апокалиптического завершения уже потому, что не
предполагает движения к некоторой цели. В такой мифической
апокалиптике, основанной на принципе «вечного возвращения»,
главной задачей является неизменное воспроизведение в каждом
конце цикла его начала. Это начало всегда выступает как создание порядка из беспорядка, то есть хаоса. Затем начинается разрушение первичной упорядоченности, так что в конце цикла порядок разрушается полностью, и это состояние соответствует смерти.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
87
В итоге время, начинающееся с момента упорядочения хаоса,
то есть его превращения в космос, переживается как упадок и
дегенерация. Оно ведет к искажению первичного порядка и представляет собой движение по нисходящей линии от «золотого века»
ко все менее «ценным» отрезкам цикла.
Поэтому стык начала и конца понимается как момент возрождения в смысле восстановления вполне имманентного первичного порядка, но отнюдь не прорыв в трансцендентную реальность. Более того, борьба между космосом и хаосом предстает
как имманентная, как теогония в мире божеств и космогоническая культовая драма в мире людей. Циклическое время и раскрывает свой неизменный смысл как параллелизм и даже изоморфизм бесконечно повторяющихся процессов на обоих уровнях.
Апокалиптика в строгом смысле этого понятия, в принципе, может возникнуть лишь тогда, когда создаются условия для размыкания циклического времени и превращения его в линейное.
Но такое время, как констатировалось выше, состоит из
последовательности однократных катастрофических событий: творение выглядит как последовательность катастроф. Милленаристские умонастроения формируются в рамках понимания времени в качестве линейного, и архаичные представления о восстановлении исходного состояния, обязанные своим возникновением
в основном традиции гностицизма и спекулятивной алхимии, вписываются именно в эти рамки. Иными словами, представление о
линейном характере исторического времени сохраняется, равно
как и представление о том, что любое его качественное изменение всегда сопряжено с катастрофами.
Говоря на языке постмодернистской философии, можно
сказать, что общее для всего человеческого рода линейное историческое время выполняет функцию трансцендентального означаемого, а дискурс о таком линейном историческом времени
следует рассматривать в качестве большого нарратива. Предваряя последующий анализ, заметим, что именно эти свойства
традиционной апокалиптики исчезают в апокалиптических представлениях постмодерна. Именно в модели линейного исторического времени результаты действия катастроф после того, как они
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
Глава 1
произошли, посредством включения в традиции наследуются в
виде приобретенных качеств и становятся парадигматически элементами социокультурного опыта.
Постепенно часть из этих элементов перестает воспроизводиться в ритуалах и становится содержанием истории в качестве
некоторого повествования. Однократность катастрофических событий служит залогом их превращения в элементы социокультурной парадигмы. Ведь однократность означает появление того, чего
прежде не было, то есть новизны, а катастрофичность указывает
на то, что новое возникает из смерти старого. Подобное невозможно в рамках модели циклического исторического времени.
Это – подлинный прорыв в область трансцендентной реальности, приводящий к концепции креационизма. Более того, трансцендентная реальность открывается как будущее, которое никак
не определяется ни прошлым, ни настоящим, но которое обнаруживает свою трансцендентность в непредсказуемости исторических событий, в невозможности их предвидеть с помощью обычной
гадательной практики. Каждое из однократных катастрофических событий придает разомкнутому времени истории некоторое
новое направление.
Примечания
1
См. об этом подробнее: The History of Apocalypticism / J. Collins, S. Stein
(eds.). N. Y., 2003 ; Cohn N. Cosmos, Chaos and the World to Come: The Ancient
Roots of Apocalyptic Faith. 2nd ed. New Haven, CT., 2001 ; Rowland Chr. The
Open Heaven: A Study of Apocalyptic in Judaism and Early Christianity. N. Y.,
1982 ; Himmelfarb M. Ascent to Heaven in Jewish and Christian Apocalypses. N. Y.,
1993 ; Sacchi P. Jewish Apocalyptic and Its History. L., 1996 ; Polkinghorne J. C.
The God of Hope and the End of the World. New Haven, CT, 2002 ; Cook D. B.
Studies in Muslim Apocalyptic. Princeton, NJ, 2002 ; Continuum History of
Apocalypticism / B. McGinn, J. J. Collins, S. D. Stein (eds.). N. Y., 2003 ; Apocalyptic
in History and Tradition / Chr. Rowland, J. Barton (eds.). L. ; N. Y., 2002.
2
См.: McCutcheon R. T. Manufacturing Religion: The Discourse on Sui Generis
Religion and the Politics of Nostalgia. N. Y., 1997 ; Masuzawa T. The Invention of
World Religions. Chicago, IL, 2005.
3
См., напр.: Beyer P. Religion and Globalization. L., 1994 ; God and
Globalization: Religion and the Powers of Common Life / M. L. Stackhouse, P. G. Paris
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
89
(eds.). Harrisburg, PA, 2000 ; The Cultic Milieu: Oppositional Subcultures in an Age
of Globalization / J. Kaplan, H. Lööw (eds.). Walnut Creek, CA, 2002.
4
См.: Millennialism, Persecution, and Violence: Historical Cases / C. Wessinger
(ed.). Syracuse, NY, 2000 ; Wessinger C. How the Millennium Comes Violently: From
Jonestown to Heaven’s Gate. N. Y., 2000 ; Wojcik D. The End of the World as We
Know It: Faith, Fatalism, and Apocalypse in America. N. Y., 1997.
5
См., в частности: Технология программирования судьбы: (Теория и практика НЛП) : хрестоматия / сост. К. В. Сельченок. Минск, 1999 ; Берн Р. Тайна : пер.
с англ. М., 2008 ; Брейден Г. Божественная матрица: Время, пространство и сила
сознания : пер. с англ. М., 2008 ; Хикс Э., Хикс Д. Закон притяжения : пер. с англ.
СПб., 2007 ; Их же. Удивительная сила осознанного намерения : пер. с англ. СПб.,
2006 ; Их же. Учение о воплощении желаний в жизнь: Просите – и дано будет вам :
пер. с англ. СПб., 2007 ; Зеланд В. Трансерфинг реальности. СПб., 2005 ; Его же.
Яблоки падают в небо. СПб., 2005 ; Его же. Вершитель реальности. М., 2005.
6
См. об этом: Пигалев А. И. Магия осознанного намерения и современные
стратегии управления реальностью // Вопросы философии. 2010. № 5. C. 36–46.
7
Пригожин И. Определено ли будущее? М. ; Ижевск, 2005 ; Князев Е. Н.,
Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. М., 1994 ;
Их же. Основания синергетики: Человек, конструирующий себя и свое будущее.
М., 2006 ; Их же. Синергетика: Нелинейность времени и ландшафты коэволюции. М., 2007.
8
См. об этом: Divination and Interpretation of Signs in the Ancient World
/ A. Annus (ed.). Chicago, IL, 2010 ; La divination: Études recueillies : en 2 vol.
/ A. Caquot, M. Leibovici (eds.). Paris, 1968 ; Magic and Divination in the Ancient
World / L. Ciraolo, J. Seidel (eds.). Leiden, 2002 ; Cryer F. H. Divination in Ancient
Israel and Its Near-Eastern Environment : a Socio-historical Investigation. Sheffield,
England, 1994 ; Eidinow E. Oracles, Curses, and Risk among the Ancient Greeks.
Oxford, 2007 ; Halliday W. R. Greek Divination: A Study of Its Methods and Principles.
Chicago, 1967 ; Johnston S. I. Ancient Greek Divination. Chichester, UK, 2007.
9
Flaceliиre R. Greek Oracles. L., 1967 ; MacDermot V. The Cult of the Seer in
the Ancient Middle East. L., 1971 ; Nilsson M. P. Cults, Myths, Oracles, and Politics
in Ancient Greece. N. Y., 1972 ; Parke H. W. The Oracle of Zeus: Dodona, Olympia,
Ammon. Oxford, 1967 ; Rosenberger V. Griechische Orakel. Stuttgart, 2001 ;
Vandenberg Ph. Das Geheimnis der Orakel: Archäologen entschlüsseln das Mysterium
antiker Voraussagen. München, 1982.
10
См.: Fontenrose J. The Delphic Oracle, Its Responses and Operations.
Berkeley, Calif., 1978 ; Giebel M. Das Orakel von Delphi. Stuttgart, 2001 ; Maass M.
Das antike Delphi. Darmstadt, 1993.
11
См.: Arthur D. A Smooth Stone: Biblical Prophecy in Historical Perspective.
Lanham, Md, 2001 ; Aune D. E. Prophecy in Early Christianity and the Ancient
Mediterranean World. Grand Rapids, MI, 1983 ; Lieb M. The Visionary Mode:
Biblical Prophecy, Hermeneutics, and Cultural Change. Ithaca, NY, 1991 ; Wilson R. R.
Prophecy and Society in Ancient Israel. Philadelphia, PA, 1980.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 1
90
12
См.: The History of Apocalypticism ; Rowland Chr. Op. cit. ; Sacchi P. Op. cit. ;
Polkinghorne J. C. Op. cit. ; Continuum History of Apocalypticism.
13
См. об этом, в частности: Майнцер К. Сложносистемное мышление: Материя, разум, человечество. Новый синтез / пер. с англ. А. В. Беркова. М., 2009.
С. 401–410.
14
О метаморфозах идеологии в современном мире см.: Жижек С. Возвышенный объект идеологии / пер. с англ. В. Софронова. М., 1999.
15
См., например, о некоторых современных подходах: Переслегин С. Б.
Новые карты будущего, или Анти-Рэнд. М. ; СПб., 2009.
16
См. об этом: Бернстайн Л. П. Против богов: Укрощение риска / пер. с
англ. А. Марантиди. М., 2000.
17
Лиетар Б. А. Будущее денег: новый путь к богатству, полноценному
труду и более мудрому миру / пер. с англ. О. А. Горяйнова, E. Э. Ермиловой. М.,
2007. С. 87.
18
Там же. С. 89–90.
19
После частичного разрушения популярного марксизма отечественной
культуры схема «естественноисторической необходимости» неожиданно обретает второе дыхание под маской «теории пассионарности» Л.Н. Гумилева, которая
также позволяет объяснять исторические катаклизмы неконтролируемой игрой
природных процессов, которую, правда, можно попытаться познать и тем самым
подчинить человеку.
20
См. более подробно о различении между «природным» и «искусственным» временем, в частности, в книге: Савельева И. М., Полетаев А. В. История
и время: В поисках утраченного. М., 1997.
21
При изложении четырех способов конституирования времени предпринимается попытка осмыслить в специальном контексте «канунов и рубежей»,
детализировать и конкретизировать схему, впервые представленную О. Розенштоком-Хюсси. См.: Rosenstock-Huessy E. Soziologie II: Die Vollzahl der Zeiten.
Stuttgart, 1958.
22
Более подробный анализ этих особенностей языковой ситуации в древнееврейской культуре содержится в работе: Stahmer H. «Speak that I may see
Thee!»: The Religious Significance of Language. N. Y., 1968. P. 14–24.
23
Мк. 2:27.
24
1 Тим. 1:17.
25
На современном научном языке мы бы сказали, что речь идет о задаче
устранения результатов действия культурной энтропии.
26
Girard R. La violence et le sacré. Paris, 1972 ; Idem. Des choses cachées
depuis la fondation du monde / R. Girard, J.-M. Oughourlian, G. Lefort. Paris, 1978.
27
Любопытно, что среди жертв мы находим первенцев, которых жертвовали сами родители, чаще всего для достижения победы в войне путем усиления
собственного духа за счет отказа передать этот дух детям.
28
Осознание произвольности выбора жертвы, а потому ее принципиальной невиновности начинается в иудаизме и, пожалуй, наиболее выразительно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Апокалиптика как предсказание катастрофы
91
представлено в истории многострадального Иова, который является классической случайно выбранной жертвой, неожиданно восставшей против своей
участи. См. об этом подробнее: Girard R. La route antique des hommes pervers.
Paris, 1985.
29
О генезисе и сущности гностицизма см., в частности: Апокрифы древних христиан : исслед., тексты, коммент. М., 1989 ; Гностики, или О «лжеименном знании». Киев, 1997 ; Трофимова М. К. Историко-философские вопросы гностицизма. М., 1979 ; Трубецкой С. Н. Учение о Логосе в его истории
// Соч. / С. Н. Трубецкой. М., 1994 ; Abellio R. Manifeste de la nouvelle gnose.
Paris, 1989 ; Couliano I. P. Les gnoses dualistes d’occident: Histoire et mythes.
Paris, 1990 ; Koslowski P. Die Prüfungen der Neuzeit: über Postmodernität,
Philosophie der Geschichte, Metaphysik, Gnosis. Wien, 1989 ; Lacarriure J. Les
gnostiques. Paris 1973 ; Molnar T. God and the Knowledge of Reality. N. Y.,
1973 ; Idem. Theists and Atheists: A Typology of Non-belief. The Hague, 1980 ;
Idem. Utopia: The Perennial Heresy. N. Y., 1967 ; Raschke C. A. The Interruption
of Eternity: Modern Gnosticism and th e O rigins of t he New Religious
Consciousness. Chicago, IL, 1980 ; The Rediscovery of Gnosticism : in 2 vols.
Leiden, 1980–1981 ; Weltrevolution der Seele: Eine Lese-und Arbeitsbuch der
Gnosis von der Spätantike bis zur Gegenwart / P. Sloterdijk, T. H. Macho (hrsg.).
Zürich, 1993.
30
В понимании «патристического синтеза» и его противостояния гностицизму мы следуем концепции о. Г.В. Флоровского. См. об этом, в частности:
Флоровский Г. В. Метафизические предпосылки утопизма // Из прошлого русской мысли / Г. В. Флоровский. М., 1998 ; Его же. Спор о немецком идеализме
// Там же ; Уильямс Дж. Неопатристический синтез Георгия Флоровского // Георгий Флоровский: священнослужитель, богослов, философ. М., 1995.
31
Хайдеггер М. Преодоление метафизики // Время и бытие / М. Хайдеггер ; пер. с нем. В. В. Бибихина. М., 1993. С. 180.
32
См.: Юнг К. Г. Aion: Исследование феноменологии самости : пер с англ.,
лат. М. А. Собуцкого. М. ; Киев, 1997 ; Его же. Mysterium Coniunctionis / пер. с
англ., лат. О. О. Чистякова. М. ; Киев, 1997 ; Его же. Психология и алхимия / пер.
с англ., лат. С. Л. Удовика. М. ; Киев, 1997.
33
См. об этом подробнее, например, в нашумевшей в свое время работе:
D’Hondt J. Hegel secret: Recherches sur les sources cachées de la pensée de Hegel.
Paris, 1968. См. также: Magee G. A. Hegel and the Hermetic Tradition. Ithaca, NY ;
L., 2002.
34
Холл М. П. Энциклопедическое изложение масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символической философии: Интерпретация секретных учений, скрытых за ритуалами, аллегориями и мистериями всех времен / пер. с англ. и предисл. В. В. Целищева. Новосибирск,
1992. С. 635–636.
35
См., в частности: Канселье Э. Алхимия: Несколько очерков по Герметической символике и Философской практике / пер. с фр. К. А. Векова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Глава 1
М., 2002 ; Фулканелли. Философские обители и связь герметической символики с сакральным искусством и эзотерикой Великого Делания / пер. с фр.
В. Каспарова. М., 2003 ; Его же. Тайна соборов и эзотерическое толкование
герметических символов Великого делания / пер. с фр. В. Каспарова.
М., 2008.
36
Хайдеггер М. Гегель и греки // Время и бытие. С. 383.
37
См. об этом, в частности: Molnar T. Theists and Atheists.
38
Molnar T. God and the Knowledge of Reality. P. 107.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2
СИСТЕМНОСТЬ И УПРАВЛЕНИЕ
1. Основные принципы и подходы
Исходным методологическим постулатом последующего
изложения, детализирующего охарактеризованные выше идеи,
является принцип взаимосвязи сущего и, соответственно, реальности, что в контексте философского анализа неизбежно требует использования принципов системного подхода в его методологическом, то есть самом общем понимании. Иными словами,
современная научная методология требует, чтобы анализируемые
процессы и явления рассматривались в качестве систем различной степени сложности, а в их описании следует последовательно
использовать методы и термины системного подхода. Соответственно, процессы управления, концепция которого играет главную
роль в осуществляемом анализе, также необходимо анализировать в рамках системной картины мира, что совершенно невозможно без использования особых методологических приемов и
особого категориального аппарата.
Специфика поставленной задачи отнюдь не требует того,
чтобы исследователь твердо и неуклонно придерживался какойто одной версии системного подхода, используемой в ее конкретных приложениях. Поскольку задача носит философско-методологический характер, то и используемый в дальнейшем анализе
категориальный аппарат является предельно общим, используемым практически всеми разновидностями системного подхода,
которые в остальном в каких-то своих аспектах могут даже
противоречить друг другу. С самого начала необходимо подчеркнуть, что, по нашему убеждению, в качестве понятия, объединяющего различные версии системного подхода, наиболее эвристичным оказывается понятие управления, и это обстоятельство
с самого начала задает вполне определенную точку зрения на всю
рассматриваемую проблематику.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
Глава 2
В то же время, в силу сказанного выше, в нашу задачу не
входит подробная характеристика основных понятий и версий системного подхода, поскольку соответствующие вопросы в достаточной степени освещены в специальной литературе 1. Последующее изложение имеет своей целью обратить внимание лишь на
те аспекты системной методологии, которые понадобятся в ходе
дальнейшего исследования. Большая часть этого параграфа имеет
сугубо вспомогательный характер, и его задача состоит отнюдь
не в том, чтобы предложить какое-то новое видение системного
подхода в целом. Целью является анализ некоторых хорошо известных и эффективно работающих категорий системного подхода
в том особом контексте управления обществом, который связан
с прогнозированием в его разнообразных формах.
Итак, главной и самой общей характеристикой системного
подхода является требование, чтобы исследование основывалось
на понятии системы и изучении соответствующих закономерностей построения, функционирования, развития и разрушения систем. При этом следует сразу же подчеркнуть, что само понятие
системы имеет в настоящее время довольно много определений,
причем некоторые из них не слишком хорошо согласуются друг с
другом. В дальнейшем мы будем исходить из самого общего определения, согласно которой система – это совокупность взаимосвязанных объектов, называемых элементами, связи между которыми сильнее связей этих объектов с окружающей
средой. Последнее требование совершенно очевидно, поскольку если бы связи между элементами были слабее их связей с
окружающей средой, то ни о какой системе не может быть и речи.
Элемент системы – это некоторый объект, обладающий важными для существования и развития системы свойствами и своим существованием реализующий в системе определенный закон
функционирования. Внутренняя структура элемента, в отличие от
строения системы в целом, не рассматривается. Иначе говоря,
элемент всегда рассматривается как черный ящик, то есть система, устройство которой в принципе неизвестно (более подробно
об этом будет сказано ниже). Если же устройство элемента считается известным, то есть он не рассматривается в качестве
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
95
черного ящика, то он больше не может считаться элементом и представляет собой подсистему рассматриваемой системы.
Исследуя социокультурные системы и учитывая их принципиальную сложность и даже сверхсложность, приходится иметь
дело с многоуровневыми зависимостями, порождающими особые
системные эффекты и подчиняющимися, соответственно, не
линейной, а системной причинности. Системная причинность
принципиально нелинейна и обусловлена одновременным действием
разных элементов, уровней и подсистем, что придает процессу
детерминации особые свойства. В понятии системной причинности подразумевается не только совокупное действие различных
причин, но и то, что получающийся результат не может быть сведен к их арифметической сумме.
Сознание и человеческая психика и сами по себе в качестве
сверхсложных систем, и во взаимодействии с окружающей средой также вполне обоснованно могут рассматриваться в контексте системных эффектов такого рода 2. При этом важнейшей функцией психики является управление той системой, системным
эффектом которой является само ее содержание. Это частный
случай той закономерности, согласно которой сложные и сверхсложные системы сами создают некоторые центры управления,
так что человеческая психика является всего лишь одним из таких центров, хотя, очевидно, не из самых простых 3. Реакция на
управляющую программу определяется алгоритмической организацией психики адресата, под которой в дальнейшем понимается фундаментальная особенность психических процессов именно у
человека. Она заключается в том, что в человеческой психике
постоянно присутствует два типа алгоритмов, качественно отличающихся друг от друга по своему происхождению: естественные и искусственные.
Такая двойственность обусловлена существованием человека в особой искусственной среде, им же самим и созданной,
культуре. Действительно, увеличение доли условных рефлексов
в ходе эволюционного развития приводит к тому, что они начинают подавлять безусловные рефлексы, а после появления разума
и, соответственно, культуры ее алгоритмика начинает неуклонно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
Глава 2
и последовательно заменять собой многие инстинктивные алгоритмы. Обобщая, следует констатировать, что культура – это,
наряду с рефлексами, важнейший компонент системы информационного обеспечения человеческой жизнедеятельности, ее
рукотворная, искусственная программная среда. В человеческом обществе (но лишь при определенных условиях) естественные поведенческие автоматизмы обволакиваются культурной
символикой и вовлекаются в динамику того искусственного существования, которое придает большинству инстинктов и условных рефлексов не всегда распознаваемое, но всегда присутствующее новое качество.
Если естественные алгоритмы являются для психики чем-то
внутренним, то искусственные алгоритмы (управляющие воздействия культуры) могут прийти в психику только извне. Социокультурная система воплощает (кодирует) один и тот же алгоритм
своего функционирования (содержание) в психике индивидов в виде
различных его фрагментов в зависимости от степени восприимчивости психики адресата к суггестии. Следовательно, поведение
адресатов будет соответствовать статистическому распределению типов алгоритмической организации психики в обществе.
В сущности, это означает, что один и тот же алгоритм по отношению к разным адресатам будет реализовываться по-разному.
С целью некоторой детализации такого подхода выделим основные принципы, которые особенно важны для последующего анализа 4.
В качестве первого по значимости обычно выделяется принцип конечной цели, согласно которому конечная (глобальная) цель исследования системы обладает абсолютным приоритетом. Это означает
требование следовать не только тому очевидному правилу, согласно
которому для успешного осуществления системного анализа необходимо ясно и точно сформулировать цель исследования. Не менее
важным оказывается выявление и уяснение основной цели, к которой
стремится сама рассматриваемая система. Однако это удается далеко не всегда, и, как известно, в рамках системного подхода нередки
задачи, в которых цель изучаемой системы неопределенна или неизвестна. Однако данное обстоятельство не отменяет самой возможности использования системного подхода для изучения такой системы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
97
Вторым по важности является принцип измерения, согласно которому любая система является подсистемой объемлющей
ее системы, а потому о качестве ее функционирования можно
судить только в связи с системой более высокого порядка – суперсистемой, то есть частью внешней среды, по отношению к
которой данная система является элементом. Соответственно,
внешние свойства исследуемой системы могут быть адекватно
оценены только относительно целей и свойств суперсистемы.
В рамках такого подхода возникает ряд задач, связанных с выяснением того, как именно исследуемая система встроена в суперсистему, и как суперсистема упорядочена (ранжирована).
Еще одним важным для дальнейшего анализа принципом
является принцип функциональности, согласно которому структура системы и ее функции должны рассматриваться совместно,
причем функции имеют приоритет над структурой. В практическом
плане это означает, что если системе придаются некоторые новые функции, то неверным является стремление во что бы то ни
стало сохранить прежнюю структуру. В подавляющем большинстве случаев прежняя структура не в состоянии выполнять новые
функции, так что придание системе новых функций всегда должно сопровождаться перестройкой ее структуры. При этом структура неизбежно обнаруживает свою сущность как совокупность
ограничений, накладываемых на функции.
Существенное значение в системном анализе имеет принцип эквифинальности, согласно которому система может достигнуть поставленной перед ней цели при различных начальных условиях, различными путями, определяемыми исключительно собственными свойствами системы. Эквифинальность
обычно понимают как форму устойчивости системы по отношению к начальным и конечным условиям. Правда, такое поведение присуще только целеустремленным, то есть достаточно
сложным системам, тогда как, скажем, механические системы к такому поведению совершенно не способны. Но к целеустремленным относятся не только биологические, но также
социальные и культурные системы, являющиеся предметом
настоящего исследования. Поэтому принцип эквифинальности
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Глава 2
имеет очень большое значение при рассмотрении процессов
управления обществом и культурой.
И, наконец, необходимо указать на принцип неопределенности, согласно которому в системном анализе должны учитываться неопределенности и случайности в системе, поскольку
можно изучать и управлять такой системой, в которой структура,
законы функционирования и внешние воздействия определены не
полностью. Как правило, в таком случае прибегают к методам
теории вероятностей. Однако этот принцип справедлив даже тогда, когда неопределенность системы не поддается описанию и
учету с помощью методов теории вероятностей и математической статистики. Тогда системный анализ проводят, моделируя
функционирование и изменения системы в некоторых гипотетических условиях, которые считаются наименее благоприятными.
Результат такого моделирования – если следовать закону возрастания энтропии – будет гарантированным, то есть вероятность
его осуществления будет максимальной, тогда как вероятность
более благоприятного развития событий будет меньше, и она
уменьшается по мере увеличения «степени благоприятности».
Разумеется, любой элемент системы может, а в ряде случаев и должен рассматриваться в качестве подсистемы, то есть
части системы, выделенной по некоторому признаку, обладающей определенной самостоятельностью и допускающей разложение на элементы. Но понятие элемента не тождественно понятию
подсистемы, поскольку подсистема в общем смысле обладает
внутренней структурой, а элемент (по определению) – нет. В рамках такого понимания по отношению к элементу всегда применяется теоретическая модель так называемого черного ящика. Для
того чтобы определить понятие черного ящика, необходимо принять во внимание, что всякая система всегда представляет собой нечто целое, которое отличается от всего остального, то есть
от всего, что к этой системе не относится.
Иными словами, именно такое свойство системы, как целостность, позволяет разделить все сущее на две части – собственно систему и окружающую среду, то есть различить систему в
среде. Тем не менее в реальности система, отличаясь от окружа-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
99
ющей среды, отнюдь не изолирована от нее и обменивается с ней
веществом, энергией и информацией, то есть вообще разнообразными ресурсами. Это означает, что практически все реальные
системы являются открытыми, тогда как закрытые системы –
это в большинстве случаев теоретическая абстракция. При этом
связи системы со средой имеют направленный характер, поскольку
система, с одной стороны, испытывает воздействия среды, а с
другой – сама воздействует на нее.
Те связи, через посредство которых система испытывает
воздействие среды, называются ее входами, а те, через посредство которых она оказывает воздействие на среду, называются
ее выходами. Если при исследовании системы во внимание принимаются только ее входы и выходы, а ее внутренние свойства и
особенности не учитываются, то говорят, что используется теоретическая модель черного ящика. В этом смысле в качестве
элемента некоторой системы может рассматриваться лишь такая ее подсистема, по отношению к которой используется теоретическая модель черного ящика.
Конечно, теоретическая модель черного ящика во многих
случаях применима и к самим системам, даже достаточно большим и сложным, но это требует как дополнительных предположений, так и выяснения степени точности, с которой поведение этих
систем описывается теоретической моделью черного ящика.
Следует также подчеркнуть, что сама возможность выделения в
системе подсистем и элементов обусловлена качественной внутренней неоднородностью системы. Иными словами, ни одна система не является качественно однородной, и описание системы
имеет в качестве исходной точки выявление и обособление более
или менее качественно однородных областей внутри системы.
Благодаря возможности такого выделения и обособления появляется понятие части – подсистемы и элемента системы, которая
сама предстает в качестве целого.
Такой образ действий требует введения особого понятия,
обозначающего теоретическое описание взаимосвязи целого и
частей в системе, – теоретической модели состава системы.
Если же рассматривать перечень существующих связей между
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
Глава 2
подсистемами и элементами системы, то он характеризуется понятием теоретической модели структуры системы. Ясно, что
теоретическая модель структуры может быть создана лишь после того, как построена теоретическая модель состава. Однако
неверно было бы думать, что теоретическая модель состава задает теоретическую модель структуры жестко и однозначно, поскольку критерии отнесения взаимосвязей между подсистемами
и элементами к числу существенных характеристик системы определяются поставленной целью, а потому в значительной степени субъективны.
Вместе с тем нельзя не признать, что создание теоретической модели состава системы далеко не всегда является простой
задачей, поскольку в первую очередь зависит от решения вопроса
о том, что считать элементарным. Создание теоретической модели системы – это ее дробление на составные части или декомпозиция, которая во многом зависит от целей, которые необходимо при этом достичь. Это, в свою очередь, ставит вопрос об
объективности самого существования части системы. Действительно, декомпозиция системы всегда означает именно различение ее частей, а отнюдь не разделение на части – реальное или
мысленное. Это – одна из форм выражения главного принципа
системного подхода, принципа целостности, согласно которому в системе можно различать ее части теми способами,
которые зависят от поставленной цели исследования. Однако разделение частей неизбежно превратило бы систему в набор разрозненных фрагментов и не позволило бы учесть ее особые системные свойства.
Отсюда вытекают два важных следствия. Во-первых, определяется количество уровней декомпозиции системы, так что последний уровень дробления, ниже которого декомпозиция считается невозможной, – это уровень элементов. Во-вторых, условной
является и граница между рассматриваемой системой и другими
объемлющими ее системами, поскольку она также определяется
целями, которые ставит перед собой исследователь.
Хотя в рамках системного подхода часто говорится о системах вообще, существуют довольно детализированные классифи-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
101
кации различных типов систем. Обычно выделяют системы физические и абстрактные, простые и сложные, механические и органические, естественные и искусственные, открытые и закрытые
(замкнутые), непрерывные и дискретные, детерминированные и
стохастические, без управления и с управлением. Как и всякая
классификация, приведенная последовательность противопоставлений условна и зависит от целей исследователя.
Тем не менее большинство приведенных противопоставлений является общезначимым и широко используется в различных
версиях системного подхода. В частности, обычно подчеркивается, что в свете системного подхода изучаются не любые, а
именно большие и сложные системы. Однако общепринятого критерия, в соответствии с которым проводилось бы различие между простыми, сложными и большими системами, нет. Чаще всего
подчеркивается, что сложным системам, в отличие от простых,
присущи такие свойства, как робастность, наличие неоднородных
связей и эмерджентность.
Под робастностью понимается способность сложных систем сохранять частичную работоспособность при отказе отдельных элементов или даже целых подсистем. Это объясняется тем,
что сложная система функционально избыточна, а потому возмущающие воздействия на нее не отменяют выполнение ею тех или
иных функций, а вызывают лишь определенную степень их деградации. Если простая система может быть либо полностью работоспособной, либо полностью неработоспособной, то в случае
сложной системы появляется нечто вроде спектра состояний работоспособности. В немалой степени это обусловлено тем, что в
сложных системах подсистемы и элементы, как правило, не только
являются разными по типу, но качественно различны и связи
между ними.
Эти связи могут быть структурными, пространственно-временными, функциональными, каузальными, информационными и
др. Качественно различные подсистемы и элементы, а также неоднородные связи между ними обычно рассматривают в качестве
главного признака, позволяющего отличить сложные системы от
просто больших. И, наконец, у сложных систем имеются свой-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
Глава 2
ства, отсутствующие у их составных частей (подсистем и элементов), что обозначается как эмерджентность (например, у
двух взаимодействующих ладоней появляется свойство, которого
нет у одной отдельной ладони, – способность издать звук хлопка).
Таким образом, сложная система представляет собой нечто
большее, нежели простое объединение частей, в результате чего
появляются свойства, не сводящиеся ни к свойствам каких-либо
их частей, ни к свойствам их суммы, и принципиально не выводящиеся из свойств частей. Источником эмерджентных свойств
является не совокупность элементов как таковых, а способ их
сочетания, то есть структура. Поэтому при разрушении структуры эмерджентные свойства исчезают, тогда как свойства каждого элемента, входившего в систему, не претерпевают изменений.
Следовательно, наличие эмерджентных свойств является свидетельством того, что система цела или, во всяком случае, что в
ней не произошли существенные изменения, перестроившие ее
структуру.
Важной характеристикой любой системы является отсутствие или наличие обратной связи. Под обратной связью понимается такая зависимость, в которой воздействие на некоторый
исходный элемент системы, проходя через опосредующие элементы и тем самым собирая информацию о состоянии системы,
возвращается к исходному элементу и оказывает на него некоторое корректирующее воздействие. В этом смысле говорится о
цепях, контурах или петлях обратной связи. Это можно также
выразить, сказав, что через посредство обратной связи выходы
системы оказывают воздействие на ее входы. Тем самым воздействие на исходный элемент изменяется всякий раз, когда его
собственное действие проходит всю петлю обратной связи и возвращается к первоисточнику. В результате появляется возможность саморегулирования системы.
Различают два типа обратной связи – отрицательную (уравновешивающую) и положительную (усиливающую). В первом случае воздействие, возвратившись по петле обратной связи к первоисточнику, ослабляет его воздействие и стабилизирует систему. Именно так действует большинство регуляторов в техничес-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
103
ких устройствах: например, если температура в камере холодильника становится ниже некоторой заранее заданной величины, то
он отключается. Напротив, в случае положительной обратной связи воздействие первоисточника, возвращаясь к нему, усиливает
его, и его величина нарастает после каждого прохождения по петле обратной связи. Такая ситуация усиливающейся обратной связи может быть также обозначена как «порочный круг».
В частности, положительная обратная связь является механизмом самоисполняющихся пророчеств, о которых уже упоминалось выше. В этом случае прогностическая информация после
ее оглашения становится причиной некоторых целенаправленных
действий, которые создают предпосылки и условия для того, чтобы прогноз стал реальностью. Характерно, что такой сценарий
имеет место именно тогда, когда в прогностической информации
описывается нежелательное или даже катастрофическое развитие событий. Попытка помешать осуществлению того сценария,
который содержится в прогностической информации, становится
«спусковым крючком» («триггером»), запускающим именно этот
сценарий. Правда, чаще всего такой сценарий реализуется при
некоторых дополнительных условиях, о чем речь впереди.
Предварительным условием самой возможности любых
предсказаний является признание того, что, во-первых, мир детерминистичен в принципе, а во-вторых, что связи детерминации,
какими бы сложными и нелинейными они ни были, все же могут
быть некоторым образом постигнуты человеком. С одной стороны, разнообразие методологических подходов к прогнозированию
исторического развития зависит от того, насколько широк спектр
конкретных интерпретаций самого принципа детерминизма и насколько велик арсенал теоретических моделей причинно-следственных связей. С другой стороны, прогнозирование исторического развития любой степени общности тесно связано с теми или
иными представлениями о сложности и, соответственно, системности 5.
Феномен сложности требует дополнительного анализа, и в
случае исследования социокультурных систем ситуация именно
такова. Исследуя социокультурные системы и учитывая их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
104
Глава 2
принципиальную сложность, приходится иметь дело с многоуровневыми зависимостями, о которых говорилось выше. Анализ этих
зависимостей вплотную подводит к общему понятию управления и требует учета его специфики в сложных системах. В самом деле, устойчивое существование системы требует наличия
особого рода воздействий на нее (они могут исходить как из самой системы, так и извне), которые обычно называются управлением, независимо от того, есть ли у соответствующих воздействий наделенный сознанием оператор.
В более строгом смысле управление можно определить как
приведение некоторой системы (включая единичный «простой»
объект как предельный случай) в состояние, соответствующее
некоторой цели, что, естественно, предполагает наличие каких-то
форм сознательной деятельности или ее имитации средствами
самой системы (например, пресловутой «невидимой руки рынка»).
Можно также сказать, что управление – это последовательность
непосредственных (физических) или опосредованных (информационных) воздействий на систему, которые направлены на ее перевод в требуемое состояние для достижения заранее поставленной
цели в соответствии с известными детерминированными законами за определенный промежуток времени.
Во всех случаях главной задачей управления является устранение или, по крайней мере, уменьшение отклонения выходных
величин от требуемых значений, для чего требуется нахождение
необходимой зависимости управляющих воздействий от всех видов возмущений. В зависимости от того, какова цель управления,
оно может быть направлено на сохранение структуры системы,
поддержание в устойчивом состоянии определенного режима функционирования системы и на максимально предсказуемый перевод системы из одного состояния в другое, что соответствует
«достижению цели» в узком смысле (потому что поддержание
устойчивости значений системных параметров – это тоже цель).
Таким образом, понятие управления тесно связано с понятием устойчивости, которое обозначает совокупность таких свойств
системы, как ее способность возвращаться в равновесное состояние при выводе из него некоторым внешним воздействием (го-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
105
меостазис), прочность, надежность, живучесть. В большинстве
искусственных, то есть создаваемых человеком, систем зависимость от поставленной цели очевидна и должна считаться их
неотъемлемым свойством – целесообразностью. Так, целесообразными являются социокультурные системы, само существование которых без учета их цели выглядит бессмысленным. Именно цель определяет и эмерджентные свойства системы, необходимые для достижения цели, а косвенно даже ее состав и структуру.
Действительно, неправильно было бы утверждать, что цель
определяет состав и структуру системы однозначно, но все же
такая зависимость имеет место, причем не только в искусственных, созданных человеком, но и в природных, то есть естественных, системах. И все же понятие цели и его контекст более
наглядны и выразительны в случае искусственных систем. В случае искусственных систем цель – это некое желательное состояние системы, снимающее недовольство людей ее настоящим
состоянием. Понятно, что это будущее состояние системы, достижение которого, как предполагается, требует конечного времени. Сказанное означает, что переход системы из начального в конечное состояние – это некоторая воображаемая траектория,
включающая в качестве точек не только начальное и конечное
состояние, но и множество промежуточных состояний.
Более того, траекторий, соединяющих начальное и конечное
состояние, бесконечное множество. Таким образом, в понятие цели
включаются не только начальное и конечное состояния, но и множество промежуточных состояний между ними, с учетом того что
число соответствующих траекторий, в принципе, бесконечно. Следует, однако, учитывать, что цель в качестве реального будущего
существенно отличается от цели в качестве желаемого будущего.
Понятийным оформлением этого различия является обозначение
первой цели как объективной, а второй – как субъективной.
Это позволяет провести различие между естественными и
искусственными системами: первые стремятся к объективной
цели, и в этом смысле являются самоуправляемыми, а вторые
направляются к субъективной цели управляющими воздействиями. Одновременно становится понятно, почему не любая
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
106
Глава 2
субъективная цель достижима. Субъективная цель может быть
достигнута лишь при том условии, что она, как это ни парадоксально на первый взгляд, принадлежит к классу объективных целей, а не является продуктом свободного, ничем не сдерживаемого воображения. Отсюда следует, что цель недостижима, если
она противоречит законам природы, то есть законам, которым подчиняется сама рассматриваемая система и которые управляют
ее окружающей средой (совокупностью прочих систем).
Понятно, что управление осуществляется не ради самого
управления, а потому, что какие-то свойства и функции системы
считаются неудовлетворительными в том смысле, что система
ведет себя не так, как она должна была бы себя вести во взаимодействии с окружающей средой в целях своего выживания. Иными
словами, режим существования системы оказывается далеким
от оптимального, и задача управляющих воздействий состоит в
том, чтобы перевести систему в состояние, максимально приближенное к оптимальному. В социокультурных системах, невозможных без человеческого фактора, это положение вещей осмысляется с помощью термина «проблемная ситуация». Речь идет о
некотором стечении обстоятельств, которыми недовольны либо
отдельные люди, либо социальные группы, так что именно недовольство является побудительной причиной изменений.
Необходимо подчеркнуть, что проблемная ситуация характеризует субъективное отношение отдельных людей или социальных
групп к реальности. Тем не менее в понятии проблемной ситуации
должен быть учтен и объективный компонент – то состояние реальности (той или иной системы), которое и вызывает недовольство. В самом общем случае задача устранения недовольства
может быть решена двумя способами. Во-первых, можно, не изменяя реальности, оказывать управляющие воздействия на субъект
недовольства, с тем чтобы изменить его восприятие и оценку ситуации. Во-вторых, можно изменить саму реальность, с тем чтобы
если не устранить, то хотя бы уменьшить недовольство субъекта.
Однако простота решений является кажущейся, поскольку за ней
стоят не только различные представления о системном характере
реальности, но и о природе реальности как таковой.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
107
Поэтому весьма важной характеристикой управления является устойчивость режима функционирования системы. В самом общем смысле под устойчивостью подразумевается предсказуемость
функционирования, что требует введения еще некоторых понятий.
Существенно и то, что не существует «управления вообще» в том
смысле, что всякое управление осуществляется на основе и в соответствии с некоторой концепцией. Действительно, никакое управление невозможно без четко поставленной цели, но выбор этой цели,
равно как и определение ее значимости, то есть ее места среди
множества других возможных целей, невозможны без некоторого
общего понимания хода событий. Поэтому управление всегда осуществляется на основе определенной общей концепции, включающей в свой состав и мировоззренческие компоненты.
Управление простой системой является, прежде всего, программным, а программой при этом выступает алгоритм самого
управляющего воздействия. Это означает, что в случае программного управления система подчиняется некоему жесткому алгоритму, на который внешняя среда не оказывает никакого влияния,
а учет возможных возмущающих воздействий уже включен в алгоритм на стадии его создания. Иными словами, при программном управлении не учитываются ни внешние обратные связи, ни
информация о текущем состоянии самой системы (внутренние обратные связи), что делает невозможным ее гибкое поведение. Программное управление характеризуется тем, что при изменениях
внутреннего состояния или окружения системы, снижающих эффективность ее функционирования, она никак не откликается на
эти изменения, не модифицирует ни то, ни другое, точно следуя
задаваемому ей алгоритму.
Напротив, при управлении, которые можно назвать программно-адаптивным, учитываются и внешние, и внутренние обратные связи, хотя управляющий алгоритм является по-прежнему
довольно жестким 6. Это означает, что программно-адаптивное
управление позволяет системе, по-прежнему следующей управляющему алгоритму, изменять саму себя и окружение. Следовательно, в этом алгоритме, в отличие от первого случая, должны
быть предусмотрены различные реакции управляющей программы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
108
Глава 2
на информацию, поступающую по петлям обратных связей, хотя
одинаковой информации всегда может соответствовать только
одна и та же реакция программы. Это увеличивает гибкость функционирования системы, поскольку ее реакция на возмущающие
воздействия зависит от самих этих возмущений при сохранении
однозначности указанной зависимости.
Необходимо подчеркнуть, что и программное, и даже программно-адаптивное управление достаточно эффективны лишь
применительно к простым системам. В случае программного и
программно-адаптивного управления воздействия на входы
системы вызывают предсказуемую ответную реакцию на ее выходах. Напротив, сложные и сверхсложные системы не подчиняются такой простой схеме управления, поскольку на ее выходах
обнаруживаются совершенно непредсказуемые реакции на информацию, приходящую по петлям обратных связей. Это означает,
что сложные и сверхсложные системы обладают такими особенностями функционирования, которые требуют и значительно более сложных типов управления.
Собственно, в общей теории систем одно из определений
сложности системы и заключается в том, что ее отклик на
воздействие оказывается непредсказуемым в соответствии с критериями программного и программно-адаптивного типов управления. Сложная система ведет себя неадекватно потому, что
субъект управления не обладает о ней достаточной информацией. Эту ситуацию можно охарактеризовать иначе, сказав, что теоретическая модель не соответствует реальной системе, что и
делает ее поведение непредсказуемым с точки зрения теории.
В этом случае используется особый тип управления.
Прежде всего необходимо восполнить недостающую информацию и видоизменить теоретическую модель системы. Однако
в этом процессе рано или поздно наступает момент, когда вся
доступная информация оказывается исчерпанной, теоретическая
модель системы усовершенствована, а управление еще не достигло требуемой степени предсказуемости. Выходом из ситуации
является постановка экспериментов с самой системой в качестве
источника информации. Для этого на теоретической модели сис-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
109
темы изучается, что произойдет, если на входы реальной системы оказывать определенное воздействие, и оценивается, каким
будет отклик системы.
Разумеется, это делается чисто теоретически, путем решения уравнений, описывающих реальную систему. Поскольку система сложна, а имеющейся информации о ней недостаточно, то
отклик теоретической модели системы чаще всего бывает иным,
нежели тот, который наблюдается в случае реальной системы,
что и является свидетельством отличия реальной системы от ее
теоретической модели. Поэтому следующим шагом является
включение полученной в результате эксперимента информации в
теоретическую модель системы с целью ее уточнения, то есть
приближения к реальной системе. Технически это делается путем изменения коэффициентов, степеней уравнений, добавления в
уравнения новых членов, а иногда и введения дополнительных параметров. Таким образом, нужное воздействие моделируется не
на реальной системе, а на ее теоретической модели (в принципе,
иногда не только теоретической, но и физической).
Теоретическая модель системы должна откликаться на управляющие воздействия так же, как и реальная. Затем на входы
подается следующее управляющее воздействие (опять же чисто
теоретически) и т. д. вплоть до получения необходимой степени
точности теоретической модели. Фактически в результате такой
циклической процедуры производится упрощение сложной системы. Каждый очередной шаг управляющего воздействия при этом
называется пробным воздействием, а расхождение между откликами реальной сложной системы и ее теоретической модели –
ошибкой. Поэтому описанный метод управления называется методом проб и ошибок.
Следует также сказать об управлении большими системами, которые к тому же являются и сверхсложными. При этом
следует учитывать, что сложная и сверхсложная система, с одной стороны, и большая система, с другой, – это разные понятия.
В управлении этими системами очень большое значение имеет
такое свойство управляющего воздействия, как своевременность.
Дело в том, что управляющее воздействие в случае сложных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
110
Глава 2
и сверхсложных систем требует тестирования на моделях этих
систем. Чем более сложными являются сами модели, тем больше времени необходимо для тестирования.
В результате действительно оптимальное управляющее
воздействие может оказаться запоздалым, что сводит его эффективность к нулю. Может даже оказаться, что время, необходимое
для тестирования управляющего воздействия на модели, заведомо больше времени, которое функционирование реальной системы
отводит на выбор варианта оптимального управляющего воздействия. Единственным способом решения этой проблемы является упрощение модели, что, правда, делая управление своевременным, отнюдь не гарантирует его оптимальности.
И, наконец, для последующего анализа очень существенна
такая ситуация, когда управляющие воздействия должны осуществляться, а цель управления в целом неизвестна, хотя и есть уверенность в том, что эта цель все-таки существует (это очень важно). Такая постановка задачи, естественно, делает управляющий
алгоритм не столь определенным, как того требует действительно оптимальное управление. В этом случае существует два способа выработки управляющих воздействий. Во-первых, можно
просто постулировать цель, которая представляется оптимальной,
и двигаться к ней, используя те алгоритмы управления, которые
эффективны в случае известной цели. Во-вторых, можно изучить
ближайшую окрестность текущего состояния системы с тем,
чтобы определить господствующую тенденцию развития и на этой
основе направление следующего шага, то есть следующего управляющего воздействия 7 .
При анализе процессов управления, особенно в случае сверхсложных систем, следует учитывать также так называемый закон (или принцип) необходимого разнообразия, сформулированный У.Р. Эшби 8. Он основывается на понимании управления в
качестве средства ограничения разнообразия состояний управляемой системы. При этом сложность системы характеризуется количеством состояний, в которых она может находиться,
и количеством комбинаций тех параметров, которые определяют
ее функционирование. Управление предполагает возможность
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
111
учесть все возможные состояния системы, и оператор управления должен быть в состоянии выбрать соответствующее управляющее воздействие как реакцию на каждый сигнал, полученный
от системы.
Вообще говоря, в случае идеального управления, то есть управления с полной информацией о системе, неопределенности в
функционировании системы не должно быть, так что в каждый
момент система должна находиться в строго определенном
состоянии. Однако в действительности управление всегда осуществляется в области, ограниченной некоторыми крайними случаями. С одной стороны, это полное отсутствие управления, а с
другой – идеальное управление, то есть управление с полной информацией об управляемой системе. Где-то между ними следует
поместить реальное управление, то есть управление с неполной
информацией об управляемой системе. Согласно закону (принципу)
необходимого разнообразия, формулировка которого освобождена от технических деталей, не имеющих существенного значения
для последующего анализа, для управления некоторой системой
оператору управления должна быть присуща способность воспринимать и обрабатывать, по меньшей мере, то же количество
различных сигналов, которое может появиться на выходе управляемой этим оператором системы.
Таким образом, оператор управления должен обладать способностью полностью воспринимать и обрабатывать ту информацию, которую система ему предоставляет для выработки
управляющих воздействий. Но это означает, что с увеличением
сложности управляемой системы должна увеличиваться и сложность оператора управления. Можно сказать, что в соответствии
с законом (принципом) необходимого разнообразия производительность оператора управления не может быть выше его производительности в качестве канала передачи информации.
Другая формулировка этого закона (принципа) сводится к
утверждению, что сложность (разнообразие) оператора управления должна быть не меньше сложности (разнообразия) управляемой системы. Следовательно, для управления, приближающегося к идеальному, оператор управления должен обладать максимально
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
112
Глава 2
полной информацией об управляемой системе и ее окружающей
среде, что не всегда возможно, если система усложнилась, а сложность (разнообразие) оператора управления осталась прежней.
В этой ситуации неизбежна потеря управления.
Наконец, при анализе сверхсложных систем, к каковым относятся социокультурные целостности, следует учитывать, что
управление обычно разделяется на направленное (структурное) и
ненаправленное (бесструктурное, диффузное). В первом случае
предполагается, что объект управления обладает определенной
структурой до начала процесса управления и эта структура остается неизменной в течение всего процесса управления. При этом
управляющие алгоритмы направляются на вполне конкретные
элементы системы. Одновременно хорошо распознается оператор управления, и для его выявления достаточно пройти цепочку
управленческих императивов в обратном направлении.
Во втором случае никакой готовой структуры, предназначенной для осуществления управления, у объекта до начала управления не существует, и эта структура возникает и изменяется в процессе управления под его воздействием в результате диффузного
распространения управляющих алгоритмов в системе. Таково,
например, обращение к группе людей и в то же время ни к кому
конкретно, так что под воздействием этого обращения группа определенным образом структурируется. При этом оператор управления может оставаться анонимным либо вообще скрываться за
созданными им знаковыми системами, так что никакая попытка
пройти цепочку управленческих императивов в обратном направлении не сможет его выявить. В большинстве случаев это создает впечатление отсутствия (несуществования) не только оператора управления, но и управления как такового, так что все выглядит как «естественный ход событий».
Применительно к социокультурным системам нельзя не учитывать то обстоятельство, что они не могут считаться самодостаточными и должны рассматриваться как подсистемы и одновременно как некоторый уровень иерархической организации более
сложной системы, в которой, кроме того, могут постоянно возникать и исчезать новые системы. Из этой констатации вытекает
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
113
целый ряд следствий, но для дальнейшего анализа важен учет ограничений, накладываемых на внутренние детерминирующие факторы закономерностями более высокого уровня. Это означает, что
действия внутри рассматриваемой социокультурной системы вызываются, поддерживаются и ограничиваются как внутренней, так
и внешней детерминацией, но в то же время границы области
внутренней детерминации задаются исключительно более высокими уровнями системной иерархии, то есть все же извне.
Не менее существенно и то, что в свете результатов, полученных в ходе исследования сложных систем вообще и в синергетике в частности, обоснованной представляется гипотеза о том,
что управление в самом общем случае представляет собой не
линейный, а вероятностный и ветвящийся процесс 9 . Поэтому
всегда существует некоторая более или менее обширная область,
в границах которой действие может отклониться от сценария,
предписываемого ему детерминирующими факторами всех иерархических уровней. Впрочем, и в границах этой области субъект
отклоняющегося действия испытывает влияние тех или иных корректирующих алгоритмов, призывающих или заставляющих его
минимизировать либо полностью устранить отклонения от наиболее вероятного сценария.
В целом можно говорить о статистическом распределении
тех или иных действий в некоторой области, соответствующей
вероятностям вариантов будущего данной социокультурной
системы и, стало быть, возможностям внутреннего управления
(самоуправления). Что касается внешнего управления, воздействия которого исходят с более высоких уровней системной иерархии, то его следы нужно искать в тех зонах под кривой статистического распределения, где вероятность событий с точки зрения
возможностей самоуправления минимальна. Тем не менее,
откуда бы ни исходили управляющие воздействия, наличие некоторой области возможностей в социокультурной системе, то есть
отсутствие жестко и однозначно заданного сценария развития,
делает прогностическую информацию чрезвычайно важной 10 .
Если исходить из предположения, что любая социокультурная система стремится к состоянию устойчивого существования,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
114
Глава 2
то станет понятно, что наибольшей значимостью для управления
обладают предсказания, описывающие неблагоприятное будущее, поскольку это – информация о возможном отклонении социокультурной системы от состояния устойчивости. Если же такие
предсказания сбываются, то они обязательно запечатлеваются в
коллективной памяти и становятся фактором управления, хотя и
далеко не всегда избавляют от повторения (в том числе многократного) неблагоприятного сценария.
Сложные и тем более сверхсложные системы способны некоторым образом сигнализировать об отклонении режима их функционирования от требуемого или оптимального, то есть определяемого некоторыми объективными законами. Эти процессы
обусловлены прежде всего существованием в системах контуров
или петель обратной связи, которые делают систему еще сложнее и обеспечивают возможность более или менее эффективного
самоуправления 11. Вместе с тем именно обратная связь может
приобретать вид предостерегающей информации (в религиозном контексте – знамений), которая должна быть замечена и
должным образом истолкована операторами управления 12. Точно
так же, то есть в виде предостерегающей информации или, соответственно, в еще большей степени именно знамений, могут выглядеть и управляющие воздействия, исходящие с более высоких
уровней системной иерархии.
Предостерегающая информация не может быть совершенно
явной и полностью однозначной, поскольку это сделало бы воздействие предсказания жестко детерминированным и исключило
бы любую возможность вероятностного осуществления предсказанных событий и ветвления самого хода их развития. Иначе говоря, в этом случае будущее развертывалось бы в соответствии
с безальтернативным сценарием, и его нельзя было бы избежать,
что противоречит не только описанной выше схематической
модели системной детерминации, но и многовековому историческому опыту человечества 13 . Этот опыт свидетельствует о том,
что, по большому счету, ни одно предсказание нельзя считать
фатальным, что всегда существуют варианты его осуществления и что очень многое зависит от качеств того, относительно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
115
кого сделано предсказание, равно как и от его участливого, либо
безучастного окружения.
Таким образом, всякое предсказание является фактором
управления, но в силу сказанного не менее существенно понимание того, как предостерегающая информация воспринимается
человеком, что и как мешает ее восприятию или искажает ее, что
и как люди делают с полученной информацией, и к каким следствиям приводят различные способы обращения с предсказаниями. В истории можно найти огромное количество примеров того,
как при определенных условиях так называемый субъективный
фактор, то есть глухота к предсказаниям, обусловленная организацией психики адресата, их сознательное и последовательное игнорирование или неверное истолкование, причины которого также
почти всегда коренятся в организации психики оператора управления, приводит к поистине катастрофическим последствиям.
Именно поэтому такое большое значение всегда придавалось
умению толковать самые различные формы информации, содержащей предсказания, вплоть до того, что само это умение постепенно стало прерогативой системного или, в некоторых случаях,
внесистемного жречества.
Но не меньший, если не больший интерес представляют те
довольно многочисленные ситуации, когда предсказание и услышано, и, казалось бы, совершенно правильно истолковано, и предприняты энергичные меры для предотвращения осуществления
неблагоприятного сценария, но он все же осуществляется, несмотря ни на что. Более того, это может происходить многократно
(оператор управления дважды, трижды и т. д. наступает на одни
и те же грабли), и даже варьирование контрмер ничего не меняет.
В этих случаях можно говорить о программах или сценариях
будущего, которые, как представляется поверхностному наблюдателю, сами запускаются и сами исполняются, так что субъективный фактор как бы не играет никакой роли (все происходит в
духе известной сентенции о том, что от судьбы не уйдешь, причем речь в данном случае идет о заранее известной судьбе).
Однако такое предположение сводится фактически к утверждению о существовании некоторого класса жестко и однозначно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
116
Глава 2
осуществляющихся предсказаний, сама возможность которых уже
была отвергнута вследствие того, что в социокультурных системах в силу их особой сложности прогностические знания имеют
вероятностный характер, а их осуществление не может быть жестко предопределенным. Между тем это возможно, и предсказание превращается в предопределение (программу будущего) при
выполнении следующих двух условий.
С одной стороны, алгоритм предсказания должен быть записан в неизменном виде архетипа на некоторых носителях, и лишь
при этом условии он будет надежно сохраняться и периодически
воспроизводиться в соответствующей культуре. С другой стороны, этот алгоритм, чтобы всегда приводить к одному и тому же
результату, должен выполняться на определенной, также неизменной структуре психики оператора управления. При соблюдении
указанных условий предсказание в качестве программы будущего не только действует автоматически, но и приобретает полную
власть над своим адресатом, действительно становясь заранее
известной, но, тем не менее, неотвратимой судьбой.
2. Динамика превращенных форм
Эффективным средством анализа системных эффектов, принципиально важных для осмысления процессов предвидения, является категория превращенной формы, которая, несмотря на свой
довольно почтенный возраст, до сих пор сохраняет теоретическую значимость. В частности, она позволяет проследить динамику процессов детерминации в социокультурных системах.
Именно в этом контексте должны рассматриваться те предсказания, которые превращаются в программы будущего, то есть автоматически выполняющиеся алгоритмы. Разумеется, при этом
категория формы, возникшая на заре европейской метафизики, претерпевает существенные изменения.
Как инструмент исследовательского мышления, категория
формы стала результатом специфического философского осмысления того очевидного обстоятельства, что в процессе познания
окружающего мира люди не только определенным образом рас-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
117
членяют все многообразие своих представлений о действительности, выделяют те или иные ее стороны, свойства, внутренние
связи, но и устанавливают определенные отношения между представлениями 14. Однако уже на уровне анализа подразумевается,
что выделяемые стороны, свойства, связи предмета существуют
не сами по себе, а делают данный предмет частью некоторой
совокупности предметов в качестве целого.
Поэтому категория формы обнаруживает весьма существенную связь с фундаментальной для философии проблемой теоретического постижения целостности и сложности. Естественно, такой
подход не может обойтись без обращения к понятию системы и
системных эффектов. Эвристический потенциал категории формы
обусловливается ее свойством быть выражением чего-то другого,
что сближает ее с категорией «явление» во всех его смыслах – от
простого «обнаружения» и «показывания» до «видимости» и «кажимости». Специфика категории формы в этом контексте – способность выявления именно того, как общее проявляется в особенном или единичном, а целое – в части (элементе).
В данном контексте имеются в виду весьма специфические
связи детерминации, осознаваемые в качестве взаимозависимости формы и содержания, делающие философскую категорию
формы важным инструментом философского анализа сложных
иерархических систем. Это и не удивительно, поскольку одной из
главных задач философии с момента ее появления было создание
теоретических моделей согласования целого и частей. Опираясь
на характерный для древнегреческой культуры приоритет зрения,
философия истолковала придание множественности частей некоего единства как «координацию» и «субординацию», как заключение их в некую «оболочку» или обтягивание их некоей «кожей»,
что имело своим результатом появление категории формы в качестве «предела», который ограничивает «материю» в качестве
чего-то самого по себе «беспредельного».
Таким образом, целое и части, единство и множество, общее,
особенное и единичное оказываются взаимосвязанными исключительно в пространстве, что и обусловило тот тип понимания целостности, который характерен именно для классической метафизики.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
118
Глава 2
В теоретических построениях пифагорейцев предпринимается первая попытка выявить в сущем такие характеристики, которые делают его тем, что оно есть, а не чем-то другим. Гераклитов Логос,
в семантическом отношении восходящий в греческому глаголу «лЭгейн» («собирать», «сочетать») и указывающий прежде всего на
структурирование изначального хаоса, также был этапом становления категории формы. Чрезвычайно важен также вклад древнегреческой атомистики, истолковавшей форму в качестве способа
пространственной организации элементов и свойств вещи.
Платоновские термины «эйдос» и «идея» обозначают не только сверхчувственные сущности, располагающиеся в «мире идей»,
но и «формы». И наконец, у Аристотеля категория формы начинает использоваться в явном виде в связи с анализом становления и
объявляется одним из четырех «принципов», «начал» или, соответственно, одной из «причин» всего сущего. Тем самым форма
как «сущность», «субстанция», «бытие» и, следовательно, нечто
неизменное и устойчивое противопоставляется содержанию как
«материи» и «субстрату», то есть чему-то простому, качественно элементарному, подвижному и изменчивому. Тем не менее собственно системный аспект категории формы в ходе описанного
исторического развития оказывается скрытым, и речь идет, как
правило, о некоей изолированной единичной вещи, применительно
к которой и рассматривается взаимосвязь формы и содержания.
Сама категория вещи, то есть обозначение отдельного предмета в качестве определенной, отграниченной от среды, относительно независимой и устойчиво существующей части реальности, имеет очень большое значение для становления европейской
метафизики. Так, М. Хайдеггер, анализируя историю западной метафизики в целом, говорит о трех способах понимания строения
вещи и приводит, по-видимому, исчерпывающий список соответствующих теоретических моделей. Во-первых, это вещь как носитель некоторых признаков или свойств; во-вторых, вещь как
единство известного многообразия ощущений; в третьих, вещь
как сформованное вещество 15.
Согласно Хайдеггеру, «каждый уверен, что он знает: вещь
есть то, вокруг чего собрались такие-то и такие-то свойства. Го-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ñèñòåìíîñòü è óïðàâëåíèå
119
ворят о средоточии вещи. Именно такое средоточие вещи греки,
по-видимому, и называли ôü ýðïêåßìåíïí. Для греков средоточие
вещи было тем, что лежало в основе вещи и притом исконно предлежало в ней. А признаки называются ôÜ óõìâåâçêüôá, то есть
то, что заведомо превзошло вместе с таким-то налично предлежащим и всегда пребывает вместе с ним»16 . Вместе с тем Хайдеггер подчеркивает, что буквальный перевод греческих терминов на латинский язык не избежал опасностей переноса греческого опыта в иную форму мышления, но именно эта форма и стала
определяющим фактором последующего развития.
Отныне вещь предстает как субстанция, окруженная акциденциями, и такая точка зрения становится не только привычной,
но и повторяется в структуре языка и формальной логики. Поскольку мир считается дискретным, то есть «состоящим» из отделенных друг от друга, хотя и взаимосвязанных, вещей, то главным является вопрос о самотождественности этих вещей или об
их индивидуации. В самом деле, вещь, окруженная своими
признаками (свойствами) и словно несущая их на себе, понимается как плотная и непроницаемая пространственная область,
обладающая совершенно четкой локализацией. Точно так же,
свойства вещи, равно как и отношения вещи с другими вещами,
понимаются вещно.
Свойства вещи – это тоже вещи в смысле их плотности,
непроницаемости и четкой пространственной локализации, и они
как будто «прикреплены» или «прилеплены» к вещи-носителю (субстанции). Отношения же в рамках данной схемы – это также четко локализованные пространственные области наподобие нитей
или пружин, хотя и необязательно плотные и совершенно непроницаемые. Поэтому, в отличие от вещей как носителей свойств,
отношения отнюдь не обязательно «видимы» (то есть не обязательно доступны органам чувств), но все же в некотором обобщенном смысле вещны вследствие их телесности (невидимой)
или пространственности.
В описанном контексте формируются и традиционные метафизические концепции абстрагирования и обобщения. В их основе лежит именно теоретическая модель вещи как носителя своих
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
120
Глава 2
признаков (свойств). При этом для метафизической концепции
абстрагирования система признаков считается не органической,
а механической. Иными словами, предполагается, что при добавлении или устранении каких-либо свойств другие свойства не изменяются и качество вещи определяется просто арифметической суммой свойств, которые также суть не что иное, как вещи.
Тогда абстрагирование – это именно устранение, «вычитание»
свойств вплоть до некоторого допустимого порога их численности, ниже которого вещь оказывается бескачественной и в этом
смысле неопределенной, а потому и «невидимой».
Форма как характеристика единичного предмета становится
системной характеристикой лишь в ходе преодоления описанного выше понимания, и именно в этом контексте возникает категория превращенной формы. С ее помощью начинают описываться иные – системные – типы детерминации. Детальное решение
эта проблема впервые получает в учении Г.В.Ф. Гегеля об объективных (всеобщих) формах человеческой деятельности, которые
отождествляются с культурой (правда, недостаточно явно). Отныне логика должна изучать формы мышления, застывшие, кристаллизовавшиеся в человеческой культуре, таким образом становясь «содержательной» или «диалектической»17.
Тем самым предполагается, что логика окажется в состоянии
учесть противоречивый характер перехода формы (мышления) в
содержание (материального объекта). С другой стороны, такая логика претендует на описание и определенной модели процесса образования, то есть превращения всеобщих форм мышления, запечатленных в культуре, в содержание деятельности отдельного человека
благодаря приобщению к сокровищнице «абсолютного духа» (то есть
«культуры» или «бытия»). Но не менее плодотворно использование
категории превращенной формы для анализа процессов управления
и, соответственно, системной детерминации. Интересные и нетривиальные результаты получаются, в частности, в ходе исследования
процессов превращения предсказаний в автоматически запускающиеся и самоисполняющиеся программы будущего.
Первоначально феномен превращенной формы проявил себя
на примере фетишизма, то есть процессов качественных изме-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
121
нений, происходящих с природными вещами, еще не преобразованными трудовой активностью человека, при их вовлечении в
сферу культуры. Целый ряд этих вещей наделялся поистине
сверхъестественными свойствами, становясь сгустками сакрального в качестве идолов. Параллельно происходила сакрализация
и превращение в идолы отдельных людей (вождей и жрецов). Затем в поле зрения исследователей попадают и предметы культуры, то есть вещи, произведенные человеком, но также приобретающие сверхъестественные свойства. Даже человек является
человеком, а не простым биологическим существом лишь потому, что начиная с определенного момента фило- и онтогенеза он
становится носителем сросшихся с ним символов, в которых, как
и в упомянутых выше случаях, «запрессованы» определенные системные отношения.
Качественный скачок в осмыслении концепции превращенной
формы связан с деятельностью К. Маркса, который, как известно,
сначала рассмотрел ее в частном случае – в контексте анализа
товара. Опираясь на герменевтические принципы прочтения гегелевской философской системы, сформулированные Л. Фейербахом,
Маркс в самой общей форме показал, что стоимость товара представляет собой не его неотъемлемое свойство, а отношение между людьми, которое, тем не менее, все же предстает именно как
натуралистически понимаемое свойство товарного тела.
Такой же подход позволил выявить и сущность денег, которые
впервые утрачивают свою таинственность, становясь типичным
системным эффектом. Его типичность заключается в том, что среди
элементов системы, выполняющих одну и ту же функцию, выделяется один, которому она приписывается в качестве его естественного свойства и который именно поэтому репрезентирует собой –
но в превращенной форме – всю систему. На примере анализа
товара Марксом было убедительно продемонстрировано, как символ, указывающий на системную функцию некоторого объекта, срастается с характеристиками, составляющими его вещность.
Эвристический потенциал превращенной формы привел к
целому ряду новых подходов и результатов и в области психологии (теория бессознательного З. Фрейда, концепции символа
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
122
Глава 2
и архетипа К.Г. Юнга и др.). Очень скоро обнаружилось, что
структуры важнейших аспектов психики и социокультурной целостности тесно связаны между собой. Это обстоятельство,
открывавшееся, правда, преимущественно в виде смутной интуиции, стимулировало становление фрейдомарксизма. Не менее существенным оказалось влияние психоаналитической концепции и
на большинство направлений неомарксизма. Так, методология исследования превращенных форм становится основополагающей
в работах Т. Адорно, М. Хоркхаймера 18, А. Зон-Ретеля 19 и некоторых других исследователей, которые, почти не используя соответствующий термин, доказательно продемонстрировали возможности этой методологии.
Ключевой при этом становится констатация отождествления нетождественного, которое проявляется в эффектах замещения, существующих на всех уровнях и во всех частях человеческой культуры в качестве сложной, многоуровневой системы.
Такой подход, будучи развитием традиционной марксистской методологии, позволил противопоставить просветительской концепции
познания как «отражения» не только критику, но и конструктивную
концепцию. В итоге надындивидуальный агент познания, обеспечивающий необходимость и всеобщность его результатов, то есть
объективность, – трансцендентальный субъект – предстал как
точка, образованная сгущением и пересечением многих системных связей. Иными словами, трансцендентальный субъект был истолкован как превращенная форма социальной целостности.
Не менее эффективной категория превращенной формы оказалась и при исследовании идеологии, что, в сущности, восходит к
марксистской парадигме анализа фетишистских форм сознания.
Во многом схожая логика воспроизводилась во французской
(Л. Альтюсер, Э. Балибар, Ж. Деррида и др.) и отечественной
(Г.С. Батищев, В.С. Библер, Э.В. Ильенков, М.К. Мамардашвили
и др.) философии, в той или иной степени испытавшей влияние
марксистской традиции. Однако в итоге концепция превращенной
формы окончательно высвободилась из своего специфически марксистского контекста, став всего лишь теоретической моделью
фундаментальных и универсальных системных эффектов, не ог-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
123
раниченной никакими дополнительными предположениями относительно сущности соответствующей системы.
Но главная заслуга в выделении категории превращенной
формы в качестве предмета специального теоретического анализа принадлежит М.К. Мамардашвили 20. Именно он ввел эту категорию в исследование процессов системной детерминации и
тем самым связал ее с контекстом теории управления, хотя и не
говорил об этом конкретно. К сожалению, его анализ ограничился
по большей части общими констатациями и оценками, которые
затем не были детализированы, но и в этом схематическом виде
предложенный подход оказался работоспособным и эвристически плодотворным.
Уже Маркс в ходе анализа товарно-денежного обращения
подчеркивал, что капитал представляет собой не просто богатство, а самодвижующуюся, самовозрастающую, как бы живую стоимость: «Стоимость постоянно переходит из одной формы в другую, никогда, однако, не утрачиваясь в этом движении, и
превращается таким образом в автоматически действующий
субъект»21. Таким образом, капитал в качестве «автоматически
действующего субъекта» – именно в силу своей специфической
субъектности – представляет собой уже не столько центр, сколько
оператора управления, аналогичного отсутствующему у системы сознанию. Так создается видимость того, что все вращается
именно вокруг капитала и его «невидимая рука» управляет процессом так же, как управлял бы некий наделенный сознанием
живой субъект (правда, здесь потребовалось бы значительно более
мощное сознание, превосходящее человеческие возможности).
Следует указать также на трансцендентальный (надындивидуальный) субъект как эпистемологический аналог капитала: и тот, и другой – «автоматически действующие субъекты».
Именно структуры трансцендентального субъекта обеспечивают внутреннюю дифференциацию и унификацию (обезличение)
сознательных процессов, навязывая им набор взаимосвязанных
единообразных форм. При этом всякий субъективизм исключается уже в самих условиях возможности получения всеобщего и
необходимого знания. Следовательно, и в исследовании
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124
Глава 2
трансцендентального субъекта необходим учет системных эффектов и системной причинности. Системная детерминация порождает внутри системы такие квазиобъекты, которые создают
устойчивую видимость того, что именно они являются причинами всего движения и именно они этим движением управляют.
Как указывает М.К. Мамардашвили, «превращенный, восполненный внешний облик отношений не только отделяется от того
действительного движения, формой которого он является, но и
становится его готовой исходной предпосылкой, независимым
условием. Это – феноменологичное замещение, выполняемое превращенной формой. Синкретизм превращенной формы позволяет
системе действовать без учета или реального проявления всех
ее связей, суммарно. Весь процесс на этом уровне выступает как
реализация свойств превращенной формы, замещающих своим
действием другие уровни системы»22.
Реальные связи и отношения не просто предстают в превращенной форме, – в качестве таковых они становятся репрезентацией социокультурных значений вещи или процесса. Поэтому они
превращаются в объективный программирующий алгоритм,
задающий статистическое распределение человеческих реакций –
как индивидуальных, так и коллективных. Статистический характер
исполнения предсказания означает, что оно может быть автоматически запускающимся и самоисполняющимся лишь при том
условии, что его адресаты находятся в окрестности максимума
кривой статистического распределения.
Этот механизм соответствует тому, что адресаты принимают программирующий алгоритм за абсолютную (или «почти абсолютную») истину, независимо от того, каков его действительный статус. Иначе говоря, программирующий алгоритм становится
автоматически запускающимся и самоисполняющимся лишь при
условии, что он «загружается» в соответствующую его параметрам и определенным образом «настроенную» психику. Но и сам
этот алгоритм, и наиболее восприимчивая к нему психика вместе
с ее «настройками» – всего лишь превращенные формы процессов, происходящих в недрах социокультурной целостности и за ее
пределами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
125
Концепция превращенных форм позволяет понять статистическое распределение степени восприимчивости психики к программирующим алгоритмам как меняющийся показатель соотношения
сознательных и автоматических реакций адресатов. В этом случае социокультурная система воплощает (кодирует) один и тот
же алгоритм своего функционирования (содержание) в различных
знаковых системах (форме). Поэтому программы будущего в качестве неизменных, автоматически запускаемых и самоисполняющихся алгоритмов всегда являются – или становятся – мифами,
что объясняет их живучесть и всеобщность, характерные именно
для мифов в качестве арсенала архетипов, которые, как известно,
считаются вечными.
Как подчеркивалось выше, социокультурная система должна
считаться подсистемой более сложной, иерархически организованной системы, а детерминация в последней имеет вероятностный,
ветвящийся характер, допускающий, помимо прочего, постоянное
возникновение и исчезновение новых подсистем. Тогда истинность
или ложность предсказания (равно как и программы будущего в
качестве частного случая предсказания) определяется его соответствием или несоответствием той системной детерминации,
которая определяется вложенностью социокультурной целостности в объемлющую ее иерархическую алгоритмику.
Так, в случае несоответствия функционирование социокультурной системы становится неустойчивым, и через определенный период времени, если не будут активированы корректирующие алгоритмы, она разрушается и перестает существовать. Следует
особо подчеркнуть, что превращение предсказания в жесткую
программу будущего, предполагая особую восприимчивость
адресата к этому фрагменту информации, предполагает необходимость «настройки» этой восприимчивости как на уровне сознательных, так и на уровне бессознательных процессов человеческой психики.
Можно предположить, что механизмы автоматически запускаемых и самоисполняющихся предсказаний следует искать именно на бессознательных уровнях психики. Ведь автоматизм «автоматически действующих субъектов» в данном случае равнозначен
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
126
Глава 2
бессознательности, которая внутренне дифференцирована, и фрагменты бессознательного распределены между индивидуальными субъектами, так что каждому из них доступен лишь тот или
иной фрагмент. Тем не менее такие фрагменты бессознательной
алгоритмики, хотя и не позволяют человеку понять смысл своих действий в целостности социокультурной системы, реализуются в вещественных и невещественных артефактах культуры.
Повторяемость определенного класса бессознательных
фрагментов у разных субъектов может быть выявлена методами статистического анализа сюжетов культуры в качестве системы алгоритмов. Статистически фиксируемое единообразие
является одним из доказательств как самого распределения некоторой единой информации между различными субъектами, так
и существования у артефактов культуры (в особенности, произведений искусства) нескольких уровней выражения одного и того
же смысла. Последнее обстоятельство и осознается как вечность
мифологических архетипов и сюжетов, лишь меняющих способ и
материю, используемых для их выражения, причем в некоторых
случаях настолько существенно, что выявление самих сюжетов
требует специальной герменевтической работы.
Иначе говоря, необходимое и всеобщее знание считается
таковым именно потому, что не является единственным в своем
роде и не зависит от целого ряда обстоятельств, включая и некоторые «параметры» использующих его индивидов (место
постоянного проживания, культурная среда, родной язык, раса, национальность, пол, возраст, конфессиональная принадлежность, этические нормы). В случае программ будущего в описанном выше
смысле ситуация выглядит аналогично. Автоматически запускаемые и самоисполняющиеся предсказания способны бесконечно
повторяться в неизменном виде именно потому, что они надежно
защищены от статистически детерминированного вмешательства
субъективного фактора.
Более того, программы будущего блокируют такое вмешательство, заменяя его собственными произвольными алгоритмами и тем самым подчиняя себе социокультурную систему и делая ее развитие жестко предопределенным. Но такое подчинение
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
127
жизненных обстоятельств безальтернативному сценарию могло
оказаться невозможным, если бы определенные «параметры»
субъекта столь же автоматически не создавали иллюзию того,
что предсказание представляет собой окончательную истину. Это
означает, что в конечном итоге «отношение уровней системы оборачивается, продукты процесса выступают как его условия,
встраиваются в его начало в виде предваряющих “моделей”,
“программ”... <...> На уровне превращенной формы продукты системы определяются, по сути дела, тавтологически, ими же самими. Превращенные формы обеспечивают стабильность системы и противодействуют ее изменению»23.
Однако понимание программ будущего в качестве превращенных форм позволяет анализировать последние именно в связи
с концепцией развития. Действительно, если, как подчеркивалось
выше, превращенные формы являются препятствием для развития системы, то это подводит к вопросу о том, как выйти из-под
власти их бесконечно повторяющихся алгоритмов. Но тогда все
сводится к проблеме развития, поскольку именно оно гарантированно разрушает сложившиеся превращенные формы. Это, в
свою очередь, приводит к вопросу о том, почему вообще возникают превращенные формы.
Одной ссылки на сложность или даже сверхсложность системы
здесь оказывается недостаточно. Не менее существенно понимание
того, каким образом обеспечивается эта специфическая сложность,
неизбежно порождающая превращенные формы с их стабилизирующей функцией. Представляется, что ключевым здесь является
выделение некоторого элементарного модуля этих систем, построенного благодаря отождествлению нетождественного.
Но нетождественные объекты могут быть отождествлены друг с
другом лишь принудительно, что характерно для социальных систем, построенных, как это описывалось выше, на принципе соперничества. Речь идет о внутренне напряженных системах, находящихся
на пороге своей прочности и именно в таком режиме существования
порождающих превращенные формы в качестве компенсации
напряжений и одновременно операторов управления, которые удерживают систему в состоянии неустойчивого равновесия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
128
Глава 2
Переход через порог прочности при увеличении внутренних
или внешних напряжений выводит систему из этого состояния,
но, в силу ее сложности (сверхсложности) они не разрушают ее,
как можно было бы ожидать, а запускают процесс развития, не
описывающийся программами будущего. В частности, именно
так происходил переход от мифологии «вечного возвращения» к
представлению о линейном историческом времени 24. Тем не менее превращенные формы при этом не исчезают, поскольку не
исчезают напряжения ни внутри, ни вне социокультурных систем.
Иными словами, современные социокультурные системы попрежнему построены на основе принудительного отождествления нетождественного, то есть из прежних элементарных модулей.
Это объясняет столь пристальный интерес современной философии к проблемам насилия и власти, «центризма» и «децентрации», равно как и к проблеме «конца истории». В связи с этим
наиболее актуальным оказывается вопрос о том, почему модерн,
стремясь перейти в постмодерн, сразу же превращается в контрмодерн, блокирующий развитие и активирующий именно программы будущего. По-видимому, уже только эта проблематика дает
основание говорить о сохранении актуальности и эвристической
ценности категории формы, а также ее модификаций для анализа
сложных и сверхсложных систем.
3. Культура как средство управления обществом
Упрек, часто высказываемый в адрес философии культуры и
философской культурологии, состоит в недвусмысленном осуждении абстрактной теоретичности этих дисциплин, их оторванности от нужд повышения культурного уровня населения и проблем
региональной культуры. Совершенно не отрицая наличия в этих
упреках определенной доли истины, нельзя вместе с тем не признавать, что сами они основываются на некоторых неявных представлениях и о сущности культуры, и о ее роли в обществе, которые столь же неявно считаются самоочевидными. Культура при
этом рассматривается вполне инструментально как некоторая
принципиально факультативная деятельность, делающая более
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
129
комфортным и приятным человеческое общение (то есть предстает всего лишь как этикет) и, кроме того, разнообразящая
досуг (то есть отождествляется с искусством, и прежде всего
литературой, а также считается воплощенной в концертной деятельности, включая так называемую художественную самодеятельность, в архитектурных сооружениях и музеях).
Таким образом, у сторонников обозначенной точки зрения
нет никаких сомнений в том, что отсутствие так понимаемой культуры не привело бы к каким-то серьезным проблемам, сделав
человеческое существование просто менее комфортным и приятным.
В более политизированном, но также почти всегда неявном контексте культура выступает как элемент сознательного социального контроля со стороны официальной власти. Предполагается,
что именно культура должна предотвращать или, по крайней мере,
уменьшать возможность появления «нецивилизованных» форм
поведения вплоть до постановки под вопрос легитимности самой
этой власти. И в этом случае считается, что отсутствие культуры, вообще говоря, не является чем-то катастрофичным и может
быть компенсировано другими, более явными и привычными
формами социального контроля вплоть до прямого принуждения.
Обе точки зрения объединяются признанием специфической
важности такого элемента культуры, как институт образования, который должен сделать человека «культурным». При этом
характерно, что если воспитанию «политической культуры» в процессе образования дееспособная власть, как правило, уделяет
большое внимание, то все остальные аспекты культуры в ее
инструментальном понимании нередко рассматриваются «по остаточному принципу» и, вообще говоря, считаются необязательными. Однако, не имея четкого и, что еще важнее, легитимного
понимания сущности и целей культуры, трудно надеяться на получение осмысленных результатов, кроме воспроизводства уже
существующих схем, тем более что в новых или изменяющихся
условиях ценность этих схем может быть нулевой или вовсе отрицательной.
В то же время описанный подход к пониманию феномена
культуры нельзя считать ни добросовестным заблуждением,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
130
Глава 2
которое легко разрушить, ни, наоборот, проявлением как раз недобросовестности в понимании жизненно важных вопросов.
Скорее, имеет место игнорирование особого системного характера культуры, что и порождает устойчивые идеологические иллюзии. Поэтому в последующем изложении акцент будет сделан
именно на проблеме системности в том ее смысле, который,
как представляется, присущ современному состоянию культуры.
Реальность культуры не может быть понята точно так же,
как реальность природы, то есть как нечто самодостаточное и
происходящее «само по себе». Соответственно, считается, что и
строить культуру можно и следует так же, как архитектурно-технические сооружения. Но это не просто неточное знание или его
ограниченность: в самой культуре существуют механизмы, делающие режим ее существования доступным для восприятия только
в превращенных формах самодостаточной наличности. На самом
же деле реальность культуры совершенно не самодостаточна, и
ни одно событие, относимое к сфере культуры, в отличие от природы, не происходит «само по себе», а требует некоторого усилия.
Более того, такое усилие необходимо и для того, чтобы уже случившееся событие (артефакт культуры) продолжало существовать. В противном случае любой элемент культурной реальности
просто разрушается и исчезает.
Именно поэтому исходной точкой понимания феномена культуры является известная бинарная оппозиция естественное/искусственное, в которой культура, в отличие от природы, выступает
именно как искусственное. Но искусственное – это как раз то,
что не существует «само по себе», а требует определенных усилий. Противопоставление сферы культуры в качестве чего-то искусственного сфере природы в качестве чего-то естественного
позволяет понять прежде всего, что культура не дана, а задана
или, точнее, постоянно задается. Поэтому любой синхронный срез
культуры определяется не только тем, что было создано предшественниками, но и тем, что рассматривается данной культурой в
качестве ее цели.
Искусственность культуры может быть описана и несколько
иначе, если вернуться к рассмотрению процессов, определяющих
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
131
человеческое поведение. Можно сказать, что у всех живых
существ, кроме человека, поведение определяется рефлексами –
безусловными (инстинкты) и условными, приобретаемыми в течение всей жизни. Главная особенность обоих типов рефлексов –
их жесткость, подобная логической жесткости неизменных алгоритмов, действующих по принципу «стимул – реакция». По самой
своей сути рефлекторная дуга, даже в случае условного рефлекса, – это такая связь между стимулом и реакцией, которая не может
быть ни изменена, ни, тем более, разорвана без разрушения всего
рефлекторного акта. Иными словами, в области процессов, относимых к естественным, строго запрещена коммутация рефлекторных дуг, которая как раз и лежит в основе специфически человеческого поведения и образует фундамент культуры в качестве
искусственного образования.
Искусственность человеческого поведения может быть
понята как следствие, во-первых, разрыва рефлекторной дуги, а
во-вторых – замены прежней связи какой-либо иной или, в более
сложном случае, различными иными связями. Но это и есть элементарная коммутация, отсутствующая в сфере естественного.
В результате возникает возможность воздействия извне, задающего такое поведение, которое не может возникнуть из рефлексов или их сколь угодно сложной комбинации.Следовательно, соответствующие управляющие коды радикально отличаются от той
императивной информации, которая в естественном состоянии
передается по рефлекторным дугам. Тогда становится более понятным и двухуровневый характер управления человеческим поведением извне: сначала нужно подавить и отсечь естественные
управляющие коды, поскольку лишь после этого появляется возможность заменить их иными кодами 25. Это означает, что культура должна рассматриваться как система диффузного управления социальными процессами, включая и поведение индивидов.
Используя понятие управления для теоретического осмысления
взаимоотношения человека с окружающей средой вообще, можно
обнаружить следы попыток управляющих воздействий уже в самом
начале истории человечества. Впоследствии эти попытки описывались в других терминах (философских, теологических), что скрывало
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
132
Глава 2
присутствующие в них аспекты, относящиеся к управлению, и затушевывало универсальный характер процессов управления не только в
человеческой жизнедеятельности, но и в мире в целом.
Так, уже мифологическая картина мира имеет самое непосредственное отношение к осмыслению процессов управления.
В связи с этим необходимо отметить прежде всего то бесспорное
обстоятельство, что миф был первой попыткой осознания системности мира, включая самого человека в качестве его части.
В сущности, мифология должна быть истолкована как исторически первая алгоритмика такой человеческой деятельности, целью
которой является устойчивое функционирование системы «человек – окружающая среда».
Уже первые формы философского (метафизического) дискурса были следующим этапом осмысления системности мира в
свете представлений об управлении. То, что эти представления
остаются в умолчаниях, выражается в известной статичности
картины мира, сконструированной с помощью категорий сущего,
первоначала (архэ), логоса, бытия, небытия (ничто). Однако одновременно предпринимаются попытки истолкования мышления
в качестве некоторого универсального формообразующего принципа. Отсюда уже всего один шаг до последовательного и явного
описания системности мира через посредство понятия управления, которое на интуитивном уровне воспринимается именно как
придание формы, организация, упорядочение.
Именно выявление изначально неощутимой алгоритмики управления дало толчок формированию представлений о субъекте.
Получив надындивидуальный статус под именем трансцендентального субъекта, на излете метафизики, в гегелевской философии, он становится фактически надмировым оператором управления в качестве абсолютного духа. На том, что за кантовской
концепцией трансцендентального субъекта, а также его модификациями скрывается особым образом организованное и управляемое человеческое общество, особенно последовательно настаивали представители Франкфуртской школы. С этой точки зрения
постмодернизм, очевидно, представляет собой своеобразное философствование в ситуации завершения метафизики.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
133
Не составляет также особого труда выявить проблематику
управления в формировании религиозных представлений и прежде всего концепции сакрального (священного). В современных
подходах, как подчеркивалось выше, сакральное все чаще связывают с сугубо управленческой задачей канализации насилия,
существующего внутри человеческого общества, превращения его
из разрушительного в созидательное. Соответственно, и первоначальные представления о божественном и божествах более или
менее явно соотносятся с насилием, волей, властью и в конечном
итоге – управлением. Впоследствии эти смутные образы отливаются в форму детализированных представлений о Боге в качестве личности и о Божьем промысле, что делает присутствие
проблематики управления очевидным. Будучи частью культуры,
алгоритмы метафизики и религии делают ее оператором управления социальными процессами и поведением индивидов с самого начала человеческой истории.
Культура может быть и объектом управляющих воздействий, что, естественно, приводит к ее изменению, а следовательно и к изменению исходящих от нее управляющих воздействий на социальные процессы. Проблема источников и последствий управляющих воздействий на культуру, которая сама является оператором диффузного управления, имеет много аспектов. В связи с этим zго (референта) и означающего в управляющих кодах культуры, равно как и в управляющих кодах, предназначенных для воздействия на саму культуру. Этот вопрос, в свою
очередь, приобретает особую остроту при переходе от модерна
к постмодерну.
В результате на первый план выходит характерная для постмодерна проблема первичного текста. Действительно, первоначально текст считался вторичным по отношению к реальности
как таковой. Поэтому в рамках такого подхода предполагалось,
что реальность ни при каких условиях не может быть сведена к
тексту, то есть не может выступать в качестве искомого первичного текста. Следовательно, требовалось, чтобы с семиотическими структурами был связан некоторый внетекстовый референт,
который соотносился бы с твердым ядром самой реальности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
134
Глава 2
Впоследствии, как известно, все радикально меняется, и сама
реальность объявляется текстом.
Как недвусмысленно утверждает Ж. Деррида, «чтение не должно ограничиваться удвоением текста, однако оно не имеет права
и выходить за его рамки, обращаясь к чему-то другому – к внешнему объекту (метафизическая, историческая, психобиографическая и прочая реальность) или к внетекстовому означаемому, содержание которого бы возникло (или могло бы возникнуть) вне языка,
то есть, в нашем смысле слова, вне письма как такового. <...> Внетекстовой реальности вообще не существует...»26 .
Если референт знака исчезает или, точнее, отрицается, то
знак указывает только сам на себя, становится самореференциальным знаком, то есть симулякром. Все, что остается от референта: след, который все время ускользает, и бытие как присутствие – радикально «отменяется» на фоне бесконечного мерцания отсутствующего смысла. Тем не менее в таком отрицании
реальности и подмене ее самореференциальными знаками нет, в
сущности, ничего нового. Если требовать, чтобы человек вместо
неподвластной ему реальности работал только с текстами культуры, не задаваясь вопросом об их референте, то получаются
идеологические системы, хорошо известные еще с незапамятных
времен.
Особенно выразительна внутренняя референция в области
тех религиозных и идеологических практик, которые стремились
подогнать реальность под некую начерченную ими «карту»
(а таких практик было и существует в настоящее время немало).
В современных психологических теориях структурные и смысловые модули указанных «карт реальности» квалифицируются как
«мысли-вирусы» (или «вербальные вирусы»), подобные обычным
или компьютерным вирусам: «Вирусы поражают не только тех
людей или те компьютеры, которые являются “слабыми”, “глупыми” или “плохими”. Вирусы обманывают своих электронных
или биологических “хозяев”, поначалу притворяясь, что вписываются в существующую систему или безвредны для нее»27.
Мысли-вирусы порождают фантомы, заменяя реальность
вообще и реальность культуры в частности следами того, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
135
никогда не может репрезентировать себя и потому «может восприниматься как некая отвлеченная “истина” о реальности. Вследствие этого люди начинают рассматривать убеждение уже не как
“карту”, служащую нам ориентиром на каком-то участке территории нашего опыта, а как саму “территорию”»28. Нетрудно видеть, что мысли-вирусы всегда являются симулякрами, это –
знаки текста, ставшего автономным и тем самым не предполагающим никакого жесткого ядра реальности.
Естественно, что «процесс, обладающий внутренней референцией, основан сам на себе или оперирует самим собой. Социальные и психологические системы, обладающие внутренней
референцией (или самоорганизующиеся), конструируют собственную реальность за счет созданных внутри них принципов и правил»29. Это и есть то, что в современном философском дискурсе
называется производством реальности, но что, вообще говоря,
не является современным изобретением. Реальность в полном
соответствии с режимом воздействия мыслей-вирусов (вербальных
вирусов) не просто отрицается, а агрессивно подгоняется под идеологические системы с доминированием внутренней референции.
В ряде случаев это вызывает со стороны никуда не исчезнувшей
реальности совершенно непредсказуемую реакции.
После работ целого ряда мыслителей, но особенно Ж. Бодрийяра, стало почти общим местом утверждение о том, что принцип независимости текста от какого-либо внетекстового референта
соответствует определенной фазе символического обмена. Если
под экономикой понимать не только товарно-денежные отношения,
но включать в содержание этого понятия и знаковую «экономику»
в самом общем смысле 30, то речь идет именно о полном вытеснении из символического обмена потребительной стоимости в
качестве означаемого (референта). Таким образом, исчезает реальность, не создаваемая обменом и не зависящая от него.
Деконструированная система лишается «центра» как точки
привязки и становится «ризомой», состоящей из самореференциальных знаков меновой стоимости – симулякров. Далее, понятно,
что абсолютизм меновой стоимости равнозначен полному забвению бытия и омертвению культуры. Соответственно, в этом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
136
Глава 2
случае культура трактуется как нечто на самом деле нереальное, а потому вполне пластичное и податливое. Рукотворность культуры становится источником многих соблазнов, влекущих к ее
радикальной переделке. В то же время культура, даже при таком
ее понимании, не может считаться результатом сознательных
усилий отдельного человека или арифметической суммой таких
сознательных усилий. Как бы то ни было, именно особым образом интерпретированное положение об искусственном характере
культуры парадоксальным образом мотивирует характерное
раздвоение сознания, мучимого пониманием иных и, вероятно, навсегда упущенных возможностей исторического развития.
С одной стороны, именно представление о культуре как об
искусственной реальности, будучи основанием убежденности в
том, что она не дана, а задана, в противоречивом единстве с инструментальным подходом порождает иллюзорные проекты
одностороннего воздействия на культурную реальность.
Структура такого воздействия чаще всего толкуется чисто
механистически, то есть без обратной связи: культура считается неспособной к отклику на воздействие, то есть весь
процесс управления рассматривается как система без обратной связи. Иначе говоря, культура рассматривается как некая мертвая
вещь, которая в качестве объекта противостоит человеку, выполняющему функцию субъекта действия, что особенно наглядно видно
в представлениях об «индустрии культуры» и в попытках создать
некоторые сегменты массовой культуры с помощью полностью сознательных усилий. Однако такая субъектно-объектная модель значительно упрощает суть реальных процессов.
С другой стороны, понимание принципиально системного
характера культурной реальности проливает свет на скрытые
предпосылки такого инструментального отношения к культуре.
Характерно, что эффекты системности постоянно маскируются,
скрывая сложный характер культуры и поддерживая иллюзорное
представление о возможности сознательного воздействия на нее
с однозначно предсказуемым результатом. Однако иллюзия возможности совершенно сознательного творения культуры и не менее сознательного управления ею рассыпается в прах перед ли-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
137
цом игры системных эффектов, далеко выходящих за пределы
какого-либо, пусть даже самого минимального, сознательного контроля. Поэтому итоговое состояние культуры превосходно описывается не менее известной гегелевской констатацией, согласно
которой в истории люди достигают совсем не тех целей, которые
они первоначально перед собой ставили.
Принципиально важную роль в понимании истоков и особенностей такого состояния играет анализ особого рода структур
жизнедеятельности, которые получили название «целерациональность» и которые именно в европейской культуре имеют очень
важное значение. Как известно, сам термин «целерациональность»
был введен в научный оборот М. Вебером для характеристики
идеальных типов социального действия. В отличие от других
типов – ценностно-рационального, аффективного и традиционного, целерациональное действие считается полностью прозрачным
для его субъекта, так что даже поведение других людей совершенно сознательно используется им для достижения только его
собственных целей. Это считается возможным потому, что, по
характеристике самого М. Вебера, в основе целерационального
действия «лежит ожидание определенного поведения предметов
внешнего мира и других людей и использование этого ожидания в
качестве “условий” или “средств” для достижения своей рационально поставленной и продуманной “цели”»31.
Сама эта цель также рассматривается в качестве прозрачной
для сознания действующего субъекта, представая в виде четких
и однозначных задач. Процесс достижения целей, в свою очередь,
считается подчиненным жесткому алгоритму, каждая часть
которого, равно как и используемые средства, ни при каких условиях не содержит никаких иррациональных вкраплений. Более того,
выражая, очевидно, господствующее умонастроение эпохи, М. Вебер выделяет целерациональность в качестве нормы, тогда как
все прочие типы социального действия рассматриваются в качестве менее значимых.
Хорошо известно также, что эмпирической формой поведения, послужившей для М. Вебера образцом целерациональности,
является поведение человека как индивида, который руководствуется
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
138
Глава 2
исключительно своим эгоистическим, корыстным интересом.
Отмеченная выше нормативность проявляется здесь именно в
том, что целерациональное действие выступает, по сути дела, в
качестве единственной формы поведения, которая, похоже, считается полностью соответствующей «человеческой природе».
Такому представлению соответствует «атомизированная» модель
общества, которое считается образованным из четко отделенных
друг от друга индивидов. Лишь за этими индивидами признается подлинная реальность, тогда как текстура общественных
отношений рассматривается как фиктивная, то есть нереальная.
Как известно, в традиционных обществах строение общественных отношений соотносилось исключительно с социокультурной органикой. Лишь с появлением первых форм капиталистической экономики на смену органике приходит механика, основанная
на приоритете индивидуального перед общим. Согласно новой
концепции общества, получившей широкое распространение и
служащей одной из важнейших составных частей идеологии либерализма, оно считается состоящим из индивидов-атомов («робинзонада»), взаимодействующих между собой так же, как хаотически движущиеся материальные частицы. Это состояние есть,
собственно, «война всех против всех», которая преодолевается
«общественным договором» в качестве типичного целерационального действия.
Описанный процесс дробления и перемешивания может идти
дальше, вызывая разобщенность на более низких уровнях социокультурного единства (или, точнее, того, что от него остается),
так что, строго говоря, в конечном итоге речь должна идти о некоем «индивидуализированном обществе». Автор одноименной
книги З. Бауман пишет: «Как все прочее, человеческие индивидуальности – представления людей о самих себе – рассыпаются на
ряд моментальных снимков, каждый из которых должен вызывать в воображении, нести и выражать собственное значение, чаще
не зависящее от соседнего кадра, чем связанное с ним. Вместо
того чтобы конструировать собственную идентичность последовательно, как делается при постройке дома, – неспешно выстраивая потолки, полы, комнаты, коридоры, – человек стремится че-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
139
рез ряд новых “начинаний” экспериментировать с мгновенно собираемыми и легко разбираемыми формами, нанося один слой
краски на другой; поистине, это напоминает палимпсест древности – текст, написанный на пергаменте поверх другого»32.
То же самое может быть сказано и о культурной идентичности, также приобретающей характер палимпсеста. В этом контексте финальное состояние культуры выглядит довольно необычно.
З. Бауман уповает на завершение десоциализирующей работы
эпохи модерна, фокусируя внимание на «праве выбора собственной идентичности как на единственном универсальном
праве гражданина и человека, на несомненной и неотъемлемой
личной ответственности за этот выбор [причем достичь этого можно] посредством срывания масок и разоблачения сложных механизмов, предназначенных для лишения человека этих свободы
выбора и ответственности»33.
Однако в условиях монопольной легитимности целерациональности в обществе эффективности и потребления, когда именно
деньги являются единственной гарантией свободы выбора (что
подчеркивает и сам З. Бауман), «срывание масок» вряд ли способно что-то изменить, хотя «фокусирования внимания» на личной
ответственности, конечно, «достичь можно». Такой результат
является закономерным итогом эволюции целерационально ориентированной социокультурной системы, которая, пройдя стадию
рынка, когда все элементы системы группируются вокруг капитала, переходит в качественно иную фазу, не слишком точно описываемую термином «постмодерн».
Можно сказать, что культура окончательно утрачивает все
свои устойчивые референты, не воплощается больше ни в Боге,
ни в монархе, ни в государстве, ни в народе и существует как
некий разлитый повсюду флюид. Следовательно, современное
разрушение культуры и утрата культурной идентичности не могут
быть названы историческим переходом в прежнем смысле, поскольку для перехода необходимо не только то, куда переходят, но
и то обладающее определенностью состояние, из которого,
собственно, переходят. Это слом, парадоксально начавшийся до
своего начала.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
140
Глава 2
Удивительно не то, что многие мыслители верили в солидаристский потенциал «индивидуализированного общества», удивительно, что сама возможность этого потенциала длительное
время вообще не обсуждалась – настолько очевидным казался
утвердительный ответ на него. Как еще совсем недавно убежденно и с подчеркнутым сарказмом писал известный теоретик
так называемого «открытого общества» К.Р. Поппер, в ряде влиятельных теорий общества считается, будто социальные науки
изучают некоторые социальные целостности, которые рассматриваются как эмпирические объекты. Тем не менее на поверку попперовский сарказм оказался не слишком обоснованным.
По мнению К.Р. Поппера, рассмотрение социальных целостностей в качестве реальности следует отвергнуть как безоговорочно наивную позицию, поскольку «она совершенно не замечает
того факта, что эти так называемые социальные целостности
являются не эмпирическими объектами, а в очень большой степени конструктами распространенных социальных теорий. <...>
Они относятся к некоторым идеальным объектам, существование которых зависит от теоретических допущений. Поэтому веру
в эмпирическое существование социальных целостностей или коллективов, которую можно назвать “наивным коллективизмом”,
следует заменить требованием, гласящим, что социальные феномены, включая коллективы, следует анализировать с помощью
терминов, говорящих об индивидах, их действиях и отношениях
между ними»34.
Таким образом, получается, что речь всегда должна идти, в
соответствии с крылатым выражением, о «воображаемых сообществах»35. Их «воображаемость» заключается в их «сконструированности», в том, что они – «артефакты», а не «непосредственные данности». На это следует заметить, что вся человеческая культура
состоит из «артефактов», что вовсе не означает, будто она совершенно «нереальна». Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживается неверность предположения, согласно которому никаких «реальных» сообществ на самом деле и вовсе не существует.
Не вдаваясь в детали, укажем лишь на одно общее соображение методологического характера. Сам индивид не является
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
141
неделимой монадой и может быть представлен как объединение
множества частей (например, молекул) и потому с точки зрения
методологического номинализма столь же «нереален», как и общество. В свою очередь, молекулы также представляют собой
внутренне дифференцированные целостности и т. д. Эти простейшие аргументы столь очевидны, что заставляют подозревать, что
за методологическим номинализмом скрываются мотивации скорее идеологического, нежели сугубо научного свойства.
По нашему мнению, отрицание реальности человеческих
сообществ мотивировано – возможно, полубессознательно – некими ценностными предпочтениями. Реальность коллективной
идентичности, пусть и крайне неохотно, закамуфлированно, признается вопреки собственной логике даже теми номиналистами,
которые считают себя наиболее последовательными. Просто речь
идет о противопоставлении «правильной» коллективной идентичности «неправильной», и именно последняя объявляется «воображаемой».
Однако, даже считаясь «воображаемой», коллективная
идентичность новоевропейского типа имеет весьма нетривиальную динамическую структуру, которая воспроизводит на уровне
сообщества динамику надындивидуального субъекта истории в
качестве основания всех социокультурных артефактов. Субъект
глобализации – это в некотором смысле «субъект субъектов», основание всего и вся, так что стандартная схема отсылки к основанию воспроизводится в неизменном виде.
Нетрудно видеть, что требование К.Р. Поппера на самом деле ничем не обосновано, кроме идеологически мотивированного, а потому скрываемого стремления придать дополнительную легитимацию концепции целерационального
действия. В частности, совершенно непонятно, почему «индивиды, их действия и отношения между ними» также не рассматриваются в качестве «конструктов», каковыми они, по
сути дела, и должны считаться. Важно, однако, подчеркнуть,
что здесь имеет место апологетика целерациональности и
принципа соперничества, а в целом речь идет всего лишь о
разновидности идеологии экономизма.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
142
Глава 2
В самом деле, экономические трансакции, являющиеся
продуктом целерационального действия, зависят от таких интерактивных процессов, которые весьма далеки от целерациональности. Это следует хотя бы из того, что апологетика целерациональности имеет целью очищение от всего того, что благодаря
культуре наслаивается на чисто инстинктивные, эгоцентрическистяжательские мотивации индивида. Эти наслоения весьма ощутимо
мешают такому откровенному публичному артикулированию собственного эгоцентризма, которое не сопровождалось бы чувством стыда. Но то, что мешает, существует и свидетельствует
о своем существовании.
Важнейшей социальной функцией стыда является, как известно, удержание индивида внутри определенной социальной группы.
Стыд и, шире, моральные нормы должны удерживать человека
от совершения поступков, разрушающих солидарность, что невозможно без изрядной доли альтруизма. Если же считать социальную группу всего лишь «конструктом», то незачем беспокоиться и о механизмах, производящих и поддерживающих ее солидаристский потенциал. Поэтому в идеологии «индивидуализированного общества» требуется, чтобы четко осознанная, рационально понятая личная выгода мнимо изолированного человека была
не просто явлена, но и легитимирована.
Господство холодного расчета должно быть признано чем-то
законным в качестве средства разоблачения реальности всех тех
социальных действий, которые все еще совершаются независимо
от их экономической эффективности или, соответственно, целерациональности. Любое бескорыстие как нечто нерационально затратное оказывается в «индивидуализированном обществе» под
подозрением именно потому, что оно ставит пределы абсолютному доминированию принципа целерациональности. Все должно пройти проверку рынком, обрести меновую стоимость, то есть стать
продажным, а то, что не продается или не хочет продаваться, следует оттеснить на периферию общественной жизни. В связи с этим,
естественно, без каких-либо дополнительных обсуждений предполагается, что целерациональность способна порождать новую, но
не менее прочную, чем прежде, текстуру общественных связей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
143
На самом деле имеет место совершенно иная ситуация, которая, пожалуй, наиболее выразительно проявилась в скрытых и
явных теоретических предпосылках марксизма как идеологической апологетики экономизма, сколько бы сами его основоположники ни отрицали это обстоятельство и ни стремились выйти
за рамки соответствующей идеологии. Только в такой контекст
может быть вписано то существенное предположение марксистского анализа, которое, похоже, считалось самоочевидной аксиомой
самим К. Марксом. Это – ни на чем, в сущности, не основанная уверенность в том, что экономические (то есть сугубо
стяжательские, целерациональные) взаимосвязи людей
якобы исторически первичны, самодостаточны, и представляет собой единственный механизм, обеспечивающий общечеловеческое единство.
Такая уверенность означает, что общественная связь рассматривается как вторичная, как продукт эгоистических экономических интересов индивидов, которые, конечно же, не считаются
«конструктами». Не испытывая, похоже, ни малейших сомнений в
сказанном, К. Маркс заявляет, что «деньги сами – общественная связь [das Gemeinwesen] и не терпят над собой никакой другой общественной связи»36 . Более того, по Марксу, деньги –
«безличная собственность»: «В виде денег я могу носить с собой
в кармане всеобщее общественное могущество, всеобщую общественную связь, общественную субстанцию»37.
То, что деньги в качестве товара, то есть в качестве капитала «не терпят над собой никакой другой общественной связи»,
может быть, и соответствует действительности (и, очевидно, в
самом деле соответствует). Вопрос лишь в том, каким может
быть результат этой столь напористой и ревнивой нетерпимости.
Впрочем, ответ, хотя и не лежит на поверхности, но все-таки легко угадывается – деньги в качестве товара, будучи продуктом
целерациональных форм жизнедеятельности, могут только разрушать органическую общественную связь и, соответственно,
общественную субстанцию, не создавая взамен ничего устойчивого. Ведь целерациональность основывается на эгоистическом
расчете и не только не порождает солидарность внутри социальной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
144
Глава 2
группы, но прямо противостоит любым формам бескорыстной
солидарности (не терпит ее над собой).
Для целерациональности приемлема лишь асистемная солидарность тайного сговора, ищущего сиюминутную и чаще всего одноразовую выгоду в прорехах докапиталистического, то есть
еще не «индивидуализированного» и потому крайне доверчивого,
общества. Кроме того, не менее очевидно, что деньги в качестве товара, в качестве обособившейся и абсолютно доминирующей меновой стоимости существуют как «общественная связь»
лишь до тех пор, пока не разрушат эту общественную субстанцию окончательно. Сама идеология экономизма может сохранять
устойчивость лишь до тех пор, пока деньги, паразитируя на этой
субстанции, созданной отнюдь не целерациональными формами
жизнедеятельности, не поглотят ее полностью.
Именно в этом разрушительном потенциале, повторимся,
смысл того, что меновая стоимость, подавившая все единичное
и особенное, не будучи на деле социальной связью, «не терпит
над собой никакой другой общественной связи». Это «не терпит»
по отношению к силе, которая в действительности не в состоянии
создать никакую устойчивую общественную связь, и есть необходимость разрушения с тем, чтобы в следующий момент перейти к другой, еще не тронутой тотальной целерациональностью
общественной субстанции и т. д. Парадоксальность рассматриваемой ситуации заключается как раз в том, что люди, вопреки
К. Марксу и стоящей за ним традиции, вступают в отношения друг
с другом далеко не только из соображений голого интереса и
эгоистического расчета, то есть материальной выгоды. Поэтому и мораль «индивидуализированного общества», основанного
на целерациональном поведении, является заемной, созданной
до утверждения принципа экономической эффективности (максимума прибыли).
В связи с этим французский социолог П. Бурдье говорит, вопервых, о материальном (экономическом) капитале и, во-вторых,
о духовном (символическом) капитале, то есть об аккумулированных группой социально мобилизованных духовных ценностях,
объединяющих ее и обеспечивающих режим облегченной ком-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
145
муникации. Чтобы жить сплоченно, люди нуждаются в производстве соответствующих условий, мотивация которого совершенно неподвластна требованиям утилитарной экономической
эффективности и поведенческой целерациональности вообще.
И именно символический капитал передается от одного поколения к другому, обеспечивая и культурную идентичность, и саму
возможность целерационального поведения.
Без формирования чувства групповой солидарности, морали,
героизма, долга, сострадания и жертвенности никакая человеческая группа не может существовать более или менее длительное
время. Деньги не являются, вопреки К. Марксу, общественной
субстанцией именно потому, что они, перерастая свои элементарные
формы и обособляясь в виде особого товара (овеществленной
меновой стоимости), не производят никакого солидаристского
потенциала. Более того, они не могут (в силу своей эгоцентрической целерациональности) и каким-либо образом приобрести его
извне. Если бы человеческие сообщества и в самом деле скреплялись только теми отношениями, которые удовлетворяют требованиям холодного эгоистического расчета и индивидуальной материальной выгоды, они, как это ни прискорбно, может быть, и
существовали бы, но в существенно бестиализированном состоянии
и лишь до тех пор, пока они не «проедят» доставшийся им по
наследству символический капитал. Экономический капитал создает не полюса притяжения, а полюса отталкивания.
Правда, детальное прослеживание системных связей таких,
даже самых возвышенных солидаристских качеств, как совесть,
честь, стыдливость, альтруизм, достоинство немедленно выявляют их практическое значение: они необходимы для выживания
сообщества, которое, в отличие от индивида, в данном случае и
есть подлинная «единица выживания». Но общество порождает характерные механизмы сокрытия этого обстоятельства, поскольку в противном случае система общественных отношений
разрушилась бы. Действительно, уже самые ранние формы обмена, например жертвоприношение и дар, окружены плотным
облаком ритуальных поведенческих и чисто словесных формул,
призванных не только смягчить, но и вообще затушевать их сугубо
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
146
Глава 2
утилитарную, а в случае дара и откровенно меркантильную подоплеку 38. Поэтому эгоистический интерес, начиная с самых архаических форм обмена, подвергается, по удачному выражению
П. Бурдье, «эвфемизации».
Имеет место «общественное неузнавание объективной истины», что и достигается дальнейшим развитием механизмов
сокрытия истины происходящих обменных процессов. П. Бурдье
пишет: «В составе труда по воспроизводству сложившихся
отношений (праздники, церемонии, обмены дарами, визитами или
знаками учтивости и особенно свадьбы), что столь же необходимо
для существования группы, как и воспроизводство экономических основ ее существования, труд, необходимый для сокрытия
функции обменов, занимает не меньшее место, чем труд, потребный для исполнения этой функции»39. Таким образом, именно на
фоне социокультурных структур, сперва опрометчиво объявленных
«экономически неэффективными», происходит характерная инверсия.
Судорожная симуляция сокрытия теперь выглядит как
мимикрия, уравнивающая сугубо экономическое поведение с
целями функционирования именно этих структур. Экономический
капитал нигде не имеет совершенно никаких шансов быть признанным до того, как «общественная субстанция» будет разложена им окончательно и на непродолжительное время (до полного разрушения общественных связей) установится «индивидуализированное общество» со всеми атрибутами его идеологической апологетики. Тем не менее он все же хитроумно добивается
если не своей легитимации, то хотя бы ее правдоподобной симуляции. Такая, по выражению П. Бурдье, «стратегия блефа», симулирующая неэкономическое поведение (благотворительность, меценатство и т. п.), является хотя и косвенным, но чрезвычайно
доказательным свидетельством эффективности консолидирующей
силы символического капитала в его изначальном смысле социально мобилизованных духовных ценностей.
Однако неспособность абсолютизированной меновой стоимости приблизиться к возможностям солидаристского потенциала
настоящего символического капитала приводит к тому, что «индивидуализированное общество» предлагает весьма специфичес-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
147
кий образ реальности. Субъекту доведенного до предела целерационального действия реальность уже не может открыться как
набор «центрированных» уровней, то есть как «центрированная»
система с капиталом в качестве ее «автоматически действующего субъекта». Реальность для него – ветвящаяся многомерная сеть, узлы которой, в свою очередь, представляют собой сети
и т. д. Наиболее популярным, но, впрочем, далеко не единственным обозначением такой модели реальности стала «ризома». Популяризация такого видения должна, безусловно, считаться заслугой постмодернистского философствования, всех последствий
чего оно, вероятно, и не предвидело.
В свете интересующей нас проблемы особое внимание следует обратить на то, что при последовательном пренебрежении процессами, обеспечивающими и поддерживающими солидаристский
потенциал, формируются условия, делающие распад социальной ткани
и глобальную финальную катастрофу неизбежными. В сущности,
можно говорить о потере управления, что, собственно, и описывается как переход от модерна к постмодерну. Это заметно оживляет
не только апокалиптические настроения, но даже различные архаичные гадательные практики. Более того, налицо нагнетание апокалиптических умонастроений, прежде всего через средства массовой
информации и произведения искусства. Правда, формируется особая постмодернистская апокалиптика, которая, хотя и сохраняет
связь с традиционными апокалиптическими моделями глобальной
финальной катастрофы, но имеет целый ряд специфических черт.
Примечания
1
См., в частности: Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность
системного подхода. М., 1973 ; Гиг Дж. ван. Прикладная общая теория систем :
в 2 кн. : пер. с англ. / под ред. Б. Г. Сушкова, В. С. Тюхтина. М., 1981 ; Майнцер К. Сложносистемное мышление: Материя, разум, человечество. Новый синтез : пер. с англ. / под ред. и с предисл. Г. Г. Малинецкого. М., 2009 ; Skyttner L.
General Systems Theory: Problems, Perspectives, Practice. 2d ed. Singapore, 2005.
2
Подходы к такому пониманию содержатся в работе: Мамардашвили М. К.
Анализ сознания в работах Маркса // Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию... М., 1990.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2
148
3
Примером такого центра управления в экономике является капитал, выступающий, согласно известной характеристике К. Маркса, в качестве «автоматически действующего субъекта».
4
В изложении принципов системного подхода мы опираемся на работы: Антонов А. В. Системный анализ. М., 2004 ; Анфилатов В. С., Емельянов А. А., Кукушкин А. А. Системный анализ в управлении. М., 2002 ; Тарасенко Ф. П. Прикладной системный анализ: (Наука и искусство решения проблем). Томск, 2004.
5
См. об этом, например: Николис Г., Пригожин И. Познание сложного:
Введение / пер. с англ. В. Ф. Пастушенко. Изд. 3-е, стер. М., 2003 ; Князева Е. Н.,
Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. М., 1994.
6
См., например: Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах / пер.
с англ. Г. Б. Рубальского ; под ред. И. А. Ушакова. М., 1974. С. 129–130.
7
См.: Тарасенко Ф. П. Указ. соч. С. 82–83.
8
Эшби У. Р. Введение в кибернетику / пер. с англ. Д. Г. Лахути ; под. ред.
В. А. Успенского ; предисл. А. Н. Колмогорова. М., 1959. С. 293–302.
9
См. об этом, в частности: Пригожин И. Конец определенности: Время,
хаос и новые законы природы / пер. с англ. Ю. А. Данилова. Ижевск, 2001 ; Его
же. Определено ли будущее? : пер. с англ. М. ; Ижевск, 2005 ; Князева Е. Н.,
Курдюмов С. П. Синергетика: Нелинейность времени и ландшафты коэволюции. М., 2007 ; Их же. Основания синергетики: Человек, конструирующий себя
и свое будущее. М., 2006.
10
О роли прогностической информации в функционировании социокультурных систем см., в частности: Бестужев-Лада И. В. Поисковое социальное прогнозирование. М., 1984 ; Его же. Нормативное социальное прогнозирование.
М., 1987 ; Его же. Альтернативная цивилизация: Пути преодоления глобальных
проблем современности. М., 1998.
11
О некоторых проявлениях обратной связи в сложных и сверхсложных
системах см.: Пигалев А. И. Бог и обратная связь в сетевой парадигме Грегори
Бейтсона // Вопросы философии. 2004. № 6. С. 148–159.
12
См. об этом, в частности: Alexander A., Roberts M. High Culture: Reflections
on Addiction and Modernity. Albany, NY, 2003 ; Bourguignon E. Religion, Altered
States of Consciousness, and Social Change. Columbus, Ohio, 1973 ; Goodman F.
Ecstasy, Ritual and Alternate Reality. Bloomington ; Indianapolis, Ind., 1988 ; Lewis
I. M. Ecstatic religion: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism.
Harmondsworth, 1971 ; Lieb M. The Visionary Mode: Biblical Prophecy,
Hermeneutics, and Cultural Change. Ithaca, NY, 1991.
13
Речь идет в основном о религиозном опыте, в рамках которого интерес
к прогностической деятельности не ослабевал никогда; см., например: Goodman F.
Op. cit. ; Lewis I. M. Op. cit.
14
См.: Кураев В. И. Диалектика содержательного и формального в научном познании. М., 1977.
15
См.: Хайдеггер М. Исток художественного творения // Хайдеггер М.
Работы и размышления разных лет / пер. с нем. А. В. Михайлова. М., 1993. С. 64.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Системность и управление
16
149
Там же. С. 57.
Наиболее последовательно и ясно такое понимание изложено в кн.: Ильенков Э. В. Диалектическая логика: Очерки истории и теории. М., 1974.
18
Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения: Философские
фрагменты / пер. с нем. М. Кузнецова. М. ; СПб., 1997.
19
Sohn-Rethel A. Geistige und kцrperliche Arbeit: Zur Theorie der
gesellschaftlichen Synthesis. Frankfurt a. M., 1970 ; Sohn-Rethel A. Warenform und
Denkform. Frankfurt a. M., 1971.
20
Фундаментальная энциклопедическая статья М.К. Мамардашвили была
поистине пионерской в этом отношении; см.: Мамардашвили М. К. Форма превращенная // Философская энциклопедия. М., 1970. Т. 5. С. 386–389.
21
Маркс К. Капитал. Т. 1 // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. М., 1960.
Т. 23. С. 164.
22
Мамардашвили М. К. Превращенные формы: (О необходимости иррациональных выражений) // Мамардашвили М. К. Как я понимаю философию...
М., 1990. С. 324.
23
Там же. С. 325.
24
См. об этом: Элиаде М. Космос и история: Избранные работы / пер. с
фр. и англ. А. А. Васильевой, В. Р. Рокитянской, Е. Г. Борисовой. М., 1987.
25
См.например, интерепретацию концепции тормозной доминанты в работе: Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории: (Проблемы палеопсихологии). М., 1974.
26
Деррида Ж. О грамматологии / пер. с фр. Н. С. Автономовой. М.,
2000. С. 313.
27
Дилтс Р. Фокусы языка: Изменение убеждений с помощью НЛП / пер. с
англ. А. А. Анистратенко. СПб., 2002. С. 207.
28
Там же. С. 202.
29
Там же. С. 217.
30
Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть / пер. с фр. и вступ. ст.
С. Н. Зенкина. М., 2000 ; Его же. К критике политической экономии знака / пер.
с фр. Д. Ю. Кралечкина. М., 2003.
31
Вебер М. Основные социологические понятия // Вебер М. Избранные
произведения / пер. с нем., сост., общ. ред. и послесл. Ю. Н. Давыдова, предисл.
П. П. Гайденко. М., 1990. С. 628.
32
Бауман З. Индивидуализированное общество : пер. с англ. / под ред.
В. Л. Иноземцева. М., 2002. С. 109.
33
Там же. С. 119.
34
Поппер К.Р. Предположения и опровержения. Рост научного знания
/ пер. с англ. А. Л. Никифорова, Г. А. Новичковой. М., 2004. С. 564–565.
35
Весьма характерны, например, инвективы влиятельного теоретика «открытости» К.Р. Поппера против тезиса о реальности человеческих сообществ;
см., в частности: Поппер К. Р. Нищета историцизма / пер. с англ. С. А. Кудриной.
М., 1993.
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2
150
36
Маркс К. Экономические рукописи 1857–58 гг. // Маркс К., Энгельс Ф.
Соч. 2-е изд. М., 1968. Т. 46, Ч. I. С. 167.
37
Там же. М., 1969. Т. 46. Ч. II. С. 411.
38
Применительно к ритуальной практике дарения процедуры сокрытия истины анализировались, в частности, в работах М. Мосса; см.: Мосс М. Очерк о даре:
Форма и основание обмена в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен.
Личность: Труды по социальной антропологии / пер. с фр. А. Б. Гофмана. М., 1996.
39
Бурдье П. Практический смысл / пер. с фр. А. Т. Бикбова [и др.]. СПб.,
2001. С. 221.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ÃËÀÂÀ 3
ÇÀÂÅÐØÅÍÈÅ ÌÎÄÅÐÍÀ
1. Ìîäåðí è êîíöåïöèÿ ÷åëîâåêà
Предшествующий анализ подвел к необходимости более
точной характеристики того, что называется модерном, и, соответственно, к вопросу о том, как понятие модерна связано с
понятием постмодерна. Прежде всего, необходимо подчеркнуть,
что термин «модерн» (англ. «modernity», нем. «die Moderne», фр.
«modernité»), связываемый с Просвещением 1 и обозначающий
эпоху, для которой характерно перманентное состояние модернизации, с трудом поддается однозначному определению. В сущности, термин «модерн» может быть также переведен как «наше
время», «современность», то есть всего лишь некоторый качественно своеобразный исторический период, который просто «приходит на смену» другим периодам. Между тем есть веские основания считать, что модерн – это цивилизационный проект, то есть
результат совершенно сознательных проектных усилий, а не
естественно наступившая эпоха. Разумеется, это не означает, что
в цивилизационный проект, как, впрочем, и в любой другой, не
вмешиваются случайности, но признание такого вмешательства
отнюдь не отменяет его существования в качестве вполне определенного – и по своим истокам, и по своим задачам – глобального сценария будущего.
Косвенным свидетельством в пользу гипотезы о том, что
модерн является отнюдь не результатом стихийного стечения
обстоятельств, то есть чем-то естественным, а именно цивилизационным проектом, то есть чем-то искусственным, является
то, что в большинстве подходов к его осмыслению внимание
обращается на весьма нетривиальные характеристики нового менталитета, прежде всего на особую связь рациональности с современностью 2. Весьма сомнительно, что такая связь могла возникнуть чисто стихийно. Кроме того, в качестве основных обычно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
152
Глава 3
подчеркиваются такие признаки модерна, как индивидуализм,
то есть плюрализм нравов, автономность человеческого разума
и поведения, преобладание в мотивации поступков индивида принципов субъективно-идеалистической философии и такая степень
личной свободы, которая обеспечивает неотъемлемое право на
критику чего угодно без каких-либо ограничений. Критика в культуре модерна включается в комплекс идей о творческой природе
человеческого разума, который, однако, после образцовой проработки проблемы И. Кантом считается принципиально конечным
со всеми вытекающими отсюда последствиями.
В западной философии понятие модерна традиционно связывается с концепцией Г.В.Ф. Гегеля (хотя, насколько можно судить,
оно им самим не использовалось, во всяком случае систематически) и считается не просто синонимом Нового времени, но особым типом общества и культуры, порождающим прежде всего
историю как постоянную устремленность к будущему, как постоянное производство новизны 3. Модерн как определенный тип
западной цивилизации начинается с момента завершения Средневековья и высвобождения людей из традиционных социальных
ячеек, что потребовало принципиально иных типов социального
управления. Разрушение традиции и традиционных форм религии,
без чего не могут существовать никакие разновидности общинного уклада жизни, составляет суть негативистского компонента
модерна и, как следствие, его секулярного характера. Его проектный компонент заключается в стремлении создать новые формы социальности из индивидов, которые после разрушения прежней социальной ткани провозглашаются автономными и предельно свободными (так, в частности, формируется концепция нации в
отличие от того, что прежде существовало в качестве народа).
Понятно, что модерн, несмотря на пафос безостановочного
стремления к новизне, жизнеспособен лишь до тех пор, пока имеются традиционные сегменты своего общества или другие традиционные общества, которые можно разрушать, создавая из их
обломков новую социальность. Поэтому модерн принципиально
экстенсивен, что ярче всего выражается в его стремлении к территориальной экспансии, и развитие останавливается, если боль-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
153
ше не остается традиционных обществ, которые можно разрушать
и затем использовать в качестве строительного материала. В самосознании самого модерна вопрос о том, что должно происходить
и как следует действовать при приближении к границе исторического развития, не только никак не разрешается, но, в сущности, и не
ставится, поскольку экстенсивное развитие априори предполагается бесконечным. Именно в контекст неограниченного во времени
производства новизны и должна встроиться концепция человека,
которому, чтобы это производство стало возможным, приписывается автономность и индивидуальная нравственность.
В эпоху модерна место традиции и религии в качестве среды, объединяющей людей, занимает целый ряд ограничивающих
идей и институтов, прежде всего право, которое должно максимально эффективно регулировать взаимоотношения самодостаточных индивидов. Отныне даже государство, став сугубо секулярным, должно подчиняться правовым нормам, которые свободны от малейших следов сакрального. Поэтому отвечающая
задачам модерна концепция человека последовательно опирается не на постулат о связи с Богом, а на понятие одинаковой для
всех людей и неизменной «человеческой природы», которая, как
считается, может быть облагорожена внешне, но принципиально
не может быть улучшена с помощью культуры.
Нетрудно видеть, что модерн отнюдь не просто констатирует
наличие неизменной «человеческой природы». На самом деле
он старательно конструирует ее, при этом, вопреки реальному
положению дел, объявляя результат конструирования чем-то естественным, существовавшим всегда. Принципиально важно и то,
что, считая «человеческую природу» неизменной, модерн отказывается работать над ее улучшением, считая эту цель недостижимой. В условиях модерна впервые в истории создаются условия,
которые не препятствуют, а благоприятствуют постоянному обновлению лишь так называемого духа времени, а возможности
наук о природе используются для преобразования окружающей
действительности, включая и сферу общественных отношений.
Все эти идеи сопровождают самое характерное свойство
модерна – настоящий культ творимой человеком новизны, процесс
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
154
Глава 3
производства которой описывается концепцией прогресса 4. Новизна, в свою очередь, считается продуктом развития, которое
становится не менее существенным идеалом модерна. В связи с
культом рукотворной новизны эпоха модерна верит не только в
плюралистическую модель развития, то есть в наличие у развития нескольких вариантов, но и в способность именно человека
проектировать это развитие и управлять им. Понятно, что в таких
условиях существенно возрастает значение прогностических оценок, касающихся конкретных вариантов дальнейшего развития.
Следует подчеркнуть, что возможности любой прогностической оценки обусловливаются исключительно наличием концептуальной определенности относительно рассматриваемых процессов.
При этом используемая экспертом концептуальная модель вполне
может задавать такое видение глобального исторического процесса, которое существенно отличается от картин как публично предлагаемых реальными субъектами истории, так и определяющих
понимание этими субъектами своих собственных действий. Более
того, в некоторых ситуациях сами субъекты истории вполне могут
быть всего лишь проводниками внешних тенденций и средствами
достижения чуждых им целей, хотя сами субъекты при этом будут
упорно считать себя самостоятельными, ни от чего и ни от кого не
зависящими политическими игроками. Поэтому представления
субъектов глобального исторического процесса о том, какова их
роль в этом процессе и каковы их подлинные цели, едва ли могут
служить основой серьезной аналитической работы.
Весьма симптоматично, что непременным компонентом указанных представлений, все больше претендующих на статус некоей фундаментальой идеологии, являются базовые концепции
синергетики и прежде всего концепция самоорганизации, которая
применяется и к социальным системам. Хотя синергетическая
концепция социальной самоорганизации должна быть отнесена уже
к культуре постмодерна, она неявно вовлекается в спор о разграничении естественных и искусственных социальных систем, который, как будет показано ниже, «задним числом» имеет очень
важное значение для понимания сути цивилизационного процесса
именно модерна и присущих ему методов прогнозирования.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
155
Более того, идеологические следствия синергетической концепции социальной самоорганизации имеют многочисленные точки соприкосновения со своеобразной метафизикой, порождающей
парадоксальную, но твердую веру в созидательную силу хаоса,
индивидуализма и соперничества. В этом смысле в синергетической парадигме было артикулировано то понимание сущности
социальных отношений, которое на самом деле возникло значительно раньше самой синергетики, определило становление идеологии модерна и обусловило его переход в постмодерн.
Действительно, распространение синергетической парадигмы
на область социальных и гуманитарных наук привело к возникновению нетрадиционных, на первый взгляд, мыслительных комплексов, в которых синергетика используется в качестве последнего довода для разрешения некоторых проблем, характерных
именно для указанных наук. К числу таких проблем относится
прежде всего динамика взаимосвязи естественного и искусственного в функционировании человеческого общества, от способа
теоретического осмысления которого очень многое зависит как в
понимании его сущности и законов развития, так и в разработке
новых подходов к социальному управлению. В этой проблеме
влияние синергетики проявляется, главным образом, в резком противопоставлении социальной самоорганизации, которая рассматривается как нечто естественное, поскольку считается возникающей «сама собой», социальному управлению, которое считается искусственным процессом, поскольку привносится извне и
предполагает наличие некоторого субъекта, правда, чаще всего
коллективного.
Соответственно, со ссылками именно на синергетическую
парадигму проводится различие между естественными и искусственными социальными системами по критерию их устойчивости.
Естественным социальным системам, которые, согласно такому
пониманию, возникают в результате самоорганизации, приписывается предельно высокая устойчивость, тогда как искусственные социальные системы рассматриваются в качестве неустойчивых и потому недолговечных. Заключительным логическим
ходом этих рассуждений является весьма своеобразная расстановка
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
156
Глава 3
ценностных приоритетов, мотивы которой, похоже, лежат за
пределами собственно теоретического дискурса. В результате
наиболее гибкими и, следовательно, самыми живучими предлагается считать именно те социальные порядки, в которых доля
самоорганизации в ее синергетическом понимании, то есть доля
стихийности (детерминированного хаоса), велика.
Последующее изложение представляет собой попытку показать, что в сверхсложных системах, к которым должно быть
отнесено человеческое общество, существуют состояния, возможность исчерпывающих объяснений которых на основе принципов
синергетики вызывает серьезные сомнения. Особое место в ряду
таких состояний занимает существование общества в преддверии конца времени (конца истории), который, как подчеркивалось выше, в большинстве традиций считается предвещенным
и связывается с полным обрушением всех социальных систем.
Весьма показательны те образцы преимущественно естественных и преимущественно искусственных социальных порядков, на которые обычно ссылаются для подтверждения описанных выше ценностных приоритетов. К первой группе относят
мораль, право, денежное обращение, рыночную экономику (особенно часто) и даже сами общество и государство. Во вторую
группу включаются созданные на основе некоторого плана, жестко управляемые социальные порядки, в основе которых в качестве улики обычно обнаруживают те или иные модели крайне авторитарных иерархий 5. Понятно, что в соответствии с критерием
фатального недостатка детерминированного хаоса ко второй группе следует отнести и все долгосрочные сценарии будущего.
В итоге утопическим должно было бы стать содержание любого
цивилизационного проекта.
Точно так же всякий смысл должно было бы окончательно
потерять и любое долгосрочное, стратегическое планирование,
поскольку оно, как и все утопии, принятые к исполнению, весьма
существенно снижает долю детерминированного хаоса в социальных порядках и тем самым ограничивает процессы самоорганизации. Однако вопреки этим выводам, претендующим на мировоззренческое значение, в действительности никакого отказа ни
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
157
от долгосрочного, ни даже от краткосрочного планирования не
происходит. На фоне того обстоятельства, что мир буквально наводнен разнообразными сценариями будущего, такого отказа, кажется, и не предвидится. Более того, оказывается, что в определенных условиях – в ограниченных пространственных областях и
на сравнительно непродолжительное время – осуществимыми
оказываются самые фантастические алгоритмы управления будущим, что выражается в известной парадоксальной формуле об
осуществимости утопий.
В сложных и сверхсложных системах, к которым относятся
общественные системы, действительно существуют области свободы, в границах которых системные зависимости сравнительно
пластичны, то есть поддаются преобразованиям с помощью управляющих алгоритмов, совершенно не согласующихся с собственной алгоритмикой соответствующих систем. Реальность таких
областей была раньше всего осознана в теистических религиях, в
богословских системах которых присущая этим областям парадоксальная пластичность чаще всего обозначается термином
«Божье попущение». В секулярном дискурсе это свойство человеческого общества в качестве сверхсложной системы считается настолько самоочевидным, что в большинстве случаев даже
не называется в числе предпосылок социального управления.
Между тем понятно, что лишь благодаря этому свойству можно
рассуждать о множестве различных, часто противоречащих друг
другу моделей политического устройства или экономики в качестве осуществимых проектов, а не игры праздного ума.
Правда, на практике речь всегда идет о «хороших» («естественных», «реальных») и «плохих» («искусственных», «утопических») проектах, причем критерием различения между ними является их соответствие именно собственной алгоритмике общества
в качестве сверхсложной системы. При этом все выглядит так,
будто указанная алгоритмика известна только создателям или
сторонникам «хороших» проектов, на этом основании выступающим в качестве единственных легитимных критиков «плохих»
проектов. Характерно, однако, что само разделение проектов на
«хорошие» и «плохие» почти никогда нельзя провести заранее,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
158
Глава 3
и оно происходит в зависимости от того, какие проекты после попытки их осуществления считаются удавшимися, а какие – нет (а
это тоже не такой простой вопрос, как кажется на первый взгляд).
Единственной возможностью провести указанное разделение до
осуществления проектов является обращение к «человеческой
природе», о важной роли которой уже говорилось и которая, выражаясь в хайдеггеровском стиле, считается тем сущим, по которому должны быть прочитаны собственные алгоритмы общества
в качестве сверхсложной системы.
В концепции «человеческой природы» подчеркивается, что
имеет место всего лишь описание уже имеющегося и одинакового у всех людей естества, которое, конечно же, должно учитываться во всех попытках сознательного вмешательства в общественные процессы 6. Лишь тогда управляющие алгоритмы будут
совпадать с алгоритмами самоорганизации, и, следовательно, создаваемые социальные порядки окажутся устойчивыми и долговечными. Однако в ходе непредвзятого анализа обнаруживается,
что это «естество» и в самом деле содержит явственные следы
активнейшего конструирования, в результате которого возникает
довольно сложная модель личности, одни свойства которой подавлены, а другие выведены на первый план.
Таким образом, сложное системное образование, сочетающее в себе естественные и искусственные свойства, выдается за
нечто не только чисто естественное, но и не поддающееся воздействиям со стороны культуры. История этого конструирования
очень интересна и поучительна, но во всех своих деталях требует
отдельного исследования. Здесь отметим лишь, что началом этого
процесса следует считать эпоху Возрождения, когда возникает
весьма нетривиальное понимание взаимоотношения человека и
окружающей среды. Именно от этого времени следует отсчитывать и начало всех концепций, в которых человек отождествляется с самодостаточным индивидом.
Суть возрожденческого подхода к пониманию человека состоит в парадоксальном отрицании его устойчивости и неизменности вплоть до превращения его сущности в некую пустоту, способную принимать в себя любое содержание, приходящее извне
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
159
(Пико делла Мирандола). Иными словами, возникновению концепции «человеческой природы» предшествовало понимание человека в качестве чего-то не субстанциального, а принципиально
функционального и в этом качестве неопределенного в той мере,
в какой неопределенной является именно пустота. В то же время
неопределенность в силу отсутствия у нее качеств универсальна,
то есть одинакова во всех своих проявлениях.
Такой подход обосновывает понимание, согласно которому
любой человек должен считаться продуктом среды в качестве
стечения обстоятельств. Считается также, что в силу неопределенности человека он не может быть обременен никакими установками и условностями, препятствующими достижению цели
(Н. Макиавелли). Ради достижения цели он не только приспосабливается к среде, но, воздействуя на самого себя, добивается улучшения качества своей приспособляемости. Апофеозом описываемого хода мысли несколько позже стала концепция «чистой доски»,
на которую окружающая среда беспрепятственно наносит свои
знаки (Дж. Локк). В итоге человек рассматривается как существо,
всего лишь так или иначе реагирующее на воздействия извне.
Этот последний вывод является одной из причин того, что в
ходе дальнейшего развития возникает вполне определенная концепция «человеческой природы», уже обладающей некоторым
содержанием. Этим содержанием оказывается набор инстинктов,
то есть совокупность реакций на воздействия окружающей среды, которые квалифицируются как естественные (Г. Гроций,
Т. Гоббс). Затем цель, к которой стремится человек, постепенно
превращается в утилитаристски понимаемую пользу (И. Бентам).
В результате понимание «человеческой природы» складывается
окончательно, а сам человек становится «разумным животным»,
движимым чисто гедонистическими побуждениями. Хотя «человеческая природа» перестает быть пустой и в этом качестве (вернее, в отсутствие каких-либо качеств) совершенно неопределенной, у нее, как предполагается, сохраняется достаточно степеней
свободы для того, чтобы эффективно приспосабливаться к окружающей среде. Так были подготовлены все предпосылки для
появления концепций Т. Мальтуса и Ч. Дарвина, которые, как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
160
Глава 3
известно, с самого начала, помимо собственно научных, имели
социальные контекст и подтекст.
Весьма существенным аспектом описанного представления
о «человеческой природе» является подчеркнутое и настойчивое
отрицание самой необходимости какого бы то ни было трансцендирующего усилия, которое приподнимало бы человека над его
«человеческой природой» в качестве избирательно культивируемых инстинктов. Поздние последствия отрицания такой необходимости представлены известными взглядами маркиза де Сада
и Ф. Ницше, которые в духе некоего антропологического позитивизма призывали рассчитывать в человеке только на то, что в
нем якобы фактически есть (но что на самом деле было целенаправленно сконструировано). Впрочем, изменения «человеческой
природы» все же допускаются, но лишь в сторону упрощения, тоесть увеличения инстинктивной составляющей.
Последовательная и постепенная идеологическая обработка общественного сознания в этом направлении привела к тому,
что сконструированная модель «человеческой природы» возникла в реальности, хотя, надо признать, ее господство до сих пор
все же не является тотальным. При этом предусматривалось,
чтобы все следы ее конструирования были тщательно стерты, и
искусственная конструкция понималась не только как естественная, но и как некая историческая константа. Лишь при этом условии социальные порядки, построенные на ее основе, могли считаться естественными. В результате созданная по определенной
схеме конструкция, называемая «человеческой природой», действительно стала одним из главнейших факторов возникновения
особой разновидности социальных порядков. В их идеологическом
сопровождении они предстают в качестве продукта самоорганизации и считаются универсальными именно в силу «естественности» их предпосылок и причин.
Отличительным признаком модерна является соответствующая именно этой модели концепция построения человеческого
общества, которая для своего времени лучше всего, поистине
архетипически представлена в книге Б. Мандевиля «Басня о пчелах». В ней, в частности, утверждается, что «близорукое просто-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
161
народье в цепи причин редко может видеть больше одного звена;
но те, кто может увеличить свой обзор и обеспечить себе досуг,
чтобы посмотреть на перспективу взаимосвязанных событий,
могут в сотне мест увидеть, как добро возникает и прорастает из
зла так же естественно, как цыплята из яиц»7. Это больше, чем
рабочая гипотеза, это символ веры всего модерна, лежащий и в
основе его методов социального управления. Налицо так описанное выше понимание неизменности «человеческой природы»: «Так
как человеческая природа все еще остается прежней, какой она
была в течение многих тысячелетий, у нас нет сколько-нибудь
серьезных оснований ожидать, что она в будущем изменится, пока
стоит мир»8.
Можно даже сказать, что в книге Б. Мандевиля наиболее
открыто и даже вызывающе изложены лежащие в основе цивилизационного проекта модерна «реалистические» представления о
человеке и вера в универсальность принципа превращения нужды
в добродетель. Б. Мандевиль так подводит итог своим усилиям:
«Льщу себя надеждой, что всем этим я показал, что ни благоприятные качества и добрые чувства, данные человеку от природы,
ни истинные добродетели, которые он может приобрести при помощи разума и самоотречения, не являются основой общества;
но то, что мы называем в этом мире злом, как моральным, так и
физическим, является тем великим принципом, который делает
нас социальными существами, является прочной основой, животворящей силой и опорой всех профессий и занятий без исключения;
здесь должны искать мы истинный источник всех наук и искусств; и в тот самый момент, когда зло перестало бы существовать, общество должно было бы прийти в упадок, если не
разрушиться совсем»9 .
Суть этого превращения нужды в добродетель состоит в
утверждении, что общество, состоящее из свободных индивидов,
по своей «человеческой природе» являющихся порочными, эгоистическими, стремящимися к грубым чувственным удовольствиям хищниками, недалеко ушедшими от животных, будучи ограничено законом и рядом других репрессивных средств, способно достичь мира и небывалого процветания. При этом взаимодействие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
162
Глава 3
индивидов понимается как изначально существовавшая «война всех против всех», то есть хаос, но постулируется, что при
достижении этим усиливающимся хаосом некоторой пороговой
величины будут запущены процессы самоорганизации и возникнет некий порядок.
В результате свободный рынок, возникающий, как считается, из жестокого соперничества и «войны всех против всех»,
действительно становится одним из факторов беспрецедентного экономического прорыва, который обычно связывается с парадигмой модерна и ее продуктом – капитализмом. Таким образом, предполагается, что экономический прорыв, порожденный капитализмом, был бы принципиально невозможен в среде
сотрудничества, в которой господствует совершенно другая концепция человека. Предпосылкой этого прорыва уже в теории рассматривается высвобождение низших, в сущности, дочеловеческих энергий «человеческой природы», которые, как постулируется, должны закономерно преобразиться и привести к экономическому процветанию.
Описанные выше представления обусловливаются убежденностью в том, что соперничество («война всех против всех») является единственно возможной социальной средой, из которой
неким мистическим образом только и могут сформироваться
условия если не сотрудничества, то хрупкого мира и порядка,
которые, правда, как считается, поддерживаются лишь насильственно. Однако сама история появления концепции «человеческой природы» указывает не только на этот результат.
Во-первых, оказывается, что помимо качеств, порождающих
соперничество вплоть до «войны всех против всех», в «человеческой природе» есть некое иное (в анализируемом случае подавленное,
вытесненное) содержание, способное порождать не рознь, а единство (это доказывается, в частности, существованием традиционных обществ с их коллективистскими формами жизни). Во-вторых,
то, что «человеческая природа» могла быть сконструирована по определенному плану, означает, что она вовсе не является исторической константой, что допустимо говорить о ее способности не только
к изменению под воздействием внешних сил, но и к саморазвитию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
163
Следовательно, более чем правдоподобным является предположение, что «человеческая природа» представляет собой не
статичное состояние, естественное по своей сущности, а становление, содержащее и искусственные компоненты. Поэтому необходимо говорить – и ниже об этом будет сказано подробнее – не
об одном-единственном, а, по крайней мере, о двух возможных
типах социальных порядков. В таком контексте главные свойства
той общественной системы, которая характеризуется индивидуализмом и соперничеством, представляют особый интерес, и их
анализ указывает на существование иных возможностей.
2. Порядок из хаоса
Сконструированный модерном тип «человеческой природы»
предполагает разрушение традиционных межчеловеческих отношений, то есть последовательную «атомизацию» общества.
Самоорганизация в свете такого понимания выглядит как «притирка»
индивидов друг к другу, возникновение и разрушение «нежизнеспособных» локальных структур для того, чтобы в результате
процесса проб и ошибок возникла некоторая относительно устойчивая, четко структурированная целостность. Структура этой целостности представляет особый интерес, и некоторые ее особенности нетрудно вывести из определяющего ее типа «человеческой природы».
Исходным пунктом является постулат, согласно которому
отношения между людьми могут строиться лишь на основе соперничества (конкуренции). Далее, именно соперничество должно считаться причиной всех всемирно-исторических достижений
человечества, равно как только ему приписывается способность
развить в людях их самые лучшие качества. И наконец, в рамках
рассматриваемой идеологии следует постулировать, что соперничество неискоренимо, имеет исключительно биологический
характер, поскольку биологическую природу имеет основа соперничества – агрессия 10. Короче говоря, соперничество должно быть
представлено в качестве безальтернативного способа существования любой социальной группы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
164
Глава 3
Однако для существования соперничества совершенно необходимо нечто противоположное – некоторое согласие, разрушающее однородность конкурентной среды. Соперничество невозможно без признания соперниками единых для всех ценностей, целей,
средств и правил, то есть сужение разнообразия до минимума.
Следовательно, производство и поддержание нетождественности
людей (выявление иерархии победителей и побежденных в конфликтах разных уровней), которое провозглашается главной социальной и даже метафизической целью соперничества, парадоксальным образом требует приравнивания друг к другу некоторых аспектов их личности, то есть отождествления нетождественного 11.
Приравниваемые друг к другу аспекты личности различных
людей образуют ту совокупность качеств, которая и является
«человеческой природой», но ее, как становится ясно, невозможно
сконструировать ненасильственно. Это означает, что общественная система, возникающая из взаимодействия соперничающих
индивидов, должна быть пронизана особым принуждением или
насилием, которое является для нее конститутивным. Оно не может исчезнуть, и его нельзя устранить без разрушения системы,
а его конфигурация задает структуры социальной дифференциации. Пронизывающее ее конститутивное насилие как таковое не
может быть воспринято с помощью органов чувств, хотя его присутствие вполне отчетливо обнаруживается косвенно.
Получающаяся социальная система – это саморегулирующаяся целостность, и ее способность к саморегуляции предстает в
сознании каждого отдельного человека как необязательность
сознательных индивидуальных усилий для ее функционирования.
Все выглядит так, будто формирование взаимодействий соперничающих индивидов происходит, минуя их сознание, что и придает
всему процессу характерные свойства «естественного». В классической формулировке, описывающей эту ситуацию, отношения между людьми предстают в виде отношений между вещами, которые
только и остаются доступными для восприятия с помощью органов чувств. Следовательно, чтобы выявить особенности отношений между людьми, необходимо подвергнуть анализу отношения
между вещами, вовлеченные в сферу межчеловеческих отношений.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
165
Такой анализ был впервые проделан в скептицизме Д. Юма,
хотя, разумеется, рассматриваемый контекст не был им представлен в явном виде. Как известно, Д. Юм подчеркивал, что
простое восприятие объектов, которые, повторим, вовлечены в
сферу межчеловеческих отношений рассматриваемого типа и
предстают в восприятии как связанные друг с другом, само по
себе никогда не рождает в сознании идеи связи между ними, прежде всего идеи причинно-следственной связи. Эта идея, считал
Д. Юм, возникает оттого, что в восприятии дано повторение указанной связи, так что представление о ее наличии в конце концов
перерастает в привычку, а затем в веру. При этом в самом повторении Д. Юм обнаруживает некоторое принуждение, заставляющее человеческий ум переходить от одного объекта к другому,
хотя он и отказывается обсуждать сущность обнаруженного
принудительного образа действий 12. В рамках такого подхода отрицается объективный характер причинности, что, если распространить отрицание на процессы восприятия внешнего мира, и является основой скептицизма.
Действительно, согласно Д. Юму, мы говорим о связи причины и следствия только на основе привычки и веры, но это отнюдь не свидетельствует о том, что такая связь существует на
самом деле. Соответственно, если внешний мир считается
причиной наших восприятий, то отрицание объективности причинно-следственных связей ставит под вопрос само его существование. Иными словами, с точки зрения теории если череда событий
происходит определенным образом, то нет никакой гарантии, что
она будет происходить точно так же и в дальнейшем, поскольку,
согласно Д. Юму, природа вещей, прежде всего некая допускаемая им «тайная» природа, может измениться без всяких видимых перемен. Поэтому Д. Юм вполне последовательно делает
вывод, что его скептицизм, безусловно, разрушителен для человеческой жизни.
На это мало обращали внимание, но, как ни странно, сам
Д. Юм считает, что если неукоснительно следовать идеям скептицизма, то всякая жизнь прекратится 13. Тем не менее он убежден, что на практике человек может быть совершенно спокоен,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
166
Глава 3
так как взаимосвязь вещей и их принудительное чередование, принципиально недоказуемые в теории, благодаря некоторым «скрытым силам» непостижимым образом сохраняются и воспроизводятся бесконечное число раз. Таким образом, можно говорить о
чисто практическом доказательстве существования некоторой
недоступной человеческому восприятию целостности, в которой
все ее элементы взаимосвязаны весьма прочно.
В рассматриваемом контексте именно межчеловеческие
взаимодействия предстают в наглядном виде как взаимосвязь
между вещами и их принудительное чередование 14 . Нетрудно
догадаться, что искомой целостностью действительно является
именно саморегулирующаяся общественная система, образованная взаимодействием соперничающих индивидов. Именно поэтому
Д. Юм не нуждается в теории общественного договора и считает, что общество возникло в результате разрастания семей.
Общество для него является не искусственной конструкцией, создание которой контролируется людьми в ходе заключения общественного договора, а естественным образованием, то есть разновидностью самоорганизации, происходящей без какого бы то
ни было участия сознания.
Помимо способности совокупности соперничающих индивидов к описанному типу самоорганизации, для последующего анализа важна структура получающейся в результате общественной системы. Она должна быть охарактеризована как «центризм», то есть
такой тип иерархии, в которой имеется один выделенный элемент –
вершина иерархии в качестве «центра», – а отношения остальных
элементов между собой возможны только через его посредство.
Структура такой иерархии – «центризм» – повторяется на самых
разных уровнях общественной системы: в европейской метафизике (логоцентризм), письменности (фоноцентризм), в отношениях
полов (фаллоцентризм), экономике (капитализм как «центризм»
капитала) 15. Именно эта структура становится объектом критики
в философии М. Хайдеггера (концепция преодоления метафизики)
и в постмодернизме (концепции деконструкции и шизоанализа).
Но наиболее разработанной оказалась критика «центризма» (капитализма) в политической экономии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
167
В связи с этим следует подчеркнуть, что именно из философской концепции Д. Юма возникло политэкономическое учение
А. Смита, который был его прилежным учеником. В сущности, политэкономия А. Смита представляет собой всего лишь попытку приложить идеи Д. Юма к теоретическому проектированию, описанию
и анализу хозяйственной деятельности человека. Созданная им
теоретическая модель приобрела в экономике характер парадигмы, в основных своих чертах сохраняющей свое значение вплоть
до настоящего времени. При этом печать «естественности», наложенная на соответствующий экономический проект описанными
выше философскими построениями, должна была придавать ему
статус единственно возможного и универсального.
Поскольку сам А. Смит был не экономистом, а философом
(экономической теории в качестве сферы систематического приложения усилий ученых-специалистов в то время еще не существовало), то его политэкономическое учение, претендуя на статус науки, имеет ярко выраженные философские, этические, правовые и идеологические аспекты. Их квинтэссенцией является
принцип «невидимой руки» конкуренции, согласно которому не только общество в целом, но и рынок как область взаимодействия
соперничающих индивидов обладает удивительной способностью
к самоорганизации. Нетрудно видеть, что указанный принцип представляет собой всего лишь перенос в сферу хозяйственной деятельности человека подхода Д. Юма к тем процессам, которые
тот считал самоорганизацией общественной целостности. Более
того, по мере превращения экономики в специализированную
науку идеология этого подхода, хотя и отходит на задний план
чисто теоретических рассуждений, никогда не исчезает полностью.
Несмотря на свое латентное существование, рассматриваемая идеология определяет особую роль именно рыночной экономики в качестве образца самоорганизации, тогда как все остальные экономические модели рассматриваются как отклонения от
него. В соответствии с этим критерием любая «отклоняющаяся»
экономическая модель в силу присутствия в ней искусственных
компонентов заранее оценивается как менее эффективная, что
служит универсальным индикатором развитости или отсталости
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
168
Глава 3
общества в целом. В ходе исторического развития экономика превращается в источник идеалов и норм для всех остальных сфер
общественной жизни. «Идеальным» и «нормальным» в таких условиях может быть лишь то, что считается «естественным» и
потому предельно «рациональным» (конечно же, применительно
лишь к «разумному животному»).
Это ведет к углублению противоречия между «естественными» социальными системами с их специфической «рациональностью» и той сверхсложной системой, которая по своему содержанию является полностью искусственной – культурой. В самом
деле, культура, будучи историческим продуктом, не может быть
без остатка «рационализирована» в духе монополии принципа соперничества, поскольку даже при такой монополии она способна
порождать и воспроизводить типы личности, система ценностей
которых не согласуется с императивами жизнедеятельности «разумного животного». Здесь необходимо подчеркнуть принципиально важное положение, имеющее непосредственное отношение
к пониманию сути апокалиптики.
Дело в том, что классические апокалиптические пророчества о неотвратимости финальной катастрофы свидетельствуют
о заранее запрограммированной потере управления лишь в определенном типе общественных систем. Иными словами, достоверное
знание об обязательном обрушении этих систем свидетельствует не столько о качестве самого управления (хотя и о нем, несомненно, тоже), сколько о свойствах управляемой системы. Похоже,
что эти свойства сохраняются – за редкими и непродолжительными исключениями – на протяжении всей истории человечества.
Можно предположить, что здесь нарушается закон необходимого
разнообразия, и оператор управления, обладающий сконструированной модерном «человеческой природой», оказывается менее
разнообразным (сложным), чем социальная система, которой он
пытается управлять. Это делает глобальную финальную катастрофу предрешенной.
В контексте этой задачи следует исходить из того, что человеческое общество, вообще говоря, может быть построено на
основе все-таки не одного, а двух простых принципов – соперни-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
169
чества (конкуренции) и сотрудничества (кооперации). Впрочем,
второй принцип почти всегда рассматривался как сомнительная
гипотеза, не находящая подкрепления ни во всемирной истории,
ни в том, что, как предполагается, достоверно известно о «человеческой природе». Поэтому приходится говорить об очень старой и бессознательно принимаемой идеологии и соответствующих психологических установках. Не вдаваясь в подробный их
анализ, отметим лишь, что современные исследования в области
социальной психологии отнюдь не подтверждают ту степень достоверности утверждений о естественности, эффективности и полезности соперничества, которая им приписывается.
Наоборот, хорошо известно, что соперничество в качестве
устойчивого поведенческого стереотипа рано или поздно рождает
страх и неуверенность в себе, а постоянное стремление к победе,
ко все более высокому социальному статусу, к видимым знакам
превосходства над другими людьми ведет к стрессу отнюдь не
только у проигравшего, но, как это ни парадоксально, и у выигравшего, а также к невозможности полностью сосредоточиться на
особенностях и реальных трудностях и своей судьбы, и своего дела.
Но даже если бы этих разрозненных данных не было, то история
основных религиозных течений как на Востоке, так и на Западе со
всей очевидностью свидетельствует о стремлении человечества
уменьшить степень соперничества и создать условия для согласованных коллективных действий, то есть для сотрудничества.
Это, очевидно, означает, что сотрудничество все же принимается в расчет, причем как более эффективное, чем соперничество, средство социальной интеграции. К тому же есть основания
считать, что сотрудничество создает условия для большей устойчивости общества. Правда, при этом сотрудничество мыслится
лишь как результат преодоления соперничества в качестве состояния, которое считается естественным. Конечно, соперничество также может рассматриваться – и рассматривается – как
средство социальной интеграции, но оно порождает особый тип
межчеловеческих отношений, который, выступая в различном
внешнем оформлении в разные исторические эпохи, структурно
остается одним и тем же вплоть до настоящего времени.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
170
Глава 3
Поскольку при господстве такой идеологии человеческое
общество может строиться лишь в соответствии с требованием
отождествления нетождественного, то оно оказывается пронизанным системным насилием, интенсивность которого с течением
исторического времени лишь увеличивается, а ощутимость,
напротив, уменьшается. Отождествление нетождественного и
сопутствующее ему системное насилие лежат в основе и исторически первых человеческих общностей, и их последующих
объединений в государство. Социальная система, построенная
с помощью такого метода опосредования, оказывается особой
вертикалью, особым типом иерархии, где верхние уровни системы живут исключительно за счет нижних, но при этом монополизируют все функции управления (именно совершенное состояние такой иерархии описано в платоновском проекте идеального
государства).
Следует особо подчеркнуть, что речь идет не об иерархии
вообще, а о личностной иерархии, условием самого существования
которой является деформация системным насилием тех типов
личности, которые находятся на нижележащих уровнях. В результате большая часть творческого потенциала человека либо просто остается в латентном состоянии в силу своей официальной
невостребованности, либо, наоборот, целенаправленно и методично
подавляется, поскольку его исчерпывающая реализация противоречила бы и даже угрожала бы иерархическому строению общества. Наглядные формы проявления системного насилия, направленного на такую деформацию личности, – ограничение свободы,
угнетение и эксплуатация, которые являются главной причиной
неустойчивости социальной системы.
Развитие механизмов опосредования, характерное для такого типа культуры, приводит к идеологическому гипостазированию
понятия абстрактного количества, а насильственный характер
межчеловеческих отношений становится почти неощутимым,
маскируясь в вещной форме, которая создает видимость равенства и личной свободы. В итоге абстрактное чистое количество
предстает в вещной форме денег, которые становятся виртуальной матрицей иерархических систем описанного типа 16. В плане
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
171
общих мировоззренческих принципов такая эволюция парадоксальным образом приводит к вере в однородность мира, во всеобщую
тождественность.
Обменные процессы, стремящиеся к отождествлению всего нетождественного без каких-либо исключений, развиваются от
ранних форм дарения до возникновения меновой стоимости в
качестве экономического прообраза некоторого абстрактного количества. Предельное развитие обменных процессов вплоть до
появления сверхсложных систем экономического и символического обмена требует веры в несущественность качества 17 , что
приобретает особое звучание в условиях постмодерна 18. При этом
главным является то, что такие социальные системы являются
центрированными в том смысле, в котором об этом в историкофилософском ключе говорится у М. Хайдеггера (онто-тео-логическое строение метафизики), а в критическом и деконструктивистском – именно в философии постмодернизма.
Если исходить из того, что силой, создающей человеческие
объединения, является исключительно соперничество, совершенно отвлекаясь от сотрудничества (а именно так считают статусные элиты на протяжении практически всей истории и на этом
основании выстраивают алгоритмы своего поведения), то корректирующая функция спасителя (Мессии) наиболее точно описана
в рассмотренной выше концепции Р. Жирара. Принцип модерна,
согласно которому социальный порядок должен возникнуть из хаоса
в сочетании с убежденностью в невозможности (постмодернистский вариант: «в ненужности») совершенствования «человеческой
природы», но в то же время с сохранением постулата возможности ее упрощения и ухудшения, порождает такой тип прогресса,
который неуправляем и потому представляет собой угрозу для
общества в целом. В проекте модерна с его ничем не ограниченным экспансионизмом изначально заключена опасность самоуничтожения человечества.
Тот тип человека, который в идеологии модерна считается
неизменной данностью, становится чрезвычайно опасным в условиях быстрого прироста знаний и усложнения техники, поскольку такой человек получает в свои руки поистине смертоносные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
172
Глава 3
орудия. Между тем в его «человеческой природе» нет никаких
действенных ограничителей, которые были бы способны заблокировать тенденции углубляющегося соперничества, а потому и
саму возможность злонамеренного использования этих орудий
вследствие нравственной нечувствительности, безответственности или беззаботности. Именно поэтому социальные системы,
построенные только на принципе соперничества, обречены на полное обрушение, и было бы странно, если бы такая сверхсложная
система, как человеческое общество, не сигнализировало через
петли обратных связей о наличии в управляющем алгоритме культуры весьма серьезного дефекта.
Апокалиптика, предвещая глобальную финальную катастрофу в качестве конца времени (конца истории), является наиболее
выразительным свидетельством наличия такого дефекта. В то же
время хорошо известно, что само пророчество стимулирует наступление события, о котором пророчествуется. Это означает,
помимо прочего, что апокалиптическое завершение истории, то
есть катастрофический конец времени, в рассматриваемом типе
культуры, построенной на принципе соперничества, является не
только предвещенным. Само предвещение участвует в исполнении предсказания, создавая прежде всего представление об отсутствии альтернатив исторического развития.
3. Предвещенный конец времени
Хотя предметом апокалиптических предсказаний могут быть
некие будущие глобальные финальные катастрофы, относящиеся
к космосу в целом, особый интерес они всегда вызывали и вызывают в их связи с общественными процессами. В этом смысле
глобальные финальные катастрофы интересны для апокалиптики
лишь постольку, поскольку они могут оказывать воздействие на
общественные процессы и прежде всего на возможности выживания общества. Таким образом, анализ феномена апокалиптики
предполагает определенные теоретические представления об
обществе в целом, о его структуре и основных законах функционирования. Особую роль в этих представлениях играет некоторая
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
173
предельно общая схема – архетип – завершения времени (или
истории), причем, повторим, описываемый им конец времени не
считается чем-то неожиданным, а предвещен в различного рода
знамениях, прорицаниях, пророчествах, предсказаниях.
Рассматривая это представление, нельзя не обратить внимания
на то, что религиозные системы, опирающиеся на концепцию линейного времени, связывают его конец именно с некоторым дефектом возникновения и функционирования мироустройства, с его
поврежденностью, обычно называемой греховностью. Из такой
констатации вполне логично следует вывод, что мироустройство,
содержащее дефект, не может существовать устойчиво и через
некоторое время обязательно должно обрушиться. Здесь налицо
принципиальное отличие от концепции циклического времени, в
рамках которой завершение цикла связывается всего лишь с усилением хаоса, побежденного в начальный момент времени, момент творения, но берущего свое по мере удаления от этого момента. Переходя на современный язык, можно сказать, что в случае циклического времени причиной его завершения считается
культурная энтропия, а не дефект алгоритма, управляющего миром. Тем не менее в обоих случаях допускается возможность
ускользнуть и от победы хаоса над порядком, и от глобальной
финальной катастрофы.
Возможность ускользнуть от глобальной финальной катастрофы связывается с представлениями о спасении, то есть о процессе избавления от физического и духовного зла как о движении
к наиболее желательному состоянию. В терминах избранного ранее
способа описания можно сказать, что спасение означает избавление от дефекта управляющего алгоритма, и это позволяет миру
достичь состояния совершенства, правда, пройдя через череду
катастроф. При этом спасение может рассматриваться либо как
дарение со стороны божества, либо как результат исключительно
человеческих усилий, либо как итог совместных, согласованных
действий божества и человека. В исторической ретроспективе
наиболее полно эти представления сформировались в рамках великих религиозных систем, которые, как известно, в законченном
виде сложились прежде всего на Древнем Востоке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
174
Глава 3
Так, основными понятиями йоги, джайнизма, буддизма и ряда
других религиозно-философских течений в рамках древнеиндийской
культуры являются «сансара» («переход через различные состояния»), «карма» («деяние», «поступок») и майя («покров иллюзии», «обман»). Порабощенность круговоротом времени понимается как сансара, колесо рождений, от вращения которого не может освободиться ни один человек, но власть которого скрыта
майей. Минимальная свобода проявляется не в независимости
от колеса рождений вообще, а в зависимости от кармы (прошлых поступков), определяющей то, кем человек станет после
очередного рождения.
В этой концептуальной структуре спасение выступает как
выход из сансары, то есть циклического времени, что равнозначно освобождению от порабощенности судьбой. Но это – чисто
негативное освобождение за счет отказа от каких-либо желаний
и стремлений, что должно привести к опустошению кармы и тем
самым к разрыву цепи рождений – «мокше», «нирване», «нулевому экстазу» и т. п. Таким образом, человек считается способным спасти себя сам. Примерно так же выглядит совокупность
представлений о спасении в древнекитайской религиозно-философской традиции.
В даосизме, который содержит наиболее разработанную
стратегию освобождения от власти судьбы, спасение также понимается как уклонение от «вечного возвращения». Спасение для
даосизма состоит в переходе от деятельности к недеянию («у вэй»),
от полноты к пустоте. Лучше всего это поясняет метафора ступицы колеса, без которой ничто не может двигаться, но которая
сама неподвижна и именно потому является центром. Пребывание в этом центре разрывает пелену иллюзий и заблуждений и
открывает вечную спонтанность дао в неискаженном, совершенном виде. Мудрец-даос привержен недеянию, и именно поэтому
вокруг него вращается весь мир, тогда как сам он остается совершенно неподвижным и потому не зависит от суеты окружающего
его мира. Но такое положение равнозначно спасению.
Если древнеиндийская религиозно-философская традиция
ведет за пределы колеса рождений, то древнекитайская призыва-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
175
ет двигаться внутрь и занять место ступицы этого колеса. В обоих случаях круговорот становится чем-то внешним, поскольку и
вышедший из него, и ставший в его центр достигает неподвижности,
а стало быть, независимости от циклов «вечного возвращения».
Степень самодостаточности обоих позиций делает колесо рождений и, более общо, цепи естественно объединившихся причин и
следствий чем-то внешним для человека.
Человек может взглянуть на круговорот космического времени как бы со стороны и, тем самым полностью вмещая в себя
целостность сущего, увидеть и познать свое место в ней, заданность своего существования системными взаимосвязями. В итоге главным требованием спасения становится отказ не только от
каких-либо действий, но и от намерений их совершить, то есть от
желаний и стремлений. «Мокша», «нирвана», «нулевой экстаз»,
«у вэй» суть формы такого отказа в качестве самого радикального решения избавиться от всесилия принципа взаимности.
Нормативное суждение, суммирующее опыт древневосточной культуры приблизиться к пониманию сути спасения, сводится
к требованию: «Познай самого себя». Оно подразумевает не банальную фиксацию психофизических особенностей человека,
сколько обнаружение своей включенности в системные порядки,
делающей его несвободным и потому нуждающимся в спасении.
Более того, именно это обнаружение становится исходной точкой
процесса спасения и связывает его результат – свободу – с познанием истины, которая только и считается способной сделать
человека по-настоящему свободным. Здесь подчеркивается возможность для человека достигнуть спасения собственными силами и, стало быть, ненужность специальной личности спасителя,
имеющего статус божества. Убеждение в возможности самоспасения объясняет чрезвычайную популярность требования познать
самого себя и в древнегреческой философии, которая во всемирно-исторической перспективе принимает эстафету развития представлений о спасении от древневосточной религиозно-философской традиции.
Первоначало – это целое, собранное в точку, фетишистски
представленное некоторой стихией или элементом. Собранность
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
176
Глава 3
в точку той системы, частью которой объявляется человек, обеспечивает возможность внешней позиции, то есть преодоления им
своей хаотичности, случайности, разрушительной асистемности,
порабощенности спонтанностью окружающих его системных процессов. В свою очередь, эти процессы перестают быть окружением человека, они, как считается, становятся доступными для
человека в качестве чего-то внешнего.
Это означает, что раздробленность и «(от)падение», обусловленные несовершенным состоянием системы, заменяются самодетерминацией, то есть выходом из колеса рождений, из сцепления неподконтрольных событий, когда не человек действует, а
с ним нечто происходит. Однако, в отличие от древневосточных
религиозно-философских систем, в древнегреческой философии
такой выход влечет за собой не уничтожение желаний и бездеятельность, а возможность для человека созерцания всей системы с целью ее подчинения человеческой воле.
Для древнегреческой философской традиции конечность человека в пространстве, то есть его неспособность присутствовать
во всех местах сразу, и конечность во времени, то есть неспособность сохранять видение системной целостности сколь угодно
долго, равнозначны незнанию. Следовательно, знать – значит видеть
множество всего существующего как самотождественное единство, возможность чего и обеспечивается представленностью
множества элементов в единстве первоначала, в котором целостность сжимается до состояния некоторой сверхчувственной субстанции. Тем самым спасение в рамках философского дискурса –
это знание целого. Это позволяет сделать вывод, что представление о необходимости спасения действительно присутствует и в
философии, хотя выражается в такой форме, что для его обнаружения необходим специальный анализ.
Потребность в спасении, в какой бы форме она ни выражалась, – это признание, хотя и не всегда четко артикулированное,
поврежденности существующего миропорядка. Логика этого признания довольно проста: если не произойдет спасения (не придет
спаситель), то все кончится очень плохо и финальная катастрофа
неизбежна. В этом смысле финальная катастрофа является пред-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
177
вещенной самой потребностью в спасении. Из истории религии
известно, что в ряде случаев финальная катастрофа предвещалась в явном виде – в различного рода пророчествах и предсказаниях, которые и образуют содержание традиционной апокалиптики.
В этом обнаруживается архетипический характер феномена предвещенного конца времени, завершающегося катастрофически.
Поэтому было бы удивительно, если бы этот архетип, пусть и
значительно видоизмененный, не перешел в философию истории,
характерную уже для модерна.
В самом деле, связь между базисными архетипами священной истории и основными моделями философии истории не только
хорошо известна, но и довольно активно исследуется в разных
контекстах и с разных точек зрения 19. Однако значительно меньше исследований, в которых архетип конца предвещенного конца
времени анализировался бы в контексте взаимодействия между
модерном и постмодерном. Между тем очевидно, что с самого
момента своего возникновения европейская философия истории
по своему замыслу была четко вписана в цивилизационный проект модерна. Более того, христианские (хотя и не только христианские) архетипы конца времени, указывая и на особенности тех
условий, в которых происходило зарождение европейского модерна, являются неявной составной частью современной элитарной
и массовой ментальности.
В результате рассуждения о «циклическом» и «линейном»
времени, сопряженные с концепцией «конца времени» («конца истории») приобрели огромную популярность, задавая те границы
представлений о множественности моделей истории, которые отныне допускаются соображениями научной корректности. В действительности в эклектичном объединении «циклического» и «линейного» исторического времени, характерном для милленаристских (хилиастических) идей, заключен целый комплекс сложных
и относительно самостоятельных научных проблем. Однако само
представление о множественности моделей исторического времени и, стало быть, об относительности любого исторического
события возможно лишь в контексте тезиса о том, что историческое время линейно и, следовательно, каждое действительно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
178
Глава 3
историческое событие происходит лишь однократно. В том случае, когда так понимаемая история перестает стремиться к некоторому финальному смыслу, она лишается метаисторического
измерения. Это так, даже если конец времени в качестве момента, где этот смысл раскрывается во всей полноте, считается предваряемым глобальной катастрофой. Но тогда приходит конец и
характернейшему продукту модерна – историцизму.
Необходимо подчеркнуть, что сам термин «историцизм» закрепился исключительно за моделями линейного исторического
времени, которые восходят к ветхозаветному монотеизму, но которые после выхода за пределы собственно теологического дискурса и систематического переосмысления в работах Г.В.Ф. Гегеля и К. Маркса приобрели ряд специфических черт. Именно в
контексте историцизма возник и сам тезис о «конце истории» (разумеется, предвещенного) в качестве философской «кальки» рассмотренного выше архетипа и соответствующей теологической
концепции 20. Однако в современных условиях диагноз времени
сталкивается с признаками конца самого историцизма, а это
означает, что архетип предвещенного конца времени, по меньшей
мере, претерпевает существенные изменения.
В частности, как замечал М. Элиаде, представление о линейном историческом времени с его постулатом о неповторимости
каждого исторического события, с его постоянным производством
новизны порождает трудно переносимый и весьма характерный
«ужас истории», то есть страх перед непредсказуемостью исторического развития в условиях отсутствия у этого развития метаисторического измеренеия. В итоге настоятельным становится
«вопрос: как можно вынести “ужас истории”, стоя на точке зрения
историцизма? Оправдывая историческое событие тем простым
фактом, что оно так произошло, нелегко будет освободить
человечество от ужаса, который это событие внушает»21. Напротив, в случае принятия модели циклического исторического времени события всегда обладают метаисторическим смыслом, поскольку каждое событие становится повторением неизменного
архетипа, что, вообще говоря, позволяет отменить время и, следовательно, саму историю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
179
Диагностируя время современной эпохи, М. Элиаде подчеркивает: «Можно также предвидеть, что с нарастанием “ужаса
истории” и чем ненадежнее будет становиться существование в
силу истории, тем больше сдаст свои позиции историцизм.
И в тот момент, когда история могла бы – чего до сих пор не
удавалось сделать ни космосу, ни человеку, ни случаю – уничтожить целиком весь род человеческий, не исключено, что мы присутствовали бы при отчаянной попытке запретить “события истории”, вновь замкнув человеческие общества искусственным
(поскольку навязанным) горизонтом архетипов и их повторений.
Иными словами, вполне допустимо представить себе не столь
отдаленную эпоху, когда человечеству ради обеспечения своего
выживания придется перестать “делать историю” дальше (в том
смысле, в каком оно начало ее делать со времени создания первых империй), довольствоваться повторением предписанных архетипами действий и пытаться забыть – как бессмысленное и
опасное – любое спонтанное действие, рискующее иметь “исторические” последствия»22 .
В современных условиях с историцизмом, осененным проектом глобализации и постмодернистской культуры, происходят
именно предсказанные М. Элиаде процессы. При этом существенно, что идеология глобализации, которая якобы должна привести
к предельно «открытому обществу»23, предстает как некая краткосрочная апокалиптика. Но краткосрочная апокалиптика
предполагает ситуацию последнего шанса, последнего усилия,
последнего боя, последнего времени и окончательной развязки, то есть как раз представление об исчерпании возможностей
«делать историю» вследствие достижения совершенства. В отличие от смысловой открытости долгосрочной апокалиптики, здесь
налицо именно стремление придать истории некоторый окончательный метаисторический смысл без опоры на архетип предвещенного конца времени.
В результате переживаемый отрезок исторического развития рассматривается, во-первых, как путь к некоторому однозначно
заданному состоянию, а во-вторых, само движение считается не
имеющим альтернативы. Поэтому понятно, в частности, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
180
Глава 3
идеология фактически реализуемой концепции глобализации, невозможной без создания единого для всех исторического времени,
могла зародиться и существовать только в рамках традиционной
идеи прогресса. Однако модель исторического времени, используемая концепцией глобализации, со всей очевидностью противоречит традиционному пониманию прогресса как арены человеческого творчества, которое, в свою очередь, имеет предпосылкой
человеческую свободу.
Тогда получается, что концепция глобализации вольно или
невольно внедряет в массовое сознание фаталистическое представление об историческом времени. Кроме того, исторический
прогресс оказывается приватизированным одними народами,
тогда как другим народам отказано не только в праве участвовать в прогрессе. Им отказано даже в способности понимать его
сущность и цели, что и делает их населением «стран-изгоев». Это
означает, что классическая идея прогресса в качестве проекта
общечеловеческого и свободного прорыва в будущее радикально
модифицируется, если вообще не отбрасывается.
Будущее, о котором говорится, что оно вот-вот будет достигнуто, не может быть метаисторическим уже хотя бы потому, что
оно не считается ни общечеловеческим, ни достижимым в результате
«спонтанного действия». Краткосрочная апокалиптика, характерная для реально осуществляемой модели глобализации, весьма
красноречиво указывает на то, что соответствующие глобализационные процессы осмысляются и проектируются не как спонтанное
историческое творчество, а как воспроизведение уже чего-то бывшего. Следовательно, в соответствии с логикой М. Элиаде предпочитаемое будущее должно быть архетипическим, то есть уже иметь
некоторый прецедент, а это неизбежно ведет к принятию концепции
«вечного возвращения». Но концепция «вечного возвращения» – это
противоположность одной из центральных идей модерна – бесконечного развития.
В отличие от религиозного финализма средневековья, модерн
в качестве цивилизационного проекта отрицает какое-либо завершение истории. Можно даже сказать, что модерн – это вера в
бесконечную новизну как в самом человеке (гуманизм), так и в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
181
его окружении (культ культуры). Таким образом, в русле модерна
история жестко и однозначно понимается как положительное
начало, как синоним новизны, и в этом ценностном дискурсе архетипам циклического времени просто нет места. В этих концептуальных рамках апокалиптика может укорениться лишь в двух
случаях.
С одной стороны, апокалиптика в принципе может быть просто навязана модерну в качестве объемлющей идеологической
матрицы, несмотря даже на то, что сам алгоритм осуществления
цивилизационного проекта работал бы без сбоев и сама реальность не давала бы ни малейшего повода для апокалиптических
прогнозов (цели такого навязывания заслуживали бы особого обсуждения). Как указывалось выше, на самом деле это не так, и
поводы для апокалиптических прогнозов в рамках цивилизационного проекта модерна, судя по всему, имеются. С другой стороны, такие сбои и поводы для апокалиптических прогнозов могут
быть настолько очевидными, что глобальная финальная катастрофа начинает выглядеть почти как неизбежность. Уклониться
от этой неизбежности можно, лишь отказавшись от самого цивилизационного проекта модерна, отождествляющего историю с
безостановочным производством новизны, а этой последней приписывающего высшую ценность.
В цивилизационном проекте модерна апокалиптические прогнозы могут сопрягаться с алгоритмами либо замедления, либо
полной остановки развития в качестве смыслового центра и самого проекта, и соответствующей ему философии истории.
Следовательно, для обнаружения и самого факта включения апокалиптического дискурса в проект модерна, и тех конкретных
фрагментов проекта, где это происходит, нужно искать именно
те, порой искусно закамуфлированные, следы воздействий, которые направлены на замедление, а в пределе – и на остановку развития. И наконец, важным аспектом аналитической работы является составление реестра и описание тех апокалиптических архетипов, которые и образуют теоретическую модель грядущей
финальной катастрофы. Как правило, эти архетипы оказываются
заимствованными из теологического дискурса, в некотором смысле
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
182
Глава 3
оживляя этот дискурс после его вытеснения на периферию философии истории.
Следует подчеркнуть, что признаки, свидетельствующие о
стремлении определенных политических сил замедлить и даже
остановить развитие, налицо. Это стремление впервые было довольно выразительно, хотя и не вполне адекватно, сформулировано Ф. Ницше, украшено блестками исторической эрудиции
О. Шпенглером, несколько непривычно переведено на язык метафизики М. Хайдеггером, но лишь в различных вариантах теории «пределов роста» оно было признано соответствующим требованиям научного дискурса. Переход от концепции «нулевого
роста» к концепции «органического роста» ничего не изменил по
сути, и постепенно экологический пессимизм стал распространяться в качестве некоторого массового умонастроения.
Что касается второго аспекта проблемы, то создается устойчивое впечатление, что апокалиптический дискурс в форме
требований замедления или остановки развития все же частично
сознательно навязывается вне зависимости от фактического
положения дел, а частично артикулируется по необходимости, которая вызывается дефектами самого проекта модерна. Хотя выразителями такого апокалиптического дискурса оказываются
представители научной элиты, вряд ли именно она по своим качествам и реальному социальному статусу способна быть подлинным субъектом, заинтересованным во внедрении в массовое
сознание таких представлений о неизбежности глобальной финальной катастрофы, по сравнению с которыми либеральная концепция «конца истории», принадлежащая Ф. Фукуяме, может считаться чем-то вполне безобидным.
В то же время попытки обнаружить подлинного субъекта,
интересы которого состоят в замедлении или остановке большинства процессов модернизации, оказываются в опасной близости к
вульгарным конспирологическим схемам, которые скорее затемняют, чем проясняют реальную диспозицию политических и экономических сил. Впрочем, сама задача поиска такого призрачного
субъекта оказывается если не второстепенной, то все же побочной перед фактом выхода на поверхность вполне реальных при-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
183
чин, способных гарантированно привести к глобальной финальной
катастрофе. Во всяком случае, поскольку речь идет о действительно глобальных проблемах, этим субъектом не может быть
национальная элита даже сколь угодно могущественной державы, равно как и объединение таких элит, даже если кому-то (в том
числе и самим элитам) хотелось бы думать именно так.
Национальные элиты, даже объединенные, могут лишь принимать участие в процессе замедления и остановки модернизации как у себя в стране, так и за ее пределами, но не в их силах
быть источником этих системных процессов. Процессы такой
степени общности могут быть связаны с алгоритмикой самого
проекта модерна, по мере осуществления которого возникает необходимость в корректировочных алгоритмах, одним из которых
и является эсхатологический алгоритм (другим, сопряженным с
эсхатологией, является алгоритм спасения – в обоих случаях речь
идет о секулярных аналогах теологических понятий).
Это вносит существенные изменения в исходную философию
истории модерна, которая потому и оказывается окруженной со
всех сторон философией постмодерна, что именно идеология постмодерна зарекомендовала себя в качестве наилучшего средства замедления, а затем и остановки развития. В этом заключается эсхатологичность постмодерна, которая, однако, проявляется
далеко не сразу. Нельзя также не заметить, что апокалиптический способ толкования исторического развития проникает во внешне секулярные формы историцизма задолго до появления проекта
глобализации с его специфическим универсализмом, а предсказания глобальной финальной катастрофы начинают толковаться в
контексте представлений, которые в современных понятиях описываются как цивилизационный кризис.
Подводя предварительные итоги, можно предположить, что
именно из-за неочевидности причин катастроф культуры, которые
в течение длительного времени оставались невидимыми (или были
намеренно скрыты), представление о катастрофизме исторического развития в целом стало чем-то самоочевидным не только
для обыденного сознания, но и для некоторых модификаций религиозных и философских систем. Поэтому на уровне популярной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
184
Глава 3
идеологии современная цивилизация живет во вполне политкорректном убеждении, что само существование человечества по
сути своей изначально апокалиптично, и это совершенно непреложный закон, независимо от того, какова его природа, то есть
является ли этот закон божественным или, как стали постулировать позже, естественным.
Поскольку в существующих культурфилософских и историософских концепциях катастрофизм как неотъемлемое свойство
любой культуры осмысляется именно в качестве некоего неизменного объективного закона, то его истоки, как правило, никогда
не ищутся в самой человеческой жизнедеятельности в том ее виде,
который определяется соответствующими культурами. Но, как
известно, культура, будучи продуктом человеческой жизнедеятельности, ее системным, а потому не вполне сознательным эффектом, является одновременно фактором, существенно определяющим саму эту жизнедеятельность.
В результате на уровне теоретической рефлексии долгое время не возникало даже мысли о том, что катастрофы различных
существовавших в прошлом культур и катастрофизм истории как
таковой могут быть чем-то рукотворным, хотя, возможно, отчасти
бессознательным. Таким образом, с порога отметалось вполне
правдоподобное, в принципе, предположение о том, что катастрофизм исторического развития культур допустимо осмыслять как
неизбежное следствие некоторых фундаментальных дефектов в их
собственном строении, ошибок в алгоритмике культур. Долгое время наиболее распространенные объяснения сводились к ссылкам
на причины либо провиденциального, либо естественного свойства.
Но есть еще один фактор чисто системного свойства.
4. Неизбежность неполноты
Прежде всего, для апокалиптики – и традиционной, и постмодернистской – чрезвычайно важны подтексты тех идей, которые в науке XX в. связываются с именем известного австрийскоамериканского логика и математика Курта Геделя (1906–1978).
При упоминании этого имени обычно подразумевают фундамен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
185
тальные результаты в области математической логики, хотя Геделю принадлежат важные работы в других разделах математики, а также теоретической физики. Тем не менее и в области математической логики в связи с Геделем говорят обычно лишь о
его теореме неполноты формальных систем типа арифметики
натуральных чисел и аксиоматической теории множеств. В итоге
оценка научного наследия Геделя еще больше суживается, ограничиваясь проблемами метаматематики.
Гораздо сложнее увидеть то далеко не очевидное обстоятельство, что результаты Геделя, и прежде всего его знаменитая
теорема о неполноте формальных систем, выходят за пределы и
математики, и метаматематики, подчеркивая весьма специфическую связь даже самых общих математических абстракций с
духовным климатом культуры. Анализ такого рода позволил бы
не только выявить своеобразное «избирательное сродство» социально-культурных и математических паттернов, но и обнаружить
некоторые идеальные связи, которые определяют и те, и другие.
Насколько можно судить, работа такого рода только начинается,
хотя в отечественной философской традиции соответствующий
подход отнюдь не является совершенно новым 24.
Исходные позиции последующего анализа в их абстрактном
виде довольно просты. Если культура означает переход от инстинктивных форм поведения, которые могут усложняться условными рефлексами, к поведению, регулируемому искусственными
средствами культуры, то особый интерес представляет строение
этих средств. В частности, в животном мире само совместное
существование многих особей в стаде или стае обеспечивается
естественными автоматизмами, тогда как у человека эти автоматизмы в значительной степени разрушены. Следовательно, совершенно необходимы искусственные модели, позволяющие людям образовывать группы и жить в них.
Базовый уровень культуры также состоит из управляющих
кодов, которыми «обременены» даже различные материальные
объекты, традиционно относимые к «материальной культуре».
Поэтому у человека культурный опыт (как приобретенные качества) не передается исключительно биологическим, естественным
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
186
Глава 3
путем, то есть через посредство половых клеток (хотя исключить
такую возможность, хотя бы отчасти, применительно к человеку
на современном уровне знаний, по-видимому, нельзя). Очевидно,
что переносчиками приобретенных качеств должны считаться
опять-таки коды культуры.
Относительно большой совокупности таких специализированных кодов, обеспечивающих совместное существование людей,
то есть их социальность, можно констатировать, что они задают
порождающий паттерн внутренне дифференцированной целостности, которая, собственно, и называется человеческим обществом.
Значит, внутренняя структура человеческого общества либо
соответствует, либо стремится соответствовать паттерну, образуемому кодами культуры и имеющему искусственное происхождение. Поскольку этот паттерн для определенной культуры является
всеобщим, то он задает строение всех ее аспектов, включая как и
индивидуальное, так и коллективное поведение, а также структуры мышления.
Поскольку управляющие коды – это семиотические системы, которые в ряде случаев проявляют тенденцию к достаточно
строгой формализации (о чем речь пойдет ниже), то представляется, что при анализе типов и границ их формализации теорема
Геделя о неполноте может быть применима. Именно в ее контексте
и должен рассматриваться вопрос о том, насколько система управляющих кодов может быть формализована. Иными словами,
это вопрос о том, может ли система управляющих кодов стать
настолько совершенной, чтобы обеспечить такое руководство и
поведением, и мышлением, которое, несмотря на их бесконечную
сложность, полностью исключало бы появление каких бы то ни
было неконтролируемых форм. Очевидно, в соответствии с теоремой
Геделя ответ может быть только отрицательным. Однако вопрос
о неизбежности неполноты для кодов культуры требует более конкретного рассмотрения и уточнения целого ряда деталей.
Как известно, в общем, освобожденном от математических
деталей виде теорема Геделя о неполноте выглядит так: «Какова
бы ни была совокупность аксиом формальной системы, в ней существует недоказуемое утверждение». Иначе говоря, в формаль-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
187
ных системах имеются истинные предложения, которые в их рамках не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты, и, стало быть,
эти системы являются неполными. Следовательно, никакая формальная система не может быть совершенна и не может представить все истинные суждения в виде теорем. Или еще иначе: в
любой достаточно сложной формальной системе истинных высказываний всегда больше, чем теорем 25. Таким образом, согласно теореме Геделя о неполноте, все утверждения формальной
системы не могут быть выведены из совокупности ее аксиом,
то есть не могут быть сведены к ее основаниям.
Для последующего анализа важно, что и европейская культура вплоть до эпохи модерна, и математические аксиоматические системы действительно строились в соответствии с одним и
тем же планом. Лучше всего этот план описывается с помощью
метафоры здания или сооружения, которое, как известно, имеет
фундамент и, стало быть, покоится на надежных основаниях.
При этом переход от «природы» к «культуре» во всех традициях
осмыслялся как выпадение из некоторого исходного состояния,
которое через цепочки опосредований становится таким основанием и трансцендентальным означающим всех последующих кодов культуры. В результате знак одной вещи и один смысл, всякий раз на своих уровнях, приобретают способность замещать
собой знак другой вещи и другой смысл. Таким образом, возникает характерное знаковое посредничество или, в других терминах, символический обмен, и знак вещи, превращаясь в носителя
смысла, участвует в процессе отсылки к основанию именно в таком качестве. Это уже прототип формальной системы.
Архетипическая модель отсылки к основанию налицо уже в
мифологии. Как известно, в самых ранних мифологических
системах почти всех культур выделяется некий базовый слой, обозначаемый как «космогонические мифы», в которых описывается и
объясняется происхождение мира в целом. Их частью являются так
называемые антропогонические мифы, специально описывающие и
объясняющие происхождение именно человека. Исходный принцип
этой схемы – понимание человека как особого мира, который, однако, отождествляется отнюдь не с частью мира, а с миром в целом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
188
Глава 3
Имеется в виду именно полное тождество, а не параллелизм
или изоморфизм, представление о которых появляются на более
поздних этапах развития соответствующих культур. Иными словами, «первочеловек» (или «первобог») понимается в качестве
так называемого космического тела 26. Из частей тела первочеловека в качестве внутренне недифференцированного единства
вследствие его жертвенного расчленения (причины которого обычно не уточняются) возникают элементы мироздания, вселенская
душа, «Я» и, таким образом, множественность.
Все последующее развитие культуры предстает как стремление если не восстановить внутренне нерасчлененную целостность,
то все же найти некоторые порождающие паттерны внутренне дифференцированной целостности, о которых говорилось выше. И философия, и религия в качестве семиотических систем, то есть
механизмов опосредования между означающим и означаемым,
содержат в своем составе такие порождающие паттерны. Для древнегреческой философской традиции вера в возможность логоцентрического видения и лежит в основе убежденности в том, что
множество элементов всегда можно представить в единстве первоначала. В этом контексте формируется понятие бытия, а сама
возможность быть причастным к бытию является следствием логоцентрической установки и означает способность постигать (видеть «умственным взором») всю целостность сущего.
Находясь на уровне бытия, это можно сделать, смотря на
систему сущего как бы извне. Напротив, пребывание на уровне
сущего соответствует пребыванию только внутри системы и, стало
быть, обеспечивает не целостное, а фрагментарное видение. Это –
если воспользоваться специфическим термином Ж. Деррида –
фрагментарность вещного следа реальности, который подменяет
ускользающую, возникающую и исчезающую реальность ее устойчивым присутствием.
Еще более прозрачен смысл учения Гераклита о Логосе в
качестве «собранного» состояния сущего, то есть опять-таки чегото вещного 27. Именно причастность к Логосу обеспечивает соприкосновение с самим бытием и, следовательно, реальностью
со всей ее принудительностью и неподатливостью. Понятие бы-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
189
тия у Парменида, которое само по себе является невещным, но
представлено через посредство вещного сферического сущего,
впервые открывает свой смысл в качестве завершенного продукта логоцентризма.
И наконец, в платонизме знаком бытия, стандартным для европейской метафизики присутствия, становятся вещные, хотя и
сверхчувственные, идеи, ориентация на которые обеспечивает столь
важные для логоцентризма доступность реальности и единственность истины. Иначе говоря, в древнегреческой традиции считается, что реальность, хотя она и опосредована знаком в качестве ее
следа, все же может быть познана как таковая. Кроме того, постулируется единственность результата такого познания. При этом
пирамида идей и есть механизм знакового посредничества, который, как считается, не скрывает, а раскрывает реальность.
Весьма своеобразной параллелью сугубо пантеистической
установки древнегреческой философии в области религии является
эволюция ветхозаветного монотеизма. Хотя ветхозаветный монотеизм своей сконцентрированностью на единственном принципе
внешне похож на древнегреческую концепцию первоначала, запрет
на изображение и именование принципиально трансцендентного Бога
является причиной весьма существенных отличий. Похоже, что
главное из них обусловливается именно характерным апофатизмом,
в соответствии с которым, во-первых, постулируется непроходимая пропасть между невещным Богом и всем прочим сущим, которое считается вещным, а во-вторых, накладывается запрет на
знание полноты сущности Бога в качестве высшей и истинной реальности. Иначе говоря, считается, что Бог, будучи невещным, ни
при каких условиях не может стать наглядным, равно как не может
быть познан непосредственно и исчерпывающе.
Таким образом, Бог никогда не может предстать как присутствие в смысле европейской метафизики. Ведь если в европейской метафизике система взаимосвязей сущего, которая также является невещной, считается все же исчерпывающе познаваемой через вещное знаковое посредничество, то это означает,
что знаковое посредничество признается устранимым. Напротив,
в рамках ветхозаветного монотеизма считается, что люди всегда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
190
Глава 3
имеют дело лишь со следами Бога, каковыми и являются знаки, в
том числе и полностью вещные знаки священного текста. В итоге знаковое посредничество – письмо – признается не только неизбежным, но и совершенно неустранимым.
Кроме того, вещный характер знаков и, стало быть, пропасть,
отделяющая их от Бога как истинной реальности, не обеспечивают, в противоположность платонизму, единственности итогов ее
познания. Иными словами, как подчеркивают многие исследователи, письмо, то есть вещные знаки, в том числе и знаки священного текста, в рамках ветхозаветного монотеизма не могут иметь
однозначного, фиксированного истолкования. Но такая неоднозначность может быть обусловлена лишь тем, что отсутствует
внетекстовый референт. Следовательно, все референты ищутся
исключительно внутри самого текста, и это создает постоянно
множащиеся динамичные разветвления логических связей, равно
как и разнообразные логические круги.
Таким образом, само внутреннее строение ветхозаветного
монотеизма заставляет настаивать на множественности истолкований, ни одно из которых не является «более истинным», чем
другое, не говоря уже о невозможности того, чтобы какое-либо
истолкование в угоду логоцентрическим амбициям могло бы быть
признано «единственно истинным». Однако именно неустранимый
разрыв между реальностью невещного Бога и реальностью вещных знаков обусловливает еще одну особенность описываемой
модели знакового посредничества. Для ветхозаветного монотеизма, в котором отрицается сама возможность выхода к первичной реальности как таковой, все знаки в качестве референтов одинаково условны (что, собственно, и обусловливает подчеркнутое
выше равноправие множества истолкований).
Это означает появление в сфере знакового посредничества
тенденции к максимальной децентрации в качестве антитезы логоцентризму, как, впрочем, и центризму вообще. Тогда, переходя
к анализу соответствующих кодов культуры, можно понять, почему именно в рамках древнееврейской культуры появляется максимально детализированное законодательство, которое должно
регулировать мельчайшие детали человеческого поведения (как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
191
индивидуального, так и коллективного). Ведь в древнееврейской
культуре особенно подчеркивается, что правовой закон одновременно является и религиозным. В большинстве случаев это
настолько важно, что закон предстает как только религиозный,
поскольку объявляется исходящим именно от Бога (точнее, от следов Бога – декалога – в качестве привилегированного внутритекстового референта).
При этом ветхозаветный закон разрастается в виде иерархической системы, состоящей, правда, из множества относительно
самостоятельных, неоднозначно связанных между собой подсистем. Тем не менее соответствующая структура, равно как и ее «основания», весьма близка к древнегреческой модели формальной
системы с ее «первоначалом» – аксиомами. Правда, у нее мало
сходства с присущей древнегреческой модели единственностью
логических связей и своеобразным «принципом экономии», запрещающим вводить утверждения, которые хотя бы частично повторяли уже имеющиеся в системе «теоремы» и тем более хоть в
чем-то противоречили бы им.
Тем не менее, в сущности, это все-таки крайне жесткая формальная система с декалогом в основании, которая не только
может быть формализована, но, как показывает история, в действительности подвергалась успешной формализации (например,
весьма впечатляюще – Маймонидом). Однако, согласно теореме
Геделя, такая формальная система не может быть полной. Иными
словами, несмотря на тенденцию к полному подчинению всех форм
человеческого поведения исключительно закону, всегда остаются области, которые им не охватываются. Любой закон, даже если
он легитимирован ссылкой на сакральное, окостеневает вне его
связи с нравственным идеалом, который отнюдь не так легко поддается формализации.
Специфическая спонтанность и изменчивость нравственности обусловливаются тем, что она определяется высшими побудительными мотивами, не подчиняющимися совершенно понятным рациональным соображениям целесообразности. Именно
поэтому нравственность, если она действенна, выступает как
неосознанные автоматизмы мысли и действия. Нравственность
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
192
Глава 3
принадлежит не к сфере целесообразности, а к сфере ценности, и
с самого начала ясно, что ее правила едва ли переводимы на язык
четких и последовательных норм, предписаний и запретов. Очевидная невозможность представить совокупность нравственных
правил в виде формальной системы и при этом не убить их сразу
же блокирует саму постановку вопроса о применимости к системам нравственности теоремы Геделя.
Другое дело правовой канон, который по своей сути тяготеет как к тотальному охвату регулируемой им культуры, так и к
предельно жесткой формализации, достижение которой на первых
порах не кажется невозможным. Парадоксальная особенность
сосуществования закона и нравственности заключается в неразрывном единстве целесообразности и ценности, так что именно
нравственность охватывает собой зоны, ускользающие от правового регулирования, хотя, конечно, присутствует и в областях, охваченных законом. Не менее важно и то, что целесообразность
права и ценность нравственности никогда не пересекаются.
Действительно, выявление целесообразности ценностей лишает их того эроса, который только и может обеспечить групповое единство людей и поддерживает их творческие усилия, оказывающиеся по-настоящему плодотворными лишь тогда, когда
они не просчитаны заранее и тем более не авансированы. Между тем, чем более сложной становится система законов, тем
менее значительными оказываются области чисто нравственного регулирования.
Понятно, что неизменность законов социальной группы, зафиксированная отсылками к привилегированному трансцендентальному означаемому в качестве первичной реальности, вкупе с
тенденцией к слиянию нравственности с весьма детализированным и формализованным законом, неизбежно приходит в противоречие с изменчивостью жизни. Именно постулат неизменности
законов может стать причиной усиливающихся конфликтов любой следующей им группы и с другими группами, и с окружающей средой в целом. Но тогда, в полном соответствии с теоремой
Геделя о неполноте, в формальной системе законов должны появиться суждения, в том числе прогностического (и даже апока-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
193
липтического) характера, которые в ее рамках не могут быть ни
доказаны, ни опровергнуты, но в которых предвещаются неизбежные, гарантированные глобальные катастрофы.
В рассматриваемом контексте мессия должен быть понят как
источник компенсации описанной неполноты и ее альтернатива, так
что высказывание о его приходе является пророчеством, то есть
действительно не выводится из базовых аксиом правового канона.
Правда, остается крайне важный вопрос о том, кто же может быть
признан Мессией, на который ветхозаветная традиция и христианство отвечают по-разному. В этом же контексте логоцентрический
импульс христианства может быть понят как сведение всего довольно запутанного и неоднозначного ветхозаветного правового формализма к некоему краткому и четкому нравственному эквиваленту, что делает его самообновляющимся.
Самообновление достигается путем постоянной нравственной проверки и корректировки всех ветхозаветных законов (повидимому, именно это и должно считаться не нарушением законов, а их исполнением). Но сначала прежние законы, считавшиеся неизменными, попали под власть разрушительной власти бога
несчастья Сатурна, «и эон разделения на иудеев и язычников
подошел к концу, стал по-настоящему губительным. Так, Иисус
стал Сатурном Израиля, а день его смерти – последней субботой Израиля, поскольку имя Иисуса стало первым именем нового эона»28 . Таким образом, имеет место не окончательное разрушение старого эона, а сопряжение одной эпохи с другой, что,
как предполагается, должно обеспечить непрерывность исторического времени.
Но и из общих соображений понятно, что возможность специфического самообновления позволяет ощутимо смягчить трения
между любой социальной группой, ориентированной на следование
некоему канонизированному и потому неизменному своду законов,
с окружающей средой, включая сюда и среду социальную. Вновь
обращаясь к истории христианства, нетрудно увидеть важные детали того, как старый договор (Ветхий Завет в качестве отсылки к
следам Бога) породил новый, основанный на преобладании нравственной и, следовательно, изменчивой саморегуляции поведения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
194
Глава 3
В рассматриваемом контексте христианство выступает как
своеобразная промежуточная зона между изменяющейся средой и
канонизированным сводом законов, у которого отныне появилось
намного больше шансов сохранить себя в неизменном состоянии.
Однако все это имеет смысл лишь до тех пор, пока христианство
пребывает за культурными границами канонизированного свода
законов, где только и происходит самообновление. Нет ничего
удивительного в том, что феномен «смерти Бога», отнюдь не изобретенный, а всего лишь вполне правомерно зафиксированный
Ф. Ницше, стал для европейской христианской культуры своеобразной «точкой бифуркации», в которой синтез «Афин и Иерусалима» становится довольно неустойчивым. Следовательно, есть основания предполагать, что ни единство описанных двух паттернов, ни
доминирование одного из них не являются неизменными во времени.
Такое предположение подтверждается многим – от впечатляющих выводов «археологии знания» М. Фуко до многочисленных постмодернистских попыток конструирования децентрированной целостности вместе с обостренным интересом к исключительно нетрадиционным концепциям тождества и различия (если ссылаться только
на сравнительно недавние концепции 29). Но это означает, что изменяются уже не только основания («аксиоматика») соответствующих
целостностей, а сама связь между основаниями и вытекающими из
них следствиями (как в онтологическом, так и в логико-гносеологическом планах). В конце концов возникают такие линии развития, которые ведут к отказу от самого понятия оснований.
В результате начинается пересмотр метафоры здания, которое обязательно должно иметь фундамент (что, собственно, и было
выражено в критике фоно- и фаллогоцентризма 30, а также в концепциях «ризоматики» и «шизоанализа»31, вдохновленных известным переосмыслением Хайдеггером самой парадигмы закона
достаточного основания и его проектом преодоления метафизики, имеющей онто-тео-логическую структуру). Тогда нетрудно
догадаться, что подобные друг другу философские и математические мыслительные паттерны, с одной стороны, и культурные
архетипы – с другой, представляют собой однотипные структурные модели внутренне дифференцированной целостности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
195
Что же касается науки, то на произошедшие изменения указывают концепция фрактала и асимптотические подходы в математических дисциплинах, ведущие к концепции так называемой
мягкой математики 32, концепции бутстрапа (шнуровки), «нелокальности» и «свернутого порядка» 33 , компактифицируемых
пространств и суперструн в физике 34, а также «голографическая
метафора»35 в космологии. Сюда же следует отнести введение
необычных структур в основания ряда направлений современной
психологии и неклассические модели в компьютерном моделировании мышления 36. Представляется, что за всеми описанными
новыми тенденциями скрыты весьма существенные изменения,
произошедшие с культурой и, соответственно, с кодами культуры,
точнее со структурами символического обмена.
Эти изменения могут быть охарактеризованы по-разному, но
в контексте предшествующих рассуждений наиболее продуктивным является указание на рационализацию (приоритет целерациональности) и, как следствие, на безостановочную экспансию
меновых отношений, основанных исключительно на экономическом расчете. Разумеется, такая характеристика слишком кратка
и кажется тривиальной, а потому на самом деле и недостаточно
понятна. Вопрос здесь, конечно же, не в меновых отношениях как
таковых, хотя, как было подчеркнуто ранее, обмен (и вещественный, и символический) играет чрезвычайно важную роль в человеческой культуре.
Нетрудно также заметить, что представление о целостности, сформировавшееся в русле древнееврейской культуры
и заменяющее присутствие Бога его следом, в плане кодов
культуры действительно моделирует описываемые процессы
лучше всего. Однако исследование возрождения, распространения и утверждения данной модели после ее выделения из
теологического синтеза «Афин и Иерусалима» является отдельной задачей. Это требует в первую очередь анализа глубинных связей протестантизма с ветхозаветной традицией.
Общая констатация наличия таких связей является религиоведческим трюизмом, но здесь, как и в предшествующем
анализе, важны узловые моменты.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
196
Глава 3
Во-первых, протестантизм, в противовес католицизму, отказывается от правового и «менового» толкования взаимоотношений
Бога и человека. Подчеркивается, что все, получаемое человеком от Бога, не является ни результатом обмена, ни платой за
добрые дела и услуги, а предстает как совершенно свободное
дарение. Тем самым взаимоотношения человека с Богом основываются на личностно окрашенном безусловном доверии, так
что религия охватывает собой всю человеческую жизнь и выглядит чем-то совершенно неформальным и неформализуемым.
Во-вторых, протестантизм, едва высвободив человеческую
личность, тут же ограничивает ее активность множеством формальных норм, предписаний и запретов, делая его, в сущности,
пассивным объектом, на который направлены действия Бога.
В результате «меновой» подход, не будучи ничем компенсирован, сразу же возрождается, но задается текстурой знакового посредничества исключительно в человеческом мире, тогда как взаимоотношения человека с Богом ограничиваются включением в
это посредничество следов Бога (следов следов, следов следов
следов и т. д.).
И, наконец, в-третьих, лишение большинства таинств онтологического статуса, превращение их в совокупность совершенно
условных знаков вполне последовательно сочетается с протестантским ограничением объектов веры корпусом священных текстов.
При этом наблюдается явный крен в сторону ветхозаветной
письменной традиции, что поддерживает и усиливает тенденцию
превращения сакрального в знак и текст. В итоге коды культуры из
посредников восприятия превращаются в такие системы социокультурных знаков, которые, будучи конгломератом симулякров, довольно убедительно выдают себя за твердое ядро самой реальности.
В то же время нельзя не видеть явной тенденции современных глобализационных процессов как к тотальной формализации
кодов культуры, так и к их превращению в симулякры 37. Следовательно, в этих условиях должно заново воспроизводиться и все
своеобразие процесса формализации кодов культуры, которое было
характерно для ветхозаветного монотеизма и которое – в качестве компенсации их неизбежной неполноты – обусловило появ-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
197
ление не только мессианских ожиданий, но и осуществление некоторых из них. Правда, однотипность прошлого и настоящего процессов является лишь структурной, а в содержательном плане
они довольно сильно отличаются друг от друга.
Что их объединяет со всей очевидностью – так это стремление к завершенности и полноте, которое предстает в разных
обличьях, но в соответствии с симулятивным характером реальности сводится к требованию беспредпосылочности. В частности,
все главные направления философии XX в. – от неопозитивизма,
феноменологии и экзистенциализма до структурализма и в особенности постструктурализма – полностью подчинены этому требованию, хотя они далеко не всегда выражаются в явном виде. Но
отсюда следует неизбежный вывод, что беспредпосылочность –
лишь другое наименование рукотворной полноты формальной системы симулякров.
Сказанное неожиданно актуализирует контекст и подтекст
символа Вавилонской башни, причем не только ее строительства,
но и ее деконструкции. Деррида, крайне чувствительный к многозначительным параллелям, так говорил об этом, окутывая сказанное облаком вполне академических рассуждений о языке и
переводе, но, похоже, имея в виду нечто более глубокомысленное: «“Вавилонская башня” является не только образом и фигурой неустранимой множественности языков, она выставляет напоказ незавершенность, невозможность выполнить, осовокупить,
насытить, завершить что-либо из разряда построений, архитектурной конструкции, системы и архитектоники. Множественность
наречий и идиом ограничивает не только “верный” перевод, прозрачную и адекватную взаимовыражаемость, но и структурный
порядок, когерентность конструктума. В этом заключается (переводим) как бы внутренний предел формализации, некая неполнота конструктуры»38.
Таким образом ситуация возвращается к состоянию, вполне
аналогичному тому, которое предшествовало возникновению христианства. При этом, как указывалось, неполнота кодов культуры
в качестве формальной системы породила паттерн их самообновления – христианство – за ее пределами. Разница в том, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
198
Глава 3
в первом случае исходная формальная система была продуктом
определенной культуры, а во втором она является результатом
деконструкции «вавилонской башни» центрированной культуры и
последующей формализации этого результата в соответствии с
проектом глобализации.
Теорема Геделя здесь по-прежнему справедлива, во всяком
случае как принцип, и, следовательно, должна возникнуть некая
апокалиптическая неполнота, то есть структура, во многом подобная своему историческому прообразу. В плоскости социальных
отношений это означает, что глобальная цивилизация, если она будет построена на описанных выше принципах, неизбежно окажется неполной. Столь же неизбежно она породит неконтролируемую
ею компенсацию своей неполноты, которая, однако, станет источником ее распада.
Действительно, возникновение христианства предполагало
наличие культур, отличных от той, которая его породила. Постмодернистский пафос деконструктивизма не предусматривает
такого культурного разнообразия, то есть существования нетронутых «вавилонских башен». Поэтому глобализованный импульс
самообновления за неимением другого объекта обращается как
раз на те коды, которые он должен был сохранить неизменными,
и таким образом становится разрушительным. Однако к этому
же выводу можно прийти и на основе анализа процессов социального управления, что естественно потребует более широкого контекста и прежде всего учета ряда черт постмодерна.
5. Постмодернистские сценарии будущего
В нашу задачу не входит детальный анализ постмодерна, тем
более что само понимание этого термина и соответствующих ему
реалий является предметом продолжающихся дискуссий 39. Главной
целью является лишь анализ особенностей и тенденций развития
постмодернистской апокалиптики. Тем не менее, некоторые общие определения должны быть введены даже в том случае, если
они имеют принципиально описательный характер. Опуская историю формирования понятия постмодерна, которая сейчас уже под-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
199
робно описана 40, обратим особое внимание на его основные черты. Как известно, самое общее понимание постмодерна сводит
его к тому историческому периоду, который начинается с момента
разрушения самых основ модерна, то есть того индустриального
строя, который достиг высшей точки своего развития в капитализме, включая и его монополистическую стадию. Этот отрезок
исторического времени долгое время считался настолько успешным и устойчивым, что соответствующий ему тип общества приобрел качество классичности и традиционности.
Как указывалось выше, в философско-антропологическом
плане модерн основывается на принципе соперничества, из чего,
как постулировалось, должна возникнуть некоторая упорядоченность, качество которой превышает упорядоченность всех прочих типов общественных отношений. Существенной чертой цивилизационного проекта модерна считается его универсальность,
позволяющая распространить присущие ему системы управления
на все человечество, что означало доминирование европейской
культуры. Соответственно, первоначально постмодерн связывается с отказом от форм унификации всего и вся, выработанных
модерном, отходом от индустриального производства и расширением внутренней свободы человека. При этом европейская
модель социального и экономического развития утрачивает свою
главенствующую роль и уступает место – во всяком случае на
уровне теории и идеологии – терпимости к множественности вариантов исторического развития.
Поскольку главное стремление постмодернизма как теоретической рефлексии над эпохой постмодерна – поиск некоторого
общего знаменателя эпохи, то он сам тяготеет к характеристикам
предельной общности. Это тем более парадоксально, что описания такого рода относятся постмодернизмом к тому, чего следует избегать, – к обобщениям. В этом смысле указания на связь
постмодернистского мышления со свойствами типа «неопределенности» или «корректирующей иронии» оказываются не раскрытием сущности, а истолкованием ее внешних проявлений. Сущность раскрывается как раз с помощью более или менее общих
характеристик. Насколько можно судить, лучше всего это сделано
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
200
Глава 3
в одном из самых ранних текстов постмодернистского мышления, ставшем нормативным: «Предметом этого исследования
является состояние знания в современных наиболее развитых
обществах. Мы решили назвать его “постмодерн”»41.
При этом подчеркивается, что важнейшим аспектом любого состояния знания является его легитимация: «Поскольку наука
не ограничивается лишь формулировкой инструментальных закономерностей, а ищет истину, она должна легитимировать свои
правила игры. А в силу того, что она держит легитимирующий
дискурс в отношении собственного статуса, она называет его
философией. Когда этот метадискурс прибегает эксплицитным
образом к тому или иному великому рассказу, как, например, диалектика Духа, герменевтика смысла, эмансипация разумного
субъекта или трудящегося, рост богатства и т. п., – то науку,
которая соотносится с ним, в целях самолегитимации решают назвать “модерном”. И таким образом, например, правило консенсуса между отправителем и получателем ценностного высказывания
об истине считается приемлемым, если оно вписывается в перспективу возможного единодушия рассудительных умов... Упрощая до крайности, мы считаем “постмодерном” недоверие в отношении метарассказов»42 .
Таким образом, характернейшая черта постмодерна – отрицание универсальности знания и, стало быть, релятивизм,
вызванный кризисом легитимации. Сама необходимость легитимации указывает на двухуровневое строение знания, причем нижний
уровень – философия в качестве метарассказа (метанаррации) –
является легитимирующим, поскольку вопрос о ее собственной
легитимности не стоит. В этом отношении философия играет роль
абсолютного означающего (референта), тогда как конкретное научное знание должно считаться означающим. Следовательно,
состояние постмодерна означает утрату философией своего статуса означаемого.
В эпоху постмодерна нет такого знания, которое признавалось бы (то есть считалось бы легитимным) всем обществом.
На смену метарассказу приходят малые рассказы, каждый из которых должен считаться легитимным, но лишь в его собствен-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
201
ных границах. Знание в эпоху постмодерна – это совокупность
локальных культурных значений, исключающих саму возможность
универсальных истин и представленных, прежде всего, в естественных языках. В свете такого понимания становятся отчетливо
различимыми и тенденции развития постмодернистской культуры как необходимой фазы некоторого более общего цивилизационного проекта, цели которого далеко не очевидны и не провозглашаются явно в его описаниях.
Это внутренне противоречивая фаза, поскольку в ней парадоксальным образом совмещаются, с одной стороны, тенденция
к особому типу универсализма, достигаемого путем нивелирования культурных различий, а с другой – тенденция к созданию, поддержанию и углублению всяческих различий и локального своеобразия. Это можно выразить иначе, сказав, что происходит
отход от традиционной для модерна концепции взаимосвязи части и целого. В рассматриваемом контексте важно, что, помимо
прочего, это означает довольно расплывчато выраженную фиксацию потери управления социальными процессами, или, иначе,
неэффективности прежних методов управления и администрирования в новых, «постиндустриальных» условиях. Таким образом,
современное индивидуализированное общество неявно квалифицируется как мир аморфности и безразличия, традиция которого – отсутствие какой-либо традиции. Это придает пониманию того,
как преодолевается модерн, равно как и концепции «конца времени», весьма своеобразный вид.
Так, Ж. Бодрийяр пишет: «Ничто (даже Бог) не исчезает
более, достигнув своего конца или смерти; исчезновение происходит из-за размножения, заражения, насыщения и прозрачности,
изнурения и истребления, из-за эпидемии притворства, перехода
во вторичное, притворное существование. Нет больше фатальной
формы исчезновения, есть лишь частичный распад как форма
рассеяния... Логика вирусного рассеяния сетей уже не есть логика ценности или равноценности. Нет больше революции – есть
лишь непрерывное вращение, закрученность спирали ценностей.
Одновременно существующие центростремительная сила и удаленность всех систем от центра, внутренний метастаз и лихорадочное
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
202
Глава 3
стремление к самоотравлению заставляют системы выйти за
собственные границы, превзойти собственную логику, но не в тавтологическом смысле, а в росте могущества и фантастическом
увеличении потенциала, таящего в себе их гибель»43.
В культуре постмодерна имеет место мирное сосуществование прежде несовместимых традиций, которые теперь не только совершенно индифферентны по отношению друг к другу, но и
черпают силы именно в своей взаимной индифферентности. Это –
ситуация бурного расцвета субкультур и, как ни парадоксально,
почти полной утраты культурной идентичности не только как факта,
но и как проекта. «Состояние постмодерна» может быть охарактеризовано также как распад «центрированной» формы единства,
что, собственно, и описывается с помощью известных терминов
«шизоанализ» и «ризома» («корневище»).
И все же, какими бы расплывчатыми ни были рассуждения о
постмодерне и его сущности, они самой своей противоречивостью
убедительно свидетельствует об исчерпании модели модерна, что
не может не послужить питательной почвой для апокалиптических
умонастроений. С этим связано появление апокалиптики постмодерна, которая, сохраняя многие черты традиционной апокалиптики и даже опираясь на ее, имеет, однако, целый ряд характерных
особенностей. Главная особенность апокалиптики постмодерна
заключается в ее эклектичности. Она существует не как система,
а как коллаж, в котором объединены самые разнородные идейные
течения, ни одно из которых не может быть признано главным или
определяющим. Тем не менее при всем многообразии некоторые
общие черты у всех этих течений все же есть.
Нельзя не заметить, что апокалиптика постмодерна тяготеет скорее к научному дискурсу, чем к философскому и теологическому подходам 44 . Разумеется, в этом своеобразном контексте представления и об объекте апокалиптических знаний, и об
их адресате, и о способах их получения, и об их сакральной природе претерпевают существенные изменения. Правда, налицо тенденция имитировать принципы научного рассуждения для придания апокалиптическим предсказаниям видимости объективности, обоснованности и доказательности. Что касается источника
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
203
апокалиптических знаний постмодернистского типа, то ныне нередко считается, что они могут возникать уже не только из различных традиционных форм общения с «ангелами», «богами»,
самим Богом, или из привычных «пророчеств» и «знамений»45.
Не менее популярны также некие тексты, относительно которых утверждается, будто они обнаружены сравнительно недавно, но созданы очень древними цивилизациями и содержат либо
традиционные, либо более или менее нетрадиционные предсказания ужасного будущего всего человечества 46 . Возможны также
более сложные варианты, когда в апокалиптику превращаются
фундаментальные для цивилизации сакральные, но не обязательно апокалиптические тексты, которые, вопреки установившейся
легитимированной интерпретации, рассматриваются как зашифрованные послания и в которых с помощью особых методов дешифровки якобы выявляются ранее неизвестные сведения о неизбежных финальных катастрофах 47.
Важная составная часть коллажа постмодернистской апокалиптики – эклектичная секуляризованная эзотерика, которая
очень часто сочетается с не менее эклектичными эволюционистскими представлениями. В частности, весьма популярны те упоминавшиеся выше модификации алхимического мифа, согласно
которым алхимическое делание имеет отношение не столько к
трансмутациям элементов, сколько к качественным изменениям
космоса и самого человека. Из этих представлений в сочетании с
некоторыми астрологическими концепциями делаются типично
апокалиптические предсказания. Более того, сам процесс алхимического делания в ряде случаев приобретает отчетливый конспирологический привкус, но он, как ни странно, продолжает
тенденцию некоторых далеко не маргинальных модернистских концепций историзма.
Большую роль в формировании нетрадиционных апокалиптических представлений сыграли религиозные движения, возникшие в конце 40-х гг. XX в. в среде многочисленных добровольных
исследователей неопознанных летающих объектов (НЛО) на основе соответствующей мифологии об инопланетянах. Согласно
этой мифологии, НЛО якобы являются кораблями таких разумных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
204
Глава 3
инопланетных существ, которые по не совсем понятным причинам принимают какое-то участие в жизни землян и озабочены
главным образом тем, чтобы предотвратить катастрофическое
завершение человеческой истории 48. Следует упомянуть также
огромное количество публикаций о тайнах древних, то есть погибших, цивилизаций, в частности о мифической Атлантиде, равно как и о судьбах вымерших доисторических животных, причем
последние описываются преимущественно в социал-дарвинистском ключе, что довольно странно по отношению к животным, но
зато популярно воспроизводит идеологию соперничества.
Весьма существенным и непременным компонентом коллажа постмодернистской апокалиптики являются также различного рода технократические антиутопии, обилие которых принципиально отличает нынешнюю ситуацию от предшествующих
исторических этапов. Особое место в этих технократических
антиутопиях принадлежит особым образом переосмысленным
концепциям искусственного интеллекта, так что говорится даже
об «апокалиптике искусственного интеллекта»49 . Сюда же, очевидно, необходимо отнести апокалиптические измерения современного международного терроризма.
И наконец, нельзя оставить без внимания огромное множество медиумических практик, включающих, помимо прочего, использование наркотических веществ и настойчиво претендующих
на роль источника апокалиптических видений, равноценных традиционным или даже превосходящих их 50. Тем самым предпринимается попытка такой новой легитимации апокалиптики, которая, с одной стороны, не опиралась бы на традиционные религии
явным образом, а с другой – сохраняла бы за апокалиптическими
пророчествами статус особого, полученного в откровении знания,
позволяя опосредованно сохранить их связь со способами легитимации, отдаленно напоминающие привычные.
В плане организации религиозной жизни, которая весьма существенна для облика и содержания апокалиптики, можно констатировать, что состояние постмодерна одновременно с углублением секуляризации разрушает институционализированные
иерархические формы религии и порождает взамен их некие не-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
205
видимые сети без лидерства (то есть без «центра»), в которые,
как считается, включен «религиозный потребитель», ищущий необходимые только ему «духовные товары». Свободная жизнь независимых друг от друга единомышленников в такого рода невидимых сетях, целью которой, однако, является отнюдь не уход от
мира, а его радикальное изменение, получила выразительное название «заговора Водолея»51.
Правда, предсказания постмодернистской апокалиптики, характерной для такой организации религиозной жизни, заметно отличаются от традиционных, и их суть заключается в том, что земная цивилизация и Земля в целом (а иногда и весь космос) якобы
вступают в некую качественно новую фазу развития («эру Водолея»), которая будет характеризоваться чрезвычайно высокой
степенью «духовности» (это слово становится поистине ключевым
для большинства новых религиозных движений). Как правило, эти
предсказания сочетаются с четко выраженными мессианскими
настроениями, содержание которых, однако, также заметно отличается от традиционного христианского мессианизма.
Контркультурный пафос указанных представлений выражается в том, что переход к духовности, как прогнозируется, столкнется с грубым материализмом современного мира, и поэтому
человечество (а возможно, и весь космос) неизбежно должны
пройти сквозь природные и цивилизационные катастрофы. Это не
оставляет выбора и должно, по замыслу, заставить испуганных
людей примкнуть к той религиозной группе, которая возглавляется лидером мессианского типа. При этом космическая и социальная апокалиптика не сосуществуют в рамках органического
единства, как прежде, а образуют некую довольно причудливую,
откровенно эклектичную смесь.
Если же говорить о конкретных формах апокалиптических
представлений, то характерные признаки постмодернистской апокалиптики можно обнаружить, в частности, в вероучениях таких
новых религиозных движений, как «Аум Синрике»52, «Ветвь Давидова»53, «Народный Храм»54, «Семья» (Дети Божии») 55, «Трансцендентальная медитация»56, «Вселенская и Триумфальная Церковь»57, «Нью Эйдж»58, а также в ряде других. Принципиально
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
206
Глава 3
важно, что большинство из них отнюдь не порывает с традиционными христианскими апокалиптикой и мессианизмом, лишь модифицируя их или сочетая их фрагменты с идеями иного происхождения и иной направленности. Необходимо, однако, учитывать
то обстоятельство, что апокалиптика постмодерна не может быть
рассмотрена в качестве изолированного явления, поскольку она и
структурно, и содержательно связана с традиционными формами
предсказания глобальной финальной катастрофы. Поэтому в последующем анализе традиционная и постмодернистская апокалиптика будут рассматриваться в их взаимосвязи.
Прежде всего следует обратить внимание на то, что в апокалиптических представлениях, имеющих хождение в современной культуре, можно без труда выделить два взаимосвязанных
аспекта. Они могут быть отличены друг от друга лишь по одному признаку – классу причин, которые, как считается, вызывают
глобальную финальную катастрофу. Строго говоря, апокалиптика
может указывать в качестве ее причин прежде всего на дефекты
самого сценария будущего. Стало быть, эти дефекты с самого
начала считаются если и не известными доподлинно, то все же,
как предполагается с очень большой вероятностью, они могут
быть заложены в сами основания алгоритма управления. Приходится предположить, что их не удалось избежать при его разработке и осуществлении по условиям задачи. В результате проблематичным оказывается и сам сценарий будущего в качестве
алгоритма управления историческим процессом, а точнее – в качестве попытки создать и реализовать такой алгоритм.
Кроме того, в качестве причин гарантированной финальной
катастрофы могут рассматриваться сугубо природные катаклизмы типа гипотез о смене полюсов Земли, глобальном оледенении,
глобальном потопе, падении огромного метеорита, а также о других неотвратимых угрозах естественного происхождения, которые в рамках сценариев будущего могут считаться лишь чем-то
случайным. Однако второй класс причин обретает апокалиптический смысл, а потому перестает быть чем-то случайным, лишь
при постулировании некоторой причинно-следственной связи между
дефектами сценария будущего и природными катаклизмами, так
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
207
чтобы последние могли бы считаться системным откликом типа
обратной связи.
Известно, что в настоящее время нет даже слабых доказательств существования такой причинно-следственной связи, а
разрозненные гипотезы самого разного происхождения, опирающиеся на методологические принципы, которые очень часто противоречат друг другу, вряд ли могут считаться основанием для
каких-либо проверяемых выводов. В то же время, если наличие
причинно-следственной связи между дефектами сценария будущего отрицается или не может быть подтверждено, то природные катаклизмы сами по себе перестают быть сколько-нибудь
значимым апокалиптическим фактором и должны быть незамедлительно выведены за рамки теоретического рассмотрения.
Если воспользоваться в качестве метафоры термином из
компьютерных наук, то можно сказать, что программа, содержащая такие фрагменты, которые приводят к полному обрушению
системы, вызывает системную ошибку. Поэтому в контексте
рассматриваемого подхода апокалиптическая катастрофа должна
считаться неизбежным следствием системной ошибки, приводящей
к предсказуемому обрушению цивилизации вследствие принятия
такой программы цивилизационного строительства, о которой заведомо известно, что она содержит неустранимые дефекты. Разумеется, на это можно возразить, что обрушение системы вызвано, скорее всего, не дефектами самой системы, а отклонениями
от сценария будущего, который сам по себе хорош и даже безупречен. Такое возражение и в самом деле выглядит вполне убедительно, но все же оно может быть отведено указанием на два
весьма существенных обстоятельства.
Во-первых, в этом возражении фактически проводится различие между правильным и неправильным сценариями будущего.
Но тогда обрушение системы вследствие отклонения от правильного сценария будущего выступает как осуществление некоторого неправильного сценария будущего, даже если этот последний
никак не выражается на теоретическом уровне. Следовательно,
признается, что система как таковая в своем функционировании
подчиняется некоторым внутренним закономерностям, которые
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
208
Глава 3
во избежание ее обрушения должны быть отображены в сценарии будущего предельно точно (только тогда он и может считаться «правильным», то есть не содержащим дефектов).
Во-вторых, если обрушение системы гарантируется, а прогноз
такого обрушения является неотъемлемой составной частью сценария будущего, то гарантия глобальной финальной катастрофы
означает, что с определенного момента процесса осуществления
избранного сценария будущего он по разным причинам превращается в другой, неправильный сценарий. В качестве причин такого
превращения следует указать на две – либо на обнаружившиеся
низкие человеческие качества тех, кто осуществляет сценарий будущего, либо опять-таки на его собственные внутренние дефекты.
Однако ясно, что если человеческие качества тех, кто должен осуществлять сценарий будущего, никак не предусмотрены в нем, то
это дефект исключительно самого сценария, а не следствие каких-то
привходящих обстоятельств. Таким образом, гарантия финальной
катастрофы указывает на ошибки, с самого начала содержащиеся
именно в алгоритмике самого сценария будущего.
При этом потеря управления историческим процессом, подошедшим из-за этого к своему финалу, оказывается необратимой,
потому что при желании сохранить прежние контрольные параметры управление нельзя восстановить без некоторого аналога
перезагрузки компьютера, то есть без запуска процесса осуществления того же самого сценария будущего с самого начала. Как
бы то ни было апокалиптический дискурс – это совокупность таких управляющих программ, о которых известно (по крайней мере,
их разработчикам), что в конце концов (даже после очередной
перезагрузки) они неизменно приводят к потере управления социальными процессами. Речь всегда идет об ошибках управления,
а отнюдь не о случайном обрушении социокультурной системы в
результате неких непредсказуемых флуктуаций.
Однако в силу нелинейного характера детерминации в сложных и сверхсложных системах традиционная апокалиптика, гарантирующая в конце всемирной истории глобальную финальную
катастрофу, будучи всего лишь одним из возможных сценариев
будущего и представая в виде мифа, не может, тем не менее,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
209
считаться чем-то предрешенным. Не может, однако не только считается, но и навязывается в качестве безальтернативной программы. В программировании не любой, а исключительно определенной модели исторического катастрофизма характерным образом
проявляется главная функция апокалиптических сценариев будущего. В самом деле, если не считать историческое время совершенно
пластичным, то есть поддающимся любому программированию,
то описанный образ действий может означать только одно: рассматриваемые программы будущего не вполне адекватны тем
объективным законам, которым подчинено само историческое время, помимо некоторых конкретных человеческих желаний и целей.
Естественно предположить, что создание навязываемых программ будущего определялось чем-то таким, что представлялось
более важным и необходимым, чем исключение катастрофизма,
который в итоге становится чем-то гарантированным. Из проделанного выше анализа следует, что хорошо известные из истории
катастрофы, которых не избежала ни одна человеческая культура, хотя и являются предрешенными, но лишь потому, что заданы соответствующими кодами культуры. Более того, этими же
кодами культуры задаются и способы выхода из катастроф, что
предполагает сохранение некоторого ядра, общего для всех человеческих культур вплоть до настоящего времени. Поэтому апокалиптика постмодерна представляет особый интерес как модификация прежних программ, ведущих к системной ошибке в ходе
осуществления цивилизационного проекта.
Действительно, апокалиптика указывает на конечную цель
исторического развития, достижению которой, впрочем, предшествует глобальная финальная катастрофа. Тем самым цивилизационный проект, с одной стороны, приобретает завершенность, а
с другой – позволяет статусным элитам избежать глобальной
финальной катастрофы путем внесения в цивилизационный проект упреждающих обновлений, которые имеют вид управляемых катастроф. Но обновление апокалиптики означает новое целеполагание, а потому означает изменение цивилизационного проекта в целом. Соответствующие обновления могут быть отождествлены (и фактически отождествляются) с предначертанной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
210
Глава 3
финальной катастрофой и, имитируя ее внешне, на самом деле
всякий раз отодвигают ее.
В сущности, именно так под лозунгами расширения свободы и установления равенства всегда происходили структурные
перестройки общества, после которых сохранялись и его иерархичность, и монопольное право статусных элит и их потомков на
управление. Это означает, что при таком образе действий фрагменты алгоритма управления, ведущие к системной ошибке, не
устраняются и угроза предсказанной в апокалиптике глобальной финальной катастрофы не исчезает. Осуществление упреждающих обновлений – стандартный метод как традиционной, так
и постмодернистской апокалиптики.
Поэтому спаситель – если он является носителем контриерархических тенденций и, стало быть, действительно стремится к необратимому исправлению системной ошибки – представляет серьезную опасность для статусных элит. По этой причине возможны и
фактически реализовались в соответствующие исторические периоды различные имитационные формы спасения. Паллиативный характер этого типа управления проявляется не только в том, что оно
допускает выдвижение кандидата на роль спасителя исключительно из среды статусной элиты и включение независимых и нежелательных кандидатов на эту роль в систему ее собственных целей (в
первую очередь – в процесс сохранения фрагментов алгоритма управления, вызывающих системную ошибку и, стало быть, не затрагивающих существующий тип социальной иерархии).
Действительно, знание о неотвратимости глобальной финальной катастрофы входит в состав цивилизационного проекта лишь
после того, как она становится содержанием многочисленных
пророчеств. Это знание указывает не только на отклонение фактического алгоритма функционирования соответствующей общественной системы от того, который для нее является оптимальным и в идеале должен вести к бесконечно долгому устойчивому
существованию. Такое знание свидетельствует и о том, что в процессе «программирования», то есть создания цивилизационного
проекта, не было либо возможности, либо желания устранить
фрагменты управляющих алгоритмов, относительно которых из-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завершение модерна
211
вестно, что они вызывают системную ошибку. Хотя глобальная
финальная катастрофа при заданных условиях считается гарантированной, можно все же попытаться избежать этой пугающей
перспективы. Применительно к системам, существующим в истории, то есть живущим в ожидании новизны, сделать это можно
двумя способами.
Первый, самый радикальный способ – исправление программы в целом, точнее фрагментов, ведущих к ошибке, тем более
что о ее наличии или возможности хорошо известно. В рассматриваемом случае это предполагает вмешательство некоторого
особого субъекта, который своей жизнью и учением дает качественно новый алгоритм взамен старого. Появление этого субъекта
в рассматриваемой логике считается возможным потому, что
власть подлежащей исправлению системы алгоритмов не является тотальной, и она не может воспрепятствовать появлению
носителя таких смыслов, которые, будучи спасительной альтернативой будущего, в момент их внедрения для данной системы
окажутся разрушительными.
До тех пор пока фрагменты алгоритмов, вызывающие системную ошибку, не будут исправлены полностью и необратимо,
циклы катастрофического появления новизны, старения новых смыслов, новой катастрофы и т. д. могут повторяться многократно,
вплоть до той глобальной финальной катастрофы, которая, как считается, должна быть последней. Без этой бесконечно удаленной
точки, задающей смысл всему процессу, он не был бы историческим, то есть не был бы постоянным производством новизны.
Второй способ является паллиативным – новый запуск старой программы в неизменном виде, без устранения ошибки, и
бесконечное повторение этого цикла, завершением которого является очередное обрушение социальной системы. Оправданием
такого образа действий может служить вера в неизменность «человеческой природы», что является главной, хотя и не единственной причиной приверженности старой системе управляющих алгоритмов, содержащей фрагменты, заведомо ведущие к ошибке.
Поскольку система по-прежнему не может воспрепятствовать
появлению носителя катастрофических для нее смыслов, то она
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
212
Глава 3
должна упреждающе вписать их в свою систему управляющих
алгоритмов. Для этого необходимо, чтобы можно было бы всех
убедить, будто новые смыслы, в сущности, тождественны старым. Здесь, в свою очередь, возможны два варианта.
Либо система должна присвоить себе и преобразовать в нужном направлении новые смыслы до того, как они широко распространятся. Либо необходимо периодически выдвигать носителей
якобы новых смыслов из среды статусной элиты незадолго до
того, как должна случиться предвещенная катастрофа, тем самым гарантируя сохранение прежней системы алгоритмов. Чтобы такая алгоритмика стала господствующей, необходимо объявить порождаемые ею социальные системы естественными, то
есть возникшими в результате самоорганизации, в закономерностях которой катастрофы хотя и не исключаются, но также
считаются естественными и даже в некотором смысле созидательными. Естественность в данном случае означает безальтернативность, и ничто новое в таких условиях вообще не должно
и не может появиться.
Можно лишь гадать, осознаются ли кураторами цивилизационного проекта модерна его дефекты, но если все-таки не осознаются, то это было бы самым легким для анализа предположением.
Значительно большие трудности связаны с вариантом, в котором
наличие дефекта в алгоритмике проекта глобализации его кураторами осознается вполне отчетливо, но вопреки этому ими всетаки предпринимаются попытки реализовать его. При таком варианте пришлось бы предположить, что проект, алгоритмика которого ведет к системной ошибке, выбран для реализации вполне
сознательно. Это предположение позволяет увидеть в апокалиптике постмодерна алгоритм, который, как предполагается, способен хотя бы на короткое время продлить существование если не
самого цивилизационного проекта модерна, то его идейных предпосылок, равно как и тех структур социальной дифференциации,
которые они обусловливают, в условиях закономерной и предвещенной потери управления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Çàâåðøåíèå ìîäåðíà
213
Ïðèìå÷àíèÿ
1
См., например: Jameson F. A Singular Modernity: Essay on the Ontology of
the Present. L., 2002 ; Israel J. Radical Enlightenment: Philosophy and the Making of
Modernity 1650–1750. Oxford, 2001.
2
Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / пер. с нем. М. М. Беляева [и др.]. М., 2003 ; Habermas and Modernity / ed. by R. J. Bernstein.
Cambridge, MA, 1985.
3
О подходах к понятию модерна см., например: Хабермас Ю. Указ. соч.
4
См.: Нисбет Р. Прогресс: История идеи : пер. с англ. / под ред. Ю. Кузнецова и Гр. Сапова. М., 2007.
5
См., например: Хиценко В. Е. Самоорганизация: Элементы теории и социальные приложения. М., 2005. С. 27–31.
6
См. об этом, в частности: Cooley C. H. Human Nature and Social
Order. N. Y., 1964 ; Midgley M. Beast and Man: The Roots oh Human Nature.
L. ; N. Y., 2002.
7
Мандевиль Б. Басня о пчелах / пер. с англ. Е. С. Лагутина ; общ. ред.
и вступ. ст. Б. В. Мееровского. М., 1974. С. 105.
8
Там же. С. 212.
9
Там же. С. 329.
10
В связи с этим можно указать на характерную работу: Лоренц К. Так
называемое зло: К естественной истории агрессии / пер. с нем. Г. Ф. Швейника
// Лоренц К. Оборотная сторона зеркала : пер. с нем. М., 1998.
11
Об отождествлении нетождественного в культуре см.: Адорно Т. В. Негативная диалектика / пер. с нем. Е. Л. Петренко. М., 2003 ; Sohn-Rethel A. Geistige und
körperliche Arbeit: Zur Theorie der gesellschaftlichen Synthesis. Frankfurt a. M., 1970.
12
Юм Д. Трактат о человеческой природе, или Попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам / пер. с англ. С. И. Церетели // Юм Д. Соч. В 2 т. Т. 1. М., 1966. С. 261–281.
13
Юм Д. Исследование о человеческом познании / пер. с англ. С. И. Церетели // Там же. Т. 2. М., 1966. С. 163–164.
14
См. об истоках и особенностях такой интерпретации: Müller R. W. Geld
und Geist: Zur Entstehungsgeschichte von Identitätsbewußtsein und Rationalität seit
der Antike. Frankfurt a. M. ; N. Y., 1981.
15
См. подробнее: Пигалев А. И. Центризм // Всемирная энциклопедия:
Философия. М. ; Минск, 2001.
16
См.: Müller R.W. Op. cit. ; Aglietta M., Orléan A. La violence de la monnai
Pref. de J. Attali. Paris, 1984.
17
См.: Генон Р. Царство количества и знамения времени // Генон Р. Избранные сочинения: Царство количества и знамения времени. Очерки об индуизме.
Эзотеризм Данте / пер. с фр. Т. Б. Любимовой. 2-е изд., испр. и доп. М., 2003.
18
См., например: Фомин О. В. Денница-капитал и его отчуждение // Фомин О. В. Сакральная триада: Алхимия, мифология и конспирология. М., 2005.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ãëàâà 3
214
19
См. об общих проблемах эсхатологии, например: Bultmann R. History and
eschatology. Edinburgh, 1957 ; Sauter G. Einfürung in die Eschatologie. Darmstadt, 1986.
20
См. об этом, в частности: Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / пер. с англ М. Б. Левина. М., 2004.
21
Элиаде М. Космос и история: Избранные работы / пер. с фр. и англ.
А. А. Васильевой, В. Р. Рокитянского, Е. Г. Борисовой. М., 1987. С. 134.
22
Там же. С. 136–137.
23
Речь идет, разумеется, об известной концепции К.Р. Поппера; см.: Поппер К. Р. Открытое общество и его враги : в 2 т. : пер. с англ. М., 1992.
24
К сожалению, до сих пор почти не осмыслены концептуальные прорывы в этом направлении раннего о. П.А. Флоренского, открывающие весьма
широкие перспективы культурфилософского анализа; см., в частности: Флоренский П. А. О символах бесконечности: (Очерк идей Г. Кантора) // Флоренский П. А. Соч. В 4 т. Т. 1. М., 1994 ; Его же. Пифагоровы числа // Там же. Т. 2.
М., 1996 ; Его же. Symbolarium (Словарь символов) // Там же ; Его же. Мнимости в геометрии: расширение области двухмерных образов геометрии (опыт
нового истолкования мнимостей). М., 2004. Среди современных исследований
можно указать на следующие работы: Катасонов В. Н. Метафизическая математика XVII века. М., 1993 ; Его же. Боровшийся с бесконечным: Философскорелигиозные аспекты генезиса теории множеств Г. Кантора. М., 1999.
25
См., например: Хофштадтер Д. Гедель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда / пер. с англ. М. А. Эскиной. Самара, 2001. С. 86.
26
Обширный фактический материал, относящийся к упоминаемым мифологическим представлениям, содержится, в частности, в кн.: Мифы народов
мира : энциклопедия : в 2 т. М., 1991–1992.
27
См. об этом: Heidegger M. Logos (Heraklit, Fragment 50) // Heidegger M.
Vorträge und Aufsätze. Pfullingen, 1954. S. 207–229 ; Idem. Heraklit // Heidegger M.
Gesamtausgabe. Frankfurt a. M., 1979. Bd. 55. S. 238–347.
28
Розеншток-Хюсси О. Временной спектр // Розеншток-Хюсси О. Избранное: Язык рода человеческого / сост., пер. с нем. и англ. А. И. Пигалева. М. ;
СПб., 2000. С. 428.
29
Так, в работах Ж. Делеза указанное подобие базовых паттернов, хотя и
остается довольно маргинальной темой, все же попадает в область исследовательских интересов; см., например: Делез Ж. Различие и повторение / пер. с фр.
Н. Б. Маньковской, Э. П. Юровской. СПб., 1998 ; Его же. Складка. Лейбниц и
барокко / пер. с фр. Б. М. Скуратова. М., 1998.
30
См.: Деррида Ж. От экономии ограниченной к экономии всеобщей: Гегельянство без утайки // Деррида Ж. Письмо и различие / пер. с фр. Д. Ю. Кралечкина. М., 2000 ; Его же. Призраки Маркса. Государство долга, работа скорби и
новый интернационал / пер. с фр. Б. М. Скуратова. М., 2006.
31
См.: Делез Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато: Капитализм и шизофрения
/ пер. с фр. Я. И. Свирского. Екатеринбург ; М., 2010.
32
См., в частности: Devlin K. Goodbye, Descartes: The End of Logic and the
Search for a New Cosmology of the Mind. N. Y., 1997.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Çàâåðøåíèå ìîäåðíà
33
215
См.: Bohm D. Wholeness and the Implicate Order. N. Y., 1980 ; Bohm D.,
Hiley B. J. The Undivided Universe. L., 1994.
34
См.: Грин Б. Элегантная Вселенная: Суперструны, скрытые размерности и поиски окончательной теории : пер. с англ. М., 2004.
35
См., например: Талбот М. Голографическая Вселенная / пер. с англ.
В. Постникова. М., 2004.
36
См.: Пенроуз Р. Новый ум короля: О компьютерах, мышлении и законах
физики : пер. с англ. М., 2003.
37
Об этом много и ярко писал Ж. Бодрийяр; см., например: Бодрийяр Ж.
Символический обмен и смерть / пер. с фр. С. Н. Зенкина. М., 2000.
38
Деррида Ж. Вавилонские башни // Деррида Ж. Вокруг вавилонских
башен / пер. с фр. В. Е. Лапицкого. СПб., 2002. С. 9–10.
39
См., например: Theories of Modernity and Postmodernity / ed. by
B. S. Turner. L., 1995.
40
См., в частности: Bertens H. The Idea of the Postmodern. L. ; N. Y., 2005.
41
Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / пер. с фр. Н. А. Шматко. М. ;
СПб., 1998. С. 9.
42
Там же. С. 9–10.
43
Бодрийяр Ж. Прозрачность зла / пер. с фр. и вступ. ст. С. Н. Зенкина.
М., 2000. С. 9.
44
Обзор философских подходов к проблеме можно найти, например, в
кн.: Назаретян А. П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной
истории. 2-е изд. М., 2004 ; Сидорина Т. Ю. Философия кризиса : учеб. пособие. М., 2003. См также: Панарин А. С. Стратегическая нестабильность в
XXI веке. М., 2003.
45
См.: Lieb M. The Visionary Mode: Biblical Prophecy, Hermeneutics, and
Cultural Change. Ithaca, NY, 1991 ; Goodman F. Ecstasy, Ritual, and Alternate Reality.
Bloomington ; Indianapolis, IN, 1988.
46
См., например: Аргуэльес Х. Фактор майя: Внетехнологический путь :
пер. с англ. Томск, 1994 ; Millennium, Messiahs and Mayhem: Contemporary
Apocalyptic Movements / ed. by T. Robbins, S. J. Palmer. N. Y., 1997 ; Imaging the
End: Visions of Apocalypse from the Ancient Middle East to Modern America / ed.
by A. Amanat, M. T. Bernhardsson. L. ; N. Y., 2002.
47
Одним из последних примеров такого подхода применительно к Библии
является кн.: Дрознин М. Библейский код: Тайнопись будущего / пер. с англ.
А. Петровой. М., 2000.
48
Encyclopedic Sourcebook of UFO Religions / ed. by J. R. Lewis. Amherst,
N.Y., 2003 ; Lewis J. R. UFOs and Popular Culture : An Encyclopedia of Contemporary
Myth. Santa Barbara, CA, 2002 ; UFO Religions / ed. by Chr. Partridge. N. Y., 2003.
49
См., например: Geraci R. M. Apocalyptic AI: Visions of Heaven in Robotics,
Artificial Intelligence and Virtual Reality. Oxford, 2010.
50
Укажем, например, на такие книги, как: Тарт Ч. Измененные состояния
сознания / пер. с англ. Е. Филиной, Г. Закарян. М., 2003 ; Хэнкок Г. Сверхъестественное: Боги и демоны эволюции / пер. с англ. Н. Лебедевой. М., 2007 ;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
216
Глава 3
D’Aquili E., Newberg A. The Mystical Mind: Probing the Biology of Religious
Experience. Minneapolis, MN, 2001 ; Bourguignon E. Religion, Altered States of
Consciousness, and Social Change. Columbus, OH, 1973.
51
Ferguson M. The Aquarian Conspiracy: Personal and Social Transformation
in the 1980s. Los Angeles ; N. Y., 1980.
52
Lifton R. Destroying the World to Save It: Aum Shinrikyō, Apocalyptic
Violence, and the New Global Terrorism. N. Y., 1999 ; Religion and Social Crisis in
Japan: Understanding Japanese Society through the Aum Affair / ed. by R. J. Kisala,
M. R. Mullins. Houndmills, UK ; N. Y., 2001.
53
Armageddon in Waco: Critical Perspectives on the Branch Davidian Conflict
/ ed. by S. A. Wright. Chicago, IL, 1995.
54
Hall J. R. Gone from the Promised Land: Jonestown in American Cultural
History. N. Y., 2004.
55
Bainbridge W. S. The Endtime Family: Children of God. Albany, NY, 2002 ;
Sex, Slander, and Salvation: Investigating the Family/Children of God / ed. by
J. R. Lewis, J. G. Melton. Stanford, CA, 1994.
56
Eck D. L. A New Religious America: How a “Christian Country” Has Now
Become the World’s Most Religiously Diverse Nation. N. Y., 2001.
57
Whitsel B. C. The Church Universal and Triumphant: Elizabeth Clare
Prophet’s Apocalyptic Movement. Syracuse, NY, 2003.
58
Hammer O. Claiming Knowledge: Strategies of Epistemology from
Theosophy to the New Age. Leiden ; Boston, 2001 ; Hanegraaff W. J. New Age
Religion and Western Culture: Esotericism in the Mirror of Secular Thought. Albany,
NY, 1998 ; Corrywright D. Theoretical and Empirical Investigations into New Age
Spiritualism. Oxford ; N. Y., 2003 ; Heelas P. The New Age Movement: The Celebration
of the Self and the Sacralization of Modernity. Cambridge, MA, 1996.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Целью исследования было не описание и сравнительный анализ различных форм апокалиптики эпохи постмодерна, а выявление некоторых схематизмов, определяющих облик как традиционной, так и постмодернистской апокалиптики. Особенности последней – выход за пределы религиозного сознания и включение в
массовую культуру – делают ее важной частью массовой идеологии. В такой ситуации апокалиптика становится также важной
составной частью политической идеологии и явным фактором
социальных изменений. Вместе с тем анализ апокалиптики
постмодерна оказывается средством анализа не только самого
феномена апокалиптики в целом, но и цивилизационного проекта
модерна. Именно наличие у этого проекта апокалиптического измерения заставляет ставить вопрос о причинах предвещенного
конца истории, что обращает внимание на тот тип социальной
структуры, который в идеологии модерна считается легитимным.
В ходе исследования было показано, что легитимация такого
рода осуществляется посредством ссылки на «человеческую природу», которая конструируется в идеологии модерна в соответствии
с весьма нетривиальными философскими допущениями, но, тем не
менее, объявляется не только чем-то возникшим естественно, но и
неизменным. Однако посредством этой же ссылки легитимируется и универсальность цивилизационного проекта модерна, тогда как
все остальные цивилизационные проекты квалифицируются в качестве утопических именно потому, что они, как постулируется, не
соответствуют «человеческой природе». В результате единственной силой, создающей социальные отношения, провозглашается
соперничество (конкуренция), а процесс формирования этих отношений истолковывается как переход от хаоса к порядку. В результате начинает формироваться то характерное для модерна
иерархическое общество, которое, однако, в своем идеологическом
обеспечении провозглашает свободу, равенство и братство.
Иерархическое общество разделено прежде всего на статусную элиту и массу, то есть на управляющих и управляемых,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
218
Заключение
и именно в структуре и функциях элит, а точнее в их изменениях,
следует искать ответ на вопрос о сути используемой модели управления. Вплоть до эпохи модерна статусные элиты были жестко встроены в систему управления обществом, контролировались
через посредство идеологии, и в этом смысле они не могут считаться совершенно свободными, независимо от того, что они сами
думали о своем положении. При этом изменения механизмов контроля над статусными элитами в эпоху постмодерна во многом
шли параллельно с метаморфозами апокалиптики.
В то же время нужно признать, что в рамках цивилизационного проекта модерна было создано огромное количество социальных технологий, обеспечивающих управляемость социальных
систем в целом. Сама культура постмодерна выступает как
арсенал эффективных управляющих программ, делающих этот
цивилизационный проект весьма устойчивым. Однако, как следует из анализа апокалиптики, он не может быть устойчивым в принципе, поскольку его алгоритмику нельзя признать безупречной.
Наступление эпохи, квалифицируемой как постмодерн, является
наиболее убедительным свидетельством потери управления.
В ответ на это в постмодернистской апокалиптике предполагается «загрузка» не качественно новой алгоритмики в виде программы, а «перезапуск» такой программы глобального будущего, которая, создавая эффект новизны, все же структурно неотличима
от уже известных и реализовавшихся в прошлом.
Можно с большой степенью вероятности прогнозировать,
что этот глобальный апокалиптический миф отнюдь не приведет к исправлению тех фрагментов алгоритмики культуры, которые могли бы исключить системную ошибку. По большому
счету требуется радикальный пересмотр самих оснований того
типа культуры, который гарантирует финальную катастрофу.
Видимо, исходным при этом должен стать анализ базового принципа соперничества (конкуренции) и, соответственно, той модели иерархичности, которая лежит в основе рассмотренных
апокалиптических моделей и которая всякий раз приводит к фундаментальным системным ошибкам, неустранимым уже на стадии «программирования».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
219
Апокалиптические архетипы, когда они начинают становиться реальностью, всегда сопровождаются (по крайней мере, на бессознательных уровнях психики) сильным комплексом вины на фоне
смыслового и поведенческого клише, которое выражается формулой: «Вас предупреждали». Правда, о наличии в цивилизационном проекте системных ошибок и об их сути известно, как правило, лишь разработчикам и кураторам цивилизационных проектов,
да и то не всегда (например, есть сильные сомнения в том, что
философы европейского Просвещения сознавали наличие дефекта в тех своих программах, осуществление которых должно было
привести к модерну). До сведения тех, кто вынужден встраивать
свою жизнь в такие проекты без какой-либо реальной альтернативы, доводится либо сильно усеченная, либо полностью искаженная информация, с помощью которой и «предупреждают». Так
что о каком-либо осознании не может быть и речи.
Информация, доступная для массового сознания, должна
удовлетворять лишь одному условию – создавать устойчивое
впечатление о том, что финальная катастрофа предрешена, и скрывать факт наличия в алгоритмах цивилизационного проекта фрагментов, ведущих к системной ошибке. Обычно это делается путем указания на какой-то иной класс причин вне самого цивилизационного проекта вплоть до отрицания самого его существования
и рассмотрения модерна в качестве чего-то естественно сложившегося. При этом необходимо, по меньше мере, не ослаблять
(а по возможности и усиливать) комплекс вины, без которого отработка апокалиптического алгоритма без искажений оказывается под вопросом.
Системно поддерживаемый комплекс вины требует сверхкомпенсации – чаще всего в виде авторитетного объявления предрешенным длительного бесконфликтного существования по ту
сторону глобальной финальной катастрофы, что нашло свое выражение в различных утопических проектах милленаристского
типа. Таким образом, для тех, поведением кого такая программа
управляет, в ней содержится темное по форме и мало что объясняющее, но все же достаточно внятное предупреждение о неиз-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
220
Заключение
бежности управленческой катастрофы в условиях научно-технического прогресса, который в цивилизационном проекте модерна считается главным двигателем исторического развития.
Следовательно, если бы удалось остановить или каким-то образом запретить технический прогресс, а еще лучше – сам проект
технического освоения мира, то это – во всяком случае в теории –
привело бы общество к желаемому состоянию долгосрочной устойчивости.
На первый взгляд, описанная стратегия представляется фантастической, но это отнюдь не оторванная от реальности фантазия,
а неоднократно осуществлявшийся в прошлом проект. Для того
чтобы убедиться и в определяющей роли техники в социальной
дифференциации, и в возможности нейтрализовать ее воздействие,
достаточно принять во внимание особенности некоторых образцов
восточной цивилизации. Действительно, нетрудно обнаружить вполне явственные следы религиозных и культурных ограничений, останавливающих или тормозящих развитие техники (например, это
имело место в древних китайской, тибетской, японской цивилизациях или в цивилизациях доколумбовой Америки). Несмотря на
отсутствие прогресса в сфере материального производства, запрет, наложенный на развитие техники, обеспечивал большой запас
прочности (неизменности) социальных иерархий в указанных цивилизациях. Однако в западной цивилизации в эпоху постмодерна производство и в еще большей степени потребление выходят из-под
контроля статусных элит. Более того, значительная часть самих
статусных элит впадает в соблазн неограниченного потребления,
что создает угрозу иерархичности общества.
В сущности, уже традиционная апокалиптика, помимо того
предназначения, которое ей придавалось в религиозном контексте,
нередко использовалась как компонент социально-политической
программы, целями которой является не только сохранение
иерархичности общества, но и обеспечение преемственности статусных элит. Задачи постмодернистской апокалиптики, смыслы
которой изначально отнюдь не ограничиваются лишь религиозным контекстом, несколько иные. Во-первых, в ситуации ненадежности значительной части статусных элит постмодернистс-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
221
кая апокалиптика должна опираться на такие методы управления
людьми, которые гарантировали бы полную предсказуемость их
поведения. Во-вторых, постмодернистская апокалиптика должна
принять во внимание фактор высокоразвитой техники.
Что касается первой задачи, то предварительным условием
требуемого качества управления является единообразие реакции
людей на одно и то же управляющее воздействие. Этого возможно добиться лишь с помощью таких методов, которые, в отличие
от традиционной идеологии (ее единство в условиях постмодерна
к тому же не может быть легитимировано), позволяли бы воздействовать не столько на сознание, сколько на бессознательное.
Понятно, что для этого необходимо единообразие строения и
законов функционирования всех экземпляров человеческой психики. Иными словами, такое управление невозможно без предварительной унификации психического аппарата у всех тех, кто
выступает в качестве его объекта.
Доступ к бессознательному необходим для того, чтобы стереть личностную историю человека и уничтожить все привязки
человека, то есть его связи с обстоятельствами и соответствующие обратные связи. Именно эта задача решается в ходе разнообразных психологических тренингов в процессе индивидуальной
работы с людьми и прежде всего со статусной элитой или теми,
кто стремится войти в ее состав. В итоге легитимация через посредство идеологии заменяется значительно более эффективной
индивидуальной работой с каждым: сначала опустошение (очищение) бессознательного, а затем заполнение его нужным содержанием 1. Таким образом, для достижения результата больше не
нужно создавать и навязывать всему обществу некоторую целостную идеологию, что было отличительной чертой эпохи модерна.
Вторая задача, строго говоря, может быть решена только
путем создания предпосылок отказа от техники тех стран, которые не входят в число наиболее развитых. Во всяком случае тенденция к деиндустриализации этих стран с использованием преимущественно монетаристских методов более чем очевидна, и
этот отказ равнозначен отказу от развития вообще 2. Характерным проявлением этой тенденции следует считать также явную
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
222
Заключение
готовность постмодерна к копированию ряда черт восточных культур до их соприкосновения с западным научно-техническим прогрессом – как навыков индивидуальной работы с психикой, так и
отработанной в течение тысячелетий методики поддержания
иерархического строения общества. Однако в условиях современного общества потребления, базовые ценности которого распространились по всему миру, эта задача едва ли может быть успешно решена во всем объеме. Это делает постмодернистскую
апокалиптику некоторым незавершенным проектом, стратегия которого – кроме очевидного стремления превратить постмодерн в
контрмодерн – пока не выглядит последовательной.
Существенным обстоятельством является также то, что в
мире осталось совсем немного традиционных обществ, которые
готовы добровольно подвергнуться разрушению для того, чтобы
затем из их обломков были бы сконструированы общественные
системы модернистского типа. Но даже соглашаясь двигаться в
сторону модерна, такие общества из состояния премодерна парадоксальным образом попадают сразу же в постмодерн, в мгновенно возникающую ситуацию тотальной конкуренции, требующую
от них не только безоговорочной деконструкции их автохтонной
коллективистской (общинной) культуры, но и отказа от ориентации
на что-либо идеальное вплоть до отрицания самого его существования. Есть и такие традиционные общества, которые, видя, что
цивилизационный проект модерна подошел к своему исчерпанию,
отвергают постмодернистскую перспективу в целом и предпочитают существование вне истории, в основанной на общинном укладе вневременной архаике, подкрепляя такой выбор различными фундаменталистскими идеологиями 3.
Все это побуждает к постановке назревшего вопроса о переходе от представления о якобы неизменной «человеческой природе», лежащего в идеологических основаниях модерна, к поиску
средств, технологий и социальных институтов для реального
совершенствования человека. На деле это предполагало бы переход от соперничества к сотрудничеству, к коллективистским формам жизни, в границах которых, однако, как и в условиях модерна,
возможны историческое развитие и экономический рост. Допу-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
223
щение одной возможности такого совершенствования означало бы
одновременно завершение господства парадигмы «порядок из
хаоса» в управлении социальными системами и возникновение
предпосылок качественно иного типа исторического бытия.
Примечания
1
См. подробнее: Пигалев А. И. Знак и психика: Виртуальная прагматика
постмодернистских психотехник // Мир психологии. 2008. № 2. С. 26–36.
2
См.: Parfitt T. The End of Development? Modernity, Post-Modernity and
Development. L., 2002.
3
Альтернативы развития в условиях завершения модерна выделены и
проанализированы в работе: Кургинян С. Е. Исав и Иаков: Судьба развития в
России и мире. В 2 т. Т. 2. М., 2009.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
SUMMARY
THE APOCALYPTIC OF POST-MODERNITY
A.I. Pigalev
The purpose of the monograph is the exposition of the postmodernist apocalyptic as a prediction of the global final disaster and as a
constituent of civilization project. The philosophical aspects of various
methods of foreknowledge and their social consequences as well are
examined. Divination, oracles, prophecy, prediction are analyzed in order
to reveal their capacity to be the control of future. The ontological and the
epistemological premises of every forecast in whole and in the light of
synergetics are discussed. The general notions of the general system
theory in connection with the theory of control are applied to the analysis
of the social processes in order to reveal the function of apocalyptic in
social control. The heuristic potential of the concepts of system effect and
converted form is emphasized. The social function of apocalyptic vision
of the future which is interpreted as a kind of foreknowledge is studied in
connection with the availability of such an information for the expression
of subjective group interest.
The similarities and the differences between the religious and
secular concepts of the end of history are analyzed. It is shown that
traditional apocalyptic was influenced not only by Jewish and Christian
religious ideas, but also by Gnosticism. The scenarios of the “end of
history” are interpreted as the artificial algorithms that control the
development of social system. It is shown that just the specific social
and cultural hierarchy is the factor that predetermines such algorithms
of culture which produce the system error, i.e. the global final disaster as
the collapse of social system at the “end of history”. Thus, the
apocalyptic forecasting is considered to be the knowledge of the
anticipated disaster. The nature and the efficacy of the apocalyptic
divination are analyzed in the context of the general system theory and
the theory of control. The apocalyptic as such is interpreted in the context
of the notion of the control and its functions are examined first of all
under conditions of the failure of control.
Some ideological aspects of synergetics are examined in connection
with the pos-modernist statements of the “end of history”. It is
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Summary
225
emphasized that the synergetic concept of social self-organization is
implicitly engaged in the controversy on the demarcation between the
natural and artificial social orders. The synergetic interpretations of
disasters and self-organization in social systems are compared with the
traditional meaning of the “end of history” as the anticipated event that
was forecasted in various apocalyptic visions and eschatology. The
interdependence of the notion of “human nature” and the type of social
order is retraced in the context of the opposition of competition and
cooperation. Various explanations of the “end of history” are considered
in the light of the notion of civilization project.
It is pointed out that the function of synergetic paradigm became the
resource of new arguments in support of social orders that are based on the
principle of competition. Besides, the ideological consequences of the
synergetic concept of social self-organization have numerous points of
contact with a peculiar metaphysics which brings into being the abiding
faith in the creative power of chaos, individualism and competition. It is
concluded that the consideration of randomness and nonlinearity of modern
social system would be able to clarify some questions of principle concerning
the anticipation of the future by means of various types of forecast including
the pseudo prophecies.
It is emphasized that the modernity as a period of the history of
European civilization was based upon the postulate of the invariable
“human nature” which serves also as the ideological foundation of the
post-modernist concept of social control. The applicability of Gцdel’s
incompleteness theorem to culture as a semiotic system is discussed. The
culture of modernity is interpreted as a “centered” system of signs which
are connected with a transcendental signified. It should be noted that that
in some cases the cultural codes are structurally similar to the axiomatic
mathematical systems and exhibit a tendency to formalization. The types
and the limits of formalization of cultural codes in Greek metaphysics and
in Old Testament monotheism are investigated. The peculiarities of cultural
codes in Christian and post-Christian cultures are discussed in the context
of the post-modernist concept of sign.
The post-modernist apocalyptic is described as a collage which
includes an idea of evolution, a secularized esotericism, fragments of
UFO religions, and some odd parts of various quasi-scientific and
mystical teachings. The post-modernist changes of control function of
status elites upon the influence of the consumption society are retraced.
The meaning of post-modernist apocalyptic for the anticipatory updating
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
226
Summary
of civilization project is revealed. It is emphasized that both traditional
and post-modernist apocalyptic allows delaying the global final disaster
by means of the specific imitation of the “end of history”. The problem
of the limits of modernity, post-modernity, the post-modernist concept
of man, and the development is discussed.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ABOUT THE AUTHOR
Alexander Pigalev was born into the family of employees in 1952 in
Volgograd (former Stalingrad). In 1969 he entered Gorky State University.
His graduate thesis was dedicated to the philosophical problems of natural
sciences. On graduating from the university in 1974 he filled the position of
the lecturer of the department of philosophy at Gorky State University. In 1976
he began his post-graduate course in the field of philosophy at Moscow State
University. The master’s degree was conferred on him on the basis of the
defense of the thesis “The Ideological Foundations of the Theoretical
Knowledge in Natural Sciences” at Moscow State University.
Since 1983 Alexander Pigalev is affiliated with Volgograd State University,
where at first he filled the position of assistant professor. In 1993 the doctor’s
degree was conferred on him on the basis of the defense of the thesis
“The Nihilism and the Problem of Crisis of Culture in Western Philosophy”.
The defense of the thesis took place at the Institute of Philosophy in Moscow.
Since 1993 Alexander Pigalev fills the positions of the full professor and the
head of the department of philosophy of culture and history of philosophy.
Since 2008 he fills the position of professor of the department of philosophy.
Professor A. Pigalev delivers general courses of lectures on the philosophy
of culture and the history of philosophy. He is also lecturing on some special
problems of philosophy of culture and the history of philosophy (system
approach in the philosophy of culture, the problem of metaphysics in the
philosophy of M. Heidegger, language and culture, the philosophy of dialogue,
Russian religious philosophy of the “Silver Age”). Alexander Pigalev is the
scientific supervisor of post-graduate students (master’s degree). Since 2003
he is also the scientific supervisor of doctoral candidates.
The total number of Professor A. Pigalev’s articles and books is above
230. His works were published in Germany, Great Britain, USA and some other
countries. Among his works one can select the books “The Philosophical
Nihilism and the Crisis of Culture” (Saratov : The Saratov State University
Press, 1991), “Culture as Totality: (Methodological aspects)” (Volgograd :
The Volgograd State University Press, 2001), “The Spectral Reality of Culture:
(The Fetishism and the Apparency of an Invisibility)” (Volgograd : The
Volgograd State University Press, 2003). Professor Pigalev is also known as the
authoritative translator of the philosophical texts from English, French and
German into Russian. Among his numerous translations one can name the
books: Rosenstock-Huessy E. “God Makes Us Speak” (Moscow : Canon +,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
228
About the author
1998); Rosenstock-Huessy E. “The Speech of Humankind : Selected Writings”
(Moscow ; St. Petersburg : The University Book, 2000); Terestchenko M. “Such
Fragile Covering of Humanity: Banality of Evil, Banality of Good” (Moscow :
Russian Political Encyclopedia (ROSSPEN), 2010). Alexander Pigalev’s
textbook “The Philosophy of Culture” (Volgograd : The Volgograd State
University Press, 1995) has run into many editions and still enjoys wide
popularity. Alexander Pigalev’s new book that is now proposed to the reader
contains the exposition of the results of author’s investigations in the field of
the philosophical aspects of the apocalyptic of post-modernity.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОБ АВТОРЕ
Пигалев Александр Иванович,
доктор философских наук, профессор,
заведующий кафедрой культурологии
и истории философии Волгоградского государственного университета, родился в 1952 г. в г. Волгограде в семье
служащих. В 1969 г. он поступил в
Горьковский государственный университет, который окончил в 1974 году.
Его дипломная работа была посвящена философским проблемам естествознания. После окончания учебы
А.И. Пигалев работал ассистентом кафедры философии Горьковского государственного университета. В 1976 г.
он поступил в философскую аспирантуру Московского государственного университета. Ученая степень кандидата философских наук была
ему присуждена в МГУ по итогам защиты диссертации «Социально-идеологические основания естественнонаучного теоретического знания».
С 1983 г. А.И. Пигалев работает в Волгоградском государственном
университете в должности доцента. В 1993 г. по итогам защиты диссертации
«Нигилизм и проблема кризиса культуры в современной западной философии» в Институте философии РАН ему была присуждена ученая степень доктора философских наук. С 1993 г. ученый занимает должность профессора и заведующего кафедрой культурологии и истории философии, а
с 2008 г. – должность профессора кафедры философии. А.И. Пигалев читает общие лекционные курсы по культурологии и истории философии, а
также ряд специальных курсов (о системном подходе в философии культуры, о проблеме метафизики в философии М. Хайдеггера, о языке и культуре, о философии диалога и русской религиозной философии Серебряного
века). В рамках аспирантуры профессор А.И. Пигалев руководит аспирантами, а с 2003 г. в рамках докторантуры – и докторантами.
Ученым опубликовано в печати свыше 230 статей и книг в Великобритании, Германии, США и ряде других стран. Среди работ А.И. Пигалева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
230
Об авторе
можно указать на такие книги, как: «Философский нигилизм и кризис
культуры» (Саратов : Изд-во Саратовского государственного университета, 1991), «Культура как целостность: (Методологические аспекты)»
(Волгоград : Изд-во Волгоградского государственного университета,
2001). А.И. Пигалев известен также как авторитетный переводчик философских текстов с английского, немецкого и французского языков. Среди его многочисленных переводов можно назвать следующие книги:
Розеншток-Хюсси О. Бог заставляет нас говорить (М. : Канон +, 1998);
Розеншток-Хюсси О. Избранное: Язык рода человеческого (М. ; СПб. :
Университетская книга, 2000); Терещенко М. Такой хрупкий покров человечности: Банальность зла, банальность добра (М. : Российская политическая энциклопедия [РОССПЭН], 2010). Учебник А.И. Пигалева «Культурология» (Волгоград : Изд-во Волгоградского государственного университета, 1995) рекомендован Министерством образования Российской Федерации студентам высших учебных заведений, выдержал много
изданий и продолжает пользоваться популярностью. Монография
А.И. Пигалева, которая предлагается читателю, содержит изложение исследований автора в области философских аспектов апокалиптики постмодерна.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Научное издание
Пигалев Александр Иванович
АПОКАЛИПТИКА ПОСТМОДЕРНА
Монография
Главный редактор А.В. Шестакова
Редакторы: У.В. Наумова, Ю.И. Неделькина
Верстка Е.С. Страховой
Техническое редактирование Е.М. Жуневой, Ю.В. Новиковой
Оформление обложки Н.Н. Захаровой
Подписано в печать 20.02 2012 г. Формат 6084/16.
Бумага офсетная. Гарнитура Таймс. Усл. печ. л. 13,5.
Уч.-изд. л. 14,5. Тираж 500 экз.
Заказ . «С» 36.
Издательство Волгоградского государственного университета.
400062 Волгоград, просп. Университетский, 100.
E-mail: izvolgu@volsu.ru
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
51
Размер файла
1 336 Кб
Теги
162, апокалиптика, постмодернизм, монография
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа