close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

109.Философия науки нового времени

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Министерство образования и науки России
Федеральное государственное бюджетное образовательное
учреждение высшего профессионального образования
«Казанский национальный исследовательский
технологический университет»
И.И. Чечеткина
ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
НОВОГО ВРЕМЕНИ
Учебное пособие
Казань
Издательство КНИТУ
2013
УДК 1(075)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ББК Ю 91 я 7
Чечеткина И.И.
Философия науки Нового времени : учебное пособие /
И.И. Чечеткина; М-во образ. и науки России, Казан. нац. исслед. технол. ун-т. ─ Казань : Изд-во КНИТУ, 2013. – 188 с.
ISBN 978-5-7882-1417-7
Рассмотрена история науки Нового времени и ее философское
осмысление в социально-культурном контексте. Показана ключевая
роль философских идей в становлении методологии научного познания и естествознания.
Предназначено для студентов, обучающихся в бакалавриате и
магистратуре по всем направлениям, а также для всех, интересующихся проблемами истории и философии науки.
Подготовлено на кафедре истории и философии науки.
Печатается по решению редакционно-издательского совета
Казанского национального исследовательского технологического
университета
Рецензенты: зав. каф. философии КНИТУ им. А.Н. Туполева д-р
филос. наук, проф. Н.М. Солодухо
ст. науч. сотр. ЦПЭИ АН РТ, канд. филос. наук,
доц. А.А. Мавлюдов
ISBN 978-5-7882-1417-7
© Чечеткина И.И., 2013
© Казанский национальный исследовательский
технологический университет, 2013
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
Рождение науки Нового времени относят к концу XVI-XVII
веков, к эпохе Фрэнсиса Бэкона (1561-1626) и Рене Декарта (15961650). Появляется новый тип науки, отличный от созерцательной науки античности и средневековья. Это – экспериментальноматематическое естествознание.
Для появления новоевропейской науки необходимы были мировоззренческие и социально-культурные факторы, обеспечившие ее
бурное развитие. На первый план выходит мировоззренческий фактор
─ появление нового типа сознания, отличного от средневекового.
Взгляд новоевропейского человека устремлен уже не в вечность, в
потусторонний мир, а в мир реальный, сегодняшний, имеющий для
него главное значение. Возникает стремление преодолеть дуализм
этих миров на основе пантеистических учений Бруно, Спинозы и Руссо. Для этих учений характерна своеобразная сакрализация природы,
наделение ее божественным статусом. Сакрализация природы является одним из признаков ранней новоевропейской культуры.
Формированию нового типа сознания способствовал и «дух
капитализма» в странах Западной Европы. Капитализм привел к вытеснению натурального обмена денежным, потребовавшего счета,
отчетности, бухгалтерского учета. Такие операции приводили к рационализации мышления человека. Кроме того, человек Нового времени стал более самостоятельным по сравнению со средневековым.
Он представлял уже не корпорацию или сословие, а самого себя, осознавал свой талант и силу. Его отличали гордость и честолюбие. Появился новый тип человека ─ человек с развитым и рефлектированным
индивидуальным сознанием.
Новый тип сознания привел к переходу от общества, регулируемого преимущественно религиозной традицией, к светской модели
общественного устройства на основе рациональных (внерелигиозных)
норм. Исключительно важную роль в процессе секуляризации сыграла
Реформация, которая внесла существенные перемены в общую духовную атмосферу и хозяйственную жизнь Западной Европы.
Лидеры протестантского движения ─ Лютер (Германия) и
Кальвин (Швейцария) выступили против официальной доктрины
римско-католической церкви, основанной на аристотелевскотомистской философии. Именно в учении Аристотеля они видели корень зла и угрозу для католического вероучения.
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Особой критике со стороны протестантов (Кальвин) подвергался принцип космической иерархии всех небесных чинов от ангелов
до архангелов ─ проводников божественной воли в мире. Философским обоснованием принципа иерархии служили метафизика и физика
Аристотеля, на которого и обрушились все нападки. По мнению протестантов, Бог непосредственно обращается к каждому человеку и не
нуждается в проводниках божественной воли.
Протестанты хотели изменить не только официальную доктрину церкви, но и перестроить университетское образование, изъяв
основные труды Аристотеля, на основе которых, по их утверждению,
«нельзя познать ни естественные, ни духовные вещи». Так, Лютер
считал, что любой гончар имел более глубокие знания о естественных
вещах, чем знания, почерпнутые из книг Аристотеля, который только
славословил естественные вещи и тем самым совратил и одурачил истинных христиан.
В протестантизме существовало разделение веры и разума,
поскольку Бог непознаваем, и он является предметом веры, а не знания. Знание ограничивается земными вещами, и главная роль в познании отводилась практическому разуму, занимающемуся ремеслом,
хозяйством и политикой. Практической сфере деятельности человека
придавалось важное значение: во-первых, труд понимался как мирская аскеза, поскольку монашескую аскезу протестантизм не принимал, а во-вторых, в правах были уравнены все виды практической деятельности человека ─ от труда землекопа до занятий богослова и ученого. Этим объясняется признание ценности научных и технических
изобретений, стимулирующих труд и облегчающих его.
Тем самым в мировоззрении человека закреплялась совершенно иная, по сравнению со средневековой традицией, оценка деятельности, ее различных форм и видов. Активный, деятельностный подход
к познанию природы был вскоре нацелен на объективное и предметное изучение поля объектов, изменяющихся в соответствии со своими
сущностными характеристиками.
Именно в этих социально-культурных условиях возникает экспериментально-математическое естествознание, сначала еще связанное с метафизикой (конец XVI- XVII вв.), а в конце XVIII-XIX вв.
наука оттеснила метафизику на задний план, создав особый (сциентистский) способ мышления и жизненной ориентации, по сей день определяющий характер европейской культуры и индустриальнотехнической цивилизации.
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1. Философско-теологический контекст механистического
естествознания Нового времени
Механистическое естествознание Нового времени имело свой
духовный исток в протестантском богословии, создавшем образ природы как хорошо отрегулированной машины, которая полностью зависит от своего Конструктора и Создателя. Такое решение основной
мировоззренческой проблемы – соотношения Бога и мира – стимулировало развитие философской мысли ученых Нового времени.
Новое время охватывает период с XVII по XVIII век включительно, и этот этап связан со становлением классической науки. Он
знаменуется значительными изменениями в отношениях между философией и наукой. Если в средневековье философия выступала в союзе
с теологией, а в эпоху Возрождения – с искусством и магией, то теперь она начинает опираться на экспериментально-математическую
науку, развиваемую в творчестве Галилея, Коперника, Кеплера, Ньютона и других ученых.
Это не означало, что философия порвала с традициями античности и средневековья, просто она по-новому переосмыслила стоящие
перед ней проблемы. Перед философской мыслью была задача – дать
обоснование научному методу познания и заново определить содержание понятий пространства, времени и движения.
В XVII веке, благодаря протестантским учениям [1, с. 265],
создается механистическое естествознание. В протестантизме существует разделение всего сущего на божественное бытие и бытие сотворенное. При таком подходе Бог понимается как трансцендентное начало, и творение отделено от Творца. Сотворенная природа лишается
духовности, поскольку Бог надприроден, и понимается как машина,
но, разумеется, машина особая, у которой все детали, как бы глубоко
мы в них ни проникли, окажутся, в свою очередь, опять-таки машинами. Эту машину можно объяснить только механическим путем – с помощью протяжения, фигуры (формы) и движения.
Теология протестантизма развила также мысль о том, что всемогуществу Бога отвечает пассивность тварных (сотворенных) вещей:
прежде всего человека, а потом и всех остальных природных вещей.
Она стала духовным ядром механистической философии в новой физике, основанной на идее абсолютно пассивной материи.
Эта материя не обладала никакой качественно определенной
внутренней природой, которая имела бы свой внутренний источник
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
движения. Материя должна была характеризоваться лишь геометрической формой, размерами и непроницаемостью.
Учение о пассивной материи в новой физике было полемически направлено против аристотелевского понимания активности и самодостаточности материи, имеющей внутренний источник движения в
ней самой (форму или дух). Новая концепция механики утверждала,
что движение и его законы были вложены Богом в эту пассивную материю извне. Аристотелевское органическое понимание движения
(переход формы в материю) было заменено механическим, основанным на интуиции абсолютно пассивной материи: тела сохраняют состояние прямолинейного равномерного движения, а менять его могут
только под воздействием удара.
Пионеры новой науки (Декарт, Ньютон, Лейбниц, Бойль) в
XVII в. систематически применяли теологические аргументы для оправдания механистического подхода к природе. Бойль был одним из
самых знаменитых борцов с традицией аристотелевского понимания
природы. Он следовал по пути Лютера и Кальвина, интерпретируя
Библию и выступая против аристотелевского понимания материи.
Бойль поддерживал механистическое мировоззрение, отталкиваясь
именно от идеи величия и суверенности Бога. Бог бесконечно отличен
от всего сотворенного (тварного), а аристотелевское наделение вещей
самодвижущей природой ослабляет это различие и умаляет Его славу
как великого автора и правителя мира.
Механистический подход к пониманию материи заключался в
лишении ее источника самодвижения – формы. Материя стала рассматриваться сотворенной. Все качественное многообразие материи
свелось к однородной материи. Сотворенная материя стала строительным блоком, который мог быть использован для точных объяснений.
Это «обнажение» природы от всего качественного было необходимым
шагом на пути построения математического естествознания.
Аристотелевское движение понималось как стремление духа
стать выше, лучше и занять новый уровень в организации природы
(например, движение духа или формы от минерала к растению, животному и человеку). Это стремление духа невозможно было математизировать. Тварное понимание материи и наделение ее механическими свойствами величины, формы и локального движения предоставляло такую возможность.
Наиболее эффективно эта математизация физики была развернута в XVII столетии Ньютоном в его знаменитом труде «Математические начала натуральной философии». Ньютон был сознательным
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приверженцем идеи пассивности материи, и его главный теологический аргумент здесь был традиционен: всемогущество Бога. Он всегда
был убежденным противником аристотелевских «движущих природ»
и называл их оккультными причинами движения.
В предисловии к своим «Началам» [2, с. 5] Ньютон объяснял,
что он не считает гравитацию «оккультной причиной» притяжения
тел, что механическое объяснение этого свойства материи еще должно
быть найдено, но что это отнюдь не отменяет ценности чисто феноменального описания движения тел, подчиненных закону гравитации.
Попытки Ньютона найти объяснение притяжению так и не имели успеха.
Однако в своей «Оптике» [3, с. 14], опубликованной в 1704 г.,
Ньютон дает объяснения, ясно свидетельствующие о его повороте к
познанию активных принципов, существующих в материи. Они не
выступают как оккультные качества, являющиеся проявлением специфических форм вещей (форм – в аристотелевском смысле), а являются общими законами природы, причины которых еще не известны.
К ним можно отнести гравитацию, магнитное и электрическое притяжения. Эти силы возникли из качеств, неизвестных нам и не поддающихся открытию. Активные принципы есть законы устойчивости и
порядка, внедренные в природу Богом. Эти закономерности, опознаваемые повсюду в природе, суть несомненные доказательства бытия
Божия.
Немецкий социолог Вебер [4, с. 239] отмечает тесную связь
экспериментально-эмпирического подхода именно с протестантизмом: решающей точкой зрения протестантизма является следующая:
подобно тому, как христианина узнают по плодам его веры, так и познание Бога и его намерений может быть углублено посредством познания его творений с помощью эксперимента. В соответствии с этим
протестантизм проявлял особую склонность к физике и к другим,
пользующимся теми же методами, математическим и естественным
наукам.
В основе этого учения лежала вера в то, что посредством эмпирического исследования установленных Богом законов природы
можно приблизиться к пониманию смысла мироздания, который
вследствие фрагментарного характера божественного откровения
(чисто кальвинистская идея) не может быть понят путем спекулятивного оперирования понятиями. Эмпиризм XVII века служил аскезе
искать «Бога в природе». Предполагалось, что эмпиризм приближает
людей к Богу, а философская спекуляция уводит от Него.
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2. Неоплатонические идеи Кузанского и их влияние
на становление науки Нового времени
Неоплатонические идеи Кузанского о Боге как о Едином, Бесконечном, о совпадении Абсолютного Максимума (Бога
Бога) и Абсолютного Минимума (Вселенной), а также мысль о том, что Вселенная не
имеет ни границы, ни центра, отрицание оппозиции подвижных небесных сфер и неподвижной Земли, повлекли за собой перестройку
философских оснований астрономии и математики.
Николай Кузанский (1401-1464)
На развитие науки Нового времени оказали значительное
влияние философские идеи Кузанского. Он был великим логиком,
теологом и математиком, и его идеи были устремлены далеко в будущее. На философские представления Кузанского о соотношении Бога
и мира повлияли сочинения Платона и неоплатоников.
неоплатоников Несмотря на
то, что решение этой проблемы являлось теоцентрическим,
теоцентрическим Кузанский, используя неоплатонический пантеизм, отверг античный и средневековый дуализм (противопоставление) единого и множественного
(Платон и Аристотель), Бога и мира (схоластика).
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В своей работе «Охота за мудростью» он заявил, что единое
(Бог) не может иметь противоположностей, поскольку «не-иное не
находится в противоположности к иному, которому оно предшествует
и которое им определяется... Так как Бог есть до всякого различия
противоположностей, то Он не может ставиться в противоположность
чему-либо. Было бы более несовершенно называть Бога живым существом, которому противопоставляется не-живое, или называть Его
бессмертным в противоположность смертному, чем характеризовать
Его как не-иное, по отношению к которому ни иное, ни ничто не образуют противоположности, так как Бог предшествует также и ничто, и
определяет последнее..» [5, с. 198].
Если Бог не имеет противоположностей, то из этого заключения следовал вывод о том, что Он есть актуальная бесконечность,
больше которой ничего быть не может, так как Бог вмещает в себе все
сущее. Поэтому Бог есть абсолютный максимум. Мир есть абсолютный минимум, поскольку он конечен. Мир может расширяться без
предела, так как всемогущество Бога, которое его сотворило, тоже не
имеет предела, или, в терминах неоплатоников, мир эманирует из Божества. Бог может как развернуть мир из своих глубин, так и свернуть
его.
В своих воззрениях Кузанский, в отличие от неоплатоников,
все же сохраняет некоторую границу между Божеством и миром, различая в Боге актуальную бесконечность как постоянное перешагивание Богом через свой предел и, соответственно, творение, и потенциальную бесконечность как активную возможность бытия. Мир остается потенциальной бесконечностью и актуальной никогда не станет.
Вселенная, как конечная величина, никогда не сможет стать
бесконечной путем постепенного возрастания и превратиться в актуальную бесконечность, поскольку бесконечность не изменяется путем
прибавления или отнятия от нее какой-либо величины.
Абсолютный минимум (потенциальная бесконечность) и абсолютный максимум (актуальная бесконечность) совпадают только в
замысле Бога, так как высшее начало содержит диалектический принцип – тождество противоположностей. Таким образом, Кузанский
показал, что понятие бесконечности, которое применялось раньше
схоластикой, для определения Бога может быть перенесено и на тварный мир.
Отождествление Кузанцем единого и бесконечного повлекло
за собой переосмысление античной и средневековой науки. Эта перестройка затронула философские основания математики и астрономии.
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он проводит в эти науки мысль о том, что бесконечное есть мера всех
конечных вещей.
В арифметике он показывает, что в бесконечности исчезают
всякие конечные различия между числами, двойка может быть равна
единице, тройке или любому другому числу. В бесконечности снимаются также различия между рациональными и иррациональными числами, между большими и малыми величинами.
Кузанский, чтобы сделать наглядным свой принцип, обратился
и к геометрии. Он показал, что при увеличении радиуса круга любой
отрезок окружности все более «выпрямляется», и если увеличивать
радиус до бесконечности, то окружность превратится в прямую линию. У такого «максимального» круга диаметр становится тождественным окружности, более того, с окружностью совпадает и сам
центр.
Математика Кузанского опирается на принцип совмещения
противоположностей: минимум подобен максимуму. Если максимум
есть вечное непрерывное становление, то минимум есть непрерывность, осознать которую смогли только с помощью математического
анализа в XVII веке.
«Бог Кузанского есть предел суммы всех его становлений, и
тогда он есть, очевидно, абсолютный интеграл, или он есть каждое
отдельное мельчайшее превращение, но тоже взятое в своем пределе,
и тогда он есть абсолютный дифференциал» [6, с. 428]. Именно понимание Бога как активное становление привело Кузанского к созданию
понятий о пределе и бесконечно малой величине. Его теология служит
прекрасной иллюстрацией к математике.
Философ также считает, что математика Платона и пифагорейцев и геометрия Евклида есть продукт деятельности рассудка; рассудок как раз и выражает свой основной принцип в виде запрета совмещать противоположности, вводя постулаты и аксиомы.
Этот запрет снимается в более высоком интеллектуальном познании с помощью разума. Разум с помощью принципа совмещения
противоположностей преодолевает догматичность рассудка и стремится к абсолютной истине (Богу).
Наука основывается на рассудочной деятельности и не может
осмыслить этот принцип, поэтому она представляет собой относительное знание. Но и познание с помощью принципа совмещения противоположностей есть только «ученое незнание» или умудренное неведение. Таким образом, ни рассудок, ни разум не ведут человека к
познанию абсолютной истины.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На принципе относительности знания следует остановиться
подробнее. Этот принцип означал отмену рассудочного мышления,
которое предполагало наличие абсолютных точек отсчета, принятых в
аристотелевской и средневековой физике: «верха», «низа», движения
вправо, влево, центра Земли и орбит. Любая точка отсчета теперь была объявлена относительной.
Кузанский, после пересмотра аристотелевской физики, идет
еще дальше ─ он выдвигает тезис о субъективном характере оснований математики. Если раньше аксиомы принимались за истину, то теперь они выступили как субъективные предположения. Философ поставил под сомнение истинность рассудочного познания, основанного
на законах формальной логики Аристотеля, и тем самым расшатал
устои схоластики.
Принцип относительности был внесен и в астрономию. Мир не
может иметь никакой формы, так как в бесконечности минимум и
максимум совпадают, и в мире нельзя различить центр и окружность.
«Из-за необходимого совпадения минимума с максимумом, ─
пишет Кузанский, ─ такой центр мира совпадает с внешней окружностью. Значит, у мира нет и внешней окружности. В самом деле, если
бы он имел центр, то имел бы и внешнюю окружность, а тем самым
имел бы внутри самого себя свое начало и конец» [7, с. 28]. Бог как
бесконечность не может творить конечный ограниченный мир, поэтому Вселенная бесконечна в замысле творца, а вследствие совпадения
Бога и мира она не имеет привилегированного центра.
Земля не может быть центром мира, поскольку, во-первых, у
Вселенной нет никакого центра, а во-вторых, вообще не может быть
такой совершенной сферы, чтобы все точки ее периферии были одинаково удалены от центра.
Понятие центра мира, с точки зрения Кузанского, есть не более чем субъективное допущение. Объективно центра нет нигде, или
он находится везде. Центром мы обычно называем, говорит Кузанский, точку зрения наблюдателя, которому свойственно считать себя в
центре, где бы он ни находился, – такова иллюзия восприятия.
Роль философии Кузанского в становлении научного мышления Нового времени очень высока. Его идеи о бесконечности мира, о
том, что Земля не является центром мира, о пределах в математике
вызвали переворот как в астрономии, связанный с именем Коперника,
так и в физике (прежде всего механике), и в математике (исчисление
бесконечно малых величин) который осуществил впоследствии Галилей.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3. Создание гелиоцентрической системы мира Коперником
Коперник опирается на идеи Кузанского о потенциальной
бесконечности Вселенной и относительности центра мира, и создает новую астрономическую теорию, вызвавшую переворот в науке.
Если Кузанский рассматривает понятие бесконечности как теолог:
актуально бесконечным, согласно его учению, является Бог, то Коперник вводит бесконечность мира в астрономию как гипотезу, которая должна объяснить его математические расчеты. Это был
совершенно новый способ мышления, не свойственный эпохе Возрождения.
Николай Коперник (1473-1543)
Зачем Копернику понадобилось выдвигать идею гелиоцентризма? Дело в том, что математическое обоснование астрономической системы мира Аристотеля─Птолемея стало слишком сложным, и
для описания траектории одной планеты приходилось вводить огромное число эпициклов. Усложненная астрономия плохо выполняла свои
практические функции, в частности, было очень трудно вычислить
даты религиозных праздников. Эту трудность осознавал и Папа Римский, требовавший произвести реформы в астрономии.
Коперник, знакомый с трудами античных мыслителей, первый
увидел, что нужно привести в соответствие два познавательных принципа того времени – принцип движения небесных тел по кругам Ари-
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стотеля и принцип простоты природы (выдвинутый еще в античности)
с накопившимися данными по астрономии.
В «Малом комментарии относительно установленных гипотез
о небесных движениях» Коперник пересматривает систему мира Птолемея. Он утверждает прямо противоположное Птолемею: Земля не
находится в центре мира и не является неподвижной, она движется,
как доказывает Коперник, «тремя движениями» (суточное вращение
вокруг своей оси, годовое вращение вокруг Солнца и деклинационное
движение тоже с годовым обращением, но противоположное движению центра Земли вокруг Солнца).
Центром мира, по Копернику, является Солнце (или, как он
иногда выражается с большей осторожностью, центр мира находится
около Солнца), и вокруг Солнца вращаются как Земля, так и остальные планеты [8, с. 4].
Что же касается небесного свода, который, по Птолемею,
вращается вокруг Земли, то здесь Коперник решительно утверждает
неподвижность небесного свода и приводит целый ряд натурфилософских соображений в пользу своего мнения.
Первый его аргумент касается понимания того, что небесный
свод является вместилищем всех звезд и планет и поэтому нужно приписывать движение скорее вмещающему, чем вмещаемому.
Второй аргумент имел более важное значение, чем первый: за
двадцать четыре часа будет легче поворачиваться наименьшая часть
мира – Земля, а не вся «громада мира», пределы которой невозможно
установить. Коперник, используя понятие бесконечности мира, «останавливает» движение неба.
Аргументация Коперника использует аксиому Аристотеля о
невозможности движения бесконечно большого тела. Но если для
древней астрономии эта аксиома служила обоснованием конечного
замкнутого космоса, поскольку бесконечно большое тело (Вселенная)
не только не может двигаться, но и существовать, то теперь эта аксиома служит аргументом в пользу бесконечности Вселенной. Так
Коперник отменяет аристотелевское представление о структуре надлунного (небесного) мира.
Подлунный (земной) мир также подвергся пересмотру. Гипотеза Коперника о подвижности Земли подрывала основы физики Аристотеля, так как отменяла его принцип, гласящий, что центр Земли
совпадает с центром мира.
А ведь именно этот принцип составлял основу для теории естественных и насильственных движений Аристотеля. В земном мире
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
происходили насильственные движения под воздействием различных
сил, а в небесном мире все тела двигались по круговым орбитам (система эпициклов) без воздействия каких-либо сил, и поэтому небесные
тела двигались естественным образом.
Но при этом у Коперника возникла серьезная трудность: каким
следует считать вращательное (вокруг своей оси) и поступательное
(вокруг Солнца) движение Земли – естественным или насильственным?
Насильственным ─ невозможно, так как оно всегда имеет начало и конец, и, соответственно, предполагает определенную внешнюю силу, воздействующую на предмет.
Признать же его естественным тоже затруднительно, если
мыслить в понятиях Аристотеля: естественное круговое движение
имеют, по Аристотелю, только небесные тела в силу их особой эфирной наилегчайшей природы.
Копернику пришлось утверждать, что Земля движется круговым (бесконечным) движением. Это – уже серьезное нарушение границы, проходящей между надлунным и подлунным мирами.
Вот как пытается Коперник преодолеть возникшее затруднение: «Если говорят, что у простого тела будет простым и движение
(это, прежде всего, проверяется для кругового движения), то это лишь
до тех пор, пока простое тело пребывает в своем природном месте и в
целостности. В своем месте, конечно, не может быть другого движения, кроме кругового, когда тело всецело пребывает в себе самом, наподобие покоящегося.
Прямолинейное движение бывает у тел, которые уходят из
своего природного места, или выталкиваются из него, или каким-либо
образом находятся вне его. Ведь ничто не противоречит так всему порядку и форме мира, как то, что какая-нибудь вещь находится вне своего места. Следовательно, прямолинейное движение происходит только, когда не все идет, как следует, а для тел, совершенных по природе,
─ только когда они отделяются от своего целого и покидают его единство» [9, с. 5].
Этим высказыванием Коперник демонстрирует не только новое по сравнению с Аристотелем понятие тела, которое, «пребывая в
своем природном месте и в целостности, движется равномерным круговым движением, тем самым уподобляясь покоящемуся», но и сохранение аристотелевской теории естественных и насильственных
движений, окончательно разрушить которую смог только Галилей.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но такое примирение гелиоцентрической системы Коперника
с физикой Аристотеля было искусственным и не убеждало современников Коперника. Строго говоря, они были правы: созданная Коперником астрономическая система требовала новых представлений: она
взрывала рамки старой физики и не могла быть согласованной с ее
принципами. Это одна из важных причин того, почему гелиоцентрическая система Коперника вплоть до создания новой кинематики, основанной на принципе инерции, не была принята в то время большинством ученых.
5. Бруно о единстве всего сущего. Окончательный
подрыв аристотелевской космологии
Бруно развивает пантеистические тенденции философии
Возрождения и окончательно снимает различия между Богом и миром, Творцом и творением. Он делает шаг вперед по сравнению с Кузанским и Коперником, перенеся понятие актуальной бесконечности
на мир. Для Кузанского мир является потенциально бесконечным, а
актуально бесконечным – только Бог; у Коперника мир «подобен актуальной бесконечности», для Бруно актуально бесконечным является и мир.
Неоплатоник Бруно приписывает Вселенной все свойства Бога: единство, бесконечность и неподвижность. Вселенная не рождается и не уничтожается, поскольку она бесконечна. Такой взгляд на
Вселенную был совершенно новым по сравнению с аристотелевскими
представлениями о конечном ограниченном космосе.
Бруно следует учению Кузанского о тождестве минимума и
максимума и доводит его до логического завершения. Он решительно
отменяет дуализм духовного и телесного начал, который имел место
как в философии Платона и Аристотеля, так и в христианской теологии.
Бруно пользуется принципом совмещения противоположностей и отождествляет актуальную и потенциальную бесконечность в
Боге (Кузанский это различал). Это означало, что Бог един, и в нем
сливаются бесконечное и единое, предел и беспредельное, материя и
форма. Вот что говорит Бруно по этому поводу: «...хотя, спускаясь по
лестнице природы, мы обнаруживаем двойную субстанцию ─ одну
духовную, другую ─ телесную, но в последнем счете та и другая сводятся к одному бытию и одному корню» [10, с. 181].
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Джордано Бруно (1548-1600)
Философ рассматривает Бога как абсолютную возможность, в
которой совпадают противоположности, что означало, что границ между вещами нет, все вещи совпадают друг с другом, и все переходит
во все. Таков духовный поток или эманация Божества.
Таким образом, благодаря тождеству противоположностей, все
понятия античной и средневековой науки получили у Бруно не просто
иное, а по существу противоположное содержание.
Согласно Аристотелю, материя ─ начало всего изменчивого,
преходящего и временного, а форма ─ начало постоянства, устойчивости и вечности. Материя стремится к форме (Духу) как высшему
началу.
У неоплатоника Бруно все обстоит наоборот: вечная божественная материя изначально содержит в себе изменчивые астральные
образы идей (формы), и Дух стремится к материи. Послушаем Бруно:
«…форма должна страстно желать материи, чтобы продолжиться, ибо,
отделяясь от той, она теряет бытие; материя же к этому не стремится,
ибо имеет все то, что имела прежде, чем данная форма ей встретилась,
и может иметь также и другие формы» [11, с. 378].
Бруно проводит основной принцип неоплатонизма, утверждая,
что все есть Дух. И материи, и Вселенной приписаны атрибуты Божества: единство, бесконечность и неподвижность.
Он отождествляет Единое, Вселенную и бесконечное. Вот что
он пишет о Вселенной: «Итак, Вселенная едина, бесконечна, непод-
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вижна. Едина, говорю я, абсолютная возможность, едина действительность, едина форма или душа, едина материя или тело, едина
вещь, едино сущее, едино величайшее и наилучшее. Она никоим образом не может быть охвачена и поэтому неисчислима и беспредельна, а
тем самым бесконечна и безгранична и, следовательно, неподвижна.
Она не движется в пространстве, ибо ничего не имеет вне себя, куда
бы могла переместиться, ввиду того, что она является всем. Она не
рождается, ибо нет другого бытия, которого она могла бы желать и
ожидать, так как она обладает всем бытием. Она не уничтожается, так
как нет другой вещи, в которую она могла бы превратиться, так как
она является всякой вещью. Она не может уменьшиться или увеличиться, так как она бесконечна» [10, с. 384].
Раз Вселенная бесконечна, то теперь должны быть отменены
все положения аристотелевской космологии, применимые к конечному космосу. Прежде всего Бруно выступает против тезиса Аристотеля,
что вне мира нет ничего: «...я нахожу смешным утверждение, ─ пишет
он, ─ что вне неба не существует ничего и что небо существует в себе
самом... Пусть даже будет эта поверхность последнего неба чем угодно, я все же буду постоянно спрашивать: что находится по ту сторону
ее? Если мне ответят, что ничего, то я скажу, что там существует пустое и порожнее, не имеющее какой-либо формы и какой-либо внешней границы... И это гораздо более трудно вообразить, чем мыслить
Вселенную бесконечной и безмерной. Ибо мы не можем избегнуть
пустоты, если будем считать Вселенную конечной» [12, с. 168].
Если даже космос конечен, то за его пределами ─ бесконечное
пустое пространство. Так рассуждает Бруно, человек, пытающийся
осмыслить понятие бесконечного пространства и стоящий у истоков
классической науки. Это ─ уже воображение человека Нового времени, который не в состоянии представить себе античный конечный
космос, не поставив тотчас же вопрос: а что находится там, за его пределами?
Бруно не останавливается перед самыми смелыми выводами,
вытекающими из допущения бесконечности Вселенной. Он разрушает
аристотелевский конечный космос с его абсолютной системой мест,
считает, что в космосе нет ни центра, ни края. Любое мировое тело
может быть и центром, и точкой окружности, и полюсом, и прочим.
Каждое движение является относительным и зависит от позиции наблюдателя.
Бруно не был ни астрономом, ни физиком; он был натурфилософом. Но его рассуждения косвенным образом оказывали влияние на
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
развитие науки, подрывая те принципы, на которых стояли аристотелевская физика и космология.
5. Математическая и экспериментальная физика Галилея
Галилей опирается на античную традицию, идущую от Платона, и создает математическую физику. Если до Галилея математика и физика развивались отдельно, то теперь они будут неотделимы друг от друга.
Философским основанием физики Галилея является онтологическое равноправие между земным и небесным миром.Он опирается
на принцип совмещения противоположностей Кузанского и сближает понятия кругового и прямолинейного движений, истощимых и неистощимых сил, насильственных и естественных движений, покоя и
движения, что приводит к полному пересмотру физики Аристотеля,
доминировавшей в средние века.
Галилей окончательно пересмотрел физику Аристотеля, а
также теорию импетуса, господствовавшую в средневековье, и заложил фундамент классической механики, в основе которой лежали
математика и эксперимент.
Галилео Галилей (1564-1642)
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Галилей – мыслитель, физик, философ, математик, астроном,
который является создателем современного математического естествознания. Он ввел в науку математические законы для познания природы. Это было совершенно новым подходом, поскольку до Галилея,
по традиции, идущей от Аристотеля и Платона, физика и математика
рассматривались как независимые и самостоятельные науки.
Галилей их объединил и создал вариант математической физики Платона. Он соединил физику как науку о движении реальных тел
(так ее понимал Аристотель) с математикой как наукой об идеальных
объектах (так ее понимали и в античности, и в средние века).
Если античная и средневековая физика базировались в основном на качественных принципах, то Галилей их полностью отвергает
и делает акцент на количественных принципах.
Качественные принципы рассматривали мир иерархически,
например, по Аристотелю и томистской физике есть сфера эфира,
сфера звезд, где возможно совершенное движение, и Земля, на которой движение несовершенно [13, с. 128]. Получается, что разные части мира проявляют разные свойства и отсюда управляются разными
законами.
Галилей полностью отвергает такую точку зрения, утверждая,
что все части мира подчиняются одним и тем же математическим законам.
Новый подход потребовал как пересмотра оснований античной
математики, внесения в нее идеи движения (создания дифференциального исчисления), так и отмены старой аристотелевской физики и
космологии, господствовавших в средневековье.
Галилею противостояла оксфордская математическая школа,
сохранявшая основные положения физики Аристотеля в той мере, насколько это не противоречило тогда богословию [14, с. 235].
Аристотелевская физика основывалась на следующих положениях:
1. Конечность космоса. Космос представлял собой совершенное геометрическое тело ─ сферу. В центре ограниченной Вселенной
находится неподвижная Земля, так как она обладает наибольшей тяжестью по сравнению с остальными космическими телами – звездами
и планетами, состоящими из эфира.
2. Анизотропность пространства (качественная неоднородность).
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3. Внутренняя активность природы. Источником движения в
природе является Перводвигатель ─ Бог (форма Аристотеля), неотделимый от природы, по его учению форма принадлежит материи.
4. Деление всех механических движений на три вида: круговые, естественные и насильственные. Круговое движение ─ это самое
совершенное движение, присущее только небесному миру. Это движение вечно и неизменно, и причиной его является Перводвигатель.
Земные же движения, где всё несовершенно и имеет начало и
конец, бывают естественные и насильственные. Естественное движение ─ это движение тяжёлого тела вниз к центру мира, т. е. к центру
Земли (камень падает вниз), и лёгкого ─ к периферии мира (огонь
движется вверх). Это движение тел происходит само собой в результате стремления тела занять своё естественное место. Получалось, что
телом движет абсолютное «место»: верх ─ космос и низ ─ Земля.
Все остальные движения на Земле ─ насильственные и могут
происходить только под действием внешних сил, например, метательное движение.
5. Разная природа сил, вызывающих естественное и насильственное движение. Сила, вызывающая естественное движение, была
присуща природе тела, она могла в нем накапливаться и сохраняться,
когда тело покоилось. Такова неистощимая сила внутреннего источника движения ─ Перводвигателя, толкающего небесный свод.
Напротив, сила, вызывающая насильственное движение, связана с внешним двигателем (лошадью, человеком, каким-либо искусственным агрегатом), накапливаться в движущемся теле она не может
и истощается, поскольку ему противоестественна. Все земные силы
являются насильственными.
6. Прямолинейное движение тел по траекториям с постоянной
скоростью под воздействием земных сил.
7. Непрерывность совершенного кругового движения небесных тел и дискретность прямолинейного несовершенного земного
движения, имеющего начало и конец.
Все перечисленные выше взгляды Аристотеля на космос [15,
с. 288-304] выражали его противопоставление земного мира небесному, и эти отдельные положения в той или иной степени сохранялись в
средневековой физике.
Эта физика рассматривала движение следующим образом.
1) Необходим двигатель, так как всякое движение нуждается
для своего возникновения и сохранения в постоянно действующей
силе.
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2) Любое тело оказывает сопротивление движению, чтобы
движение продолжалось. Механическое движение означало изменение
пространственного положения тела, а сопротивление понималось как
причина последовательности в движении. И если бы движущемуся
телу не оказывалось никакого сопротивления, то имело бы место не
движение, протекающее во времени, а мгновенное изменение, происходящее вне времени, или, что то же самое, движение с бесконечной
скоростью, возможное лишь в пустоте. Но допущение пустоты разрушало бы всю систему перипатетической физики. Это означало бы
выход за пределы мира.
3) Два первых положения дополнялись еще одним: состояние
покоя для своего сохранения не нуждается ни в каком внешнем факторе.
Тем самым утверждалась онтологическая неравноценность
двух различных состояний: покоя и движения ─ неравноценность,
имеющая свое обоснование в философском мышлении античности:
движение мыслится Аристотелем как изменение состояния тела, а покой ─ как неизменность этого состояния. Определить движение или
покой можно было по отношению их к абсолютным точкам отсчета:
центру (камень падает вниз) и периферии космоса (огонь движется
вверх), т.е. абсолютному «низу» и «верху».
Галилей начинает пересмотр аристотелевской физики с установления онтологического равноправия между земным и небесным.
Сначала он показывает, что абсолютных ориентиров не существует в
природе и определить движение или покой тела можно через отношение его к любому другому телу или системе тел, которые онтологически равноправны с первым.
Так Галилей, введя принцип относительности движения, упраздняет учение Аристотеля об абсолютных местах или ориентирах в
природе, с помощью которого вводилось в физику различение естественного и насильственного движений.
Далее он критикует аристотелевскую теорию превосходства
кругового движения над прямолинейным и показывает, что в природе
не существует движения по идеальным прямолинейным траекториям
─ все они, так или иначе, отклоняются от прямых линий. Прямолинейное движение есть частный случай кругового.
В диалоге «О двух системах мира» Галилей разбивает аргумент Аристотеля о том, что в упорядоченной Вселенной возможно
бесконечное движение по прямой, т.е. к недостижимой цели (форме).
Он утверждает, что небесные и земные движения должны быть круго-
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выми; основание для этого просто и ясно: если Аристотель допускает
порядок между частями Вселенной, то это означает, что тела вообще
не могут менять свои абсолютные места, т.е. двигаться прямолинейно.
Прямолинейное движение, считает Галилей, вносит хаос в
природу, нарушая порядок в телах. Поэтому прямолинейное движение
возможно как первоначальный этап движения, доставляющий материал для построения Вселенной, но когда Вселенная уже создана, то она,
в силу своей упорядоченности, обладает круговым движением.
Он пишет, что: «…только круговое движение естественно подобает естественным телам, приведенным Богом в наилучшее расположение; о прямолинейном же движении можно сказать самое большее, что оно предназначено природой для тел и частей их, когда они
оказываются не на своем месте и выведены из упорядоченного расположения, а потому должны быть кратчайшим путем возвращены к естественному положению.
Поэтому, кажется мне, можно с достаточным основанием заключить, что для поддержания совершенного порядка между телами
мира необходимо, чтобы движущиеся тела двигались по кругу, а если
некоторые из них не движутся по кругу, то они необходимо должны
быть неподвижными. Кроме покоя и кругового движения, нет ничего,
что было бы пригодно для сохранения движения» [16, с. 87].
Галилей также считает, что прямолинейное движение не может быть постоянным при естественных условиях, так как оно должно
замедляться, поэтому не может быть насильственным и постоянным, а
является ускоренным. Он впервые связал понятие силы с изменением
скорости (ускорением), а не с самой скоростью, как у Аристотеля.
Причиной изменения скорости тела является приложенная к нему сила, само тело не может самостоятельно ее изменить. Тело стремится к
состоянию покоя, а не к своему месту.
Сила, приложенная к телу, может сохраняться в телах. Последнее утверждение шло вразрез с теорией импетуса (запечатленной
в теле силе), принятой в средние века. Согласно этой теории, импульс
убывает или тратится на преодоление инертности тела ─ его тенденции к покою.
Сначала понятие импетуса применялось для объяснения насильственного движения вверх, затем его стали применять также и для
объяснения свободного падения тел. Но при таком переходе возникает
ход мысли, который выводит за пределы перипатетической физики.
В самом деле, физика импетуса рассматривает случай насильственного движения тела вверх, объясняя, что вначале сообщенный
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
телу импульс сильнее, чем сила тяжести, действующая в противоположном направлении; но затем импульс иссякает, и, наконец, когда
обе силы уравновешиваются, тело на мгновение останавливается, а
затем начинает падать вниз с возрастающей скоростью. У физиков
возникал вопрос: чем объяснить различие скорости падающего тела в
момент остановки тела при уравновешивании сил и в конце движения?
Галилей выдвинул предположение: не играет ли тут какую-то
роль тот импульс, который двигал тело вверх? Не оказывает ли он в
первые моменты падения тела некоторого сопротивления силе тяжести, тем самым противодействуя ей и замедляя движение тела? Но это
означало бы, что импетус может сохраняться, как бы консервироваться в теле в тот момент, когда тело переходит в состояние покоя (в момент мгновенной остановки тела).
Именно такое допущение о сохранении импульса в теле в состоянии покоя и делает Галилей. Вот этого как раз и не могла допустить средневековая физика в силу требования принципиального различения характера сил, вызывающих насильственное (движение тела
вверх) и естественное (падение тела вниз) движение.
Насильственное движение вызывалось истощимыми силами,
которые сообщались внешними двигателями, например, человеком,
лошадью. Внутренний двигатель (Форма, Бог) вызывал естественные
движения, и он рассматривался как неистощимая сила в природе.
Допущение, что импетус может сохраняться в теле в состоянии покоя, снимало принципиальное различие между неистощимой и
истощимой силами, а тем самым появлялась возможность сближения
насильственного движения с естественным.
Следующим шагом было сближение таких понятий, как покой
и движение. Галилей опирается на принцип совмещения противоположностей Кузанского и отождествляет движение и покой.
В «Беседах и математических доказательствах» Галилей пишет: «Если я представлю себе тяжелое падающее тело выходящим из
состояния покоя, при котором оно лишено какой-либо скорости, и
приходящим в такое движение, при котором скорость его увеличивается пропорционально времени, истекшему с начала движения..., то
невольно приходит на мысль, не вытекает ли отсюда, что благодаря
возможности делить время без конца, мы, непрерывно уменьшая
предшествующую скорость, придем к любой малой степени скорости,
или, скажем, любой большей степени медленности, с которой тело
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
должно двигаться по выходе его из состояния бесконечной медленности, т.е. из состояния покоя» [17, с. 110].
Состояние покоя предстает теперь как состояние движения с
бесконечно малой скоростью. Так сближение понятий кругового и
прямолинейного движений, истощимых и неистощимых сил, насильственных и естественных движений, покоя и движения, земного и небесного мира постепенно приводит Галилея к пересмотру всей средневековой физики.
Решающим шагом в этом пересмотре было открытие закона
инерции, сформулированного как следствие из опытов по движению
тел по наклонной плоскости. В рамках физики «импето» открыть этот
закон было невозможно.
Для этого необходимы, во-первых, идеализация ─ рассмотрение изолированного от остального универсума тела, на которое уже не
действует само пространство ─ «верх» и «низ», а во-вторых, допущение, что тело может двигаться в заданном ему направлении само по
себе, не расходуя при этом никакого импетуса, а потому и не замедляя
своего движения (при условии, что нет сопротивления среды).
Галилей проводит мысленные опыты по скатыванию по наклонным плоскостям тяжелых металлических шаров. Чем меньше
становился угол наклона плоскости, тем меньше была величина ускорения шаров. Он рассудил, что шар на горизонтальной поверхности
будет находиться в покое или в состоянии равномерного прямолинейного движения бесконечно долго. Движение шара происходит за счет
сохранения собственного количества движения, т.е. по инерции. Так с
помощью мысленного эксперимента устанавливается принцип инерции.
Мысленные эксперименты используют математические доказательства. Суть их заключается в том, что сначала выдвигается гипотеза о том, что тело сохраняет приданное ему движение (по направлению и величине), затем из гипотезы делается вывод о необходимости
вертикального падения тел независимо от покоя или движения той
системы, в которой падает тело. Связь между предположением и следствием носит математический характер.
Так, например, движение артиллерийского снаряда по параболе рассматривается Галилеем как частный случай движения тела, катящегося по горизонтальной плоскости, а затем падающего вниз, с
сохранением приобретенной инерции движения по горизонтали. Этот
же принцип объяснения Галилей считает возможным применить и к
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
движению тела, брошенного вверх по вертикали с сохранением инерции в наивысшей точке подъема.
Ученый все время обращается к геометрии, с помощью которой описывает движение тела в пространстве по вертикали, горизонтали или параболе. Он осуществляет геометризацию доказательства, и
это придает эксперименту всеобщность, так как в этом случае не надо
принимать во внимание различные физические факторы: действие сил
и среды, которые могут изменять физический объект.
В таком эксперименте единичный физический объект заменяется на универсальную математическую модель, включающую в себя
различные идеализации, такие как абсолютно гладкие шары, поверхности, абсолютно твердые тела. Между физическим объектом и моделью должно быть как можно меньше различий, чтобы повысить точность эксперимента. Для Галилея была очень важна точность эксперимента, поскольку он стремился превратить физику с помощью математики в точную науку.
Но Галилей на этом не останавливается. К созданному им теоретическому построению он подходит как инженер к проекту (влияние Архимеда), т.е. он ставит перед собой задачу воплотить в материал проект этой идеальной модели. И он делает это в ходе созданного
им эксперимента, создавая «гладкие наклонные плоскости» и другие
«конструктивные элементы» инженерной конструкции.
Инженерный подход включается в процесс проверки модели
на практике, с помощью него определяется, насколько точными являются идеализации модели. Именно инженерный подход в науке отличает ее от натурфилософии и от других культурных феноменов (в
этом состоит решение попперовской проблемы демаркации науки от
других областей культуры).
Достижения Галилея в науке огромны. Он взорвал физику
Аристотеля, господствовавшую в средневековье, и заложил фундамент классической механики, открыв законы падения тел, принципы
относительности и инерции.
В астрономии Галилей также сделал ряд выдающихся открытий с помощью изобретенного им телескопа: кратеры и горы на Луне,
спутники Юпитера, пятна на Солнце. Он установил, что Млечный
путь представляет собой скопление звезд, и горячо защищал гелиоцентрическую систему мира Коперника. Он внес также вклад в методологию науки, показав, как надо конструировать в физике идеальные
объекты и обосновывать их с помощью математики.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6. Бэкон и становление экспериментальной философии
Бэкон считал, что люди больше обязаны опыту и случаю, чем
наукам. Науки же есть сочетание уже известного, а не способы открытия нового знания. Он ставит вопрос о методе познания, который служит выводом нового знания. Таким методом служит единственная надежда – индукция, а источником познания выступает
опыт. Правильному познанию препятствуют различные заблуждения ─ идолы. Для борьбы с идолами Бэкон предлагает программу
очищения разума от заблуждений, которую он излагает в проекте
восстановления наук, и предвидит институциональное оформление
новой опытно-экспериментальной науки.
Философ впервые говорит о единстве науки и техники, и видит это единство в эксперименте, когда в научных исследованиях
начинает применяться инструментальная техника. Появляется возможность анализировать и интерпретировать природу с помощью
техники. Такой взгляд на единство науки и техники был совершенно
новым, не характерным для античности и средневековья.
Фрэнсис Бэкон (1561-1626)
Бэкон ─ последний крупнейший философ эпохи Возрождения
и зачинатель философии Нового времени. Вся его деятельность была
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
направлена на разработку общей стратегии науки, он определял генеральные маршруты ее продвижения и принципы организации в будущем обществе. Он первый указал на значение науки в жизни человечества, выработал целостный взгляд на ее строение, классификацию,
цели и методы исследования.
Философ задает вопрос: в чем заключается конечная цель науки? Если конечная цель ─ это знание, то для чего человек к нему
стремится?
Он отвечает так: «…одни люди стремятся к знанию в силу
врожденного и беспредельного любопытства, другие ─ ради удовольствия, третьи ─ чтобы приобрести авторитет, четвертые ─ чтобы
одержать верх в состязании и споре, большинство ─ ради материальной выгоды и лишь немногие ─ для того, чтобы данный от Бога дар
разума направлять на пользу человеческому роду… Ведь именно служение этой цели действительно украсило бы науку и подняло бы ее
значение, если бы теория и практика соединились более прочными
узами, чем до сих пор». Но «наука не является гетерой, чтобы доставлять наслаждение, и в то же время она не служанка корысти, и не супруга для рождения потомства, а служит для радости и нравственного
утешения» [18, с. 81-82].
Конечной целью науки являются изобретения и открытия,
дающие власть над природой и помогающие улучшить жизнь людей.
И если науки до этого мало продвигались вперед, то они мало понимали свое назначение. Бэкон утверждает новую ценность науки ─
стремление к знанию и могуществу. В этом состоит руководящая идея
всей его философии. Такой идеи не было ни в античности, ни в средневековье, по своему смыслу она выражает суть индустриальной науки.
Бэкон разрабатывает классификацию наук, которая представляла собой альтернативу аристотелевской. Она долгое время признавалась основополагающей многими европейскими учеными и философами и была взята за основу просветителями ─ энциклопедистами.
Философ, в соответствии с познавательными способностями
человека (память, воображение и рассудок) разделяет все науки на
исторические, поэтические и философские. Так, история у него ─ это
знание, опирающееся на память; она делится на естественную историю, описывающую явления и факты природы (включая чудеса), и
гражданскую, отражающую деятельность людей.
Поэзия основана на воображении. В основе философии лежит
рассудок. Она делится на божественную философию (естественную
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
теологию), естественную философию (натурфилософию) и человеческую философию (изучающую мораль и общественные явления).
В естественной философии Бэкон выделяет теоретическую
философию (исследование причин, причем предпочтение отдается
материальным и действующим причинам перед формальными и целевыми), и практическую (естественная магия).
Наибольшее значение для дальнейшего развития науки и техники получила «естественная история», в рамках которой Бэкон выдвинул идею создания истории науки и искусств (техники).
Бэкон относит историю искусств к сфере естествознания на
том основании, что искусство и природа, естественное и искусственное, т.е. созданное человеком, не противоположны друг другу, а глубоко родственны, даже едины в своей основе. Именно поэтому при
описании природы нельзя ограничиваться изложением «истории животных, растений и минералов, даже не упомянув об экспериментах в
области механических искусств» [18, с. 152].
Такой взгляд на единство науки и техники был совершенно
новым и снимал различие между естественным и искусственным, выдвинутое в античности и сохраняющееся в средневековье.
Под историей искусств Бэкон понимает историю технических
изобретений и открытий, трактуемых им очень широко ─ как историю
преобразования природы человеческой деятельностью. Идея создания
истории науки и техники была проектом возрождения естественных и
технических наук и изложена в его труде «О достоинстве и приумножении наук» [18, с. 81-522].
Эта идея получила свою реализацию только в XVIII веке,
именно тогда она стала основой многочисленных работ, посвященных
промышленному развитию Европы, среди которых ведущее место занимали «История цивилизации» Бокля и «Энциклопедия наук и искусств», созданная под руководством Даламбера и Дидро.
До Бэкона история техники вообще мало интересовала исследователей. Причина этого была в том, что природа в результате ее
преобразования с помощью технической деятельности «искажалась»,
насиловалась, в результате чего созданный прибор или инструмент не
мог претендовать на то, чтобы по нему устанавливались законы протекания явлений в их естественном состоянии.
Не случайно даже подзорные трубы вызывали у средневековых ученых подозрение и недоверие; такое же недоверие несколько
столетий спустя Гете высказывает по отношению к классическим экс-
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
периментам новой науки ─ экспериментам Ньютона по разложению
светового луча.
По мысли Бэкона, этот стереотип нужно сломать. Он считает,
что для познания природы опыты и эксперименты в механике и практических дисциплинах нередко дают больше, чем теоретические рассуждения в естественных науках.
Аргумент его таков: в эксперименте природа ставится в исключительные условия, и можно силой вырвать у нее ее тайны:
«…природа, если ее раздражить и потревожить с помощью искусства,
раскрывается яснее, чем когда ее предоставляют самой себе» [18, с.
181]. Так с помощью опытов и экспериментов обеспечивается «переход от чудес природы к чудесам искусства».
Вот почему, по мнению философа, в историю искусств нужно
включить как механические, так и практические части естественных
наук, а также и многообразные формы практической деятельности
людей, чтобы «ничто не было пропущено из того, что служит развитию человеческого разума» [18, с. 231].
По поводу всеобщей истории науки Бэкон указывает, что она
должна быть неотъемлемой и самой достойной частью гражданской
истории. Ведь «если бы история мира оказалась лишенной этой области, то она была бы весьма похожа на статую ослепленного Полифема,
так как отсутствовало бы именно то, что как нельзя более выражает
гений и талант личности» [18, с. 115].
Он также отмечает, что история науки как самостоятельная
дисциплина еще не создана и представляет собой «сухое перечисление различных школ, учений, имен ученых или же поверхностное изложение хода развития этих наук» [18, с. 141].
Изучение истории науки начинается с установления фактического материала о том, какие науки и искусства преимущественно
развивались в разные эпохи. Начинать надо с освещения состояния
науки в древности, затем говорить о ее развитии и распространении по
разным частям света. Не следует забывать также о тех или иных
ошибках, допущенных в науке, и о периодах ее забвения и возрождения.
Бэкон понимает фактический сбор материала по истории науки шире, чем он рассматривался в прежних (средневековых и возрожденческих) экскурсах в историю отдельных наук. Он считает, что
нужно излагать не только содержание научного знания, полученного в
разных странах в разные эпохи, но и установление причинной связи
исследуемых фактов, рассмотрение поводов возникновения тех или
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
иных отдельных открытий и теорий, источников происхождения знаний, а также причин недостаточного развития науки и, соответственно, помех, которые были тому причиной.
Он пишет: «...Мы хотим, чтобы было восполнено то, что составляет достоинство и как бы душу гражданской истории, а именно,
чтобы одновременно с перечислением событий говорилось и о причинах, их порождавших, т.е. чтобы было сказано о природе стран и народов, об их больших или меньших способностях и дарованиях к тем
или иным наукам, о тех или иных исторических обстоятельствах, способствовавших или мешавших развитию науки, о ревности и вмешательстве религий, о законах, направленных против науки, и о законах,
благоприятствовавших ее успехам и, наконец, о замечательных качествах и деятельности отдельных лиц, способствовавших развитию
науки и просвещения» [18, с. 269].
Средством изучения науки и ее истории должно быть по Бэкону тщательное изучение первоисточников, а не обращение к сведениям из вторых и третьих рук. Фактический материал для истории науки, подчеркивает Бэкон, следует искать не только у историков и комментаторов, но «привлечь к изучению важнейшие книги, написанные
за все время существования науки, начиная с глубокой древности…»
[18, с. 341].
В результате такого изучения самих источников, наблюдения
не только над их содержанием, но и над стилем и методом изложения,
будет возможность реконструировать не только отдельные «сухие
сведения», как делалось до сих пор, но, как считает Бэкон, сам дух
науки того времени, которое изучается.
Это требование английского философа весьма актуально
именно сегодня: исследование науки в системе породившей ее культуры может приблизить нас еще на один шаг к пониманию науки как
культурного феномена.
Бэкона волновали вопросы о практической организации научной деятельности, о социальном положении и материальном обеспечении ученых. «Важно также, ─ пишет Бэкон, ─ назвать отдельные
школы и наиболее известные споры, возникавшие среди ученых, рассказать о том, какую клевету приходилось терпеть ученым и какой
славой и почестями они бывали увенчаны. Должны быть названы основные авторы, наиболее значительные книги, школы, традиции, университеты, общества, колледжи, ордены, наконец, все, что имеет отношение к состоянию и развитию науки» [18, с. 357] .
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наука у Бэкона впервые выступает прежде всего как социальный институт. И это не случайно: именно человек типа Бэкона, прежде всего государственный деятель, имевший не только специальное
юридическое образование, но и большой опыт общественной и политической деятельности, мог так трезво и практически подойти к науке
как в настоящем, так и в историческом ее развитии.
Наука понимается им как сфера деятельности, способствующая экономическому и социальному развитию человечества, поэтому
она не может больше быть предоставленной самой себе или благотворительности отдельных меценатов, как это было раньше. Общество
должно найти средства для руководства наукой и развития ее по тому
пути, которое это общество считает верным.
Бэкон одним из первых понял, в чем состоит общественное
значение науки и каким образом общество должно стимулировать отныне ее рост и развитие. Наука не должна оставаться частным делом
отдельных ученых и небольших научных сообществ.
В средние века научная деятельность велась главным образом
в монастырях, позднее ─ в университетах, но ориентация университетской науки, как это подчеркивает Бэкон, была в большинстве случаев неправильной ─ слишком теоретически-созерцательной и потому – схоластической: опыты в ней заменялись на ненужные диспуты.
Требовалось создать новые, обеспечиваемые государством объединения ученых, а также учредить научные журналы для того, чтобы ученые оповещали друг друга о своих новых опытах и открытиях.
Цитируемое произведение «О достоинстве и приумножении
наук» показывает нам Бэкона как великого реформатора науки, впервые ясно увидевшего не только назначение науки и ее роль в обществе, но и сам характер ее развития на протяжении двух столетий как
кумулятивную модель знания. Он также предвидел институциональное оформление новой опытно-экспериментальной науки. По этим
причинам это его произведение выдержало множество переизданий в
XVII веке на латинском, английском и французском языках, являясь
актуальным и сейчас.
Бэкон подразделяет великое дело восстановления наук на две
части. Первая, «разрушительная часть», должна помочь человеку освободить свой разум от врожденных или приобретенных ошибок, порождающих его заблуждения. Эта программа очищения разума является пропедевтикой к учению о методе познания.
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вторая, «созидательная часть» восстановления наук, базируется на эмпирическом методе познания и теории индукции. Обе части
восстановления наук изложены Бэконом в его «Новом органоне» [19].
Программа об очищении разума представляет собой наиболее
интересную главу его философии, она содержит учение о врожденных
и приобретенных идолах, отягощающих человеческий разум и порождающих его ошибки: «Есть четыре вида идолов, которые осаждают
умы людей. Для того, чтобы изучать их, дадим им имена. Назовем
первый вид идолами Рода, второй ─ идолами Пещеры, третий ─ идолами Площади и четвертый ─ идолами Театра» [19, с. 53].
К врожденным идолам человеческого Рода относится способность людей окрашивать мир в субъективные тона: «Ум человека
уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе
вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде» [19, с. 54].
Человек привносит в природу то, чего в ней нет на самом деле: мнимые подобия и соответствия; люди склонны представлять изменчивое как постоянное. Совершенные круговые орбиты и сферы
античной астрономии, комбинации четырех основных состояний
(тепла, холода, влажности и сухости), образующие элементы мира
(огонь, воздух, землю и воду) в физике перипатетиков, аристотелевская абстракция бесконечной делимости мира ─ вот примеры проявления идолов Рода. К этому же типу идолов Бэкон относит также
склонность к идеализации ─ предполагать в вещах больше порядка,
чем есть на самом деле.
Сюда же относится склонность людей верить в то, что они уже
однажды приняли и к чему привыкли. Если же обстоятельства свидетельствуют о противном, то их игнорируют или превратно истолковывают. Бэкон считает, что трудное отвергается потому, что нет терпения его исследовать, трезвое ─ потому, что оно угнетает надежду,
простое и ясное ─ из-за суеверий и преклонения перед непонятым,
данные опыта ─ из-за презрения к частному и преходящему, а парадоксы ─ из-за общепринятого мнения и интеллектуальной инертности.
Идолы Пещеры представляют собой заблуждения отдельного
человека: «Ведь у каждого помимо ошибок, свойственных роду человеческому, есть своя особая пещера, которая ослабляет и искажает
свет природы. Происходит это или от особых прирожденных свойств
каждого, или от воспитания и бесед с другими, или от чтения книг и
от авторитетов, перед какими кто преклоняется, или вследствие раз-
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ницы во впечатлениях, зависящей от того, являются ли их души хладнокровными и спокойными, или по другим причинам. Так что дух человека, смотря по тому, как он расположен у отдельных людей, есть
вещь переменчивая, неустойчивая и как бы случайная. Вот почему
Гераклит правильно сказал, что люди ищут знаний в малых мирах, а
не в большом, или общем мире» [19, с. 56].
Так, одни умы склонны видеть в вещах различия, а другие ─
сходство; первые схватывают самые тонкие оттенки и частности, вторые улавливают незаметные аналогии и создают необычные обобщения. Одни, приверженные к традиции, предпочитают древность, другие же охвачены чувством нового.
Другие направляют свое внимание на простейшие элементы и
атомы вещей, третьи же, наоборот, настолько поражены созерцанием
целого, что не способны проникнуть в его составные части. И тех, и
других эти идолы Пещеры толкают на крайность, не имеющую ничего
общего с постижением истины.
Самый тягостный вид идолов ─ это идолы Площади или Рынка, когда заблуждения проникают в сознание людей исподволь, из
стихийного общения людей, из штампов словоупотребления. «Существуют еще идолы, которые происходят как бы в силу взаимной
связанности и сообщества людей. Эти идолы мы называем, имея
в виду порождающее их общение и сотоварищество людей, идолами Площади. Люди объединяются речью. Слова же устанавливаются сообразно разумению толпы. Поэтому плохое и нелепое установление слов удивительным образом осаждает разум. Определения
и разъяснения, которыми привыкли вооружаться и охранять себя
ученые люди, никоим образом не помогают делу. Слова прямо насилуют разум, смешивают все и ведут людей к пустым и бесчисленным спорам и толкованиям» [19, с. 61].
Основной удар своей критики Бэкон направляет против идолов
Театра, или Теорий. «Существуют, наконец, идолы, которые вселились в души людей из разных догматов философии, а также из превратных законов доказательств. Их мы называем идолами Театра,
ибо мы считаем, что, сколько есть принятых, или изобретенных философских систем, столько поставлено и сыграно комедий, представляющих вымышленные и искусственные миры. Мы говорим это не
только о философских системах, которые существуют сейчас или
существовали некогда, так как сказки такого рода могли бы быть
сложены и составлены во множестве; ведь вообще у весьма различных
ошибок бывают почти одни и те же причины. При этом мы разумеем
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
здесь не только общие философские учения, но и многочисленные
начала и аксиомы наук, которые получили силу вследствие предания,
веры и беззаботности» [19, с. 67].
Что касается философских систем, то они представляют собой
искусственные миры, и человечество уже много видело представлений с субстанцией, качеством, бытием, отношением, другими отвлеченными категориями, по-разному истолковывавшимися в этих системах.
Наука тоже создает с помощью теорий искусственные миры,
пытаясь заключить все богатство природы в односторонние сухие
схемы, и не замечает, как абстрактные понятия (штампы) извращают
ход мысли. При этом интеллектуальные продукты отделяются от человека и начинают противостоять ему и господствовать над ним.
Бэкон считал, что идолы искоренить невозможно, но можно
осознать их характер и действие на человеческий ум и тем самым предупредить возникновение ошибок, а затем методически правильно
организовать познание. На этом программа очищения разума от заблуждений заканчивается и далее следует учение о методе познания,
расшифровывающее тайный язык природы.
Методом анализа и обобщения опытных данных выступает
индукция, но не через перечисление ограниченного числа благоприятных фактов, и имеющая дело с незавершенным опытом, а настоящая
научная индукция, нацеленная на выработку фундаментальных аксиом и понятий естествознания.
Главным было осуществление полного анализа информации,
содержащейся в посылках индуктивного вывода. Для этого собиралось достаточное количество случаев присутствия какого-либо физического свойства в тех или иных телах (плотность, температура, тяжесть, цвет), природа которых устанавливалась. Затем бралось множество случаев, подобных предыдущим, но в которых это свойство
отсутствовало.
Наконец, рассматривались случаи, в которых возрастала интенсивность интересующего свойства. Дальше все эти множества
сравнивались, что позволяло исключить факторы, не сопутствующие
исследуемому свойству. В конце концов путем отбрасывания ненужных факторов оставался остаток, сопутствующий интересующему
свойству и представляющий его форму или природу.
Основными приемами этого метода были аналогия и исключение. Это позволяло установить случаи, когда исследуемое свойство
существовало в предметах, совершенно различных между собой во
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всех других отношениях, или, наоборот, отсутствовало в предметах,
сходных между собой. Иногда это исследуемое свойство могло проявляться в явной максимальной или минимальной степени.
Метод индукции работал по строго определенным правилам,
представляющих собой алгоритм исследования, «почти уравнивая дарования и мало что оставляя их превосходству» [19, с. 74].
Индукция давала схему исследования, попытку сформулировать точные правила, но она не гарантировала достоверности результата, поскольку процесс исключения ненужных факторов не доводился до конца. Реальной поправкой к его методологии было бы обращение к гипотезе или теории, позволяющей корректировать выбраковку
ненужных факторов. Просчет Бэкона был в том, что он не понял, что
всякому опыту в естествознании должна предшествовать теория или
следствия из нее.
Тем не менее Бэкон дал экспериментальный целенаправленный метод познания природы, который был впоследствии воспринят
И. Ньютоном, также не измышлявшим гипотез, т. е. приписывая природе те свойства, которых у нее не было.
Ньютон вводил их в науку как предположения, справедливость
которых он доказывал с помощью анализа (силы природы и их простейшие законы выводились аналитически из природы) и синтеза (частные законы обобщались с помощью синтеза в общие законы). Эта
методология была усвоена им от Бэкона.
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
7. Рационалистическая философия и универсальная
механика Декарта
В рационалистической философии Декарт заложил основы
механистического подхода к познанию природы, в котором постулировал отказ от «конечных причин», отсутствие сил и стремлений у
материи, безграничность и однородность пространства, а также
объяснил все явления природы с помощью удара и толчка.
Рене Декарт (1596-1650)
Декарт (Картезий) ─ французский философ, математик и физик. Автор многих открытий в математике и естествознании, создатель новой европейской культуры, ориентированной на рационализм.
Антитрадиционализм ─ вот альфа и омега философии Декарта. Он
выразил принцип новой культуры так: «Никогда не принимать за истинное ничего, что я не познал бы таковым с очевидностью... включать в свои суждения только то, что представляется моему уму столь
ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвергать
это сомнению» [20, с. 272].
Декарт расшатал традиционные доктрины схоластики и заложил философские основы нового мировоззрения, приведшего к прогрессивному развитию научного познания. Сам освобождающий дух
декартовой философии с ее опорой на собственный разум, требовани-
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ем очевидности и достоверности знания, стремлением к истине и призывом брать ответственность за нее на себя (вместо того, чтобы полагаться на обычай, традицию и авторитет) был воспринят философами
и учеными разных стран и поколений.
Философ не нашел прочного фундамента и системности в современном ему знании, где истины достигались, по его мнению, случайно, а не на основе специального метода мышления. Декарт хотел
показать, что новый метод имеет прочное основание в самосознании
человека. Для этого он поставил под сомнение все существующее знание и предложил «не искать иной науки, кроме той, какую можно найти в самом себе или в великой книге мира» [20, с. 129]. Призыв обратиться к «книге мира» противостоит схоластической «книжной учености» и означает, что внешний опыт должен проверяться работой сознания, работой разума над самим собой.
Освобождение культуры от догм и идолов Бэкона происходит
с помощью специальных правил метода, изложенных Декартом в работе «Рассуждение о методе». Там он сформулировал четыре основные правила, которым нужно следовать, чтобы «вести свой разум к
познанию истины». Эти правила относятся к философскому познанию
и составляют квинтэссенцию европейского рационализма.
1. Начинать с несомненного и самоочевидного, т. е. с того,
противоположное чему нельзя помыслить. Самоочевидное схватывается разумом в интеллектуальной интуиции.
2. Разделять любую проблему на столько частей, сколько необходимо для ее эффективного решения. Разделение проблемы на
части позволяет выявить в ней самоочевидные элементы, от которых
можно отталкиваться в последующих дедукциях.
3. Начинать с простого и постепенно продвигаться к сложному
с помощью дедукции. Дедукцией Декарт называет «движение мысли», в котором происходит сцепление очевидных истин.
4. Постоянно перепроверять правильность умозаключений.
Слабость человеческого интеллекта требует проверять корректность
сделанных шагов на предмет отсутствия пробелов в рассуждениях.
Итогом последовательной и разветвленной дедукции должно
стать построение системы всеобщего знания, «универсальной науки».
Декарт сравнивает эту науку с деревом. Корнем его является метафизика, ствол составляет физика, а плодоносные ветви образуют конкретные науки, этика, медицина и механика, приносящие непосредственную пользу.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Метафизика есть наука о самых общих родах сущего. Она начинается с полагания какого-либо существования. Декарт «пробует»
на очевидность тезисы о бытии мира, Бога и человеческого «Я». Он
начинает с методического сомнения, ему подлежит в первую очередь
ряд категорий [21, с. 427-430].
1. Чувства. Они настолько нас вводят в заблуждение, что, когда мы спим, нам может сниться, что мы летаем, иногда также сон бывает настолько ярким, что недоумеваешь, проснувшись, где же явь. У
больных людей бывают галлюцинации и бредовые состояния, и тогда
они не могут отличить вымысел от яви. Инвалид часто испытывает
«фантомные боли» в ампутированной конечности ─ так что, может
быть, и тела у нас нет. Так данные органов чувств ставят под сомнение не только существование собственного тела, но и физического
мира.
2. Физические величины телесных вещей: протяженность, фигура, величина телесных вещей, их количество, место, где они находятся, время их существования и т.д. Сомневаться в них дерзостно,
так как это значит ставить под сомнение знания физики, астрономии и
математики.
3. Логика. Против силлогизма как источника новых знаний
Декарт вооружается почти так же энергично, как ранее Бэкон, считая
его не орудием открытия новых фактов, а лишь средством изложения
истин уже известных, добытых другими путями.
4. Истины теологии и принципы религии. Но это трудно, поскольку приводит к сомнению в сущности мира как целого и человека
как телесного существа. «Я стану думать, что небо, воздух, земля,
цвета, формы, звуки и все остальные внешние вещи ─ лишь иллюзии
и грезы, которыми он воспользовался, чтобы расставить сети моему
легковерию» [21, с. 432]. Здесь Декарт дает экстравагантную ссылку
на Бога ─ обманщика, который настолько всемогущ, что может не
только вразумить человека, но и его запутать.
В последнем пункте Декарт подходит к предельной черте, перешагивание за которую означает беспредельный скептицизм, и ему
должна быть поставлена преграда ─ ясная и отчетливая истина, которая говорит о том, что в мире есть нечто такое, в чем можно не сомневаться: «Если мы станем отвергать все то, в чём каким бы то ни было
образом можем сомневаться, и даже будем считать все это ложным, то
хотя мы легко предположим, что нет никакого Бога, никакого неба,
никаких тел и что у нас самих нет ни рук, ни ног, ни вообще тела, однако же, не предположим также и того, что мы сами, думающие об
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этом, не существуем: ибо нелепо признавать то, что мыслит, в то самое время, когда оно мыслит, несуществующим. Вследствие чего это
познание: я мыслю, следовательно, существую, ─ есть первое и вернейшее из всех познаний, встречающееся каждому, кто философствует в порядке. И это ─ лучший путь для познания природы души и её
различия от тела; ибо, исследуя, что же такое мы, предполагая ложным все, что от нас отлично, мы увидим совершенно ясно, что к нашей природе не принадлежит ни протяжение, ни форма, ни перемещение, ничто подобное, но одно мышление, которое вследствие того и
познаётся первее и вернее всяких вещественных предметов, ибо его
мы уже знаем, а во всем другом ещё сомневаемся» [21, с. 436].
Теперь осталось выяснить основную природу вещественного
мира, для этого Декарт берется доказать существование Бога. Прежде
всего надо найти гарантию относительной достоверности чувственных восприятий. Такой гарантией может быть только сотворившее нас
Существо, настолько совершенное, что не могло бы нас обманывать.
Ясная и отчётливая идея такого Существа в нас есть, а между тем, откуда же она взялась? Идея Бога есть идея Существа абсолютно совершенного, Существа, обладающего всеми положительными характеристиками. Если это так, то среди этих характеристик должна быть идея
существования. Следовательно, Бог существует.
Таким образом, из ясной идеи всесовершенного Существа
двояким путём выводится реальность бытия Бога: во-первых, из идеи
Его бытия, принадлежащей субъекту ─ это доказательство является
психологическим. Во-вторых, онтологического доказательства, построенного на анализе своего «я», когда человек приходит к следующему выводу: я являюсь лишь субъектом своего собственного познания, но как субъект я не могу быть объектом. Я могу быть объектом
только для какого-то другого «я». Этим высшим «я» является именно
Бог. Отсюда вывод: Бог есть не просто мыслящее Существо, но Существо, имеющее свободную волю, с помощью которой был сотворен
мир. Это и есть томистское космологическое доказательство бытия
Бога, заключающееся в том, что о существовании бытия Бога судят на
основании существования мира.
У Бога как духовной субстанции множество атрибутов: совершенство, существование, неделимость (неизменность), единство, внепространственность и вневременность; у Него есть разум, воля и
мышление. Но есть еще одна существенная характеристика Бога, которая важна для Декарта при построении его философии: Бог правдив,
Он есть Истина, и поэтому Бог, создавая меня с моим собственным
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мышлением, созданным по образцу мышления Божественного, не мог
создать меня существом ошибающимся.
Декарт приходит к выводу, что его гипотеза о том, что человек
был сотворен неким злым гением и вынужден всегда ошибаться, оказывается, к счастью, ошибочной. Поэтому все, что нами воспринимается, оказывается истинным. Ошибки происходят не от Бога, а оттого,
что у человека кроме разума есть еще и воля, но не в бесконечном, как
у Бога качестве, а в конечном, и человек не может нормально сочетать
свой разум с волей. Отсюда и возникают человеческие ошибки.
Итак, будучи существами, созданными правдивым Богом, мы с
уверенностью можем сказать, что внешний мир ─ так, как он дается
нам в наших органах чувств, ─ действительно существует.
Затем Декарт устанавливает критерий достоверности знания ─
отчётливые и ясные идеи, познаваемые с помощью интеллекта (ума).
Интеллект понимается Декартом двояко: как высшая разумная способность человека и как орудие познания.
Интеллект как высшая разумная способность снабжает человека ясными и отчетливыми идеями. Интеллект ─ это важнейший
принцип гносеологии Декарта: «Я уверен: никакого знания о том, что
вне меня, я не могу достигнуть иначе, нежели с помощью идей, которые я об этом составил в самом себе. И я остерегаюсь относить мои
суждения к вещам и приписывать им нечто ощутимое, что я сначала
не обнаружил бы в относящихся к ним идеям» [21, с. 355]. Идеи ─ это
понятия и доказательства физики, математики и астрономии, правила
метода, законы логики и категории, «я» как мыслящая субстанция и
«Бог».
Идеи, считает Декарт, выводятся человеком из самого себя и
основываются на факте самосознания. Сам же факт самосознания непосредственно разлагается на две одинаково неизбежные и ясные
идеи ─ мышления и бытия. Соединение любых идей в сознании есть
не умозаключение, а синтез, есть акт творчества, создание априорных
синтетических суждений (аксиом в математике и постулатов в физике), о значении которых впоследствии скажет Кант.
Все перечисленные выше идеи являются врожденными. Им
ничего не соответствует в чувственном мире, идеи выходят за пределы опыта человека: «…они не происходят ни от внешних чувств, ни
от решений моей воли, ни от одной способности мышления…идеи
врожденны нам вместе со способностью мышления, всегда существуют в нас в возможности» [21, с. 368]. По этому взгляду Декарта врож-
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
денная идея есть способность образовывать идею мышлением из самого себя.
Идеи познаются в интеллектуальной интуиции. «Под интуицией, ─ писал Декарт в «Правилах для руководства ума», – я подразумеваю не шаткое свидетельство чувств и не обманчивое суждение плохо
слагающего воображения, а понимание ясного и внимательного ума,
настолько легкое и отчетливое, что не остается совершенно никакого
сомнения в том, что мы разумеем; или, что то же самое, несомненное
понимание ясного и внимательного ума, которое порождается одним
лишь светом разума и является более простым, а значит, и более достоверным, чем сама дедукция» [22, с. 86]. Таким образом, интуиция
ума является недискурсивным, простым и достоверным способом интеллектуального познания, который реализуется в акте самосознания.
Интуиция рассматривается Декартом двояко: как способ образования ясной и отчетливой идеи и как способ «схватывания» идеи в
познавательном акте. Философ дает совершенно новое значение понятия «интуиция», отличающееся от общепринятого значения, выработанного схоластикой. Поздняя схоластика давала расширительную
трактовку интуиции, понимая ее как чувственный и интеллектуальный
опыт, и последний признавался как более достоверный. Но эти два
вида интуиции никогда не обособлялись в схоластике. Декарт поступает наоборот: он противопоставляет интеллектуальную интуицию
как самый надежный способ установления истин чувственной «очевидности», отмеченной всеми пороками недостоверного знания.
Интуиция связана с дедукцией. Сначала разум извлекает из себя высшие идеи с помощью интеллектуальной интуиции в силу их
отчетливости и ясности, а затем, пользуясь методом дедукции, он выводит из этих идей следствия. Дедукция нужна потому, что с ее помощью мы делаем неизвестное известным.
Декарт сформулировал следующие три основных правила дедуктивного метода:
1) во всяком вопросе должно содержаться неизвестное;
2) это неизвестное должно иметь какие-то характерные особенности, чтобы исследование было направлено на постижение именно этого неизвестного;
3) в вопросе также должно содержаться нечто известное.
Таким образом, дедукция ─ это определение неизвестного через ранее познанное и известное.
В «Правилах для руководства ума» Декарт ставит проблему
соотношения интуиции и дедукции как недискурсивного и дискурсив-
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ного мышления. «Мы отличаем, ─ писал он, ─ интуицию ума от достоверной дедукции потому, что в последней обнаруживается движение или некая последовательность, чего нет в первой, и далее потому,
что для дедукции не необходима наличная очевидность, как для интуиции, но она скорее заимствует некоторым образом свою достоверность у памяти» [21, с. 87].
Вместе с тем он стремится сблизить интуицию и дедукцию, и
тем самым подтвердить единство математики, опирающейся не только
на ее унифицированный дедуктивный метод, но и на субстанциальное
единство человеческого мышления, гармонично сочетающего дискретность схватывания идей в интуиции с непрерывным развертыванием дедуктивного умозаключения. По мнению Декарта, правильная
дедукция может быть сведена к интуиции ума, и, стало быть, достоверность дискурсивного познания редуцируется к достоверности недискурсивного схватывания.
В метафизике Декарт развивает учение о двух субстанциях:
несотворенной (Боге) и сотворенной (природа, ум и тело человека).
Он ставит вопрос так: есть ли у мира некая субстанция, которая объединяла бы столь большое количество разнообразных явлений? Если
субстанция существует, то только одна, ибо субстанция есть вещь,
которая существует, не нуждаясь для своего бытия в другой вещи. Такой субстанцией может быть лишь Бог ─ несотворенная субстанция.
Кроме несотворенной субстанции, имеется и сотворенная, о
которой можно говорить в двух аспектах: есть сотворенная мыслящая
субстанция и сотворенная протяженная субстанция (душа и тело).
Душа означает всего лишь ум человека, а мышление – это
главное, что отличает человека от всех остальных существ. Еще в античности Аристотель наделял душой растения и животных, а в средневековье душа выступала как посредник между духом и телом, и ей
приписывались такие способности, как чувство, воображение и желание.
Декарт устраняет такое понимание души. Он считает эти способности души модусами ума. Ум независим от тела, и по учению Декарта человеческое тело – просто «машина, которая, будучи создана
руками Бога, несравненно лучше устроена и имеет в себе движения
более изумительные, чем любая из машин, изобретенных людьми»
[21, с. 427]. Животные, лишенные души, также представляют собой
автоматы. Так Декарт вырыл пропасть между человеком и миром других живых существ.
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Если главным атрибутом духовной субстанции является мышление, то важнейшей характеристикой материальной субстанции, ее
принципом, является протяжение. Можем ли мы найти какую-нибудь
характеристику в вещах, без которой вещи не могут существовать?
Можно себе представить вещи без запаха, вкуса, цвета, формы ─ без
чего угодно. Но не может быть вещи без протяженности. Если мы будем убирать все характеристики, о которых мы говорили, то вещь не
перестанет существовать; если же мы уберем протяженность, то останется одна лишь точка. Поэтому единственным атрибутом сотворенной материальной субстанции является протяженность.
В основе декартовской натурфилософии лежит его представление о природе как материальной субстанции. Философ изгнал из
природы все, что было связано с понятием силы и жизни, поскольку
эти понятия были связаны с традиционными представлениями о форме и душе, и тем самым дал ей механистическое понимание. Природа
при таком подходе понималась как мертвый механизм, однажды заведенный гениальным часовщиком ─ Богом, запустившим его с помощью первотолчка и придавшим ему определенное количество движения.
Под движением Декарт понимал только механическое перемещение. «Движение ─ есть не что иное, как действие, посредством
которого данное тело переходит с одного места на другое... Оно есть
перемещение одной части материи, или одного тела, из соседства тех
тел, которые непосредственно его касались и которые мы рассматриваем как находящиеся в покое, в соседство других тел» [23, с. 477]. В
основе теории движения лежат три закона природы, установленных
им априорно, т.е. без обращения к опыту, исключительно исходя из
соображений разума.
Первый из законов ─ это закон инерции. Декарт формулирует
его так: «Всякая вещь в частности (поскольку она проста и неделима)
продолжает по возможности пребывать в одном и том же состоянии и
изменяет его не иначе, как от встречи с другими» [23, с. 486].
Согласно второму закону, всякое природное движение, не
встречающее препятствия, происходит по прямой линии.
Третий закон определяет принцип движения сталкивающихся
тел. Он гласит: «Если движущееся тело при встрече с другим телом
обладает для продолжения движения по прямой меньшей силой, чем
второе тело для сопротивления первому, то оно теряет направление,
не утрачивая ничего в своем движении; если же оно имеет большую
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
силу, то движет за собой встречное тело и теряет в своем движении
столько, сколько сообщает второму телу» [23, с. 489].
Современный историк науки Гайденко пишет: «Закон соударения тел составлял фундамент картезианской механики. Подобно
тому, как Бог, от которого исходит сила, определяющая существование мира и все движения в нем, является внешней причиной по отношению к миру, точно так же внешними причинами должны быть объясняемы все процессы и явления в мире. Сохранение состояния тела ─
в движении или в покое ─ обеспечивается внешней по отношению к
нему причиной ─ Богом; изменить же скорость и направление его
движения может только внешняя по отношению к нему причина ─
другое тело или система тел. Этот важнейший принцип механики Декарта ─ прямое следствие его теологии» [14, с. 278].
Первые два закона заслужили всеобщее признание ученых Нового времени, третий же закон вызвал оживленную полемику и вскоре
был пересмотрен, с одной стороны, Гюйгенсом, с другой ─ Лейбницем и Ньютоном. В основе третьего закона движения лежит убеждение Декарта в эквивалентности движения и покоя ─ эквивалентности,
на которой держался принцип инерции Галилея. Но эта эквивалентность движения и покоя привела Декарта к пониманию покоя как сопротивления (антидвижения) и приписыванию покоящемуся телу некоторой силы сопротивления (некоторого количества покоя).
Декартовы законы удара оказались неверными, что вскоре и
было доказано Гюйгенсом с помощью экспериментов, когда он сталкивал качающиеся грузы. Ньютон обобщил результаты этих экспериментов в знаменитом третьем законе классической механики, где он
показал, что равенство действия и противодействия является результатом изменения количества движения, наблюдающегося при столкновении двух тел.
Декарт является создателем аналитической геометрии, которая рассматривалась им как универсальная математика, поскольку
она объединяла представления геометрии и арифметики. Если прежние античная и средневековая геометрия имели дело с непрерывными
величинами, а арифметика ─ с дискретными числами, то теперь основой геометрии стала алгебра, и все геометрические преобразования
стали выполняться с помощью алгебраических чисел.
Смысл переворота состоял в том, что Декарт преодолел пропасть, созданную еще в античности, между числом и величиной. Он
стал рассматривать число как величину, которая получала свое значение в ходе расчета.
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По сути, Декарт, занимая номиналистическую позицию, снял
оковы с математики, стоящей на принципах платонизма и запрещающей использовать такие понятия, которым в реальности ничего не соответствовало. Под запретом были дроби, иррациональные числа и
отношения отрезков (величин).
Вот что говорит Платон о незаконности дробей в математике:
«Если ты захочешь делить единицу, то ученые математики высмеют
тебя и не позволят это сделать; если же ты размениваешь единицу на
мелкие деньги, они полагают ее обращенной во множество и остерегаются рассматривать единицу не как единое, но состоящее из многих
частей» [24, с. 308].
При таком подходе единица рассматривалась неделимой, и ее
деление означало утрату идеи единства всех вещей. Платонизм также
требовал ограничить математику простыми базисными понятиями –
числами, выражающими собой обобщенные образы предметов или
идеи, которые истолковывались геометрически. А что такое отношения отрезков, как себе это представить? Понятие отношения величин
означает измерение величины одного отрезка относительно другого,
но сам процесс измерения уже не представляет собой идею, а выступает по отношению к ней как нечто вторичное.
Еще предшественники Декарта, Ферма и Виет вводили отношения величин в алгебру, но давали им пространственное геометрическое толкование. Например, Виет записывает уравнение
A3 + BA = D
как
A cubus +B planum in A aequatur D solido.
Это означает, что к кубу с ребром A надо прибавить площадь
B, помноженную на A, что будет равно объему D.
Виет и Ферма все еще находились в плену геометрической алгебры греков, Декарт же решительно порывает с ней. Отношения величин, с которыми имеет дело алгебра Декарта, не геометрические
пространственные объекты, а умозрительные понятия ─ «числа», и им
можно приписывать и отрицательные, и положительные знаки, а это
открывало новые возможности в геометрии.
Отрицательные числа получили у Декарта реальное истолкование в виде отрицательных ординат. Он положил начало ряду исследований свойств уравнений, сформулировал правило знаков для определения числа положительных и отрицательных корней (правило Де-
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
карта), и поставил вопрос о границах действительных корней. Главным же было то, что Декарт, не вдаваясь в природу числа и трактуя
его как отношение любого отрезка к единичному, создал новый язык,
не требующей геометрической интерпретации.
В геометрию Декарта впервые вводит понятия переменной величины и функции. Переменная величина у ученого выступала в
двойной форме: как текущая координата точки, описывающей своим
движением кривую, и как непрерывная числовая переменная, пробегающая совокупность чисел, выражающих этот отрезок.
Двойной образ переменной вносил в математику принцип
движения. Понятие функции сыграло важную роль в формировании
новой цели науки. Отныне ученые все яснее будут осознавать, что
наука – это не просто познание вечных и неизменных идей (цель, какую ставила перед собой античная математика) – скорее она есть постижение законов движения.
Роль Декарта состоит в том, что он создал в XVII веке новую
рационалистическую философию и науку, которую он понимал как
универсальную механику, под знаком которой прошли XVII и XVIII
столетия. В своей философии Декарт связал материю с протяжением и
приписал ей движение с помощью закона инерции. Тем самым он
окончательно сблизил физику как науку о движении с математикой,
которая стала описывать не только пространство, но и движение. Все
природные явления стали иметь механические причины, в качестве
которых стали выступать законы движения, и отныне главной задачей
новой науки станет открытие этих законов.
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8. Атомистические учения в XVII-XVIII веках
В Новое время произошел возврат к идеям античного атомизма Демокрита, Эпикура и Лукреция. В это время античные учения об атомах соединяются с механистическим пониманием природы
и в нем находят свое обоснование. Эти взгляды на природу разделяли
такие выдающиеся ученые и философы как Гассенди, Гюйгенс, Бойль
и Бошкович.
Пьер Гассенди (1592-1655)
Гассенди ─ известный философ и ученый своего времени, был
знатоком античных учений и первым обратился к идеям Эпикура.
Именно поэтому его основная работа называется «Свод философии
Эпикура» [25]. В ней он излагает суть атомного учения и присоединяет к
нему свою точку зрения, основанную на теологии, заключающуюся в
том, что мир, состоящий из атомов и пустоты, был создан Богом. Бог
есть первая причина существования мира, а все вторичные причины
относятся к движению, которое внутренне присуще атомам. По Его
же воле атомы группируются в тело.
Движение атомов происходит в пустоте, как у Эпикура и
Лукреция. Но понимание движения у Гассенди более передовое по
сравнению с античными философами, которые считали, что атомы
должны двигаться параллельно друг другу, как капли дождя. Гассенди
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отверг такое представление и дал другое ─ атомы должны двигаться
по разным направлениям.
Это давало больше способов соединения атомов и образования
из них различных тел: «... эти атомы, сталкиваясь со всех сторон с какими-нибудь большими массами, могут взаимно захватывать друг
друга, сцепляться, переплетаться и, смешиваясь различным образом в
вихревом движении, сначала образовать некий хаотический клубок.
Впоследствии же, после долгих сцеплений и расцеплений, подготовок
и как бы различных проб... они могут, наконец, принять ту форму, которую имеет наш мир…» [26, с. 98].
Столкновение атомов происходит не по определенному плану,
а по случаю. Наш мир ─ один из множества миров, составляющих
Вселенную. Он возник во времени и не является вечным. Мир своим
возникновением обязан случаю. Случайность у Гассенди выступает
как необходимость и тождественна ей: в мире, где существуют только
атомы и пустота, всякое целое есть только механическое соединение
частей, и миром правит слепой случай.
В работе «Свод философии Эпикура» Гассенди дает представление об атомах как о множестве мельчайших компактных эластичных частиц, отделенных друг от друга пустым пространством. Атом
представляет собой физическое тело, неделимое на составные части в
силу его необычайной плотности. Это тело было лишено пустоты и
неуязвимо для удара.
Главные физические свойства атома ─ это его вес и прирожденное стремление к движению. В вопросе об источнике движения
Гассенди разошелся с Декартом, который считал материю лишенной
всякой активности.
Декарт объявил источником движения в природе Бога: при сотворении мира Бог внес в него определенное количество силы, которое постоянно и поддерживает, в каждое мгновение как бы творя мир
заново. Напротив, Гассенди подчеркивает изначальную активность
самой материи, идя в этом отношении дальше античных атомистов.
Он считал, что атомы обладают не только весом, но и наделены также
энергией, благодаря которой движутся.
Взаимодействие атомов приводит к появлению живых сил в
природе. Когда тело в покое, сила не исчезает, а только пребывает в
нем связанной, а когда оно приходит в движение, сила не рождается, а
только освобождается. Действия на расстоянии не существует, и если
одно тело притягивает другое, не соприкасаясь с ним, то это можно
объяснить тем, что от первого исходят потоки атомов, которые сопри-
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
касаются с атомами второго. Это представление одинаково применимо к телам одушевленным и неодушевленным.
Физика Гассенди развивает идеи динамистического понимания
материи: бесконечная первоматерия, состоящая из атомов и пустоты,
движется в пространстве и времени. Количество материи в природе
всегда постоянно, потому что число атомов всегда сохраняется. Пространство и время объективны и являются свойствами тел. Пространство измеряется посредством расположения тел и установления их
объема, а время находится из их движения.
Гассенди принадлежит приоритет в создании понятия молекулы, имевшего большое значение для науки Нового времени. Молекулы,
пишет Гассенди, «это тончайшие соединеньица, которые, образуя более
совершенные и более нерасторжимые связи…, представляют собой как
бы долговечные семена вещей», и дальше: «… молекулы тоже содержат
в себе некую энергию (energia), или активную силу движения, складывающуюся... из энергий отдельных атомов...» [25, с. 317].
Атомистика Гассенди несла для ученых Нового времени
большие эвристические возможности, она изначально была ориентирована на объяснение явлений эмпирического мира и давала большой
простор воображению. Ученый с помощью представлений об атомах
мог конструировать различные модели природных процессов, поэтому
в период становления классической механики атомизм получил широкое распространение, несмотря на то, что как философское учение,
призванное объяснить познание, он не всегда был убедителен.
Гассенди, выступая против врожденных идей Декарта и следуя
сенсуалистической традиции в философии, утверждал, что главным
источником познания является чувственное восприятие, а не разум
человека.
Его теория познания такова: атомы могут воздействовать на
органы чувств человека и порождать телесные образы вещей, данные
в ощущениях и восприятиях, последние же действуют на познавательные способности человека ─ рассудок и разум. Разум выводит
идеи из содержания восприятия.
У Гассенди все телесно ─ и восприятие, и образы, и идеи, и
наконец, ум человека, поскольку все материальное может восприниматься только материальным умом. Идеи телесны у Гассенди потому,
что они позаимствованы от образов вещей или от человеческого образа. Это крайний сенсуализм, утверждающий, что познается только
телесное бытие. В результате многие ученые отвергали атомизм как
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
философское учение, но в то же время принимали его в виде корпускулярной теории физики.
Христиан Гюйгенс (1629-1695)
Гюйгенс ─ выдающийся ученый-физик, еще более последовательно, чем Гассенди, проводит принцип механицизма в науку, считая
движение свойством самой материи и сводя всякое движение только к
перемещению и столкновению атомов. Вслед за Гассенди он полагает,
что для объяснения источника движения нет необходимости прибегать
к божественному началу: «Порядок небесных тел, их постоянные и изменчивые движения издавна удивляли людей и заставляли их не только считать Бога источником этих движений, но даже полагать, что Бог
постоянно заботится о них и сам приводит их в движение. Но с тех
пор, как мы поняли простоту этого движения, которое само себя сохраняет, по-видимому, нет необходимости объяснять движение с помощью Бога» [27, с. 212].
Гюйгенс строит математическую модель движения, которая
сначала разрабатывается в теориях удара упругих тел и света.
В своем трактате «О движении тел под влиянием удара» Гюйгенс формулирует закон соударяющихся тел: «Если с покоящимся телом соударяется одинаковое с ним тело, то ударившееся тело прихо-
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дит в состояние покоя, а покоящееся тело приходит в движение со
скоростью ударившегося о него» [27, с. 258]. Гюйгенс не ставит своей
задачей рассмотрение причины отскакивания твердых тел после соударения, а пытается установить лишь законы их движения. Для этого
ему достаточно следующих трех допущений, или гипотез:
1) принцип инерции движущегося тела;
2) закон сохранения энергии соударяющихся тел;
3) принцип относительности движения;
4) допущение абсолютной твердости или упругости атома, что
потребовало обращения к философскому учению об атомах.
Гюйгенс начинает последовательно применять принцип атомизма, когда работает над своим «Трактатом о свете». Его не удовлетворяет описание законов распространения света, его отражения и
преломления, он хочет найти причины, которые могли бы объяснить
световые явления.
Для описания явлений распространения света достаточно опыта и геометрии, но для их объяснения этого мало: «Доказательства,
применяющиеся в оптике, – пишет Гюйгенс, – так же, как и во всех
науках, в которых при изучении материи применяется геометрия, основываются на истинах, полученных из опыта. Таковы те истины, что
лучи света распространяются по прямой линии, что углы падения и
преломления равны, и что при преломлении излом луча происходит
по правилу синусов... Большинство писавших по вопросам, касающимся разных отделов оптики, довольствовались тем, что просто принимали эти истины заранее. Но некоторые, более любознательные,
стремились выяснить происхождение и причины этих истин, рассматривая их самих как замечательные проявления природы. По этому поводу был высказан ряд остроумных соображений, однако все же не
настолько удовлетворительных, чтобы более сильные умы не пожелали еще более удовлетворительных объяснений» [28, с. 8].
Гюйгенс предлагает следующую интерпретацию законов распространения света: поскольку лучи света проходят один сквозь другой, не мешая друг другу, свет не может быть понят как перенос самой
материи. По аналогии с распространением звука он считает, что свет
распространяется от светящегося тела с помощью движения, сообщаемого веществу, находящемуся между данным телом и глазом человека.
Ключ к пониманию того, что представляет собой это движение
вещества, Гюйгенсу дала его теория удара, в которой он говорит, что
покоящееся тело (атом) получает от движущегося тела (другого ато-
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ма) тем больше движения, чем больше промежуточных тел находится
между двумя данными телами.
Наилучшая передача движения достигается в том случае, если
включенные тела составляют вместе с крайними телами геометрическую прогрессию. Моделью движения света становится для Гюйгенса
удар, причем удар абсолютно упругих и совершенно одинаковых тел,
ибо в противном случае по закону соударяющихся тел частицы получили бы движение вперед и назад; и, наконец, это удар, передаваемый
посредством промежуточных тел. Такой вид движения называется
волновым.
Модель «световой волны» Гюйгенса требовала двух допущений. Во-первых, допущения, что распространение света происходит
не мгновенно, как полагал Декарт, а с конечной, хотя и очень большой
скоростью. Во-вторых, допущения о характере материи, из которой
состоят тела, испускающие и проводящие свет. И тут у Гюйгенса положение об атомарном строении вещества играло кардинальную роль.
Он делает вывод, что частицы светящихся тел (пламени, металла, дерева, звезд) очень быстро движутся и передают свое движение окружающей среде, эфиру, который состоит из частиц, гораздо меньших,
чем те, что составляют воздух.
Самое же главное свойство, без которого эфир не мог бы служить проводником света, составляет абсолютная твердость его частиц,
что позволяло атомам эфира быстро восстанавливать свою форму.
По Гюйгенсу, нет лучшего способа последовательной передачи движения, чем упругость, потому что последняя наиболее согласуется с равномерностью распространения движения: ведь свет даже и
на очень больших расстояниях сохраняет огромную скорость.
Модель световой волны включала в себя эксперимент с соударяющимися телами, математическое описание законов движения
сталкивающихся тел, геометрическое описание законов отражения и
преломления световых лучей и анализ феномена преломления на примере изучения кристаллов исландского шпата. Философским обоснованием модели выступало учение об атомах, но оно уже не было умозрительной теорией, как во времена античности, а соотносилось с теми явлениями, которые наблюдались в опыте. И это отличало атомизм
Нового времени от учений античности.
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Роберт Бойль (1627-1691)
Бойль ─ выдающийся физик и химик своего времени. В XVII
веке талантливый экспериментатор Бойль проводит принципы атомистики в химию и тем самым дает химии теоретическое обоснование
[29].
Во времена Бойля химия все еще рассматривалась как особого
рода искусство, целью которого было превращение металлов или создание новых фармакологических препаратов. Бойль стремился превратить химию в науку, поэтому считал необходимым опереться на
теоретические принципы физической атомистики: величины, фигуры
и расположения атомов в телах, их движения и механического взаимодействия частиц.
Именно атомизм, по мнению Бойля, дает возможность научного объяснения всех явлений природы, сущность которых ученые
раньше стремились понять с помощью «скрытых качеств», «симпатии» и «антипатии» элементов.
Если античные атомисты (Демокрит, Эпикур) считали, что
именно форма атомов обусловливает различные виды их взаимоотношений, то Бойль делает акцент на другом свойстве атомов ─ он описывает различные виды их движений: равномерные и неравномерные,
поступательные, вращательные, волнообразные.
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В отличие от античного атомизма Лукреция, а также атомизма
Гассенди, Бойль не наделял атомы вечным движением. Как и Декарт,
он видел основное определение материи в протяжении, а движение
считал происходящим от высшего, божественного начала, а не от материи как таковой. В этом состоит специфика атомизма XVII в.
Бойль не считал атомы самостоятельными субстанциями, как
античные атомисты. Атомы Бойля скорее, вторичны, производны от
движения, в том смысле, что без движения их свойства не могут вообще быть реализованы,
Движение приводит к тому, что атомы могут объединяться
друг с другом и образовывать различные структуры. При химическом
взаимодействии тел, по мысли Бойля, атомы не просто соединяются и
разъединяются друг с другом, при этом в результате движений меняются отношения между ними и появляются их новые сочетания ─
структуры.
А это значит, что в атомистической концепции Бойля на первое место выходят не сами неизменные атомы, а отношения между
ними, которые воплощаются в различных структурах.
В химической реакции может меняться сама внутренняя
структура атома, это означает, что Бойль допускает природную
трансмутацию химических элементов. Возможность радикального
изменения природы химических тел ведет у Бойля к новому пониманию эксперимента, его сущности и главной цели.
Цель состоит в помещении химического тела в такие условия,
которые раньше не наблюдались и не существовали. Это уже не мысленный эксперимент Галилея, подтвержденный теоретическими рассуждениями, а ориентация на реальный эксперимент с неизвестным
исходом, что ближе к Бэкону.
Эксперимент означает попытку заставить природу выдать ее
тайны, а для этого необходимо силой заставить ее открыть то, что неведомо человеку, и что не может быть предвосхищено им чисто теоретически. Этот тип эксперимента ведет свое происхождение от герметической традиции и сохраняет даже в XVII веке некоторые черты
алхимии и магии.
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Джон Дальтон (1766-1844)
Дальтон ─ знаменитый физик и химик. Он окончательно связал эксперимент с атомистическим учением. В начале XIX века Дальтон открыл несколько новых эмпирических закономерностей: закон
парциальных давлений, закон растворимости газов в жидкостях и, наконец, закон кратных отношений. Он объяснил эти закономерности с
помощи предположения о дискретности материи [30].
Дальтон, основываясь на законе кратных отношений и законе
постоянства состава, разработал свою атомно-молекулярную теорию,
изложенную в труде «Новая система химической философии».
Основные положения теории Дальтона состояли в следующем:
1. Все вещества состоят из большого числа атомов (простых
или сложных).
2. Атомы одного вещества полностью тождественны. Простые
атомы абсолютно неизменны и неделимы.
3. Атомы различных элементов способны соединяться между
собой в определённых соотношениях.
4. Важнейшим свойством атомов является атомный вес.
Дальтон так определил свой взгляд на природу атома: «Я избрал слово атом для обозначения этих первичных частиц, предпочитая
его словам «частица», «молекула» или каким-то уменьшительным названиям потому, что это слово мне кажется более выразительным; оно
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
включает представление о неделимости, чего нет в других обозначениях. Можно, пожалуй, сказать, что я распространяю его слишком
далеко, когда говорю о сложных атомах; например, я называю первичную частицу угольной кислоты сложным атомом. Однако, хотя
этот атом и может быть разделен, но, распадаясь при таком делении
на уголь и кислород, он перестает быть угольной кислотой. Поэтому я
считаю, что я не буду непоследовательным, говоря о сложных атомах,
и что мою мысль нельзя назвать неправильной» [31, с. 148].
Он отождествил понятия атома и химического элемента и ввел
в химию представление о простых и сложных атомах. Если комбинируются атомы одного и того же химического элемента, то это приводит к образованию простых атомов, таких как, например, водород,
азот, углерод, медь, сера или цинк.
Сложные атомы образуются в результате комбинаций одного
атома данного вещества с одним или несколькими другими атомами
другого вещества. Но сложный атом ─ это не просто сумма элементарных атомов, поскольку атомы связываются в определенном порядке, что выражает их химическое происхождение и соответствует геометрической структуре.
Учение Дальтона о сложном атоме было первой попыткой связать опытные данные между составом веществ, их свойствами и атомным строением.
Далее он формулирует априорное правило «наибольшей простоты», согласно которому можно определить состав сложных атомов.
Оно гласило, что если два данных элемента дают только одно соединение, то оно всегда соответствует соотношению числа атомов, равному 1:1. Для случаев, когда элементы способны давать два или несколько соединений, возможны соотношения 1:2, 1:3 и т.д.
Исходя из данного правила, по атомному составу химического
соединения определялся атомный вес элементов, при условии, что
атомный вес водорода был равен единице. Но этот метод был произвольным и привел к тому, что атомные веса химических элементов во
многих случаях совпадали с их химическими эквивалентами. Метод
выражал собой невозможность, исходя только из весовых данных,
решить вопрос об атомном составе химического соединения.
Дальтон сводил химические процессы к механическим явлениям. Например, он считал, что образование химических соединений
сводится к притяжению или отталкиванию атомов. На этой основе он
моделировал структуры сложных атомов, а затем и молекул, как
сложные неподвижные системы.
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Механистическая трактовка химических реакций говорила о
неограниченном числе соединений атомов, она не придавала значения
качественному составу соединений и полагала все атомы идентичными друг другу. Кроме того, атомы мыслились бесструктурными устойчивыми и абсолютно неизменными образованиями.
Химический же эксперимент показывал совершенно другое:
поведение атомов менялось в зависимости от условий реакций, зависело от природы реагирующих веществ, и атомы не выступали в реакциях как неизменные объекты.
В дальнейшем химия не ограничилась заимствованием механических представлений из натурфилософии и выработала в эксперименте свои методологические средства с применением идей атомизма,
сделав акцент на внутреннюю активность, изменчивость и индивидуальность химического вещества.
Тем не менее атомистика из натурфилософии перешла в науку, и это сделал Дальтон с помощью эксперимента. Он также заложил
основы не только экспериментальной, но и теоретической химии, что
было его величайшей заслугой. Его понятия атомного веса и состава
сложных атомов теоретически объяснили первые экспериментальные
законы химии: закон постоянства состава химических веществ, закон
кратных отношений и закон эквивалентов.
9. «Математические начала натуральной философии» Ньютона
В своем фундаментальном труде по классической механике
Ньютон отстаивает активное начало в природе. В неживой природе
этим началом является гравитация, которой он дает метафизическое и теологическое обоснование. Его учение об абсолютном пространстве, времени и движении является философской предпосылкой всех трех основных законов движения. Ньютон подчеркивает
решающее значение эксперимента в изучении природы. Свойства вещей можно постичь с помощью анализа и индукции.
Ньютон ─ выдающийся физик, завершает создание классической механики в труде «Математические начала натуральной философии». Там он дает механике свое философско-теологическое обоснование, отличное от взглядов современных ему ученых: Декарта, Лейбница и атомистов Нового времени.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Исаак Ньютон (1643-1727)
Он начинает с нового понимания природы и считает,
считает что ее
суть не сводится только к протяжению и механическому движению,
как у Декарта, поскольку при таком понимании она бы лишалась активного начала, которое Декарт безоговорочно приписал трансцендентному Богу.
Ньютон, как и Декарт, убежден, что материя по природе есть
начало пассивное, но в отличие от Декарта, он хочет возвратить природному миру активность.
В своей «Оптике» Ньютон пишет: «...если только материя не
совершенно лишена вязкости и трения частей и способности передачи
движения, то движение должно постоянно убывать
убывать. Мы видим поэтому, что разнообразие движений, которое мы находим в мире,
мире постоянно уменьшается и существует необходимость сохранения и пополнения его посредством активных начал» [3, с. 37].
Такими активными началами Ньютон считает тяготение и
брожение. Но если брожение характерно для живой природы,
природы то в неживой природе действует универсальная сила, которой
торой наделены все
тела без исключения, как на земле, так и в космосе, и эта сила есть
тяготение.
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Это та причина, к которой восходит всякое физическое или
механическое познание природы. С помощью силы можно не только
математически описать, но и объяснить явления природы. Сама же
сила тяготения в рамках механики объяснена быть не может.
«Я изъяснил, ─ пишет Ньютон, ─ небесные явления и приливы
наших морей на основании силы тяготения, но я не указывал причины, которая проникает до центра Солнца и планет без уменьшения
своей способности и которая действует не пропорционально величине
поверхности частиц, на которые она действует (как это обыкновенно
имеет место для механических причин), но пропорционально количеству твердого вещества, причем ее действие распространяется повсюду на огромные расстояния, убывая пропорционально квадратам расстояний. Тяготение к Солнцу составляется из тяготения к отдельным
частицам его и при удалении от Солнца убывает в точности пропорционально квадратам расстояний даже до орбиты Сатурна, что следует из покоя афелиев планет, и даже до крайних афелиев комет, если
только эти афелии находятся в покое. Причину же этих свойств силы
тяготения я до сих пор не мог вывести из явления, гипотез же я не измышляю» [2, с. 12].
Тем не менее сначала Ньютон пытался с помощью широко
распространенной в то время гипотезы мирового эфира объяснить силу тяготения, еще не допуская возможности ее действия на расстоянии [31, с. 102]. Эфир он понимал как мировую среду, с помощью которой передаются различные силы в живой и неживой природе. Английский ученый заимствует из алхимии, где были сильны герметические традиции, понятие эфира как «мировой души» или «жизненного
духа», всеобщего деятеля природы, связывающего небесный мир с
земным.
По эти учениям, включающим элементы неоплатонизма и
стоицизма, материальность есть результат действий мировой души:
наполнение материального пространства мировой душой есть напряжение (тонус), он включает в себя отталкивание и притяжение материи. Эти процессы не бездушны и не бессмысленны: в их основе лежит симпатия частей мира друг к другу, они разумны и целесообразны.
Для объяснения природы тяготения Ньютон обращается к философам Древней Греции и вслед за ними считает, что тяготение возникает при контактном взаимодействии между эфиром и материей.
Поток эфира постоянно циркулирует в космосе по следующей
схеме: любые небесные тела (планеты или Солнце) при своем движе-
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нии захватывают эфир, поток эфира постоянно падает на Землю и
пронизывает ее. Плотность эфира возрастает по мере потери им количества движения в процессе взаимодействия с материей Земли; сгущенный эфир вытекает из Земли, образуя атмосферу, а затем рассеивается в эфирных пространствах, принимая первоначальную форму.
Понятие эфира Ньютон отождествляет с абсолютным пространством, но это уже не одушевленное пространство неоплатоников, а «чувствилище Бога», поскольку он желает остаться в пределах
христианской теологии. Абсолютное пространство было синонимом
присутствия метафизического (сверхфизического) начала ─ Бога, который и делает возможным тяготение как действие на расстоянии.
Вместе с понятиями абсолютного пространства и абсолютного
времени Ньютон вводит также понятие абсолютного движения.
Что же касается относительного движения, признаваемого и
картезианцами (последователями Декарта), и атомистами, то его Ньютон допускает только на уровне обыденных представлений, которые
имеют дело с физической, а не с истинной метафизической реальностью.
«Время, пространство, место и движение, ─ пишет Ньютон, ─
составляют понятия общеизвестные. Однако необходимо заметить,
что эти понятия обыкновенно относятся к тому, что постигается нашими чувствами. Отсюда происходят некоторые неправильные суждения, для устранения которых необходимо вышеприведенные понятия разделить на абсолютные и относительные, истинные и кажущиеся, математические и обыденные.
1. Абсолютное, истинное математическое время само по себе и
по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно и иначе называется длительностью. Относительное, кажущееся или обыденное время есть или точная, или
изменчивая, постигаемая чувствами, внешняя, совершаемая при посредстве какого-либо движения, мера продолжительности, употребляемая в обыденной жизни вместо истинного математического времени, как-то: час, день, месяц, год.
II. Абсолютное пространство по самой своей сущности, безотносительно к чему бы то ни было внешнему, остается всегда одинаковым и неподвижным. Относительное есть его мера или какая-либо
ограниченная подвижная часть, которая определяется нашими чувствами по положению его относительно некоторых тел и которое в обыденной жизни принимается за пространство неподвижное...
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
III. Место есть часть пространства, занимаемая телом, и по отношению к пространству бывает или абсолютным, или относительным...
IV. Абсолютное движение есть перемещение тела из одного
абсолютного места в другое, относительное – из относительного в относительное же...» [2, с. 30].
Ньютоново понятие пространства отличается от пространства
Декарта и атомистов. Ньютон также решительно возражает против
отождествления материи с пространством ─ отождествления, игравшего в физике и философии Декарта ключевую роль.
Он считает, что такое отождествление ведет к атеизму. Его аргумент такой: если деление субстанций на протяженную и мыслящую
является законным, то Бог не нужен вообще, поскольку можно предположить, что протяженность не была сотворена и существует вечно.
Ньютон утверждает, что Абсолютное пространство сотворено
Богом и реально существует, оно представляет собой «вместилище»
всего, что есть в физическом мире. Мало того, он абсолютизирует
пространство до самостоятельного, независимого ни от материальных
вещей, ни от времени, бытия.
Ньютон также настаивал на необходимости признания не
только абсолютного (независимого от вещей), но и относительного
(зависимого от вещей) пространства, заполненного пустотой и веществом. В этом вопросе Ньютон сближается с атомистами, которые
признавали необходимым допустить пустоту, которая также являлась
вместилищем материи. Но для атомистов пустота была небытием, синонимом отсутствия вещей, а для Ньютона пустота ─ это синоним
присутствия вещей и возможность дальнодействия.
Абсолютное пространство и время необходимы для определения важнейшего понятия физики ─ понятия движения. Ньютон различает абсолютное и относительное движение. Абсолютное движение
происходит в абсолютном пространстве, которое принимается за систему координат, относительно которой происходит движение тела под
действием приложенной силы.
Относительное движение происходит тогда, когда тело движется без приложенной к нему силы, например, по инерции. Оно может изменяться независимо от того, изменяется ли при этом движение
абсолютное, и, напротив, может сохраняться.
Абсолютное же движение не зависит от относительного: «Истинное абсолютное движение не может ни произойти, ни измениться
иначе, как от действия сил, приложенных непосредственно к самому
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
движущемуся телу, тогда как относительное движение тела может
быть и произведено, и изменено без приложения сил к этому телу;
достаточно, чтобы силы были приложены к тем телам, по отношению
к которым это движение определяется» [2, с. 31].
Кроме того, абсолютное движение тела может быть только одно, в то время как относительных движений может быть как угодно
много ─ в зависимости от того, какое из окружающих тел принять за
точку отсчета.
Но мы не можем определить, в каком пространстве движется
тело, и какого рода движением оно наделено ─ абсолютным или относительным, так как абсолютное пространство чувственно не воспринимается. Однако тут есть одно исключение: вращательное движение.
Его проявления позволяют определить, прилагается ли реальная сила
к данному телу или нет. «Проявления, которыми различаются абсолютное и относительное движения, состоят в силах стремления удалиться от оси вращательного движения, ибо в чисто относительном
вращательном движении эти силы равны нулю. В истинном же или
абсолютном движении они больше и меньше нуля, сообразно количеству движения» [2, с. 33].
Ньютон для подтверждения своей мысли приводит знаменитый пример с ведром, наполненным водой, которое подвешено на веревке и с ее помощью приведено во вращательное движение. Вначале,
хотя ведро вращается вокруг своей оси, вода в нем сохраняет плоскую
поверхность, и это означает по Ньютону, что она движется относительно ─ в данном случае относительно стенок сосуда.
Но затем постепенно поверхность воды принимает форму воронки, и в этот момент она начинает двигаться абсолютным движением, о чем свидетельствует стремление воды удалиться от оси вращения. В этот момент, подчеркивает Ньютон, вода устанавливается неподвижно в отношении стенок ведра, зато движется в абсолютном
пространстве.
Важнейшая задача механики состоит в распознавании абсолютных (истинных) и относительных движений по их причинам: «Нахождение... истинных движений тел по причинам, их производящим,
по их проявлениям и по разностям кажущихся движений и, наоборот,
нахождение по истинным или кажущимся движениям их причин и
проявлений излагаются подробно в последующем. Именно с этой целью и составлено предлагаемое сочинение» [2, с. 32].
Все три основных закона движения, сформулированных Ньютоном, имеют в качестве своей философской предпосылки его учение
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
об абсолютном пространстве, времени и движении. Например, первый
закон механики Ньютона гласит: «Всякое тело продолжает удерживаться в своем состоянии покоя или равномерного и прямолинейного
движения, пока и поскольку оно не понуждается приложенными силами изменять это состояние» [2, с. 76]. Равномерное прямолинейное
движение, т.е. движение по инерции, требует инерционной системы
отсчета, в качестве которой выступает абсолютное пространство,
движущееся равномерно и прямолинейно, без вращения. Второй и
третий законы механики справедливы только в инерционных системах
отсчета и тоже основаны на понятии абсолютного пространства.
Вопрос об абсолютном пространстве и абсолютном движении
был одним из важнейших методологических вопросов механики XVIII
века. Поэтому Ньютон вел ожесточенную полемику со своими оппонентами ─ Лейбницем и Гюйгенсом, которые считали, что эти понятия нужно изменить или убрать из науки.
Позиция Лейбница была менее радикальной по сравнению с
Гюйгенсом и заключалась в том, что он, как и Ньютон, видел в динамике более высокий способ познания природы, чем кинематический,
изучающий движение на уровне явлений, когда невозможно распознать, какое из двух движущихся друг относительно друга тел является реально движущимся, а какое ─ лишь относительно.
Лейбниц тоже исходил из понятия силы, только трактовал ее
по-другому, поэтому и признавал различие истинного, реального движения и движения относительного, но только в динамике.
Гюйгенс сначала разделял взгляды Ньютона на вращательное
движение как на доказательство абсолютного движения, но потом
пришел к выводу, что это ошибка. По отношению к абсолютному
движению его позиция более определенная, чем у Лейбница – Абсолютному пространству нет места в физике.
Его аргумент таков ─ пространство бесконечно и заполнено
материей, все части материи движутся друг относительно друга. И в
таком бесконечном пространстве просто невозможно найти неподвижную систему отсчета, так как о теле нельзя сказать ни что оно
движется, ни что оно покоится. Следовательно, покой и движение
только относительны. В конечном счете, победителем в этой полемике
стал Гюйгенс, но проблема существования Абсолютного пространства
и времени, поставленная Ньютоном, оставалась в физике до начала
XX века.
Ньютон называет свою математическую физику «экспериментальной философией», тем самым подчеркивая решающее значение
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
эксперимента в изучении природы. Лучшее введение в искусство эксперимента ─ это его труд «Оптика», где речь идет о реальном, а не
мысленном эксперименте, выполненном с большой тщательностью и
точностью.
«Оптика» состоит из трех книг. В первой рассматриваются отражение, преломление и дисперсия света (анализ и синтез цветов) с
приложением, объясняющим появление радуги и с отступлением, посвященным телескопам и отражению. Во второй книге рассматриваются цвета тонких пленок. Наконец, третья книга содержит краткое
экспериментальное исследование дифракции.
Экспериментальная работа по дисперсии света выдержала испытание временем и стала основой современной физической оптики
[33, с. 87]. Многие физики, начиная с античности (Мавролик, Сенека)
занимались исследованием преломления лучей в призме, но именно
Ньютону в наблюдении через призму двухцветной полоски бумаги
(красной и синей), освещенной солнцем, удалось связать степень преломляемости лучей и цвет.
Ньютон, чтобы окончательно доказать это утверждение, ставит
серию блестящих опытов по анализу цветов. Он проделывает небольшое круглое отверстие в ставне окна темной комнаты и заставляет
пучок лучей, проходящих через это отверстие, падать на призму с
большой дисперсией, которая направляет «спектр» на противоположную стену, находившуюся на расстоянии в несколько метров. Тщательные наблюдения позволили ученому установить, что наилучшие
экспериментальные условия достигаются, когда призма находится в
положении наименьшего отклонения, которое может быть легко найдено поворотом призмы вокруг своей оси.
Эти опыты убедили Ньютона в том, что цвета присутствуют в
солнечном свете, а призма лишь разделяет их. Из опытов следовало
установление соответствия между степенью преломления и цветом с
вытекающей отсюда поправкой к закону преломления Декарта: показатели преломления действительно постоянны для двух заданных сред
при любых углах падения, но меняются при изменении цвета. Отсюда
следует, что линза имеет столько фокусов, сколько цветов содержится
в падающем на нее свете. И Ньютон подтверждает это следствие с помощью серии новых опытов. Тем самым Ньютоном было экспериментально подтверждено предвидение Декарта о природе цветов: тела, на
которые падает свет, не производят цветов, и лучи не окрашиваются
сами по себе; лучам свойственна определенная способность возбуждать в нас ощущение того или иного цвета.
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Следуя многовековой традиции, Ньютон насчитывает семь
цветов (красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый), не считая белого и черного. После анализа спектра цветов
Ньютон переходит к следующей серии не менее необычных опытов, ─
к синтезу цветов. Некоторые из этих опытов стали классическими и
приводятся теперь в учебниках физики. Сюда относится, например,
опыт с гребенкой, которая быстро перемещается перед спектром, так
что он кажется белым благодаря явлению стойкости изображения, которому Ньютон не дал более точного объяснения, или же опыт с обратным сложением цветов с помощью второй призмы.
Все эти открытые Ньютоном свойства света позволили ему
дать новое, более полное объяснение радуги и истолковать цвета тел
как результат избирательного поглощения падающего на них света.
Однако эта последняя часть его исследований не избегла критики.
Ньютону был показан опыт, в котором цвета, получающиеся при поглощении, ведут себя отлично от цветов спектра. Тем не менее он
считал возможным применять к цветам спектра правила смешения
цветных красок и говорил, что, например, зеленый цвет спектра получается смешением желтого и синего.
Ньютон считал главным методом познания индукцию и настоятельно рекомендовал естествоиспытателям опираться на этот метод, требующий исходить не из общих положений разума, но из опытов и наблюдений. «Как в математике, так и в натуральной философии, ─ пишет Ньютон, ─ исследование трудных предметов методом
анализа всегда должно предшествовать методу соединения. Такой
анализ состоит в производстве опытов и наблюдений, извлечении общих заключений из них посредством индукции и недопущении иных
возражений против заключений, кроме полученных из опыта или других достоверных истин. Ибо гипотезы не должны рассматриваться в
экспериментальной философии. И хотя аргументация на основании
опытов и наблюдений посредством индукции не является доказательством общих заключений, однако это ─ лучший путь аргументации,
допускаемой природой вещей, и может считаться тем более сильным,
чем общая индукция. Если нет исключения в явлениях, заключение
может объявляться общим. Но если когда-нибудь после будет найдено
исключение из опытов, то заключение должно высказываться с указанием найденных исключений. Путем такого анализа мы можем переходить от соединений к ингредиентам, от движений к силам, их производящим, и вообще от действий к их причинам, от частных причин
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
к более общим, пока аргумент не закончится наиболее общей причиной» [2, с. 102].
Даже математика (по представлению Ньютона) должна пользоваться методом анализа, основанным на индукции, а тем более ─
физика. Именно путем метода анализа, как его описал выше Ньютон,
следует получить те начала, с помощью которых можно затем объяснить свойства природных вещей. Это было бы очень важным шагом в
философии, поскольку причины этих начал еще не открыты. Такими
началами в «Оптике» выступают силы притяжения и отталкивания, а в
«Математических началах натуральной философии» ─ силы притяжения.
Тем не менее Ньютон лишь в определенной степени следовал
предлагаемому им методу в своей исследовательской работе. И понятно почему: невозможно производить эксперимент, полностью отрешившись от каких бы то ни было теоретических допущений относительно возможных причин наблюдаемых явлений. Так, например, понятия Абсолютного пространства и времени, притяжения, как было
показано выше, он вводит априорно, обращаясь к философским учениям древней Греции. Эти понятия играют роль гипотез, которые он
нередко оставлял во «взвешенном состоянии», прибегая то к одной, то
к другой в зависимости от необходимости объяснения или подтверждения того или иного своего эксперимента.
Ньютон следует классической экспериментальной традиции,
представленной в трудах Бойля, Гильберта и Гука. В ней эксперимент
играл роль проверки ─ он должен был или подтвердить, или опровергнуть предположение ученого, построенное им исходя из теоретических предпосылок. Эксперимент должен был быть не только построен мысленно, но и реально выполнен.
Классический эксперимент означал предварительную теоретическую проработку и этим отличался от бэконианской традиции, ставящей природу в новые экстремальные условия без предварительной
опоры на теорию.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10. Лейбниц как реформатор науки Нового времени
Лейбниц противостоит также механистическому подходу к
познанию природы, стремится вернуть природе активное живое начало. Для этого он обращается к аристотелевскому учению о форме
и материи и наделяет все природные вещи формой или субстанцией
(монадами) и видит в ней начало активности или действия. Учение о
монадах лежит в основе динамики, дифференциального и интегрального исчисления.
Готфрид Лейбниц (1646-1716)
Лейбниц ─ знаменитый математик и философ, который хотел
примирить современное ему естествознание со схоластической философией. Новая наука, по его мнению, должна, в отличие от Галилея,
Декарта и атомистов, сохранять крепкие связи с философскими традициями.
С одной стороны, он критикует схоластику за бессодержательность и бесплодное теоретизирование, а с другой ─ видит в ней точку
соприкосновения с наукой ─ логику Аристотеля.
В одном из писем к своему другу Томазию «О возможности
примирить Аристотеля с новой философией» Лейбниц пишет: «...я не
побоюсь сказать, что нахожу гораздо больше достоинств в книгах
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Аристотеля, чем в размышлениях Декарта… Я осмелился бы даже
прибавить, что можно сохранить все восемь книг аристотелевской физики без ущерба для новейшей философии и этим самым опровергнуть то, что говорят даже ученые люди о невозможности примирить с
нею Аристотеля. В самом деле, большая часть того, что говорит Аристотель о материи, форме, отрицании, природе, месте, бесконечном,
времени, движении ─ совершенно достоверно и доказано. Кто откажется принять даже субстанциальную форму ─ то, чем субстанция
одного тела отличается от субстанции другого? Что касается до первой материи, то нет ничего более достоверного. Является только один
вопрос: возможно ли дать истолкование путем величины, фигуры и
движения общим положениям Аристотеля о материи, форме и изменении? Схоластики отрицают это, реформаторы утверждают. Мнение
последних кажется мне не только вернее, но и согласнее с самим Аристотелем...» [34, с. 101].
Лейбниц начинает борьбу с реформаторами философии, в первую очередь с Декартом. В «Замечаниях к общей части картезианских
«Начал»» [35, с. 48] он критикует принцип субъективной достоверности Декарта, означающий требование подвергать сомнению все знание, полученное от предшествующих эпох, и в дальнейшем выводить
знание из «я» человека.
Сам принцип Декарта – «мыслю, следовательно, существую» –
означает для Лейбница просто одно из множества восприятий или истин факта. Человек может осознавать не только самого себя как мыслящего субъекта, но и свои мысли; и их содержание мыслится не менее истинно, чем само «я мыслю».
Из знаменитого принципа Декарта следует не только то, что
«я» существую, но и то, что «я» многообразным способом определено.
Это доказательство не логическое, а психологическое, считает Лейбниц. Знание не должно иметь психологического основания, оно должно быть доказано логически.
Методом познания в науке должна быть логика. Лейбниц,
вслед за Декартом полагает, что в целях создания строгой и достоверной науки необходимо произвести анализ оснований научного знания,
в том числе и математических аксиом, так как все знание опирается на
них.
Математика по Лейбницу есть особый случай применения логики. Он не согласен с Декартом в том, что математика ─ это образец
науки, а ее аксиомы ─ самый строгий и чистый тип знания.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лейбниц, напротив, убежден в том, что это не так, что главный
недостаток математических аксиом, в частности евклидовых, заключается в том, что они опираются не только на разум, но и на воображение, поэтому не могут претендовать на истинность. «Евклид, ─ пишет Лейбниц, ─ отнес к числу аксиом положение, что две прямые могут пересечься только один раз. Воображение, опирающееся на чувственный опыт, не позволяет нам представить более одного пересечения
двух прямых; но не на этом следует строить науку, и если кто-нибудь
думает, что воображение дает связь отчетливых идей, то это показывает, что он недостаточно осведомлен относительно источника истин,
и множество предложений, доказываемых посредством других, предшествующих им предложений, должны им считаться непосредственными» [36, с. 201].
Лейбниц говорит о том, что одного воображения недостаточно
для науки, необходим еще и разум, дающий идеи. Доказательство математической аксиомы как общей идеи означает дедуктивный вывод
из нее частной идеи, сводящейся к аналитическому предложению, выражающему собой аристотелевский принцип тождества (А = A).
Лейбниц считает, что «начала», аксиомы математики не первичны, а восходят к исходным логическим аксиомам. Критерием истинности логических аксиом является их непротиворечивость, или
закон тождества, без которого не было бы различия между истиной и
ложью.
Осуществить подлинный анализ любого понятия ─ значит, по
Лейбницу, свести его к некоторому тождественному утверждению
типа «А есть А». «Природа истины вообще состоит в том, ─ пишет
Лейбниц, ─ что она есть нечто тождественное» [36, с. 208]. Только
тождественные утверждения «истинны через самих себя», а потому
только о них можно сказать, что они несомненны и необходимы.
«...Тождественные предложения, очевидно, недоказуемы по своей
природе и потому могут поистине называться аксиомами» [36, с. 209].
Лейбниц ставит вопрос о достоверности геометрии. Эта тема
была актуальной на протяжении XVI-XVII веков и вызывала многочисленные споры между представителями схоластики и защитниками
новой науки. Схоласты в качестве аргументов ссылались на Аристотеля, который не считал ее «первой наукой» и по ее онтологическому
статусу ставил после метафизики и физики, так как эти науки давали
причинное объяснение явлений, а математика не могла объяснять, отталкиваясь от причин.
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Создатели науки Нового времени хотели показать, что механика как основная наука о природе является достоверной именно потому, что в ее основе лежит геометрия, дающая причинное объяснение
явлений.
Так, Лейбниц в одном из писем пишет: «...если мы рассмотрим
дело ближе, то окажется, что геометрия доказывает именно из причин.
В самом деле, она выясняет фигуры из движения: из движения точки
происходит линия, из движения линии ─ поверхность, из движения
поверхности ─ тело, из движения прямой по прямой происходит
плоскость, из движения прямой вокруг неподвижной точки происходит круг и т.п. Таким образом, построение фигур есть движение;
свойства же фигур доказываются из построений, т.е. из движения,
следовательно, априори и из причин. Значит, геометрия есть настоящая наука» [36, с. 116]. Отсюда следует, что построение фигуры есть
причина, а свойство фигуры ─ это следствие.
Для Лейбница создание геометрии требует участия двух познавательных способностей человека ─ воображения и разума. Воображение представляет собой общее внутреннее чувство, позволяющее
вести наблюдения и делать общие индуктивные выводы. Оно также
соединяет смутные чувственные восприятия с ясными идеями ума.
Например, оно может сравнивать идеи числа и фигуры, характеризующие цвет, с числами и фигурами, которые содержатся в осязательных ощущениях цвета.
Только ясные и отчетливые идеи являются предметом математических наук (арифметики и геометрии) и их приложений к природе,
составляющих прикладную математику. Но математические науки
никогда не смогли бы обеспечить полную всеобщность истин, и не
стали бы демонстративными, занимаясь индукцией и наблюдением,
если бы на помощь чувствам и воображению не приходил ум.
Критерием истинности в математике выступают ясные и отчетливые понятия ума, представляющие собой аналитические суждения, полностью тождественные самим себе и неразложимые с помощью дальнейшего анализа. В арифметике это ─ понятие числа, что же
касается геометрических понятий, то они хуже всего поддаются анализу, поскольку в их создании участвует не только ум, но и воображение. Поэтому доказательство возможности геометрического понятия
ведется не через анализ, а через конструкцию или способ построения
геометрической фигуры, соответствующей данному конкретному понятию.
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вот как, например, определяет Лейбниц понятие прямой, указывая на способ ее построения: «…прямая есть место всех покоящихся точек, когда какое-нибудь тело пришло в движение, между тем как
две точки ─ неподвижны; или еще одно определение: прямая есть линия, рассекающая неограниченную плоскость на две конгруэнтные
части» [36, с. 114].
Из этого высказывания следует, что геометрическое определение прямой включает в себя представление о последовательном движении от одной неподвижной точки к другой. Это представление есть
в нас самих, когда мы проводим линию. Оно опирается на наше внутреннее чувство ─ воображение, соединяющее идею «прямой» с осязательным и зрительным ощущениями прямой. Здесь Лейбниц очень
близок к кантовскому пониманию природы суждения.
Кант считал, что суждения математики не аналитичны, а синтетичны, т.е. имеют своим условием не только рассудок, но и созерцание (воображение). Поскольку и Лейбниц указывает на два различных
источника математических понятий (разум и воображение), то естественно заключить, что он рассматривает суждения математики как синтетические.
Синтетические суждения математики не являются до конца
аналитическими, поскольку «заключают в себе нечто мнимое и относящееся к нашим восприятиям». А отсюда следует, что понятия геометрии не могут быть первым началом ни для понимания природы, ни
для обоснования математики. В этом пункте Лейбниц занимает позицию античных математиков, а не таких мыслителей, как Галилей и
Декарт.
Лейбниц отвергает также декартово понимание природы. Он
справедливо указывает, что у Декарта и его последователей природа
превращается в мертвый механизм, потому что вся ее активность и
сила оказывается переданной Богу ─ источнику движения. Природа у
картезианцев лишена самодеятельного начала, за счет чего Декарту и
удалось свести все ее законы к механическим.
В действительности, как убежден Лейбниц, при сотворении
природы Бог наделил ее внутренней способностью к действию, активностью, которую он называет силой, или стремлением, и в этом Лейбниц видит отличие природы от мертвого механизма. Сущность природы ─ живая сила, а не протяжение, как считал Декарт. Протяжение ─
это не главная, а производная характеристика природы. Отсюда главной наукой о природе выступает не геометрия, а динамика, для которой геометрия является средством для описания природы.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но еще выше динамики стоит метафизика, поскольку только
метафизика, а не математика может раскрыть природу силы. «Эта
природная внутренняя сила, ─ отмечает Лейбниц, ─ может быть отчетливо понята, но наглядно представлена быть не может; да она и не
должна быть объясняема этим способом, так же, как и природа души;
ибо сила принадлежит к числу таких вещей, которые постигаются
умом, а не воображением» [37, с. 136]. Основой науки, по словам
Лейбница, является метафизика, или умозрение.
Лейбниц пытается реабилитировать права метафизики, отвергнутой Декартом, и показать, что метафизика, как утверждал Аристотель, остается первой наукой не только по отношению к миру духа, но
и по отношению к миру природы. Философ обращается к античной
философии за пониманием сущности природных вещей.
В «Рассуждении о метафизике» Лейбниц пишет: «Я знаю, что
высказываю парадокс, предполагая в известном смысле восстановить
права древней философии и вернуть назад почти изгнанные субстанциальные формы. Но, может быть, меня не осудят опрометчиво, когда
узнают, что я довольно много размышлял над новой философией,
провел много времени над физическими опытами и геометрическими
доказательствами, что я долго был убежден в пустоте этих существ и,
наконец, против моей воли и, так сказать, насильно был принужден
снова признать их...» [37, с. 148].
Как и Аристотель, он наделяет все природные вещи формой,
или субстанцией, и видит в ней начало активности, или действия. Вот
определение субстанции у Лейбница: «Субстанция есть существо,
способное к действию. Она может быть простой или сложной. Простая субстанция ─ это такая, которая не имеет частей. Субстанция
сложная есть собрание субстанций простых, или монад. Монада ─
слово греческое, обозначающее единицу, или то, что едино. Субстанции сложные, или тела, суть множества; субстанции простые, жизни,
души, духи ─ суть единицы. Простые субстанции необходимо должны
быть повсюду, ибо без субстанций простых не было бы и сложных; и,
следовательно, вся природа полна жизни» [38, с. 420].
Из этого определения субстанции следует, что природа состоит из духовных неделимых единиц – монад. Монады вовсе не представляет наименьшие неделимые частицы вещества ─ атомы Демокрита, Гассенди, Гюйгенса, Бойля и других ученых. Монады неделимы,
а неделимость для Лейбница есть нечто нематериальное или духовное, сам же материальный физический мир бесконечно делим.
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лейбниц развивает учение о монадах и называет его монадологией. Физический мир существует как несовершенное чувственное
выражение мира монад. Монады обладают главным свойством ─ воспринимать самих себя и верховную монаду ─ Бога, они владеют полной информацией, т. е. знают обо всем, что творится во Вселенной.
Все они разные, ни одна из них не повторяет другую и каждая стремится стать лучше и совершеннее. Монады находятся в непрерывном
изменении и подчиняются предустановленной гармонии, установленной Богом, поэтому в мире царит порядок. Все физические феномены:
материя, пространство, время, движение, причинность, взаимодействие порождаются миром монад.
Лейбниц использует представление о сущности природы как
силе и деятельности монад для создания динамики, которую он определяет как науку о законах природы и движения. Центральными понятиями динамики являются понятия материи и движения.
Законы движения не могут быть объяснены механическими
принципами и доказаны аксиомами геометрии. В материальных вещах
все может быть объяснено механически, за исключением оснований
самого механизма. Для понимания законов механики необходимо
привлечь метафизику, которая, в отличие от математики, опирается не
на воображение, а на понятия ума, а потому ее положения строже.
В метафизике Лейбниц развивает представление о двух началах, существующих в природных телах: первичной активной силы или
формы Аристотеля и первичной пассивной силы, под которой понимается непроницаемость материи. Эти силы составляют предмет метафизики, которая объясняет сущность вещей. Естествознание эти силы не изучает, так как оно объясняет явления, а не метафизические
причины явлений. Поэтому естествознание имеет дело с производной
активной силой и вторичной пассивной силой.
Производная активная сила ─ это, по Лейбницу, «ограничение
первичной силы, происходящее в результате многообразного взаимодействия тел» [37, с. 147].
Под вторичной пассивной силой, или страдательностью материи, Лейбниц понимает опять-таки проявление первичной пассивной
силы в многообразных чувственно данных телах. В результате понятие материи выступает на двух уровнях: на первом ─ когда мы рассматриваем материю как предмет метафизики, и на втором ─ когда
она является предметом естествознания.
Вот как Лейбниц объясняет понятие первой и второй материй:
«... Под материей можно понимать первую и вторую [материи]; вторая
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
материя есть действительно полная субстанция, но она не чисто пассивна; первая материя чисто пассивна, но она не полная субстанция:
для этого к ней должна привзойти душа, или форма, аналогичная душе, или первая энтелехия, т.е. некоторое напряжение, или первичная
сила действования...» [37, с. 161]. Понятие пассивной силы ─ это понятие массы, именно в таком смысле оно употребляется в современной физике.
Первая материя пассивна и выступает как масса, Лейбниц
приписывает ей такие свойства как протяженность, непроницаемость
и инерцию, без чего нельзя получить правильные законы соударения
тел и движения тел вообще. Вторичная материя у Лейбница есть уже
результат соединения чисто пассивной первичной материи с силой,
несущей в себе начало формы. Именно с этой второй материей и имеет дело динамика, изучая движение тел под действием сил.
Лейбниц уделяет внимание динамической теории удара, его
занимает проблема толчка. В результате он пришел к следующему
выводу: «Если... мыслить тело только с помощью математических понятий, таких, как величина, форма, место и их изменение, и допускать
изменение скорости только в момент столкновения, не прибегая к метафизическим понятиям, то есть применительно к форме ─ к понятию
деятельной силы, а применительно к материи ─ к понятию инертности
и сопротивления, то есть, другими словами, если определять результат
удара лишь посредством геометрического сложения скоростей, то отсюда, как я показал, вытекает следствие, что скорость даже и самого
малого тела полностью должна переходить к большому телу, с которым малое сталкивается.
Следовательно, покоящееся тело, каким бы большим оно ни
было, увлекалось бы любым другим, как угодно малым сталкивающимся с ним телом, нисколько при этом не замедляя движение этого
малого тела. Ибо при таком понимании материи нельзя говорить ни о
каком сопротивлении, а можно говорить лишь о безразличии по отношению к движению и покою. Поэтому сдвинуть с места большое
тело было бы не труднее, чем сдвинуть малое... Это и подобные ему
следствия стоят в противоречии с порядком вещей и противоречат
принципам истинной метафизики» [37, с. 147].
Так вторичная материя, несущая в себе жизненные силы монад, сопротивляется удару и замедляет движение. Инерция у Лейбница также имеет метафизическое обоснование.
В физике Лейбницу принадлежит первая формулировка закона
сохранения энергии («живых сил», т.е. действий монад друг на друга).
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Живой силой» (кинетической энергией) он назвал установленную им
в качестве количественной меры движения единицу ─ произведение
массы тела на квадрат скорости – в противоположность Декарту, который считал мерой движения произведение массы тела на скорость.
Лейбниц назвал формулировку Декарта «мертвой силой». Затем Лейбниц в статье «Краткое доказательство замечательной ошибки
Декарта и других насчет закона природы, посредством которого, как
они думали, Бог сохраняет всегда одинаковое количество движения в
природе, и который, однако, извращал всю механику» [37, с. 151] пересматривает закон сохранения импульса и вносит в него поправку,
указывая на то, что количество движения, равное произведению массы тела на его скорость, не тождественно количеству силы.
В области математики основной заслугой Лейбница было создание (вместе с Ньютоном) дифференциального и интегрального исчисления. Первые результаты он получил под влиянием Гюйгенса и
вскоре заложил основы математического анализа. Он дал определение
дифференциала и интеграла, привел правила дифференцирования
суммы, произведения, частного, любой постоянной степени, функции
от функции, правило поиска экстремумов и точек перегиба, вывел
правила дифференцирования важнейших трансцендентных функций,
положившие начало интегрированию рациональных дробей.
Он сформулировал язык математического анализа, когда создал такие новые термины, как: алгоритм, дифференциал, дифференциальное исчисление, дифференциальное уравнение, функция, переменная, постоянная, координаты, абсцисса, алгебраические и трансцендентные кривые. Лейбниц показал взаимно-обратный характер дифференцирования и интегрирования. Он вплотную подошел к созданию
вариационного исчисления, когда вывел формулу для многократного
дифференцирования произведения, получившую его имя.
Математические работы Лейбница выступали как пункты кристаллизации метафизики. Даже в математический анализ он вводит
метафизические образы монад: вся Вселенная ─ это гипостазированный интеграл, а монады ─ гипостазированные дифференциалы.
Учение Лейбница о монадах оказало сильное воздействие на
развитие науки в XIX столетии. Именно тогда проявилась негативная
реакция против механицизма и подверглось критике картезианское
положение о человеке и животном как машине. В этот период стал все
более усиливаться интерес к наукам о живой природе. Это не могло не
привлечь широкого внимания к концепции природы Лейбница как
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
живого организма, суть которого составляла активная сила, или жизнь
монад.
В XIX веке разворачивается борьба в биологии между двумя
теориями, объяснявшими развитие организма из половых клеток.
Первая теория, отстаивавшая понимание развития организма
как последовательный процесс формирования новых образований или
частей из бесструктурных половых клеток под действием внешних
факторов, получила название эпигенеза. Она не придавала существенного значения наследственным предрасположениям как внутренним
особенностям, которые затем развертываются во взрослом организме.
Эпигенез вполне соответствовал представлению Декарта об организме
как о машине, в которой нет ничего внутреннего.
Другая теория предполагала, что организм развивается из материальных структур половых клеток зародыша. Эта теория получила
название преформизма (от лат. praeformo ─ «заранее образую»), и она
придавала значение наследственным факторам. Преформизм нашел
свою поддержку в учении Лейбница о монадах, образующих семя, из
которого впоследствии развивается зародыш, в котором уже заложены
все свойства будущего организма. Впоследствии открытия выдающихся ученых-биологов Вейсмана и Моргана в генетике показали, что
в теории преформизма тоже было нечто рациональное, и, хотя в зародыше нет еще зачатков органов взрослой особи, в нем есть наследственная информация, предрасположение к определенному направлению развития.
Сегодня спор между двумя теориями по поводу внешних или
внутренних факторов, определяющих развитие организма, потерял
свою актуальность, поскольку дальнейшие исследования показали,
что именно учет обоих факторов ─ как внешних условий развития зародыша, так и его внутреннего предрасположения ─ открывает возможность для научного исследования генезиса живого существа.
Особое значение для развития наук о живой природе имела
также теория непрерывности, примененная Лейбницем к истории всего рода живых существ. Теория непрерывности Лейбница вносила в
живую природу идею развития, которой сам Лейбниц придавал принципиальное значение.
Согласно этой идее, вся природа есть непрерывная лестница
существ, низшие ступени которой занимают наименее развитые ─ неорганические существа (по Лейбницу они тоже ─ существа, ибо природа везде полна жизни), промежуточные ступени ─ бесчисленное
множество переходных форм (от неорганических к простейшим одно-
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
клеточным организмам), от них ─ к растениям, далее ─ к примитивным животным, от них ─ ко все более сложным и, наконец, к человеку. Этот единый ряд, члены которого располагаются в порядке возрастания уровня развития, нигде не должен иметь перерыва: все его члены имеют между собой непрерывную связь, которую только нужно
раскрыть, ибо она не всегда непосредственно дана человеку.
Лейбниц указывает, в каком направлении следует работать
биологам, чтобы открыть те промежуточные виды, которых недостает
в цепи живых существ. Он предвосхитил открытие зоофитов или растений-животных, которые по способу питания или размножения относятся как к растениям, так и к животным и вследствие своей малости
или недоступности ускользают от обычных исследований.
Именно Лейбницу принадлежит разработка и логическое
обоснование идеи развития, которая была чужда XVII столетию, и которая только к концу XVIII – началу XIX вв. стала пробивать себе
путь в сознание философов и ученых. Лейбниц был прав, отмечая, что
его век еще не созрел для восприятия этой идеи. «Принцип непрерывности, ─ говорит он, ─ не вызывает у меня ни малейшего сомнения, и
он мог бы послужить цели обоснования ряда важных истин той подлинной философии, которая возвышается над чувствами и воображением и ищет источник явлений в интеллектуальных сферах. Я льщу
себе, что у меня есть некоторые идеи такого рода философии, но век
не созрел для того, чтобы воспринять их» [38, с. 426].
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
11. XVIII век: философия Просвещения и первое
наступление науки на метафизику
Эпоха Просвещения (XVIII век) привела к светскому воззрению
на общество, человека, искусство и науку. Защищались свободомыслие и веротерпимость, идея «естественной религии». Главенствующей мыслью стала идея прогресса человечества, основанного на разуме и науке. Философы развивали сенсуалистические взгляды на науку и ее методы, которые заключались в том, что все наше познание
происходит из чувств. Они считали, что наука должна быть свободной от теологии и метафизики.
Основные идеи эпохи Просвещения сформировались еще в
XVII веке благодаря деятельности Бэкона, Декарта, Гоббса и Лейбница. Эти философы подвергли критике средневековую схоластику, поставили разум человека выше авторитета и церковного канона. Традиция, начатая ими, была продолжена в XVIII веке, именно тогда сложилось мировоззрение этого периода, которое осознало себя впоследствии как эпоху разума и света, возрождения свободы, расцвета наук и
искусств, наступившую после более чем тысячелетней ночи средневековья.
XVIII век – это время особых исторических изменений в странах Западной Европы. В этот период происходит становление и развитие промышленного производства. Все активнее осваиваются в чисто
производственных целях новые природные силы и явления: строятся
водяные мельницы, конструируются новые подъемные машины для
шахт, создается первая паровая машина. Все эти и другие инженерные
работы выявляют очевидную потребность общества в развитии конкретно-научного знания (практической философии).
Многие мыслители XVIII века уверенно стали объявлять, что
первой обязанностью образованного человека является «просветление
умов», просвещение людей, приобщение их ко всем важнейшим достижениям науки и искусства. Эта установка на просвещение масс стала настолько характерной для культурной жизни европейских стран в
XVIII веке, что впоследствии XVIII век был назван эпохой Просвещения.
В эпоху Просвещения научное знание распространяется за
пределы университетов и лабораторий в светские салоны Парижа и
Лондона. Оно становится предметом обсуждения среди литераторов и
философов, популярно излагающих последние достижения науки и
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
философии. Уверенность в мощи человеческого разума, в его безграничных возможностях, в прогрессе наук, создающем условия для экономического и социального благоденствия, ─ вот пафос эпохи Просвещения. В этот период особенно подчеркивается связь науки с практикой, общественная полезность науки.
Философия Просвещения выражала умонастроение крепнущей
буржуазии с ее практическими интересами, направленными на преобразование природы, в странах Западной Европы: Англии, Франции и
Германии. В философии начинается борьба теперь уже не со средневековой схоластикой, а с метафизикой, пришедшей ей на смену в XVIXVII веках. Просветители, вслед за Ньютоном, критикуют сначала
метафизические системы Декарта, Спинозы, а позже и Лейбница. Они
обвиняли их в приверженности к умозрительным конструкциям, в недостаточном внимании к опыту и эксперименту. Просветители, опираясь на известные ньютоновские высказывания: «физика должна бояться метафизики» и «гипотез не изобретаю» считали, что научный
разум должен опираться на опыт и быть свободным не только от религиозных предрассудков, но и от метафизических «гипотез». Только
так наука обеспечит не только свое развитие, но и общественный прогресс. Так ньютоновские взгляды на науку были превращены в один
из важнейших аргументов просветительской идеологии.
Многие просветители (Вольтер, Ламетри, Кондильяк, Даламбер) были популяризаторами идей математического естествознания и
развивали сенсуалистические взгляды на науку и ее методы, которые
заключались в том, что все наше познание происходит из чувств. Они
полагали, что истинные начала всякого знания составляют факты, обнаруживаемые нами во внешнем или внутреннем опыте. Так, например, математик Даламбер утверждал, что физика имеет дело с повседневно наблюдаемыми явлениями, геометрия ─ с чувственными признаками протяжения, метафизика ─ со всей совокупностью наших
восприятий, а мораль ─ с изначальными склонностями, общих у всех
людей.
Только лишь алгебра составляет исключение, поскольку она
имеет дело с чисто интеллектуальными понятиями и тем самым ─ с
идеями, которые мы сами создаем посредством абстракции. Даламбер,
в отличие от других ученых, не проводил так далеко сенсуализм в
науку и понимал алгебру как априорную науку, несомненную только
потому, что ее принципы содержат лишь то, что мы сами в них вложили.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ученые и философы, занявшие сенсуалистическую позицию,
утверждали, что метафизика не может быть больше самостоятельной
наукой и должна быть производной от физики, познающей явления, из
которых путем абстракции выводятся метафизические субстанции.
В XVIII веке начинает меняться понятие метафизики: она превращается из самостоятельной высшей науки, какой она была в XVII
веке, в прикладное учение о принципах и понятиях естествознания,
которые она должна систематизировать задним числом. Метафизика,
таким образом, превращается в методологию. Даламбер одним из первых сформулировал задачу, которую впоследствии решали позитивисты и неопозитивисты и которая стала центральной в позитивистской
философии науки.
Джон Локк
(1632-1704)
Наиболее значительным философом Просвещения был Локк,
ближайший друг Ньютона. Философия Локка основывалась на тех же
взглядах на науку, что и у великого физика.
Основное сочинение Локка ─ «Опыт о человеческом понимании» [39] представляло собой «свод принципов», которые позитивно
восприняли, благодаря Вольтеру, не только английские, но и французские просветители. Поэтому ,по образному выражению Вольтера,
Локк являлся умом, господствовавшим над всем Просвещением. В
этом сочинении он говорит, что предметом философии является по-
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
знание, и его интересует вопрос об источнике знания. Локк возражает
Декарту, который полагал, что источником знания являются врожденные идеи. Аргумент Локка таков: если бы у человека действительно
были подобные идеи, то они одинаково сознавались бы всеми и были
бы ясными как для ребенка, так и для взрослого.
Между тем аксиомы математики, которые Декарт считал врожденными идеями, менее всего осознаются детьми и неразвитыми
людьми. Аксиомы появляются уже в зрелом возрасте человека, благодаря его умственной работе, а не в раннем возрасте, когда ребенок
неспособен их воспринимать. Отсюда следует, что познание начинается с наблюдения над частными явлениями, из которых потом ум
извлечет общие идеи. Локк оговаривается, что будет часто использовать термин «идея», под которым он понимает все то, чем занят ум во
время мышления (чтобы не придавать этому никакого платоновского
смысла).
Все человеческое познание основано на внешнем и внутреннем опыте. Внешний опыт основан на чувствах, а внутренний приобретается из наблюдений над действиями нашего ума (рефлексия).
Локк разделяет идеалы сенсуализма (учения о том, что все знание
происходит из ощущений), когда говорит о внешнем опыте. Но в итоге он строит гораздо более широкую систему, которую следует назвать эмпиризмом (эмпиризм ─ это учение, в соответствии с которым
все знание приходит из опыта), когда ко внешнему опыту присоединяется еще и внутренний. Происхождение идей Локк объясняет так: при
рождении душа человека представляет «чистую доску», т. е. она не
обладает знанием идей. Идеи возникают в уме из ощущений, которые
порождаются различными качествами (свойствами) предмета. Качества различаются по степени объективности и бывают первичные и вторичные. Первичные качества объективны, т.е. присущи самим телам.
Таковыми являются: плотность, протяженность, форма и движение.
Эти качества, воздействуя на наши органы чувств, порождают в нас
простые идеи. Например, в снежном коме первичными качествами
будут: круглая форма и его размер, которые, воздействуя на душу человека через ощущения, вызовут в ней идеи или представления формы
и размера.
Вторичные качества: цвет, вкус, звук, запах субъективны и не
находятся в самих вещах, а принадлежат человеку. Они порождаются
первичными качествами, воздействующими на органы чувств, и также
возбуждают в душе простые идеи. Вторичными качествами в примере
Локка со снежным комом будут белизна и холод, вызываемые плотно-
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стью и пространственными характеристиками кома, которые, в свою
очередь, порождаются движущимися атомами. «И то, что является
сладким, голубым или теплым в идее, ─ пишет Локк, ─ то в самих телах ... есть только известный объем, форма, движение незаметных
частиц» [39, с. 161]. И далее он уточняет: «Пусть глаза не видят света
или цветов, пусть уши не слышат звуков, небо не ощущает вкуса, нос
не обоняет ─ и все цвета, вкусы, запахи и звуки как особые идеи исчезнут, прекратят существование и сведутся к своим причинам, т.е. к
объему, форме и движению частиц» [39, с. 162]. Таким образом, причины вторичных качеств восходят сначала к первичным качествам, а
затем к движению атомов. Локк в вопросе происхождения вторичных
качеств занимает позицию Демокрита, считавшего, что все свойства
вещей можно объяснить с помощью атомов и пустоты. Знание причин
вторичных качеств дает знание «по мнению», а вот причины первичных качеств ─ это уже знание «по истине».
Материал для познания представляют простые и сложные
идеи, получаемые из двух источников опыта: ощущений и рефлексии.
Простые идеи приходят в душу либо из одного чувства (идея света,
звука, запаха, вкуса, плотности), либо при помощи нескольких чувств
(идеи пространства, формы, покоя и движения) и рефлексии: таковы
действия ума в отношении его других идей ─ идея мышления, идея
воли (это также простые идеи, которые возникают посредством нашего внутреннего опыта). Есть также простые идеи, которые возникают
посредством как ощущения, так и рефлексии (идеи удовольствия,
страдания, существования, единства). Кроме простых идей, существуют еще и сложные идеи, которые производятся умом, когда он составляет и комбинирует простые. Сложными идеями могут быть необычные вещи, такие, как единороги и сатиры, которые не обладают
реальным существованием, но всегда могут быть проанализированы
как смесь простых идей, приобретаемых через опыт.
Познание восходит от простых идей к сложным. Простые
идеи, возникающие из ощущений, дают знание индивидуального, а
сложные идеи, требующие уже действий ума, приводят к знанию общего и всеобщего. Сложные идеи образуются в результате таких операций ума, как соединение, сопоставление и сравнение простых идей:
т. е. ум, по Локку, занимается в основном анализом и синтезом идей.
Например, общие понятия пространства и времени являются сложными идеями, полученными в результате синтеза простых идей; представление о пространстве получается на основе чувственного восприятия расстояний между телами и размеров отдельных тел, а представ-
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ление о времени выводится из ощущений последовательности событий.
Одной из сложных идей является понятие субстанции. Локк
вводит разделение субстанций на эмпирические ─ любые вещи, и философские субстанции ─ материю и дух. Под эмпирической субстанцией следует понимать отдельные сложные идеи железа, камня, солнца, человека. Вот, например, субстанция свинца как сложная идея:
она образуется тогда, когда мы соединяем идею беловатого цвета с
идеями веса, ковкости и плавкости. В своей книге «Опыт о человеческом понимании» Локк указывает, что группы простых идей «находятся постоянно вместе», т.е. образуют объекты, которые мы называем деревьями, яблоками или собаками.
Локк говорит, что, «не представляя, как эти простые идеи могут существовать сами по себе, мы привыкаем предполагать некоторый субстрат, на основе которого они существуют и из которого они
проистекают, и который мы поэтому называем субстанцией» [39, с.
176]. Так понятие о субстанции возникает из наблюдения различных
свойств объектов, имеющих общие свойства, которые выделяются с
помощью абстракции и подводятся под видовые или родовые понятия. Смысл этой операции состоит в потребности классифицировать и
обобщать, а не в том, чтобы познавать сущности вещей. Далее Локк
утверждает, что познается не реальная сущность вещи, т.е. бытие вещи, благодаря которому она такая, какая есть, а номинальная сущность или свойства вещи в виде общих понятий. Например, наличие
цвета, плавкости, веса дает металлу понятие золота. Эти физические
свойства познаются из опыта, реальную же сущность золота знать невозможно.
По сути, Локк, делая различие между субстанцией и ее признаками (модусами), встает на позиции средневекового номинализма.
Такое различие было для него необходимым, чтобы объяснить не
только происхождение физического знания, но и более точного и достоверного знания геометрии, поскольку ее аксиомы вовсе не происходят из опыта и, хотя и опираются на воображение, требующего чувственного познания, все же представляют собой конструкцию разума.
Поэтому он и искал способ сочетать достоверность выводов разума с
происхождением всех понятий из опыта.
Локк ограничивает деятельность разума сопоставлением идей,
их анализом и синтезом. Рассудочное мышление только дает согласие
или несогласие на получаемые понятия. Самое точное познание дается
непосредственным сопоставлением идей; но последнее не всегда воз-
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
можно: нередко приходится сопоставлять представления все более
отдаленные друг от друга, которые не могут быть непосредственно
сопоставлены. Тогда разум ищет между ними посредствующие звенья,
через которые он может произвести требуемое сравнение. В этом-то и
заключается вся наука. Отсюда следует, что наше знание вещей весьма ограничено, того же, что лежит в основании явлений, т.е. субстанций, мы и вовсе не знаем.
В своей теории познания, исходящей из убеждения, что главным источником познания является опыт, Локк не мог обосновать
самые важные предметы для человеческого размышления ─ понятия о
Боге и нравственных началах человека. Все нечувственное для него
представляло собой неясное знание. С этой стороны эмпиризм как узкое философское учение, критиковал русский философ А. Лосев. Он
считал, что вся аргументация Локка сводится к тому, что во-первых,
все простые идеи представляют собой копии с чувств, а во-вторых,
если слепому возвратить цвета, а глухому ─ звуки, то человек обретет
утраченные представления о мире. «Оба аргумента есть просто настойчивый крик узкоэмпирической интуиции: я, я, я!», но кроме эмпирического и рационального источников знания существует еще и
мистический, говорящей о такой действительности, которая есть ни
психическое, ни материальное. Куда поместить Бога и мораль?» [40, с.
124]. Все эти вопросы остаются у Локка без ответа.
Лосев называл новоевропейский эмпиризм вероучением, а
учение об эмпирических основах жизни ─ догматом, который ничего
общего не имеет с эмпирическим обоснованием науки. Эмпиризм
Локка гносеологически обосновывал понимание природы как мертвого механизма и нашел отклик в душе у многих естествоиспытателей,
по этому поводу Лосев писал так: «Эмпиризм наших физиков, химиков, естественников и врачей, до сих пор являющихся сознательными
и бессознательными сторонниками английского эмпиризма, есть один
из самых абстрактных, пустых, один из самых отвратительных видов
метафизики. Эмпиризм ─ типично буржуазная философия, мануфактурное мировоззрение. Духовное убожество и пустота, толстый карман и сытое брюхо, а главное бараньи, куриные мозги ─ вот что такое
основание современной физики, физиологии, биологии и медицины.
Самодовольное пошлячество физика и естественника, уверенного, что
души нет, а есть мозг и нервы, что Бога нет, а есть кислород, что царствует всеобщий механизм и его собственная ученая мещанскиблагополучная, дрянненькая душонка, вся эта смесь духовного растления и бессмысленного упования на рассудок есть одно из самых
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ужасающих чудовищ, порожденных буржуазной культурой» [40, с.
123].
Таково следствие механистического подхода к природе. Но с
особенной остротой это следствие обнаружилось именно тогда, когда
в качестве обоснования методов научного познания выступили эмпиризм и его крайняя форма ─ сенсуализм.
12. «Копернианский переворот» Канта
и отвержение им метафизики
Кант осуществил «Копернианский переворот» в представлениях о познании. Философское открытие Канта состояло в том, что
в основе научного познания лежит деятельность рассудка, которая
порождает идеальные объекты. В теории познания он обосновывает
всеобщность и необходимость аксиом в математике и постулатов –
в физике.
В своей «Трансцендентальной эстетике» Кант отвечает на
вопрос: как возможно чистое естествознание? (учение об априорных
категориях рассудка). В «Трансцендентальной логике» Кант показывает, как мышление создает понятия (учение о категориальном априорном синтезе), а в «Трансцендентальной диалектике» он дает ответ на вопрос: как возможна метафизика (учение о противоречивости понятий рассудка, выходящих за пределы опыта)? Далее он критикует притязания разума на истину.
Кант показал, что наука и метафизика строятся на рассудочной деятельности, которая справедлива только в пределах внутреннего опыта. Тем самым он, с одной стороны, установил границы
научного познания, а с другой – показал несостоятельность метафизики. Границы научного познания заключаются в том, что рассудок
не может выйти за пределы своего чувственного восприятия, если
же он полагает, что с помощью понятий может познавать внеопытные вещи, то он впадает в иллюзию, в которую всегда впадала
метафизика, считавшая, что может познавать субстанции ─ Бога,
мир, идею, форму.
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иммануил Кант (1724-1804)
Кант ─ знаменитый немецкий философ. «Копернианский переворот» в философии был назван так Кантом потому, что он отменил
онтологическое обоснование теории познания. Основным разделом
теоретической философии стала гносеология вместо онтологии.
Если до Канта философы считали, что познание соотносится с
предметами, и познается субстанция вещи, и именно субстанция определяет как само познание, так и знание, то Кант впервые стал рассматривать познание как деятельность, протекающую по своим собственным законам, и выделил главный фактор познания – специфику
познающего субъекта.
Кант сформулировал предмет и метод своей теоретической
философии. Предметом было исследование познавательной деятельности субъекта и установление законов человеческого разума и его
границ. Метод заключался в критическом анализе познавательных
способностей субъекта, с целью выяснения их природы и возможностей, именно поэтому Кант называл его критическим, подчеркнув его
отличие от догматического метода философствования рационалистов
XVII в. ─ Спинозы, Лейбница и Вольфа. Кант также назвал свою философию трансцендентальной, т.е. философией активного познающего субъекта в отличие от прежней рационалистической философии,
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
направленной на изучение субстанции, лежащей в основе материальных и духовных явлений.
Гносеология Канта была попыткой ответить на проблемы познания, которые были порождены новыми подходами к изучению
природы, характерными для экспериментально-математического естествознания Нового времени. С этими проблемами не сумели справиться ни представители докантовского рационализма, ни эмпиризма.
Главной проблемой было обоснование принципа объективности знания в классической механике. Механика вводила в теоретическое
знание различные идеализации: материальную точку, бесконечное
движение по прямой и идеальные математические конструкты. Вопрос звучал так ─ можно ли отождествлять идеальный объект с объектом исследования?
Докантовская рационалистическая философия отвечала на этот
вопрос утвердительно, залогом совпадения знания и объектом исследования выступала предустановленная гармония между Богом и человеком. Но тогда, следуя идее предустановленной гармонии, для того
чтобы вводить математические уравнения в физику, приходилось бы
искать природный объект, который бы полностью соответствовал
идеальному объекту. Кант отказался считать предустановленную гармонию серьезным аргументом.
Философское открытие Канта состояло в том, что в основе научного познания лежит не созерцание умопостигаемой сущности
предмета, а деятельность по его конструированию, т. е. деятельность,
которая порождает идеальные объекты. Кант, таким образом, в корне
изменил точку зрения на процесс познания, положив в его основу
принцип деятельности.
Сначала Кант исследует соотношение чувственности и рассудка в знании. Рационалистическая философия XVII в. недооценивала
роль чувственного восприятия в познании, а английский эмпиризм
принижал значение разума. Кант отверг эти точки зрения, заявив, что
чувственность и рассудок представляют собой две опоры знания:
ощущения без понятий слепы, а понятия без ощущений пусты. Научное знание возникает в результате синтеза этих разнородных элементов ─ чувственности и рассудка.
Теперь перед Кантом встала задача обоснования всеобщности
и необходимости (или априорности на языке того времени) такого
знания, представляющего собой априорные (доопытные) суждения, к
которым относились аксиомы математики и постулаты физики. Проблема гносеологического обоснования аксиом и постулатов имела ко-
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лоссальное значение ─ ведь именно с них и начинался вывод нового
знания.
Кант выясняет логическую природу аксиом, для этого он устанавливает их принадлежность к типам суждений. Он начинает с различия между аналитическими и синтетическими суждениями, и называет аналитическими суждениями такие, в которых «предикат В принадлежит субъекту А как нечто содержащееся (в скрытом виде) в
этом понятии А», а синтетическими ─ такие, в которых «В целиком
находится вне понятия А… Первые можно было бы назвать поясняющими, а вторые – расширяющими суждениями, так как первые через
свой предикат ничего не добавляют к понятию субъекта, а только делят его путем расчленения на подчиненные ему понятия, которые уже
мыслились в нем (хотя и смутно), между тем как синтетические суждения присоединяют к понятию субъекта предикат, который вовсе не
мыслился в нем и не мог быть извлечен из него никаким расчленением» [41, с. 40-41]. Например, суждение «все тела протяженны» является аналитическим, поскольку свойство протяженности уже включено
в понятие тела. Суждение «все тела имеют тяжесть» будет синтетическим, поскольку предикат тяжести не характеризует понятие тела, существует отдельно от него и присоединяется к нему.
Затем Кант констатирует, что все синтетические суждения являются эмпирическими, так как для того, чтобы соединить понятие
тела с предикатом тяжести, нужно расширить свое знание о свойствах
тела (протяженности, непроницаемости, формы), которые уже мыслятся в этом понятии, обратиться к опыту и удостовериться, что тело
имеет тяжесть.
Но аксиомы геометрии, представляющие собой априорные
синтетические суждения, не являются эмпирическими, так как обладают всеобщностью и необходимостью, которая не может быть заимствована из опыта. Рассмотрим, например, аксиому евклидовой геометрии ─ прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя
точками. В этом суждении к понятию прямой линии, выражающему
собой качество, присоединяется новое понятие кратчайшего расстояния, связанного с количеством. Это синтез двух понятий, поскольку из
самого понятия прямой нельзя логически вывести признак величины
расстояния. Кант считает, что синтез не может основываться на случайном, единичном опыте, тогда математическое знание не было бы
всеобщим. Соединение двух понятий также требует представления
(созерцания).
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Теперь Кант ставит вопрос: как возможны синтетические и в
то же время доопытные (априорные) суждения?
Ответ на этот вопрос дан им в «Трансцендентальной эстетике»
(эстетика ─ чувственное познание, ощущение). Там он развивает учение об априорных формах чувственности.
В чувственном познании исходным является созерцание. Оно
есть способ отношения познания к предметам. Созерцание возможно
потому, что предмет воздействует на нашу душу и вызывает в ней
представление. Таким образом, созерцание ─ это представление о
единичном предмете, которое дано до мышления и осознания предмета в этом акте нет. Способность субъекта получать представления
благодаря воздействию на него предметов называется чувственностью. Посредством чувственности предметы нам даются, мыслятся же
они рассудком. Результатом воздействия предмета на чувства человека являются ощущения, а те созерцания, которые относятся к предмету через ощущения, Кант называет эмпирическими. Наконец, общий,
или неопределённый, предмет познания называется явлением.
Далее, в явлении предмета сознанию, Кант различает два компонента: материю (то, что соответствует ощущениям) и форму (то,
благодаря чему многообразное содержание явления может быть упорядочено). Источники их происхождения совсем разные: материя всех
явлений дана нам только a posteriori (в опыте), форма их целиком находится готовой в нашей душе a priori (до опыта) и потому может рассматриваться отдельно от всякого ощущения.
Кант приводит два аргумента в пользу своей мысли. Вопервых, нужна какая-то среда, в которой могут быть упорядочены и
приведены в известную форму получаемые ощущения, и сама она уже
не может быть ощущением. Во-вторых, он находит форму созерцания
путём абстрагирования: «Так, когда я отделяю от представления о теле всё, что рассудок мыслит о нём, как-то: субстанцию, силу, делимость и т. п., а также всё, что принадлежит в нём к ощущению, как-то:
непроницаемость, твердость, цвет и т. п., то у меня остаётся от этого
эмпирического созерцания ещё нечто, а именно протяжение и образ.
Все это принадлежит к чистому созерцанию, которое находится в душе a priori также и без действительного предмета чувств или ощущения, как чистая форма чувственности» [41, с. 51]. Главное во втором
аргументе то, что абстрагирование действительно обнаруживает остаток, который уже нельзя устранить из представления, и который есть
та среда, в которой происходит упорядочение и оформление ощущений.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эту среду он называет доопытными, априорными формами
чувственности. Она служат для упорядочивания чувственных ощущений. Эти формы ─ пространство и время.
Пространство ─ априорная форма внешнего чувства (или
внешнего созерцания), тогда как время ─ априорная форма чувства
внутреннего (внутреннего созерцания). Пространство ─ это формальное свойство субъекта подвергаться воздействию предметов и получать представления о них, поэтому оно относится к внешнему созерцанию. Пространство, таким образом, ограничено внешними явлениями. Оно позволяет нам, опираясь на созерцание, получить необходимую связь двух разных понятий, например, прямой линии и кратчайшего расстояния. Мы чертим прямую линию и непосредственно видим, что она есть кратчайшее расстояние между двумя точками.
Время определяет отношение представлений в сознании, поэтому оно относится к внутреннему созерцанию. Время есть формальное условие всех явлений вообще, так как все представления, независимо от того, имеют ли они своим предметом внешние вещи или нет,
представляют собой внутренние состояния души. Время априорно,
поскольку его нельзя получить из опыта. Скажем, положение, что
время имеет одно измерение, невозможно получить из опыта ─ это
есть свойство, уже заданное нашему сознанию. Поэтому мы можем
судить о движении в мире постольку, поскольку уже имеем в сознании некое представление о времени.
Таким образом, существуют только два источника чувственного познания, делающие это познание истинным и необходимым: пространство и время. Только из этих двух источников можно априори
почерпнуть синтетическое знание. На основе этих форм и строится
математика: на основе внешней формы чувственности ─ пространства
─ основывается геометрия; на основе времени как априорной внутренней формы чувственности основывается арифметика. Если предметом геометрии является пространство, то предметом арифметики
является натуральный ряд чисел, которые составляют непрерывный
процесс, совершающийся во времени.
Таким образом, рассмотрение пространства и времени не как
форм бытия вещей самих по себе, а как априорных форм чувственности познающего субъекта позволяет Канту дать гносеологическое
обоснование идеальных конструкций математики. Тем самым и дается ответ на вопрос: как возможны синтетические суждения a priori.
В трансцендентальной логике Кант показывает, как мышление
создает понятия. До Канта существовала формальная логика Аристо-
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
теля, оперировавшая с готовыми понятиями, и не уделявшая внимание
синтезу категорий. Трансцендентальная логика имеет своим предметом категории ─ чистые понятия рассудка. Мышление, оперирующим
понятиями, Кант именует рассудком. Рассудок ─ это спонтанная деятельность, отличающаяся от пассивности чувственности.
Вся проблема в том, как возникают категории. Декарт считал,
что Бог вкладывает в сознание человека «ясные» и «отчетливые» понятия. Юм полагал, что все понятия приходят в мышление из опыта.
Для Канта эти точки зрения неприемлемы, так как они лишают разум
свободы. Он считает, что категории возникают из логических функций рассудка. Логические функции ─ это обычные суждения, которые
наше мышление строит в процессе познания предметов. Но откуда у
рассудка взялась такая способность? Что побуждает его выстраивать
различные виды суждений: предметы внешнего мира или какая-то
внутренняя причина?
На это Кант отвечает, что способность к логическим функциям
заложена в «спонтанности нашего мышления». Именно она требует
приводить к единству многообразные восприятия предметов. Следовательно, данная способность приходит к человеку не из внешнего
мира (не через опыт), а даётся ему от рождения, но без какого-либо
участия Бога. Эта природная способность человека к суждениям доказывает априорное и доопытное происхождение логических функций
рассудка.
Саму систему категорий Кант выстраивает, отталкиваясь от
принятого в формальной логике деления суждений на четыре вида: а)
количества, б) качества, в) отношения, г) модальности. Каждая из перечисленных категорий содержит в себе по три подчинённых. Количество: единство, множественность, целокупность. Качество: реальность, отрицание, ограничение. Отношение: субстанция и акциденция,
причина и действие, взаимодействие. Модальность: возможность и
невозможность, существование и несуществование, необходимость и
случайность. Всего Кант перечисляет двенадцать категорий.
Сами по себе категории пусты, они лишь функции мышления,
данные человеку априорно. Своё назначение они реализуют только
тогда, когда соединяются с материалом опыта, т.е. с воспринимаемыми нами ощущениями предметов. Процесс образования понятий заключается в соединении категорий с чувственными восприятиями
предметов, данных нам в опыте: «Мы не можем мыслить ни одного
предмета иначе как с помощью категорий» [41, с. 83]. С помощью
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
синтеза категорий с чувственным опытом индивидуальное восприятие
становится общезначимым, всеобщим опытом.
Категориальный априорный синтез отличается от пространственно-временного тем, что он впервые создает предметность. Предметность ─ это правило для расположения ощущений в пространстве
и времени, и это правило дается рассудком в виде одной из его категорий. Так, например, когда мы приписываем признаки округлости,
красноты, сладости определенному предмету, допустим яблоку, и высказываем суждение: «Яблоко красно, сладко и т.д.», мы применяем
категорию субстанции, относя тем самым многообразие ощущений к
некоторому объекту, существующему независимо от нас.
Предметы согласуются с нашим знанием о них потому, что
рассудок сам конструирует предмет сообразно априорным формам
мышления ─ категориям. Если бы природа существовала совершенно
независимо от познающего субъекта, то мы бы не смогли получить о
ней всеобщего и необходимого знания, говорит Кант.
Но поскольку природа представляет собой явление в сознании
субъекта, и все представления представляют собой продукт деятельности рассудка, то мы постигаем законы природы, которые есть не что
иное, как априорные логические формы трансцендентального субъекта.
Необходимость, царящая в природе, выражается в законах математического естествознания потому, что априорные формы чувственности (пространство и время) и априорные формы рассудка (категории) сначала порождаются бессознательной деятельностью трансцендентального субъекта, который затем уже сознательно воспроизводит их в виде идеальных конструкций в математике и в эксперименте. Так, в кантовской философии теоретически осмысливаются принципы классической механики Галилея ─ Декарта ─ Ньютона.
Мы можем познать только то, что сами создали ─ эта формула
лежит в основе теории познания Канта, поставившего деятельность
трансцендентального субъекта на место субстанции прежнего рационализма.
Докантовская философия относила категории исключительно
к области онтологии ─ учению о сущем. Кант впервые поместил их в
мышление, благодаря чему заложил основы принципиально новой
логики, показывающей, из чего и как создаются понятия предметов.
Переместив категории в мышление, Кант тем самым соединил онтологию и логику в единую науку. Здесь он внёс главный вклад в развитие методологических основ философии. В соединении логики с онто-
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
логией и заключается истинная суть произведённого им переворота в
философии.
В «Трансцендентальной диалектике» Кант переходит к исследованию того, как мышление создаёт понятия вещей, выходящих за
рамки внутреннего опыта. Он называет их чистыми априорными понятиями, или трансцендентальными идеями. К ним относятся: Бог,
душа, бессмертие, свобода, мир. Эти идеи создает разум, который
работает с тем материалом сознания, который предоставил ему рассудок. Таковым являются: врождённые категории и созданные рассудком при посредстве категорий апостериорные понятия предметов.
В своей конструктивной деятельности разум может использовать из этих двух видов мыслительного материала только категории.
Апостериорные понятия, которые основаны на опыте, он оставляет в
распоряжении рассудка.
Разум конструирует априорные идеи следующим образом: категории связывают в восприятии каждый отдельный опыт с идеей о
«единстве всего возможного опыта». Но как в голове человека появляется сама мысль (идея) о «единстве всего возможного опыта»? На
это Кант отвечает: в силу поступательного развития мышления. Сначала рассудок строит суждения. Например: «Данный цветок ─ роза».
Разум связывает суждения между собой и выстраивает умозаключения. Например: «Данный цветок ─ роза. Роза ─ это кустарник.
Следовательно, данный цветок ─ кустарник». В составе умозаключения одно суждение становится меньшей посылкой, другое ─ большей.
Суть умозаключения состоит в том, что меньшая посылка подводится
под большую и обусловливается ею. Большая посылка остаётся при
этом необусловленной. Чтобы сделать и её обусловленной, необходимо построить новое умозаключение, в котором бывшая большая посылка становится меньшей и подводится под новую большую посылку.
Новая большая посылка также остаётся необусловленной и что
бы сделать её обусловленной, требуется выстроить новое умозаключение. При этом каждое следующее умозаключение даёт нам понятие
более высокого уровня общности, чем предыдущее. Например: «Роза
─ это кустарник. Кустарник ─ это растение. Роза ─ растение». «Кустарник ─ растение. Растение ─ это живой организм. Кустарник ─ это
организм». «Растение ─ организм. Организм ─ это материя. Следовательно, растение ─ это материя».
В итоге подобная цепочка умозаключений заканчивается таким понятием, которое охватывает собой всё то, что существует в
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этом мире. Так мышление с необходимостью приходит к такому всеобъемлющему понятию, объём которого соответствует идее «единства
всего возможного опыта». Такими всеобъемлющими понятиями и
выступают априорные идеи мира (космоса), души и Бога.
Трансцендентальными идеями всегда оперировала метафизика. Философия всегда стремилась постигнуть первоначало всего сущего и занималась поисками первопричины мира, из которой бы вытекал
весь ряд явлений физического мира. Метафизика, таким образом, пыталась найти единство мира.
Но Кант показывает, что это не больше, чем иллюзия. Его аргумент заключается в определении им разума. Разум ─ это способность ставить цель перед рассудком. Разум предписывает рассудку
направление его деятельности ─ достижение «такого единства, о котором рассудок не имеет никакого понятия и которое состоит в соединении всех действий рассудка в отношении каждого предмета в абсолютное целое» [41, с. 205].
Сам рассудок не способен к целостному «схватыванию» предмета. В мире опыта он переходит от одного явления к другому, например, он устанавливает, что явление А (следствие) обусловлено явлением В (причиной). Явление В, в свою очередь, обусловлено третьим явлением С, а С имеет в качестве своего условия явление D и так
далее до бесконечности. В этом и заключается научное познание, которое хочет установить причинную зависимость между явлениями,
охватить их как можно больше. Рассудок никогда не сможет завершить этот причинный ряд и дойти до первопричины, потому что в мире опыта все относительно и ничего абсолютного нет.
Но человеку свойственно стремиться к абсолютному знанию, и
рассудок всегда устремляется к поиску первопричины. Разум восходит к идее мира (космоса) тогда, когда рассудок видит в нем причину
всех явлений внешнего мира, к идее души он приходит тогда, когда
обнаруживает, что душа служит причиной внутреннего чувства, а к
идее Бога, когда желает постичь причину всех явлений вообще.
Конечная цель ─ первопричина ─ недостижима для рассудка.
Побуждаемый разумом, рассудок стремится к этой цели и выходит за
пределы опыта. Кант все время пытается доказать противоречивость
понятий рассудка, выходящих за пределы опыта. Например, если
взять идею мира в целом, то возникает удивительная вещь: оказывается, можно доказать справедливость двух противоречащих друг другу
утверждений, характеризующих свойства мира. Так, тезис о том, что
мир ограничен в пространстве и имеет начало во времени, так же до-
94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
казуем, как и противоположный тезис, согласно которому мир бесконечен в пространстве и не имеет во времени начала.
Рассудок порождает диалектическое противоречие, которое
говорит о том, что при конструировании понятия был нарушен основной закон мышления ─ закон тождества. Сама же диалектика характеризуется Кантом отрицательно ─ наличие диалектического противоречия говорит о том, что рассудок пытается конструировать не мир
опыта, а мир вещей самих по себе.
Кант показал, что понятия рассудка находят применение только в пределах внутреннего опыта. Тем самым, он, с одной стороны,
установил границы научного познания, а с другой стороны, показал
несостоятельность метафизики. Границы научного познания заключаются в том, рассудок не может выйти за пределы своего чувственного восприятия, если же он полагает, что с помощью понятий может
познавать внеопытные вещи, то он впадает в иллюзию, в которую всегда впадала метафизика, считавшая, что может познавать субстанции
─ Бога, мир, идею, форму.
Так Кант нанес удар по традиционной метафизике. Его философия оказалась слишком критической, она сузила содержание метафизики, лишила ее испокон веков присущих ей тем и вопросов. Он
сделал также вывод о невозможности ее существования в статусе науки. Метафизика, считал Кант, не должна претендовать на роль «царицы наук», высшей инстанции в решении проблемы бытия или истины.
Она возможна лишь как «природная склонность», не дающая отказаться от вечных вопросов о Боге, человеческой душе и мире в целом.
Кант изменил представление о сути и назначении метафизики: она не
должна называться онтологией, т.е. рассуждать о бытии вообще. Отныне онтологией должны теперь заниматься естественные науки.
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Контрольные вопросы
1. Назовите мировоззренческие и социально-культурные факторы, способствующие появлению науки Нового времени.
2. Раскройте роль Реформации в становлении науки Нового
времени.
3. Почему естествознание Нового времени называется механистическим?
4. Какие философские идеи Кузанского повлияли на развитие
науки Нового времени?
5. Что означают понятия абсолютного максимума и минимума
Кузанского и как они соотносятся между собой?
6. Почему Кузанский рассматривает мир только как потенциальную бесконечность, которая никогда не сможет стать абсолютной?
7. В прил. 1 приведен фрагмент из трактата Кузанского «Ученое незнание». Какие математические доказательства он демонстрирует для подтверждения принципа совмещения противоположностей?
8. Какая идея Кузанского подготовила «Копернианскую революцию» в астрономии?
9. На примере труда Коперника «О вращении небесных сфер»
(прил. 2) объясните, в чем заключается пересмотр Коперником геоцентрической системы мира Аристотеля–Птолемея?
10. Назовите натурфилософские идеи Бруно, способствующие
окончательному разрушению понятия античного космоса.
11. Рассмотрите связь метафизики Декарта (учения о двух субстанциях) с его представлением о природе как мертвом механизме.
12. Что означает принцип субъективной достоверности Декарта? Обоснуйте ваш ответ, используя произведение Декарта «Об основах человеческого познания» (прил. 3).
13. Какой метод познания природы предложил Декарт, и в чем
он заключался?
14. В чем состоит революционная роль Галилея в науке?
15. Какие познавательные принципы вводит Галилей в классическую механику? В ответе используйте отрывок из работы Галилея
«Диалог о двух главнейших системах мира ─ птолемеевой и коперниковой».
16. Какие основные положения физики Аристотеля были пересмотрены Галилеем?
17. В чем заключается мысленный эксперимент Галилея?
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18. Какую программу предложил Бэкон для восстановления
наук?
19. Какие заблуждения (идолы) существуют в науке?
20. Что означают понятия «наука фантастическая», «наука сутяжная» и «наука, подкрашенная и изнеженная» (по произведению
Бэкона «О достоинстве и приумножении наук», прил. 5)?
20. Почему и как нужно изучать, по мнению Бэкона, историю
науки и техники?
21. Почему историки науки и философы считают Лейбница
реформатором науки Нового времени?
22. Каковы философские представления Лейбница о природе?
Какое его учение является философским обоснованием математического естествознания?
23. Как решает Лейбниц проблему первотолчка в механике?
24. В чем заключается вклад Лейбница в математику?
25. Подтвердите мнение Лейбница о том, что нужно изучать
древнюю философию, цитатами из его произведений (прил. 6).
26. Какие ученые развивали в Новое время атомистическое
учение, и в чем оно заключалось?
27. Как решал Гассенди проблему первоначала мира в своей
работе «Свод философии Эпикура» (прил. 7)?
28. Назовите принципы физической атомистики Бойля. Каким
образом он их проводил в химии?
29. В чем состоит реформа в химии, проведенная Дальтоном?
30. Каковы философские принципы классической механики
Ньютона? Что такое Абсолютное пространство и Абсолютное время?
31. Какой опыт, по мнению Ньютона, доказывает существование Абсолютного пространства?
32. Назовите основные философские идеи эпохи Просвещения,
повлиявшие на дальнейшее развитие науки.
33. Охарактеризуйте сенсуализм как философское учение. Почему его критиковал Лосев?
34. Как объясняет Локк происхождение идей?
35. В чем заключается «Копернианский переворот» Канта в
учении о познании?
36. В чем заключается априоризм Канта (по его книге «Критика чистого разума», прил. 8)?
37. Охарактеризуйте смысл понятий пространства и времени
по Канту. Объясните их роль в познании.
38. Как мышление создает понятия по Канту?
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
39. Объясните роль чувств, рассудка и разума в познании.
40. Как Кант объясняет необходимость, выраженную в законах
экспериментально-математического естествознания? Откуда она берется?
41. Кант о границах познания в науке.
98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Темы рефератов
1. Развитие экспериментально-математического естествознания в
Новое время.
2. Философско-теологический контекст западно-европейского естествознания Нового времени.
3. Становление научной методологии в Новое время.
4. Взаимодействие философии и науки в Новое время.
5. Механистические представления философов и ученых о природе в Новое время.
6. Философские и естественно-научные представления о материи
в Новое время.
7. Натурфилософия Кузанского и ее влияние на становление науки Нового времени.
8. Неоплатоническое учение Бруно о бесконечности Вселенной и
всевозможных мирах.
9. Значение труда Коперника «О вращении небесных сфер» для
современной науки.
10. Развитие классической механики в трудах Галилея─Ньютона.
11. Пересмотр Галилеем физики Аристотеля и средневековой физики «импетуса».
12. Роль «картезианского сомнения» в познании.
13. Учение о методе в философии Декарта.
14. Экспериментальная философия Бэкона.
15. Программа восстановления наук Бэкона.
16. Лейбниц о природе истины.
17. Абсолютное пространство и Абсолютное время Ньютона.
18. Научные открытия Лейбница и Ньютона в области дифференциально-интегрального исчисления.
19. Вклад Декарта и Гюйгенса в развитие корпускулярных и волновых представлений о свете.
20. Атомистическая программа развития науки Нового времени.
21. Физическая программа развития науки Нового времени.
22. Математическая программа развития науки Нового времени.
23. Философия и наука эпохи Просвещения.
24. Эмпиризм Локка и его особенности
25. Философское обоснование Кантом западно-европейского естествознания Нового времени.
26. Трансцендентальная эстетика и аналитика Канта.
27. Соотношение практического и теоретического разума в философии Канта.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
Философия на протяжении всего Нового времени выступает
как целостная система знания, включающая в себя метафизику и зарождающуюся классическую науку, развивавшую философию природы. Теология все еще сохраняла свое влияние на метафизику и науку.
С метафизикой Нового времени было связано учение о Боге как гаранте единства мира и первоисточнике движения. Мир представал как
упорядоченный, подчиненный строгим законам движения механизм,
познаваемый с помощью универсального физико–математического
метода.
Для философской мысли данного периода были характерны
следующие тенденции.
1) Благодаря влиянию Декарта и его последователей (картезианцев) в XVII в. происходит сближение математики, физики и метафизики. Они выработали новые представления о материи, пространстве и движении по сравнению с физикой Аристотеля. Материя рассматривалась ими как протяженная субстанция и представляла собой
тело, все части которого можно измерить и описать с помощью математики. Декарт и картезианцы объясняли движение, не прибегая к допущению атомов и пустоты как философско-метафизических понятий
(хотя и допускали существование корпускулы как частицы вещества).
Источником движения выступал Божественный первотолчок, на основе которого Декарт создал закон сохранения импульса.
2) В XVIII в. начинается критика представлений Декарта о
беспредельной делимости материи и о сведении тела и пространства к
протяжению. Начинаются требования допущения пустоты для различения «тела» и «пространства» со стороны Гюйгенса и Гассенди. Эти
ученые начинают последовательно проводить принципы античной
атомистики в классическую механику для описания строения континуума.
В это же время механика Ньютона начинает оказывать сильнейшее влияние на трактовку таких понятий, как «материя», «движение», «пространство», «время» с точки зрения закона всемирного тяготения и всеобщего принципа действия и противодействия.
Ньютон и Лейбниц начинают критику картезианского понимания природы как мертвого механизма, лишенного внутренней активности. Эти мыслители пытались утвердить более динамичную и живую картину природы. Они видели сущность природы в силе, но при
истолковании самой силы они рассуждали по-разному. Ньютон был
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
склонен приписывать изначальную силу природы (всемирное тяготение) «чувствилищу Бога», напоминающему мировую душу неоплатоников, а Лейбниц видел источник силы в сотворенных монадах.
3) К концу XVIII в. возник вопрос: что же такое природа как
предмет математического естествознания? Может ли механика познать природу? Этот вопрос был самым острым для всех философов
Нового времени. Декарт и атомисты (Гюйгенс) исходили из представления о том, что природа лишена жизненной активности, и механика
познает природу так, как она существует сама по себе.
Лейбниц, напротив, наделял природу активностью монад и
считал, что не естествознание, а только метафизика может объяснить
первопричины природных явлений.
Кант предложил третье решение. Природа ─ это феномен, явление в сознании ученого. Она ─ конструкция его рассудка, поэтому
законы природы действуют не сами по себе, а в отношении к познающему «Я». Такой подход позволил ограничить притязания науки на
истину.
Если рассматривать взаимоотношения теологии, метафизики и
науки в XVII-XVIII вв., то следует отметить следующее.
Философская мысль постепенно начинает освобождаться от
влияния богословия. Сначала она проходит этап пантеистической натурфилософии, и объектом ее исследования становится природа.
Затем метафизика испытывает влияние естествознания и фактически сливается с ним, а ее центральной гносеологической проблемой становится вопрос о выборе метода познания природы. Рационалистический метод познания находится в тесной связи с метафизикой
(онтологией) и получает свое обоснование в философских системах
Декарта, Лейбница и Спинозы.
Но в XVIII в. под действием разрушительной критики сенсуализма, скептицизма и механистического материализма Просвещения
происходит отход от онтологии. Кроме того, эмпирический метод познания, восходящий к Бэкону, также требовал отступления от онтологии, поскольку эмпиризм выступал против приписывания понятиям
естествознания онтологического статуса, что было характерно для
схоластики.
Окончательный удар по метафизике нанес Кант. Он показал,
что ошибки старой метафизики, развиваемой в учениях Декарта,
Лейбница и Спинозы, связаны с выходом рассудочной деятельности
за пределы возможного опыта, когда рассудок пытается создать законченную картину мира. Но при этом он признавал необходимость и
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ценность метафизики как науки и считал её завершением культуры
человеческого разума. Свою задачу Кант видел в изменении метода
метафизики и создании новой метафизики, а также в определении
сферы ее применения. Философ не создал новую метафизику как систему знания, ограничившись исследованием функций рассудка и разума в познании. Но он отделил метафизику от естествознания, указав,
что предметы этих областей знания совершенно различны.
102
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Список литературы
1. Киссель, М.А. Христианская метафизика как фактор становления и прогресса науки Нового времени / М.А. Киссель // Философско-религиозные истоки науки. ─ М.: ИФРАН, 1997. ─ С. 265-318.
2. Ньютон, И. Математические начала натуральной философии /
А.Н. Крылов // Собр. тр. в 12 т. Т. 7. ─ М.-Л.: Изд-во АН СССР,
1936. ─ С. 299-452.
3. Ньютон, И. Оптика или трактат об отражениях, преломлениях, изгибаниях и цветах света / И. Ньютон. ─ М.: Гостехтеориздат,
1954. ─ 306 с.
4. Вебер, М. Протестантская этика и дух капитализма. Основные социологические понятия. / М. Вебер // Избр. произв. ─ М.: Прогресс, 1990. ─ С. 61-107.
5. Кузанский, Н. Охота за мудростью / Н. Кузанский // Собр.
соч.: в 2 т. Т. 2. ─ М.: Мысль, 1980. ─ С. 183-247.
6. Лосев, А. Ф. Философско-эстетическая основа Высокого
Возрождения / А.Ф. Лосев // Эстетика Возрождения. ─ М.: Мысль,
1978. ─ С. 328-337.
7. Кузанский, Н. Об ученом незнании / Н. Кузанский // Собр.
соч.: в 2 т. Т. 1. ─ М.: Мысль, 1979. ─ С. 47-184.
8. Коперник, Н. Малый комментарий относительно установленных гипотез о небесных движениях / Н. Коперник // Замечательные ученые. ─ М.: Наука, 1980. ─ С. 5-19 с.
9. Коперник, Н. О вращении небесных сфер / Н. Коперник. ─
М.: Наука, 1964. ─ 646 с.
10. Горфункель, А.Х. Джордано Бруно / А.Х. Горфункель. ─
М.: Мысль, 1965. ─ 208 с.
11. Бруно, Д. Избранное / Д. Бруно. ─ Самара: Агни, 2000. ─
592 с.
12. Койре, А. От замкнутого мира к бесконечной вселенной /
А. Койре. ─ М.: Логос, 2001. ─ 288 с.
13. Аристотель. О небе / Аристотель // Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. ─
М.: Мысль, 1981. ─ С. 263-378.
14. Гайденко, П.П. Культурно-исторический контекст научной
революции XVII-XVIII вв. / П.П. Гайденко // Эволюция понятия науки. ─ М.: Наука, 1987. ─ С. 5-12.
15. Асмус, В.Ф. Античная философия: физика и космология
Аристотеля / В.Ф. Асмус. ─ М.: Высшая школа, 1976. ─ 540 с.
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16. Галилей, Г. Диалог о двух главнейших системах мира –
птолемеевой и коперниковой / Г. Галилей // Избр. тр.: в 2 т. Т. 1. ─ М.:
Наука, 1964. ─ С. 3-326.
17. Галилей, Г. Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки / Г. Галилей // Избр. тр.: в 2 т.
Т. 2. – М.: Наука, 1964. ─ С. 314-678.
18. Бэкон, Ф. О достоинстве и приумножении наук / Ф. Бэкон //
Соч.: в 2 т. Т. 1. ─ М.: Мысль, 1977-1978. ─ С. 81-522.
19. Бэкон, Ф. Новый органон, или истинные указания для толкования природы / Ф. Бэкон // Соч.: в 2 т. Т. 2. – М.: Мысль, 1972. ─
С. 5-222.
20. Декарт, Р. Рассуждение о методе / Р. Декарт // Избр. произв. ─ М.: Госполитиздат, 1950. ─ С. 257-319.
21. Декарт, Р. Метафизические размышления / Р. Декарт //
Избр. произв. ─ М.: Госполитиздат, 1950. ─ С. 319-409.
22. Декарт, Р. Правила для руководства ума / Р. Декарт // Избр.
произв. ─ М.: Госполитиздат, 1950. ─ С. 77-171.
23. Декарт, Р. Начала философии / Р. Декарт // Избр. произв. ─
М.: Госполитиздат, 1950. ─ С. 409-545.
24. Платон. Государство / Платон // Филеб. Государство. Тимей. Критий. – М.: Мысль, 1999. ─ С. 79-421.
25. Гассенди, П. Свод философии Эпикура / П. Гассенди //
Соч.: в 2 т. Т.1 – М.: Мысль, 1966-1968. ─ С. 107-400.
26. Быховский, Б.Э. Гассенди / Б.Э. Быховский. ─ М.: Мысль,
1974. ─ 204 с.
27. Гюйгенс, Х. О движении тел под действием удара / Х.
Гюйгенс // Три трактата по механике. ─ М.: Изд-во АН СССР, 1951. ─
С. 211-246.
28. Гюйгенс, Х. Трактат о свете / Х. Гюйгенс. ─ М.-Л.: Объед.
научно-техн. изд-во НКТП СССР, 1935. ─ 172 с.
29. Становление химии как науки. Всеобщая история химии /
под ред. Ю.И. Соловьева. ─ М.: Наука, 1983. ─ 464 с.
30. Кедров, Б.М. Три аспекта атомистики / Б.М. Кедров //
Собр. соч.: в 3 т. Т 2. ─ М.: Наука, 1969. ─ С. 5-294.
31. Дальтон, Д. Сборник избранных трудов по атомистике
(1802-1810) / Д. Дальтон. – Л.: ГНТИХЛ, 1940. ─ 243 с.
32. Ацюковский, В. А. Эфиродинамические гипотезы /
В.А. Ацюковский. ─ М.: Петит, 2004. ─ 196 с.
104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
33. Вавилов, С.И. Принципы и гипотезы оптики Ньютона /
С.И. Вавилов // Успехи физических наук. ─ 1927. ─ Т. 7. ─ Вып. 2. ─
С. 87-106.
34. Лейбниц, Г.В. Письмо к Якобу Томазию о возможности
примирить Аристотеля с новой философией / Г.В. Лейбниц // Собр.
соч.: в 4 т. Т. 1. ─ М.: Мысль, 1982. ─ С. 97-103.
35. Лейбниц, Г.В. Против картезианцев, о законах природы и
истинной оценке движущих сил / Г.В. Лейбниц // Собр. соч.: в 4 т.
Т. 1. ─ М.: Мысль, 1982. ─ С. 47-52.
36. Майоров, Г.Г. Теоретическая философия Готфрида Лейбница / Г.Г. Майоров. ─ М.: МГУ, 1973. ─ 266 с.
37. Лейбниц, Г.В. Рассуждения о метафизике / Г.В. Лейбниц //
Собр. соч.: в 4 т. Т. 1. ─ М.: Мысль, 1982. ─ С. 125-163.
38. Лейбниц, Г.В. Монадология / Г.В. Лейбниц // Собр. соч.: в
4 т. Т. 1. ─ М.: Мысль, 1982. ─ С. 413-429.
39. Локк, Д. Опыт о человеческом разуме / Д. Локк // Избр.
философ. произв.: в 2 т. Т. I. ─ М.: Мысль, 1960. ─ С. 153-162.
40. Лосев, А.Ф. Дополнения к диалектике мифа / А.Ф. Лосев //
Документы русской истории. ─ 1996. ─ № 4 (23). ─ С. 115-129.
41. Кант, И. Трансцендентальная эстетика / И. Кант // Критика
чистого разума. ─ Симферополь: Реноме, 1998. ─ С. 50-67.
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
ФРАГМЕНТ ИЗ ТРАКТАТА «УЧЕНОЕ НЕЗНАНИЕ» [7, С. 58-69]
Кузанский использует символизм математики для разъяснения своего главного философского положения о совпадении противоположностей в бесконечности (мира и Бога). Для этого он пользуется следующим приемом: берет конечные геометрические фигуры и
проецирует их в бесконечность.
Сначала он закрепляет основание треугольника и приближает его вершину к бесконечно удаленной точке. При этом две боковые
стороны треугольника совпадают с прямой линией. Следовательно, в
бесконечности теряется различие между треугольником и прямой.
Затем он рассматривает круг и увеличивает его радиус до
бесконечности. При этом окружность распрямляется и переходит в
прямую линию.
Дальше он рассматривает пример с бесконечной прямой и доказывает, что бесконечная прямая и есть бесконечный треугольник.
Поскольку две стороны треугольника всегда больше третьей, и если
допустить, что третья сторона бесконечна, то две другие стороны
не могут быть меньше этой бесконечности, а значит, соответственно, и они бесконечны. Больше одной бесконечности ничего быть не
может, поэтому бесконечный треугольник приближается к бесконечной прямой.
Подобным образом Кузанский доказывает, что шар, прямая
линия, треугольник и круг в бесконечности совпадают в одно нераздельное тождество. Так же и в переносном смысле можно говорить
о простом максимуме (Боге) как максимальной действительности,
максимальном бытие и бесконечности, т.е. Боге, заключающем в себе
все конечные сущности (формы) вещей.
О том, что математика лучше всего помогает нам в понимании
разнообразных божественных истин
Все наши мудрые и божественные учителя сходились в том,
что видимое поистине есть образ невидимого, и что творца, таким образом, можно увидеть по творению как бы в зеркале и подобии. Возможность символически исследовать сами по себе непостижимые для
нас духовные вещи коренится в сказанном выше: все взаимно связано
какой-то ─ правда, для нас темной и [в точности] непостижимой ─
106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
соразмерностью, так что совокупность вещей образует единую Вселенную, и в едином максимуме всё есть само Единое.
Хотя всякий образ очевидно стремится уподобиться своему
прообразу, однако кроме максимального образа, который в силу единства природы есть то же самое, что и прообраз, нет настолько равного
прообразу образа, чтобы он не мог без конца становиться более подобным и равным прообразу, как уже ясно из предыдущего.
Поскольку разыскание ведется все-таки исходя из подобий,
нужно, чтобы в том образе, отталкиваясь от которого мы переносимся
к неизвестному, не было по крайней мере ничего двусмысленного;
ведь путь к неизвестному может идти только через заранее и несомненно известное. Но все чувственное пребывает в какой-то постоянной шаткости ввиду изобилия в нем материальной возможности.
Самыми надежными и самыми для нас несомненными оказываются поэтому сущности более абстрактные, в которых мы отвлекаемся от чувственных вещей, ─ сущности, которые и не совсем лишены материальных опор, без чего их было бы нельзя вообразить, и не
совсем подвержены текучей возможности.
Таковы математические предметы. Недаром именно в них
мудрецы искусно находили примеры умопостигаемых вещей, и великие светочи древности приступали к трудным вещам только с помощью математических подобий.
Боэций, ученейший из римлян, даже утверждал, что никому не
постичь божественной науки, если он лишен навыка в математике. Не
Пифагор ли, первый философ и по имени, и по делам, положил, что
всякое исследование истины совершается через число? Пифагору следовали платоники и наши первые учителя настолько, что Августин, а
за ним Боэций утверждали, что первоначальным прообразом творимых вещей было в душе создателя, несомненно, число.
Разве Аристотель, который, опровергая предшественников,
желал предстать единственным в своем роде, сумел показать нам в
«Метафизике» различие сущностей каким-то другим образом, чем в
сравнении с числами? Желая преподать свое учение о природных
формах ─ о том, что одна пребывает в другой, ─ он тоже был вынужден прибегнуть к математическим фигурам и сказать: «Как треугольник в четырехугольнике, так низшее ─ в высшем». Молчу о бесчисленных сходных примерах. Платоник Августин Аврелий, исследуя
количество души, ее бессмертие и другие высшие предметы, тоже
пользовался помощью математики. Наш Боэций счел этот путь самым
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
уместным и постоянно утверждал, что и всякое учение об истине охватывается множеством и величиной.
Если угодно, могу сказать короче: разве не с помощью математического доказательства пифагорейцам и перипатетикам только и
удалось опровергнуть отрицающее Бога и противоречащее всей истине мнение эпикурейцев об атомах и пустоте, доказав, что невозможно
прийти к неделимым и простым величинам, которые служили Эпикуру предпосылкой и основой всего его учения?
Вступая на проложенный древними путь, скажем вместе с ними, что если приступить к божественному нам дано только через символы, то всего удобнее воспользоваться математическими знаками изза их непреходящей достоверности.
Как мы намерены пользоваться математическими знаками
Но поскольку, как ясно из предыдущего, простой максимум не
может быть ничем из познаваемых или мыслимых вещей, то, намереваясь исследовать его через символы, мы должны вырваться за пределы простого уподобления.
В математике все конечно, иначе там даже воображением
представить было бы ничего нельзя. Если мы хотим воспользоваться
конечным как примером для восхождения к максимуму просто, то надо, во-первых, рассмотреть конечные математические фигуры вместе
с претерпеваемыми ими изменениями (passionibus) и их основаниями;
потом перенести эти основания соответственно на такие же фигуры,
доведенные до бесконечности; в-третьих, возвести эти основания бесконечных фигур еще выше, до простой бесконечности, абсолютно отрешенной уже от всякой фигуры.
Только тогда наше незнание непостижимо осознает, как нам,
блуждающим среди загадок, надлежит правильнее и истиннее думать
о наивысшем.
Действуя так и приступая к делу под водительством максимальной истины, вспомним сначала разные высказывания святых мужей и высочайших умов, занимавшихся математическими фигурами.
Благочестивый Ансельм сравнивал максимальную истину с бесконечной прямизной; следуя ему, мы обращаемся к фигуре прямизны, которую я изображаю в виде прямой линии.
Другие многоопытные мужи сравнивали преблагословенную
Троицу с треугольником о трех равных прямых углах; поскольку он,
как будет показано, обязательно должен иметь бесконечные стороны,
108
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
его можно назвать бесконечным треугольником. Мы следуем и за ними.
Третьи, пытаясь представить в математической фигуре бесконечное единство, называли Бога бесконечным кругом. А созерцатели
всецело актуального божественного бытия называли Бога как бы бесконечным шаром. Опять-таки, мы покажем, что и они правильно понимали величайший максимум, и что смысл у них всех один.
Об изменениях, претерпеваемых максимальной
и бесконечной линией
Итак, я утверждаю, что если бы существовала бесконечная линия, она была бы прямой, она была бы треугольником, она была бы
кругом и она была бы шаром; равным образом, если бы существовал
бесконечный шар, он был бы кругом, треугольником и линией; и то
же самое надо говорить о бесконечном треугольнике и бесконечном
круге.
Во-первых, что бесконечная линия будет прямой, очевидно:
диаметр круга есть прямая линия, а окружность ─ кривая линия,
бóльшая диаметра; если эта кривая тем меньше в своей кривизне, чем
большего круга окружностью она является, то окружность максимального круга, больше которого не может быть, минимально крива, а
стало быть, максимально пряма.
Минимум совпадает таким образом с максимумом. Даже и на
глаз видно, что максимальная линия с необходимостью максимально
пряма и минимально крива. Здесь не может оставаться ни тени сомнения, когда мы рассмотрим на фигуре сбоку, что дуга CD большего
круга больше отступает от кривизны, чем дуга EF меньшего круга, а
та больше отходит от кривизны, чем дуга GH еще
меньшего круга, почему прямая линия AB будет дугой максимального круга, который уже не может
увеличиться.
Так мы видим, что максимальная и бесконечная линия по необходимости совершенно прямая и
кривизна ей не противоположна; мало того, кривизна
в этой максимальной линии есть прямизна. Это первое, что требовалось доказать.
Во-вторых, как сказано, бесконечная линия
есть максимальный треугольник, круг и шар. Для
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
доказательства этого надо рассмотреть на конечных линиях, что заключено в возможности конечной линии; поскольку все, чем конечная
линия является в возможности, бесконечная линия есть в действительности, мы сможем увидеть искомое еще яснее.
Мы знаем прежде всего, что конечная линия по своей длине
может быть длиннее и прямее; а уже доказано, что максимальная линия ─ самая длинная и прямая. Потом, если линия AB будет обведена
вокруг неподвижной точки A, пока не придет в C, возникнет треугольник. Если вращение будет совершаться, пока B не придет в свое
начальное положение, возникнет круг.
Опять-таки, если В будет обведено вокруг неподвижного A до
точки, противоположной своему начальному положению, то есть до
D, то из линий AB и AD образуется одна непрерывная линия и будет
описан полукруг. Наконец, если этот полукруг будет обведен вокруг
неподвижного диаметра BD, то получится шар. И этот шар ─ последняя возможность линии, целиком переходящей в нем в действительность, потому что шар уже не заключает в себе возможности никакой
последующей фигуры.
Поскольку, таким образом, в возможности конечной линии заключены все эти фигуры, а бесконечная линия есть действительным
образом все то, возможность чего представляет конечная, то, следовательно, бесконечная линия есть и треугольник, и круг, и шар, что и
следовало доказать.
Так как ты, наверное, захочешь яснее убедиться, что бесконечное есть действительность всего, что заключено в возможности конечного, дам тебе совершенно удостовериться в этом.
110
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О том, что бесконечная линия есть треугольник
Воображение, неспособное выйти за пределы чувственных
вещей, не улавливает, что линия может быть треугольником, потому
что количественное различие обоих несоизмеримо; но для разума это
нетрудно.
В самом деле, уже доказано, что максимальным и бесконечным может быть только одно. Ясно также, раз всякие две стороны любого треугольника в сумме не могут быть меньше третьей, что если у
треугольника одна из сторон бесконечна, две другие будут не меньше.
Потом, поскольку любая часть бесконечности бесконечна, у треугольника с одной бесконечной стороной другие тоже обязательно будут
бесконечными. Но нескольких бесконечностей не бывает, и за пределами воображения ты трансцендентно понимаешь, что бесконечный
треугольник не может состоять из нескольких линий, хоть этот максимальный, не составной и простейший треугольник есть истиннейший треугольник, обязательно имеющий три линии, и, значит, единственная бесконечная линия с необходимостью оказывается в нем тремя, а три ─ одной, простейшей. То же в отношении углов: в нем будет
только один бесконечный угол, и этот угол ─ три угла, а три угла ─
один. Не будет этот максимальный треугольник и состоять из сторон и
углов, но бесконечная линия и угол в нем ─ одно и то же, так что линия есть и угол, раз весь треугольник ─ линия.
Понять это тебе поможет еще восхождение от количественного треугольника к не-количественному (non-quantum). Всякий количественный треугольник, как известно, имеет три угла, равные двум
прямым, и чем больше один угол, тем меньше другие. Хотя каждый
угол треугольника может увеличиваться только до двух прямых исключительно, а не максимально, в соответствии с нашим первым
принципом, однако допустим, что он увеличивается максимально до
двух прямых включительно, оставаясь при этом треугольником. Toгда
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
окажется, что у треугольника один угол, который есть три, и три образуют один. Точно так же ты сможешь убедиться, что треугольник есть
линия. Любые две стороны количественного тpeyгольника в сумме
настолько длиннее третьей, насколько образуемый ими угол меньше
двух прямых; например, поскольку угол BAC много меньше двух
прямых, линии BA и AC в сумме много длиннее BC. Значит, чем
больше этот угол, например, угол BDC, тем меньше линии BD и DC
превышают линию BC и тем меньше поверхность. Если допустить,
что этот угол приравняется двум прямым, весь треугольник разрешится в простую линию. Таким допущением, у количественных треугольников невозможным, пользуйся для восхождения к неколичественным, у которых, как видишь, невозможное для количественных становится совершенно необходимым. Отсюда тоже ясно, что
бесконечная линия есть максимальный треугольник, как и требовалось доказать.
О том, что этот треугольник будет кругом и шаром
Теперь покажем яснее, что треугольник есть круг. Допустим,
что треугольник ABC образован вращением линии AB вокруг неподвижного A до совпадения B с C. Нет никакого сомнения, что, если бы
линия AB была бесконечной и В описало полный круг, вернувшись к
началу, то получился бы максимальный круг, частью которого является BC. Но поскольку BC есть часть бесконечной дуги, BC есть прямая
линия; а так как всякая часть бесконечности бесконечна, то BC не
меньше всей дуги бесконечной окружности. Таким образом, BC будет
не только частью, но и совершенно всей окружностью, и, значит, треугольник ABC с необходимостью есть максимальный круг. Причем
окружность BC как прямая линия не длиннее бесконечной AB, раз
больше бесконечности ничего не может быть; не будут BC и AB и
двумя [отдельными] линиями, потому что не может быть двух бесконечностей. Стало быть, бесконечная
линия, являясь треугольником, есть
также круг, что и надо было установить.
Наконец, что бесконечная линия
есть шар, обнаруживается так. Линия
AB есть окружность максимального
круга и, больше того, сама круг, как уже
доказано. Согласно вышеизложенному,
она проведена в треугольнике от B до
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
C. Но BC ─ бесконечная линия, как тоже только что доказано; поэтому AB возвращается в C, совершая полный оборот вокруг себя самой.
Когда это происходит, из обращения круга вокруг себя с необходимостью возникает шар.
Итак, если выше доказано, что ABC есть круг, треугольник и
линия, то теперь мы доказали, что ABC есть также шар. Это мы и ставили целью разыскания.
О том, что максимум в переносном смысле, относится ко всему
как максимальная линия к линиям
Теперь, зная, что бесконечная линия в своей бесконечности
есть действительным образом все то, что заключено в возможности
конечной линии, мы можем в переносном смысле говорить о простом
максимуме, что он есть максимальным образом все то, что заключено
в возможности абсолютной простоты: все, что только возможно, то
этот максимум есть в максимальной действительности и не как осуществление возможности, а как максимальное бытие; так при получении треугольника из бесконечной линии эта линия есть треугольник
не в смысле его построения из конечной линии, а в действительности
такая линия уже и есть бесконечный треугольник, представляющий
одно и то же с линией. Кроме того, даже абсолютная возможность в
максимуме есть не иное что, как сама действительность максимума;
так бесконечная линия есть в своей действительности шар. Иначе в
не-максимуме: там возможность не есть действительность; так конечная линия не есть треугольник.
…И вот, перенесем наше умозрение ─ а мы его вывели из того,
что бесконечная кривизна есть бесконечная прямизна, ─ на простейшую и бесконечную сущность максимума. Она есть простейшая сущность всех сущностей; все сущности настоящих, прошлых и будущих
вещей всегда и вечно пребывают актуально в этой сущности, так что
все сущности ─ это как бы сама же всеобщая сущность; сущность всех
вещей есть любая другая сущность таким образом, что она есть одновременно и все они, и ни одна в отдельности; и как бесконечная линия
есть точнейшая мера всех линий, так максимальная сущность есть
точнейшая мера всех сущностей. Ведь максимум, которому не противоположен минимум, с необходимостью есть точнейшая мера всего ─
не больше любой вещи, поскольку минимум, и не меньше ее, поскольку максимум, ─ а все измеримое оказывается между максиму-
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мом и минимумом, так что бесконечная сущность есть вернейшая и
точнейшая мера всего.
И чтобы увидеть это еще яснее, подумай, что если бы одна
бесконечная линия состояла из бесконечного числа отрезков в пядь, а
другая ─ из бесконечного числа отрезков в две пяди, они все-таки с
необходимостью были бы равны, поскольку бесконечность не может
быть больше бесконечности. Соответственно, как одна пядь в бесконечной линии не меньше, чем две пяди, так бесконечная линия не становится по прибавлении двух пядей больше, чем по прибавлении одной. Мало того: поскольку любая часть бесконечности ─ тоже бесконечность, одна пядь бесконечной линии так же превращается во всю
бесконечную линию, как две пяди. Точно так же, раз всякая сущность
в максимальной сущности есть сама эта максимальная сущность, максимум есть не что иное, как точнейшая мера всех сущностей. Причем
не найти другой точной меры всякой сущности, кроме этой; ведь все
прочие недостаточны и могут быть точнее, как ясно показано выше.
114
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
ФРАГМЕНТЫ ИЗ ТРУДА КОПЕРНИКА «О ВРАЩЕНИИ
НЕБЕСНЫХ СФЕР» [9, С. 22-26]
Гипотеза Коперника была проста. Надо поменять в старой
птолемеевской системе Землю и Солнце местами, оставив только
Луну вращаться вокруг Земли. Но эта простая гипотеза была недоступна для понимания большинства современников Коперника. Первый
раз в истории науки наблюдатель был лишен своего привилегированного положения, и обсуждался вопрос о картине, наблюдаемой в другой (движущейся относительно наблюдателя) координатной системе. Такой шаг был революционным не только с точки зрения церкви –
Земля и человек перестали быть главными во Вселенной,– но и с точки зрения механики – никогда еще относительность движения не использовалась для решения конкретных задач. Поместив центр планетной системы на Солнце, Коперник сразу же упростил ее схему.
По схеме Коперника суточное движение неба объяснялось
вращением Земли вокруг своей оси, годичное движение – обращением
ее вокруг Солнца.
О том, свойственно ли Земле круговое движение,
и о месте Земли
Уже доказано, что Земля тоже имеет форму шара; полагаю, что
нужно посмотреть, не вытекает ли из ее формы и движение, а также
определить занимаемое ею место во Вселенной; без этого невозможно
получить надежную теорию небесных явлений. Большинство авторов
согласно с тем, что Земля покоится в середине мира, так что противоположное мнение они считают недопустимым и даже достойным осмеяния. Однако, если мы разберем дело внимательнее, то окажется,
что этот вопрос еще не решен окончательно, и поэтому им никак
нельзя пренебрегать.
Действительно, всякое представляющееся нам изменение места происходит вследствие движения наблюдаемого предмета или наблюдателя или, наконец, вследствие неодинаковости перемещений
того и другого, так как не может быть замечено движение тел, одинаково перемещающихся по отношению к одному и тому же (я подразумеваю движение между наблюдаемым и наблюдателем). А ведь Земля
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
представляет то место, с которого наблюдается упомянутое небесное
круговращение и открывается нашему взору.
Таким образом, если мы сообщим Земле какое-нибудь движение, то это движение обнаружится таким же и во всем, что находится
вне Земли, но только в противоположную сторону, как бы проходящим мимо; таким прежде всего будет и суточное вращение. Мы видим, что оно увлекает весь мир, за исключением Земли и того, что т.е
непосредственно окружает. А если допустить, что небо вовсе не имеет
такого движения, а вращается с запада на восток Земли, то всякий, кто
это серьезно обдумает, найдет, что все видимые восходы и заходы
Солнца, Луны и звезд будут происходить точно так же. Так как именно небо все содержит и украшает и является общим вместилищем, то
не сразу видно, почему мы должны приписывать движение скорее
вмещающему, чем вмещаемому, содержащему, чем содержимому. Такого мнения держались пифагорейцы Гераклит и Экфант и Никет сиракузянин у Цицерона, придавшие Земле вращение в середине мира.
Они действительно полагали, что звезды … заходят вследствие загораживания их Землей и восходят, когда она отступает.
Когда мы это допустим, то возникнет другое, не менее важное
сомнение о месте Земли, хотя почти все принимают и верят, что Земля
находится в середине мира. Поэтому если кто-нибудь станет отрицать,
что Земля находится в середине мира, или его центре, то все-таки допустит, что ее расстояние от центра не так уж велико, чтобы его можно было сравнивать с расстоянием до сферы неподвижных звезд, но
вместе с тем оно будет достаточно большим и заметным по отношению к орбитам Солнца и других светил, и будет считать, что их движение представляется неравномерным вследствие того, что оно определяется другим центром, отличным от центра Земли, то, пожалуй,
приводимая им причина неравномерности кажущегося движения не
будет нелепой.
Действительно, поскольку планеты наблюдаются и более близкими к Земле, и более удаленными, то это необходимо говорит о том,
что центр Земли не есть центр их кругов. Ведь никак не установлено,
Земля ли к ним подходит и уходит или они приближаются к ней и удаляются. Не удивительно также, если кто-нибудь, кроме упомянутого
суточного вращения, предположит у Земли и какое-то другое движение.
Мнение, что Земля вращается и даже имеет несколько движений и является одной из планет, как говорят, высказывал пифагореец
Филолай, незаурядный математик…
116
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О неизмеримости неба по сравнению с величиной Земли
А что вся столь большая громада Земли не имеет никакой значащей величины по сравнению с небом, можно понять из того, что
«ограничивающие» круги... делят всю небесную сферу пополам, чего
не могло бы быть, если бы величина Земли или расстояние от центра
мира были значительными по сравнению с небом. Действительно,
круг, делящий сферу пополам, проходит через центр этой сферы и является наибольшим из кругов, которые можно описать.
...Итак, горизонт всегда делит пополам зодиак, являющийся
большим кругом сферы. Но в сфере круг, пересекающий какой-нибудь
из больших кругом пополам, будет и сам большим кругом. Следовательно, и горизонт будет одним из больших кругов, а центр его, как
видно, совпадает с центром зодиака; хотя проведенная через центр
Земли линия необходимо будет отличаться от той, которая проведена
с ее поверхности, но вследствие неизмеримости неба по сравнению с
Землей они становятся похожими на параллельные прямые, которые
из-за чрезмерной удаленности конца кажутся одной линией, так как
промежуток между ними по отношению к их длине становится неощутимым для чувств, как то доказывается в оптике.
Такие рассуждения достаточно ясно показывают, что небо неизмеримо велико по сравнению с Землей и представляет бесконечно
большую величину: по оценке наших чувств Земля по отношению к
нему, как точка к телу, а по величине как конечное к бесконечному.
Ничего другого это рассуждение, очевидно, не доказывает, и, понятно,
отсюда не следует, что Земля должна покоиться в середине мира.
И гораздо более удивительным было бы, если бы в двадцать четыре
часа поворачивалась такая громада мира, а не наименьшая его часть,
которой является Земля...
Почему древние полагали, что Земля неподвижна
в середине мира и является как бы его центром
…древние философы и другими рассуждениями пытались доказать, что Земля находится в центре мира; в этом они видят важнейшую причину тяжести и легкости. Конечно, элемент Земли самый тяжелый и все весомые тела движутся к ней, стремясь к самой глубокой
ее середине. Поскольку Земля шаровидна, и к ней отовсюду движутся
по своей природе все тяжелые тела под прямым углом к ее поверхности, то они, если не были бы задержаны на ее поверхности, ринулись
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бы прямо к ее центру, так как прямая линия, встречающаяся под прямым углом с плоскостью горизонта в месте ее касания со сферой, ведет к центру сферы. Из того, что они движутся к центру, повидимому, следует, что тела в середине находятся в покое. Тем более,
следовательно, вся Земля будет находиться в середине и принимать в
себя все падающие тела; она в силу своего веса будет оставаться неподвижной. То же самое они пытаются доказать на основании законов
движения и его природы. Аристотель говорит, что единому и простому телу присуще и простое движение; из простых же движений одно
прямолинейное, другое круговое; из прямолинейных одно идет вверх,
другое вниз. Поэтому всякое простое движение идет или к середине
вниз, или от середины вверх, или вокруг середины, и это движение
круговое. Только земле и воде, которые считаются тяжелыми, следует
двигаться вниз, т. е. стремиться к середине; воздух же и огонь, обладающие легкостью, должны двигаться вверх и удаляться от середины.
И кажется вполне сообразным приписать этим четырем стихиям прямолинейное движение, а небесным телам предоставить вращаться
кругом середины. Так утверждает Аристотель.
Следовательно, если бы Земля, говорит Птолемей Александрийский, вращалась хотя бы только суточным движением, то необходимо
произошло бы противоположное сказанному. И это движение должно
было быть чрезвычайно стремительным, а скорость его ─ выше всякой
меры, так как в двадцать четыре часа нужно было бы описать всю окружность Земли. А то, что охвачено стремительным вращением, очевидно, совсем неспособно к воссоединению; даже соединенные его части рассеятся, если только не удерживаются каким-нибудь прочным
скреплением, и уже давно Земля, распавшись, разрушила бы самое небо
(что уже совсем смехотворно), а живые существа и другие неприкрепленные тяжести и подавно никак не могли бы остаться несброшенными
с нее. Также и отвесно падающие тела не могли бы двигаться по прямой
к назначенному им месту, которое уже ускользнет от них при такой быстроте. Точно так же облака и другие тела, висящие в воздухе, мы постоянно видели бы движущимися на запад.
Опровержение приведенных доводов и их несостоятельность
На основании этих и подобных им причин утверждают, что
Земля покоится в середине мира и что, вне сомнения, именно так дело
и обстоит. Действительно, если кто-нибудь выскажет мнение, что
Земля вращается, то ему придется сказать, что это движение является
118
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
естественным, а не насильственным. Все то, что происходит согласно
природе, производит действия, противоположные тем, которые получаются в результате насилия. Те вещи, которые подвергаются действию силы или напора, необходимо должны распасться и существовать
долго не могут. Все то, что делается согласно природе, находится в
благополучном состоянии и сохраняется в своем наилучшем составе.
Поэтому напрасно боится Птолемей, что Земля и все земное рассеется
в результате вращения, происходящего по действию природы; ведь
это вращение будет совсем не таким, какое производится искусственно или достижимо человеческим умом.
Но почему не предполагать этого в еще большей степени относительно Вселенной, движение которой должно быть во столько раз
быстрее, во сколько раз небо больше Земли?..
Но тогда зачем же еще нам сомневаться? Скорее следует допустить, что подвижность Земли вполне естественно соответствует ее
форме, чем думать, что движется весь мир, пределы которого неизвестны и непостижимы. И почему нам не считать, что суточное вращение для неба является видимостью, а для Земли – действительностью? И все это так и обстоит, как сказал бы Вергилиев Эней: «В море
из порта идем, и отходят и земли, и грады». Так при движении корабля в тихую погоду все находящееся вне представляется мореплавателям движущимся, как бы отражая движения корабля, а сами наблюдатели, наоборот, считают себя в покое со всем с ними находящимся.
Это же, без сомнения, может происходить и при движении Земли, так
что мы думаем, будто вокруг нее вращается вся Вселенная.
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 3
ФРАГМЕНТ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ДЕКАРТА «ОБ ОСНОВАХ
ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОЗНАНИЯ» [22, С. 82-96]
В этой работе Декарт доказывает главную идею рационализма – первенство разума по отношению к бытию и познанию. То, что
в основе бытия и познания лежит разум, Декарт доказал следующим
образом: в мире существует много вещей и явлений, которые непонятны человеку. Есть ли они? Каковы их свойства? Например: существует ли окружающий мир? Светит ли Солнце? Бессмертна ли душа? Есть ли Бог? Конечна ли Вселенная? В любом явлении, любой вещи можно усомниться, следовательно, сомнение реально существует, этот факт очевиден и не нуждается в доказательствах. Сомнение – свойство мысли, значит, человек, сомневаясь, – мыслит. Мыслить может реально существующий человек, следовательно, мышление является основой как бытия, так и познания. Поскольку мышление – это работа разума, то в основе бытия и познания может лежать только разум.
1. О том, что для разыскания истины необходимо, насколько
это возможно, поставить все под сомнение.
Так как мы были детьми, раньше чем стать взрослыми, и составили относительно предметов, представлявшихся нашим чувствам,
разные суждения, как правильные, так и неправильные, прежде чем
достигли полного обладания нашим разумом, то некоторые опрометчивые суждения отвращают нас от истинного познания и владеют нами настолько, что освободиться от них мы, по-видимому, можем не
иначе, как решившись хотя бы раз в жизни усомниться во всем том, по
поводу чего обнаружим малейшие подозрения в недостоверности.
2. О том, что полезно также полагать ложными все те вещи, в
которых можно усомниться.
Весьма даже полезно откинуть нам как ложные вещи, в которых мы можем допустить малейшее сомнение, с тем, что, если мы
найдем некоторые из них такими, которые, невзирая на принятую нами предосторожность, покажутся нам несомненно истинными, мы отметим их как и весьма достоверные, и легчайшие для познания.
3. О том, что для руководства нашими поступками мы не
должны следовать такому сомнению.
120
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Следует, однако, отметить, что я не предлагаю пользоваться
методом сомнения вообще, а лишь тогда, когда мы задаемся целью
созерцания истины. Ибо несомненно, что для руководства в жизни мы
часто вынуждены следовать взглядам, которые лишь вероятны, по той
причине, что случай совершать поступки почти всегда приходит прежде, чем мы можем разрешить все сомнения. И если по поводу одного
и того же предмета встречается несколько взглядов, то хотя бы мы и
не усматривали большей правдоподобности в одном из них, но, если
дело не терпит отлагательства, разум все же требует, чтобы мы избрали один из них и чтобы, избрав его, и в дальнейшем следовали ему,
как если бы считали его вполне достоверным.
4. Почему можно усомниться в истинности чувственных вещей (choses sensibles).
Но поскольку мы не преследуем тут иной цели, кроме заботы
об отыскании истины, мы усомнимся в первую очередь в том, имеются ли среди всех тех вещей, которые подпадают под наши чувства или
которые мы когда-либо вообразили, веши, действительно существующие на свете. Ибо мы по опыту знаем, сколь часто нас обманывали чувства, и, следовательно, неосмотрительно было бы чересчур полагаться на то, что нас обмануло хотя бы один раз. Кроме того, мы
почти всегда испытываем во сне видения, при которых нам кажется,
будто мы живо чувствуем и ясно воображаем множество вещей, между тем как эти вещи нигде больше и не имеются. Поэтому, решившись
однажды усомниться во всем, не находишь более признака, по которому можно было бы судить, являются ли более ложными мысли,
приходящие в сновидении, по сравнению со всеми остальными.
5. Почему можно сомневаться также и в математических доказательствах.
Станем сомневаться и во всем остальном, что прежде полагали
за самое достоверное; даже в математических доказательствах и их
обоснованиях, хотя сами по себе они достаточно ясны, ─ ведь ошибаются же некоторые люди, рассуждая о таких вещах. Главное же,
усомнимся потому, что слышали о существовании Бога, создавшего
нас и могущего творить все, что ему угодно, и мы не знаем, не захотел
ли он создать нас такими, чтобы мы всегда ошибались даже в том, что
нам кажется самым достоверным. Ибо, допустив, чтобы мы иногда
ошибались, как уже было отмечено, почему бы ему не допустить, чтобы мы ошибались постоянно? Если же мы предположим, что обязаны
существованием не всемогущему Богу, а либо самим себе, либо чемунибудь другому, то чем менее могущественным признаём мы винов-
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ника нашего существования, тем более будет вероятно, что мы так
несовершенны, что постоянно ошибаемся.
6. О свободе, в силу которой мы можем воздержаться от доверия к вещам сомнительным и тем самым уберечься от заблуждения.
Однако даже если создавший нас всемогущ и даже если бы
ему угодно было нас обманывать, мы находим в себе свободу, позволяющую нам по нашему усмотрению воздержаться от доверия к тому,
что нам не хорошо известно, и таким образом уберечься от всякого
заблуждения.
7. О том, что нельзя сомневаться, не существуя, и что это есть
первое достоверное познание, какое возможно приобрести.
Отбросив, таким образом, все то, в чем так или иначе мы можем сомневаться, и даже предполагая все это ложным, мы легко допустим, что нет ни Бога, ни неба, ни земли и что даже у нас самих нет
тела ─ но мы все-таки не можем предположить, что мы не существуем, в то время как сомневаемся в истинности всех этих вещей. Столь
нелепо полагать несуществующим то, что мыслит, в то время. пока
оно мыслит, что, невзирая на самые крайние предположения, мы не
можем не верить, что заключение: я мыслю, следовательно, я существую, ─ истинно и что оно поэтому есть первое и вернейшее из всех
заключений, представляющееся тому, кто методически располагает
свои мысли.
8. О том, что таким путем познается различие между душой и
телом.
Мне кажется, что это лучший путь, какой мы можем избрать
для познания природы души и ее отличия от тела. Ибо, исследуя, что
такое мы, полагающие теперь, что вне нашего мышления нет ничего
подлинно существующего, мы очевидно сознаем, что для того, чтобы
существовать, нам не требуется ни протяжение, ни фигура, ни нахождение в каком-либо месте, ни что-либо такое, что можно приписать
телу, но что мы существуем только потому, что мы мыслим. Следовательно, наше понятие о нашей душе или наши мысли предшествует
тому, которое мы имеем о теле, и понятие это достовернее, так как мы
еще сомневаемся в том, имеются ли в мире тела, но с несомненностью
знаем, что мыслим.
9. Что такое мышление.
Под словом мышление (cogitatio) я разумею все то, что происходит в нас таким образом, что мы воспринимаем его непосредственно сами собою; и поэтому не только понимать, желать, воображать, но
также чувствовать означает здесь то же самое, что мыслить. Ибо ведь
122
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
если я скажу: «я вижу» или «я иду» и сделаю отсюда вывод, что «я
существую», и буду разуметь действия, совершаемые моими глазами
или ногами, то заключение не будет настолько непогрешимым, чтобы
я не имел основания в нем сомневаться, так как я могу думать, что
вижу или хожу, хотя бы я не открывал глаз и не трогался с места, как
бывает подчас во сне и как могло бы быть даже, если бы я вовсе не
имел тела. Если же я подразумеваю только действие моей мысли или
моего чувства, иначе говоря, мое внутреннее сознание, в силу которого мне кажется, будто я вижу или хожу, то заключение настолько правильно, что я в нем не могу сомневаться, ибо оно относится к душе,
которая одна лишь способна чувствовать и мыслить каким бы то ни
было образом.
10. О том, что имеются понятия настолько ясные сами по себе,
что, определяя их по школьным правилам, их можно лишь затемнить,
и что они не приобретаются путем изучения, а рождаются вместе с
нами.
Я не стану объяснять некоторые другие термины, которыми
уже пользовался или намерен пользоваться в дальнейшем, так как не
думаю, чтобы среди тех, кто будет читать мои произведения, нашлись
столь тупые, что не смогут сами понять их значение. Кроме того, я
заметил, что философы, пытаясь объяснять по правилам их логики
вещи, сами по себе ясные, лишь затемняют дело. Сказав, что положение: я мыслю, следовательно, я существую, является первым и наиболее достоверным, представляющимся всякому, кто методически располагает свои мысли, я не отрицал тем самым надобности знать еще
до этого, что такое мышление, достоверность, существование, не отрицал, что для того, чтобы мыслить, надо существовать, и тому подобное; но, ввиду того, что это понятия настолько простые, что сами
по себе они не дают нам познания никакой существующей вещи, я и
рассудил их здесь не перечислять.
11. О том, что мы яснее можем познать нашу душу, чем наше
тело.
Для того же, чтобы узнать, каким образом познание нашего
мышления предшествует познанию тела, а также что оно несравнимо
очевиднее и что даже, не будь его, мы все же справедливо могли бы
заключить, что мышление наше таково, какое оно есть, отметим, что
при естественно присущем нашей душе свете совершенно очевидно,
что там, где ничего нет, нет и никаких качеств или свойств, а если некоторые из них мы видим, то там по необходимости должна иметься
какая-либо вещь, или субстанция, от которой они зависят. Тот же свет
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
показывает нам также, что мы лучше познаём вещь, или субстанцию,
чем больше отмечаем в ней свойств. А мы, конечно, относительно
нашей души отмечаем и много больше, чем относительно чего-либо
иного, тем более что нет ничего, побуждающего нас познать что-либо,
что еще с большей достоверностью не приводило бы нас к познанию
нашей мысли. Так, например, если в существовании земли я убеждаюсь благодаря тому, что касаюсь или вижу ее, то тем самым, и с еще
большим основанием, я должен быть убежден в том, что моя мысль
есть, или существует. И это по той причине, что можно думать, будто
касаешься земли, тогда как, может быть, и нет никакой земли, но невозможно, чтобы я, иначе говоря, моя душа, была ничем в то время,
когда она эту мысль имеет. Мы вправе заключить таким же образом
обо всех иных вещах, приходящих нам на ум, а именно что мы, которые их мыслим, существуем, хотя бы они были ложны или не имели
никакого существования.
12. Почему не все так познают.
Те, кто не философствовал методически, могли иметь на этот
предмет иные взгляды по той причине, что они никогда не проводили
достаточно тщательно различия между душой (mens) и телом. И хотя
они без затруднения полагали, что существуют в мире, и были в том
более уверены, нежели в чем-либо ином, однако, не принимая во внимание, что под самими собою, если речь шла о достоверности метафизической ─ им следовало понимать одну их мысль, они, напротив,
предпочли разуметь свое тело, которое видели глазами и осязали руками; телу же они ошибочно приписывали способность чувствовать.
Поэтому они и не познали ясно природу души.
13. В каком смысле можно сказать, что, не зная Бога, нельзя
иметь достоверного познания ни о чем.
Но когда душа, познав сама себя и продолжая еще сомневаться
во всем остальном, осмотрительно стремится распространить свое познание все дальше, то прежде всего она находит в себе идеи о некоторых вещах; пока она их просто созерцает, не утверждая и не отрицая
существования вне себя чего-либо подобного этим идеям, ошибиться
она не может. Она встречает также некоторые общие понятия и создает из них различные доказательства, столь убедительные для нее, что,
занимаясь ими, она не может сомневаться в их истинности. Так, например, душа имеет в себе идеи чисел и фигур, имеет также среди
общих понятий и то, что «если к равным величинам прибавить равные, то получаемые при этом итоги будут равны между собой», она
имеет еще и другие столь же очевидные понятия, благодаря которым
124
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
легко доказать, что сумма трех углов треугольника равна двум прямым, и т.д. Пока душа видит эти понятия и порядок, каким она выводит подобные заключения, она вполне убеждена в их истинности; так
как душа не может на них постоянно сосредоточиваться, то, когда она
вспоминает о каком-либо заключении, не заботясь о пути, каким оно
может быть выведено, и притом полагает, что Творец мог бы создать
её такой, чтобы ей свойственно было ошибаться во всем, что ей кажется вполне очевидным, она ясно видит, что по праву сомневается в
истинности всего того, чего не видит отчетливо, и считает невозможным иметь какое-либо достоверное знание прежде, чем познает того,
кто ее создал.
14. О том, что существование Бога доказуемо одним тем, что
необходимость бытия, или существования, заключена в понятии, какое мы имеем о Нем.
Далее, когда душа, рассматривая различные идеи и понятия,
существующие в ней, обнаруживает среди них идею о Существе всеведущем, всемогущем и высшего совершенства, то по тому, что она
видит в этой идее, она легко заключает о существовании Бога, который есть это всесовершенное Существо; ибо, хотя она и имеет отчетливое представление о некоторых других вещах, она не замечает в них
ничего, что убеждало бы ее в существовании их предмета, тогда как в
этой идее она видит существование не только возможное, как в остальных, но и совершенно необходимое и вечное. Например, воспринимая в идее треугольника как нечто необходимо в ней заключающееся то, что три угла его равны двум прямым, душа вполне убеждается,
что треугольник имеет три угла, равные двум прямым; подобным же
образом из одного того, что в идее существа высочайшего совершенства содержится необходимое и вечное бытие, она должна заключить,
что такое существо высочайшего совершенства есть, или существует.
15. О том, что в понятиях, какие мы имеем о прочих вещах, заключается не необходимость бытия, а лишь его возможность.
В истинности этого заключения душа убедится еще больше,
если заметит, что у нее нет идеи, или понятия, о какой-либо иной вещи, относительно которой она столь же совершенно могла бы отметить необходимое существование. По одному этому она поймет, что
идея существа высочайшего совершенства не возникла в ней путем
фикции, подобно представлению о некой химере, но что, наоборот, в
ней запечатлена незыблемая и истинная природа, которая должна существовать с необходимостью, так как не может быть постигнута иначе, чем как необходимо существующая.
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 4
ФРАГМЕНТ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ГАЛИЛЕЯ «ДИАЛОГ
О ДВУХ ГЛАВНЕЙШИХ СИСТЕМАХ МИРА ─ ПТОЛЕМЕЕВОЙ И КОПЕРНИКОВОЙ» [16, С. 242-247]
Данный фрагмент посвящен обсуждению вопроса о движении
Земли. В диалоге участвуют три человека, один из которых представляет самого Галилея (Сальвиати), другой (перипатетик Симпличио) защищает философию последователей Аристотеля, третий –
просвещенный человек со здравым смыслом (Сагредо), который является беспристрастным судьей.
Галилей проводит мысленные эксперименты и закладывает
основы современной динамики: принцип относительности и принцип
инерции. Он говорит: «Камень, выпущенный с мачты, всегда упадет
в одно и то же место корабля, неподвижен ли тот или движется с
какой угодно скоростью. Отсюда, так как условия Земли и корабля
одни и те же, следует, что из факта всегда отвесного падения камня
к подножью башни нельзя сделать никакого заключения о движении
или покое Земли». На языке математики это означает инвариантность законов механики по отношению к преобразованиям Галилея
(принцип относительности).
Принцип инерции доказывается с помощью идеального эксперимента. Галилей мысленно уменьшает угол наклона плоскости и
пренебрегает сопротивлением воздуха и трением. Он рассматривает
случай, когда угол наклона плоскости равен нулю и делает вывод о
том, что в отсутствии сил, действующих на шар, он будет бесконечно долго двигаться с постоянной скоростью или находиться в состоянии покоя.
...Сальвиати. Я также хочу, чтобы вы продолжали твердо держаться того, что явления на Земле должны соответствовать явлениям
на корабле; ведь если бы это оказалось несоответствующим вашей
цели, вам не жаль было бы изменить мнение. Вы говорите: так как,
когда корабль стоит неподвижно, камень падает к подножью мачты, а
когда движется, падает далеко от подножья, то, следовательно, и наоборот, из падения камня к подножью вытекает, что корабль стоит
неподвижно, а падение камня на некотором расстоянии доказывает,
что корабль находится в движении; а так как то, что происходит на
корабле, равным образом происходит и на Земле, то из падения камня
126
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
к подножью башни вытекает с необходимостью неподвижность земного шара. Не таково ли ваше рассуждение?
Симпличио. Совершенно верно, таково оно, изложенное в простой форме, которая делает его в высшей степени удобным для усвоения.
Сальвиати. Скажите же мне, если бы камень, выпущенный с
вершины мачты плывущего с большой скоростью корабля, упал в
точности в то же самое место, куда он падает, когда корабль стоит неподвижно, то какую службу сослужил бы вам этот опыт с падением
для решения вопроса, стоит ли судно неподвижно или же плывет?
Симпличио. Решительно никакой; точно так же, например, по
биению пульса нельзя узнать, спит ли кто или бодрствует, поскольку
пульс бьется одинаково как у спящих, так и у бодрствующих.
Сальвиати. Отлично. Производили ли вы когда-нибудь опыт
на корабле?
Симпличио. Я его не производил, но вполне уверен, что те авторы, которые его производили, тщательно его рассмотрели; кроме
того, причины различия столь ясны, что не оставляют места для сомнения.
Сальвиати. Возможно, что эти авторы ссылались на опыт, не
производя его; вы сами являетесь тому хорошим примером, когда, не
производя опыта, объявляете его достоверным и предлагаете нам на
слово поверить им; совершенно так же не только возможно, но и достоверно, что авторы поступали таким же образом, отсылая к своим
предшественникам и никогда не доходя до того, кто этот опыт проделал сам, ибо всякий, кто его проделает, найдет, что опыт показывает
совершенно обратное написанному, а именно, что камень всегда упадет в одно и то же место корабля, неподвижен ли тот или движется с
какой угодно скоростью. Отсюда, так как условия Земли и корабля
одни и те же, следует, что из факта всегда отвесного падения камня к
подножью башни нельзя сделать никакого заключения о движении
или покое Земли.
Камень, падающий с корабельной мачты, всегда попадает в
одно и то же место, движется ли корабль или стоит на месте.
Симпличио. Если бы вы отослали меня к иным доводам, а не к
опыту, то споры наши, я думаю, окончились бы не так скоро, ибо
предмет этот кажется мне столь недоступным для человеческого разума, что исключается возможность что-либо утверждать или предполагать.
Сальвиати. И, однако, я считаю возможным это сделать.
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Симпличио. Как же это, не проделав ни ста испытаний, ни даже одного, вы выступаете столь решительным образом? Я возвращаюсь к своему неверию и к убеждению, что опыт был произведен первоначальными авторами, которые на него ссылаются, и что он показывает то, что они утверждают.
Сальвиати. Я и без опыта уверен, что результат будет такой,
как я вам говорю, так как необходимо, чтобы он последовал; более
того, я скажу, что вы и сами также знаете, что не может быть иначе,
хотя притворяетесь или делаете вид, будто не знаете этого. Но я достаточно хороший ловец умов и насильно вырву у вас признание. Однако синьор Сагредо совсем умолк, хотя, мне кажется, я заметил какое-то движение, точно он хотел что-то сказать.
Сагредо. Я в самом деле хотел кое-что сказать, но любопытство, вызванное вашим заявлением, что вы вынудите синьора Симпличио открыть намеренно скрываемое от нас знание, заставило меня отложить всякое иное попечение; прошу вас осуществить обещанное.
Сальвиати. Лишь бы синьор Симпличио соблаговолил отвечать на мои вопросы, а за мной дело не станет.
Симпличио. Я буду отвечать то, что знаю, и уверен, что затруднений у меня будет мало, так как о вещах, которые я считаю ложными, думается, нельзя знать ничего, поскольку наука есть наука об
истинном, а не о ложном.
Сальвиати. Я не хочу ничего, кроме того, чтобы вы говорили
или отвечали только то, что сами достаточно знаете. Поэтому скажите
мне: если у вас имеется плоская поверхность, совершенно гладкая, как
зеркало, а из вещества твердого, как сталь, не параллельная горизонту,
но несколько наклонная, и если вы положите на нее совершенно круглый шар из вещества тяжелого и весьма твердого, например из бронзы, то что, думаете вы, он станет делать, будучи предоставлен самому
себе? Не думаете ли вы (как я думаю), что он будет неподвижным?
Симпличио. Если эта поверхность наклонна?
Сальвиати. Да, как мы и предположили.
Симпличио. Никоим образом не думаю, чтобы он остался неподвижным; наоборот, я уверен, что он сам собою двигался бы по наклону.
Сальвиати. Вдумайтесь хорошенько в свои слова, синьор Симпличио, ибо я уверен, что он будет пребывать в неподвижности в любом месте, куда бы вы его ни поместили.
128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Симпличио. Если вы, синьор Сальвиати, станете пользоваться
подобного рода предположениями, я перестану удивляться тому, что
вы сделаете совершенно ложные выводы.
Сальвиати. Значит, вы считаете совершенно достоверным, что
шар будет двигаться по наклону сам собой?
Симпличио. Разве в этом можно сомневаться?
Сальвиати. И вы считаете это неоспоримым не потому, что я
вам это внушил (ведь я старался убедить вас в противном), но на основании собственного суждения?
Симпличио. Теперь я понимаю вашу хитрость; вы говорили
так, чтобы испытать меня или подловить, как говорится в просторечии, а вовсе не потому, что думали так на самом деле?
Сальвиати. Именно. И как долго продолжал бы двигаться шар
и с какой скоростью? Заметьте, что я говорил о шаре совершенно
круглом и о плоскости совершенно гладкой, чтобы устранить все
внешние и случайные препятствия. Я хочу также, чтобы вы отвлеклись от сопротивления, оказываемого воздухом своему разделению, и
от всех случайных помех, какие могут встретиться.
Симпличио. Я все прекрасно понял и на ваш вопрос отвечу
так: шар продолжал бы двигаться до бесконечности, лишь бы продолжалась такая плоскость, и притом движением непрерывно ускоряющимся, ибо такова природа тяжелых движущихся тел, и чем больше
будет наклон, тем больше будет и скорость.
Сальвиати. Но если бы кому-нибудь захотелось, чтобы этот же
шар двигался по той же плоскости вверх, думаете ли вы, что он пошел
бы таким образом?
Симпличио. Самостоятельно нет, но втащить его или с силой
бросить вверх можно.
Сальвиати. А если бы он был приведен в такое движение насильственно переданным ему импульсом, каково и сколь продолжительно было бы его движение?
Симпличио. Движение шло бы, постепенно ослабевая и замедляясь, поскольку оно противоестественно, и было бы более продолжительным или более кратким в зависимости от большей или меньшей
крутизны подъема.
Сальвиати. Как будто вы объяснили мне сейчас случаи движения по двум разного рода плоскостям: на плоскости наклонной движущееся тело самопроизвольно опускается, двигаясь с непрерывным
ускорением, так что требуется применить силу для того, чтобы удержать его в покое; на плоскости, поднимающейся вверх, требуется сила
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
для того, чтобы двигать тело вверх, и даже для того, чтобы удержать
его в покое, причем сообщенное телу движение непрерывно убывает,
так что в конце концов вовсе уничтожается. Добавим еще, что, кроме
того, в том и другом случае возникает различие в зависимости от того,
больше или меньше наклон или подъем плоскости, причем при большем наклоне имеет место большая скорость, и наоборот, при поднимающейся плоскости то же тело, движимое той же самой силой, продвигается на тем большее расстояние, чем меньше высота подъема. А
теперь скажите мне, что произошло бы с тем же движущимся телом на
поверхности, которая не поднимается и не опускается?
Симпличио. Здесь мне нужно немного подумать над ответом.
Раз там нет наклона, то не может быть естественной склонности к
движению, и раз там нет подъема, не может быть противодействия
движению, так что тело оказалось бы безразличным по отношению
как к склонности к движению, так и противодействию ему; мне кажется, следовательно, что оно естественно должно оставаться неподвижным. Однако я совсем забыл, что синьор Сагредо еще совсем недавно растолковал мне, что это так и должно быть.
Сальвиати. Так, думаю я, было бы, если бы шар положить неподвижно; но если придать ему импульс движения в каком-нибудь
направлении, то что воспоследовало бы?
Симпличио. Воспоследовало бы его движение в этом направлении.
Сальвиати. Но какого рода было бы это движение: непрерывно
ускоряющееся, как на плоскости наклонной, или постепенно замедляющееся, как на плоскости поднимающейся?
Симпличио. Я не могу открыть здесь причины для ускорения
или для замедления, поскольку тут нет ни наклона, ни подъема.
Сальвиати. Так, но если здесь нет причины для замедления, то
тем менее может находиться здесь причина для покоя. Поэтому сколь
долго, полагаете вы, продолжалось бы движение этого тела?
Симпличио. Столь долго, сколь велика длина такой поверхности без спуска и подъема.
Сальвиати. Следовательно, если бы такое пространство было
беспредельно, движение по нему равным образом не имело бы предела, т. е. было бы постоянным?
Симпличио. Мне кажется, что так, если бы тело было из прочного материала.
Сальвиати. Это уже предполагается, поскольку было сказано,
что устраняются все привходящие и внешние препятствия, а разру-
130
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шаемость движущегося тела есть одно из привходящих препятствий.
Скажите мне, что именно считаете вы причиной того, что этот шар
движется по наклонной плоскости самостоятельно, а по плоскости
поднимающейся не иначе, как насильственно?
Симпличио. То, что тяжелые тела имеют свойство естественно
двигаться к центру Земли и лишь насильственно вверх к периферии,
наклонная же поверхность такова, что приближает к центру, а поднимающаяся удаляет.
Сальвиати. Следовательно, поверхность, которая не имела бы
ни наклона, ни подъема, должна была бы во всех своих частях одинаково отстоять от центра. Но из подобных плоскостей есть ли где такие
в мире?
Симпличио. Такие есть, ─ хотя бы поверхность нашего земного шара, будь только она вполне гладкой, а не такой, какова она на
самом деле, т. е. неровной и гористой; такова, например, поверхность
воды, когда она тиха и спокойна.
Сальвиати. Следовательно, корабль, движущийся по морской
глади, есть одно из тех движущихся тел, которые скользят по одной из
таких поверхностей без наклона и подъема и которые поэтому имеют
склонность в случае устранения всех случайных и внешних препятствий двигаться с раз полученным импульсом постоянно и равномерно?
Симпличио. Кажется, что так должно быть…
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 5
ФРАГМЕНТ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЯ БЭКОНА
«О ДОСТОИНСТВЕ И ПРИУМНОЖЕНИИ НАУК»
[18, С. 103-116]
Бэкон рассматривает различные заблуждения и препятствия
на пути развития науки и показывает ее патологию. Он относит к
ней «науку фантастическую», «науку сутяжную» и «науку, подкрашенную и изнеженную». «Наука фантастическая» ─ самый отвратительный вид искажения знания. Это ─ ложь и заблуждения,
разрушающие образ истины. Сюда относится готовность ученых
верить во что угодно: непроверенным фактам, рассказам, догмам,
авторитетам науки. «Наука сутяжная» представляет собой излишние ухищрения в споре. Речь идет о двух крайностях ─ новизне и необоснованности терминов в споре и догматизме, порождающем
ошибки. «Наука, подкрашенная и изнеженная» означает либо слишком пышный стиль, «усыпляющий разум», либо чересчур сжатый
стиль, приводящий к погоне за словами и благозвучностью.
Кроме указанных заблуждений существуют еще и другие,
достойные порицания. К ним можно отнести безудержное стремление к двум крайностям ─ старому и новому знанию, а также преждевременное превращений теорий в руководства и методы, неспособность к суждению и поспешность в решениях, стремление к поучающему стилю изложения и, наконец, самый опасный для ученого путь
─ отклонение от конечной цели науки.
…я хочу разделить на три категории все то бесполезное и ненужное в науке, что главным образом и дает повод для нападок на нее.
Мы называем бесполезным то, что является либо ложным, либо
вздорным, т. е. то, чему не хватает либо истинности, либо практической целесообразности, и считаем тех людей пустыми и легкомысленными, которые либо готовы верить ложному, либо интересуются
вещами пустяшными. Ведь любопытство касается либо самих вещей,
либо слов, т. е. речь идет о том, что либо усилия тратятся на ненужные вещи, либо слишком большое внимание уделяется словесной отделке. В связи с этим мне кажется в равной мере будет согласно как
с определенным опытом, так и с правильным пониманием положения
вещей, если будет установлено три вида извращений, которые дискредитируют науку. Первое – это, если можно так выразиться, «наука
132
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
фантастическая», второе – «наука сутяжная» и третье – «наука, подкрашенная и изнеженная», или можно сказать так: пустые мечтания,
пустые пререкания, пустые аффектации. Я начну с последнего.
Это извращение, суть которого состоит в том, что речь
становится слишком пышной (хотя некогда это и весьма ценилось),
особенно развилось во времена Лютера. Причина заключалась прежде
всего в том, что тогда, для того чтобы увлечь народ и произвести на
него впечатление, особенно необходимы были пылкость и выразительность речи на сходках, а это требовало доступного народу красноречия. Кроме того, сказывались ненависть и презрение тех времен к
схоластам, прибегавшим к весьма различным стилям и родам
речи и произвольно создававшим невиданные и чудовищные слова,
мало заботившимся об отделке и изяществе речи, поскольку они думали лишь о том, как бы избежать неясности и точно выразить смысл
своих положений. А в результате в последующий период большинство уже скорее заботилось о словах, чем о самих предметах, и очень
многие больше стремились к изяществу выражения, отточенности
периода, ритмике окончаний, блеску тропов, нежели к основательности содержания, силе доказательства, тонкости и изобретательности
в их нахождении или же точности суждений. Тогда-то и расцвел
пышный и расслабленный стиль португальского епископа Озория.
Тогда же Штурм без устали тратил бесконечные усилия на изучение
оратора Цицерона и ритора Гермогена. Тогда же Кар и Ашэм у нас в
Англии, превознося до небес Цицерона и Демосфена в своих лекциях
и сочинениях, увлекли молодежь к этому изящному и процветающему роду науки. А Эразм решил вывести свою насмешливую Эхо: «Десять лет потратил я на чтение Цицерона», а Эхо ответила ему: ─
«Осел». В это время наука схоластов повсюду стала вызывать только
презрение как примитивная и варварская. Одним словом, для тех времен характерны склонность и стремление скорее к разнообразию, чем
к основательности.
Таким образом, мы видим первую форму искажения науки в
том, что (как мы сказали) уделяют внимание главным образом словам,
а не самому делу, и, хотя я привел примеры этого, относящиеся к самому последнему времени, тем не менее в той или иной степени подобного рода пустяки нравились и раньше, да и в дальнейшем не потеряют своей привлекательности. Однако само по себе это не может
серьезно подорвать авторитет и значение науки даже в глазах необразованной толпы, ибо все видят, что сочинения ученых похожи на
первую букву рукописи, которая хотя и разукрашена разными нарисо-
133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ванными завитками и цветочками, однако же остается только одной
буквой. Наиболее удачным мне представляется сравнение этого увлечения словом со знаменитым безумством Пигмалиона, которое становится как бы символом этого увлечения. Ведь что такое слова, как
не образы вещей, и увлечение ими, если они не одухотворены силой
разума, не равнозначно ли любви к статуе?
И все же не следует поспешно осуждать тех, кто пытается
раскрыть и освятить темные и труднодоступные глубины философии
блеском своего стиля. Великолепные примеры этого дают сочинения
Ксенофонта, Цицерона, Сенеки, Плутарха, да и самого Платона. Их
польза весьма велика. Хотя этот стиль в какой-то мере мешает тщательному исследованию истины и живому стремлению к философии,
ибо очень скоро усыпляет разум и ослабляет жажду и пыл дальнейшего исследования, но, если кто-нибудь стремится использовать науку
для нужд общественной жизни (для развития искусства речи, умения
выступать в общественных местах, убеждать, доказывать и т. п.), тот
в изобилии найдет у этих авторов уже готовые прекрасные образцы на
любой подобный случай. Однако же излишества в словесном выражении настолько справедливо вызывают осуждение, что, подобно
Гераклу, который, увидев статую Адониса, любимца Венеры, в негодовании воскликнул: «Здесь нет ничего священного!», и все геркулесовы бойцы в науке, т.е. трудолюбивые и мужественные искатели
истины, легко отбрасывают подобные украшения и болтовню, ибо
в них нет ничего божественного.
Несколько разумнее другой стиль (хотя и он не вполне
свободен от тщеславия), который почти всегда приходит на смену
излишествам и пышной вычурности речи. Этот стиль выражается в
четких словах, кратких сентенциях, вообще в речи, скорее сжатой,
чем расплывчатой. В результате все, что пишется в таком стиле, представляется более значительным и умным, чем есть на самом деле.
Такой стиль очень широко представлен у Сенеки, несколько умереннее пользуются им Тацит и Плиний Младший, да и для нашего слуха
этот стиль с недавнего времени становится привычным. Он обычно
нравится людям не слишком умным (и даже придает какое-то достоинство сочинениям), однако люди, более подготовленные и образованные, с полным основанием его порицают, и его также можно считать своего рода извращением науки, ибо и он представляет собой
погоню за словами и их благозвучностью. Но уже достаточно сказано
о первом виде извращения наук.
134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Следующий вид извращения (intemperies) касается уже самого существа науки. Мы поставили его на второе место и назвали
сутяжной утонченностью, т.е. излишними ухищрениями в споре. Это
извращение несколько серьезнее того, о котором мы только что говорили. Ведь насколько факты важнее словесной отделки, настолько, с
другой стороны, опаснее несерьезность в делах, чем в словах. И в
этом отношении знаменитое осуждение науки апостолом Павлом в
равной мере может быть отнесено не только к его времени, но и к последующим временам и касается, как мне кажется, не только теологии, но и вообще всей науки: «Избегай невежественной новизны в
словах псевдонауки». В этих словах он называет два признака дурной
и ложной науки. Первый ─ это новизна и необычность терминов,
второй ─ догматизм, который неизбежно порождает возражения, а
затем приводит к препирательствам и спорам. Действительно, подобно тому, как большинство тел в природе сначала остаются целыми, а
затем обычно разлагаются и пожираются червями, здравое и серьезное познание природы довольно часто загнивает и разлагается, превращаясь в скурпулезные, пустые, нездоровые и (если можно так выразиться) червеподобные (vermiculatae) исследования, которые обладают, правда, каким-то движением и признаками жизни, но по существу гнилы и совершенно бесполезны. Этот род научных занятий, лишенный здравого смысла, получил особенное распространение у многих схоластов, располагающих большим количеством свободного
времени, наделенных острым умом, но очень мало читавших (ибо их
образование было ограничено сочинениями небольшого числа авторов, главным образом Аристотеля, их повелителя, а сами они всю
жизнь проводили в монастырских кельях). Почти ничего не зная в области естественной и гражданской истории, они из небольшого количества материи, но с помощью величайшей активности духа, служившего им своего рода ткацким челноком, соткали свою знаменитую, потребовавшую колоссального труда, ткань, которую мы находим в их книгах. Ведь человеческий ум, если он направлен на изучение материи (путем созерцания природы вещей и творений Бога),
действует применительно к этой материи и ею определяется; если же
он направлен на самого себя (подобно пауку, плетущему паутину), то
он остается неопределенным и, хотя и создает какую-то ткань науки,
удивительную по тонкости нити и громадности затраченного труда,
но ткань эта абсолютно ненужная и бесполезная.
Эта бесполезная утонченность или пытливость бывает двоякого рода – она может относиться либо к самому предмету (таким и яв-
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ляются пустое умозрение или пустые споры, примеров которых
можно немало найти и в теологии, и в философии), либо к способу и
методу исследования. Метод же схоластов приблизительно таков:
сначала по поводу любого положения они выдвигали возражения, а
затем отыскивали результаты этих возражений, эти же результаты по
большей части представляли собой только расчленение предмета,
тогда как древо науки, подобно связке прутьев у известного старика,
не составляется из отдельных прутьев, а представляет собой их
тесную взаимосвязь. Ведь стройность здания науки, когда отдельные
ее части взаимно поддерживают друг друга, является и должна являться истинным и эффективным методом опровержения всех частных возражений. Напротив, если вырвать отдельные аксиомы, подобно прутьям из связки, легко можно будет лишать их значения и
произвольно изменять или ломать их. И если о Сенеке говорили, что
он «словесными тонкостями разрушает значение фактов», то это же
можно с полным правом отнести к схоластам, сказав, что они «мелочностью вопросов подрывают твердыню науки».
Разве не разумнее было бы в большой зале зажечь одну большую свечу или люстру со множеством различных светильников, чтобы осветить сразу все пространство, вместо того, чтобы обходить каждый уголок с маленькой лампадой в руке? Но как похожа на это
деятельность тех, кто не столько стремится раскрыть истину с помощью очевидных доказательств, ссылок на авторитеты, сравнений,
примеров, сколько прилагает все усилия лишь к тому, чтобы уничтожить любое, самое малое сомнение, освободиться от самого незначительного заблуждения, разрешить все сомнения, и, порождая таким образом все время вопрос за вопросом, подобно лампаде в приведенном нами сравнении, освещает лишь одно место, остальное
же вокруг оставляет без внимания и ввергает в темноту. Этот род философии очень ярко характеризует миф о Сцилле, у которой лицо и
грудь прекрасной девушки, а внизу, как говорят, ее «опоясали чудища».
В общем-то у схоластов можно найти некоторые прекрасно
сформулированные и весьма верные открытия, но там, где дело доходит до дистинкций и анализа вместо плодовитого чрева, рождающего полезное и нужное для человечества, обнаруживается лишь
чудовищный лай пререканий и бесконечных вопросов. Поэтому совсем неудивительно, если такого рода наука даже у непросвещенной
толпы служит предметом презрения, ибо люди обычно склонны вообще отвергать истину из-за тех споров, которые ведутся вокруг нее,
136
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и считают, что все те, кто никогда не может договориться друг с другом, просто заблуждаются. И когда люди видят, как ученые сражаются друг с другом из-за вещей, не имеющих никакого значения, они
сразу же вспоминают слова Дионисия, сицилийского тирана: «Это ─
болтовня стариков, которым нечего делать». Тем не менее, совершенно очевидно, что, если бы схоласты в придачу к неистребимой жажде истины и неутомимой деятельности своего ума как можно больше
читали и изучали природу, они, конечно, стали бы великими учеными и в огромной степени способствовали бы развитию всех искусств
и наук. О втором роде искажения науки сказано достаточно.
Что же до третьего искажения, касающегося лжи и заблуждений, то это самое отвратительное из всех, потому что оно разрушает самое природу науки, которая есть не что иное, как образ истины.
Ведь истина бытия и истина познания ─ это одно и то же и отличаются друг от друга не более чем прямой и отраженный лучи. Этот
недостаток, таким образом, является двояким по своему характеру
или, лучше сказать, раздвоенным – это обман и доверчивость; вторая
обманывается, первый обманывает; и, хотя оба этих порока представляются противоположными по своей природе, один исходит от
какой-то хитрости, второй ─ от простодушия, однако же они, как
правило, сходятся, ибо, как говорится в стихотворении: «От любопытного прочь убегай, ибо он и болтун ведь».
Эти слова дают понять, что человек любопытный в то же
время и пустой человек; тот, кто легко верит, с удовольствием и обманывает. Ведь именно так, как известно, распространяются молва и
слухи: тот, кто легко им верит, с равной легкостью их распространяет.
Об этом мудро говорит Тацит в следующих словах: «Измышляют и
сами же этому верят» ─ так близки друг к другу желание обманывать
и с легкостью верить.
Эта готовность верить и принимать с легкостью что угодно
(подчас подкрепленная ложным авторитетом) бывает двух родов в
зависимости от объекта веры; ведь верят либо рассказу или факту (как
говорят юристы), либо какой-то догме. В первом случае мы видим,
как сильно повредило это заблуждение авторитету некоторых из церковных историй, которые слишком легкомысленно и доверчиво рассказывают о чудесах, совершенных мучениками, монахамиотшельниками и другими святыми, а также их мощами, гробницами, часовнями, иконами и т.п. Точно так же мы видим, что и естественная история включает много несерьезного материала, взятого без
всякого отбора и оценки, как об этом ясно свидетельствуют сочинения
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Плиния, Кардана, Альберта и большинства арабских авторов, книги
которых полны нелепых и фантастических рассказов, не только неточных и малообоснованных, но и заведомо лживых и явно вымышленных, что наносит огромный ущерб авторитету естественной философии в глазах людей строгих и здравомыслящих. И здесь, конечно, нужно воздать должное блестящей мудрости и добросовестности
Аристотеля, который, создав свою тщательно обоснованную и документированную историю животных, очень скупо примешивает сказочный материал и вымышленные факты; более того, он даже объединяет в особом небольшом сочинении все «удивительные слухи»,
которые он счел достойными упоминания, разумно полагая, что бесспорно истинное (которое, составляя прочный базис опыта, могло бы
быть положено в основу философии и науки) не должно неразумно
смешиваться с вещами не вполне достоверными, а с другой стороны,
редкое и необычное, представляющееся большинству невероятным, не
должно вообще отбрасываться, ибо не следует отнимать у потомков
возможности узнать об этом.
Другой вид легковерия, которое распространяется не на историю или повествование, а на науки и теорию, также двоякого рода,
т.е. речь идет о том, что мы слишком доверяем либо самим наукам,
либо деятелям этой науки. Самих же наук, опирающихся скорее на
фантазию и веру, чем на разум и доказательства, насчитывается три:
это ─ астрология, естественная магия и алхимия. Причем цели этих
наук отнюдь не являются неблагородными. Ведь астрология стремится раскрыть тайны влияния высших сфер на низшие и господства
первых над вторыми. Магия ставит своей целью направить естественную философию от созерцания различных объектов к великим
свершениям. Алхимия пытается отделить и извлечь инородные части
вещей, скрывающиеся в естественных телах; сами же тела, загрязненные этими примесями, очистить; освободить то, что оказывается связанным, довести до совершенства то, что еще не созрело. Но
пути и способы, которые, по их мнению, ведут к этим целям, как в
теории этих наук, так и на практике, изобилуют ошибками и всякой
чепухой. Поэтому и обучение этим наукам не является, как правило,
открытым, но обставлено всяческими сложностями и таинственностью.
Алхимии, однако, мы обязаны тем, что можно прекрасно понять из сравнения с басней Эзопа о земледельце, который перед смертью сказал сыновьям, что «он им оставил в винограднике богатый
клад золота, но не помнит точно, в каком месте закопал его». Тща-
138
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельно перекопав заступами весь виноградник, сыновья, правда, не
нашли никакого золота, но зато получили на следующий год богатейший урожай винограда потому что тщательно окопали корни виноградных лоз. Подобно этому неустанные труды и огромные усилия упомянутых химиков, потраченные на создание золота, как бы
зажгли факел для множества прекрасных изобретений и экспериментов, весьма полезных как для раскрытия тайн природы, так и для
практических нужд человечества.
Та же доверчивость, которая наделила известных авторов
своего рода диктаторскими полномочиями и правом издавать законы,
а не полномочиями сенаторов, лишь дающих советы, нанесла огромный ущерб науке и явилась, может, основной причиной, которая подавила ее, лишила жизни, обескровила и отняла возможность какого
бы то ни было развития. Именно поэтому случилось так, что в прикладных науках первые изобретатели создали сравнительно мало, а
время дополнило остальное, развило и усовершенствовало, в теоретических же науках первые авторы продвинулись очень глубоко, время
же большую часть из этого стерло и испортило. Так, мы видим, что
артиллерия, кораблестроение, типографское искусство вначале были
несовершенными, почти не оформившимися и весьма сложными для
тех, кто занимался этими искусствами, с течением же времени они
усовершенствовались и сделались более доступными. Напротив, философское учение и научные теории Аристотеля, Платона, Демокрита, Гиппократа, Евклида, Архимеда в трудах самих этих авторов
были великолепно изложены, но со временем выродились и утратили весьма значительную часть своего блеска. Причиной этого является то, что в прикладных науках в одном деле объединялось множество
талантов, в искусствах же и свободных науках таланты многих подчинялись одному, однако, следуя за ним, они чаще искажали его учение, чем раскрывали. Ибо подобно тому, как вода не поднимается
выше источника, из которого она вытекает, учение, идущее от Аристотеля, никогда не поднимается выше учения Аристотеля. И поэтому, хотя мы и не отказываемся от правила «Учащийся должен верить», к нему, однако, следует присоединить другое: «Выучившийся
должен руководствоваться собственным мнением». Ведь ученики
только временно обязаны верить учителям и воздерживаться от собственного суждения, пока не постигнут до конца науку, но они не
должны полностью отрекаться от свободы и обрекать на вечное рабство свой ум. Поэтому, чтобы покончить с этим вопросом, я добавлю
только следующее: пусть великим ученым честь воздается таким об-
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
разом, чтобы не лишать ее самого великого автора, отца истины ─
Времени.
Итак, мы выявили три искажения, или болезни науки; кроме
них существуют еще некоторые недомогания, не столько застаревшие
болезни, сколько вредные отеки, которые, однако, не настолько
скрыты и незаметны, чтобы не быть замеченными многими и не вызывать их порицания. Поэтому мы ни в коем случае не должны обойти
их молчанием.
Первое из них ─ это неумеренное стремление к двум крайностям ─ к старому и новому, и здесь дети времени плохо подражают
своему отцу. Ведь как Время пожирает потомков своих, так они пожирают друг друга. Старое завидует росту нового, а новое, не довольствуясь тем, что привлекает последние открытия, стремится совершенно уничтожить и отбросить старое. Известный совет пророка
должен здесь стать правилом: «Встаньте на древние пути и посмотрите, который из них прямой и правильный, и идите по нему».
Уважение к старому требует, чтобы люди, наконец, несколько задержались, встали на его основание и стали бы искать вокруг, какая дорога является лучшей; когда же путь будет точно известен, уже не
нужно оставаться на месте, а следует, не зная устали, шагать вперед. Действительно, правильно говорится: «Древнее время – молодость мира». И конечно, именно наше время является древним,
ибо мир уже состарился, а не то, которое отсчитывается в обратном
порядке, начиная от нашего времени.
Другое заблуждение, вытекающее из первого, выражается в
некоем сомнении и неверии в то, что теперь можно открыть что-то,
без чего мир мог так долго обходиться, как будто времени можно
сделать тот же упрек, какой Лукиан делает Юпитеру и остальным
языческим богам: удивляясь, почему, родив столько детей, они ни
одного из них не родили в его время, он с насмешкой спрашивает,
может быть, им уже по семьдесят лет или, может быть, они связаны
Паппиевым законом, запрещающим браки стариков?
Так, очевидно, и люди боятся, не стало ли время бесплодным и неспособным к рождению потомства. Мало того, легкомыслие и непостоянство людей лучше всего видны из того, что они, пока какой-то факт не окажется совершившимся, удивляются тому, что
это вообще возможно; когда же это все-таки произойдет, снова удивляются тому, как этого не произошло раньше. Так, поход Александра
в Азию сначала считался колоссальным и невероятно трудным предприятием, позднее же Ливию этот поход казался столь нетрудным,
140
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что он говорил об Александре: «Он всего лишь осмелился пренебречь пустыми слухами». То же самое выпало на долю Колумба в
связи с его плаванием на Запад. В науке же такие вещи случаются
значительно чаще, как это можно видеть на примере многих положений Евклида, которые до того, как они доказаны, кажутся удивительными, и с ними не так легко соглашаются, после же доказательства
разум путем некоего обратного действия (ретроакции, как говорят
юристы) воспринимает их как уже очевидные и познанные.
Еще одно заблуждение, родственное вышеупомянутому, ─ это
ошибка тех, кто считает, что из всех древних учений и течений, если
бы их восстановили и сопоставили, всегда сохраняется наилучшее
преимущественно перед остальными. Поэтому они воображают, что
если кто-нибудь заново начнет исследование и изучение, то он не может не прийти к какому-нибудь из отвергнутых, а затем утерянных и
забытых мнений, как будто толпа или даже ученые, стремящиеся угодить толпе, одобряют и принимают в первую очередь не то, что
более доступно и легко, а то, что основательно и имеет глубокие корни. Ведь время подобно реке, которая приносит к нам все легковесное
и пустое, плотное же и имеющее вес поглощает своими волнами.
Еще одно заблуждение, отличное от предыдущих, ─ это преждевременное и самонадеянное превращение тех или иных учений в
научные руководства и методы. Такая поспешность по большей части
приносит очень мало пользы науке или оказывается совершенно бесполезной для нее. Действительно, ведь точно так же, как юноши,
когда их тело окончательно сформировалось, уже больше почти не
растут, так и наука, пока она существует в афоризмах и наблюдениях,
может расти и развиваться, но, как только она оказывается
систематизированной и подчиненной определенному методу, она, вероятно, может принимать более изящный и ясный вид или же использоваться для практических нужд людей, но уже не может больше
развиваться и расти.
Заблуждение, следующее за тем, которое мы только что отметили, состоит в том, что сразу же после распределения отдельных наук и искусств по их классам большинство отказывается от обобщающего познания всей природы и от первой философии, а это наносит
величайший вред развитию науки. Вперед можно смотреть с башен
или других возвышенных мест, и невозможно исследовать более отдаленные и скрытые области какой-нибудь науки, стоя на плоской почве
той же самой науки и не поднявшись как бы на смотровую башню
более высокой науки.
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Следующее заблуждение вытекает из чрезмерного почтения и
чуть ли не преклонения перед человеческим интеллектом, заставившего людей отойти от изучения природы и научного опыта и витать
лишь в тумане собственных размышлений и фантазий. И Гераклит
правильно упрекнул этих знакомых всем псевдомыслителей и (если
можно так сказать) интеллектуалистов, которые, однако же, слывут
обычно за возвышенных и божественных философов: «Люди ищут
истину в своих микрокосмах, а не во Вселенной». Ведь они отвергают азбуку природы и не желают, как школьники, учиться на Божественных творениях. А если бы они поступали иначе, то, может быть,
смогли бы шаг за шагом, постепенно переходя от простых букв к слогам, подняться до свободного чтения книги сущего. Они же, напротив,
непрерывными усилиями ума настойчиво стремятся вызвать своего
гения, дабы он пророчествовал и изрекал предсказания, которым
они с удовольствием позволяют себя обманывать.
Следующее заблуждение, близкое к предыдущему, состоит в
том, что люди весьма часто пронизывают свои рассуждения и учения
некоторыми собственными взглядами и концепциями ─ теми, которыми они особенно увлечены, или связывают их с предметами, которыми они специально занимаются, и подчиняют все остальное
этому своему увлечению, как бы окрашивая им все, хотя это всего
лишь весьма обманчивый грим. Так, Платон примешал к своей философии теологию, Аристотель ─ логику, вторая школа Платона (т. е.
Прокл и др.) ─ математику. Ведь именно эти науки они особенно лелеяли и любили, как своих детей-первенцев. Алхимики же, опираясь
на небольшое число опытов у очага и плавильной печи, выковали
новую философию. И наш соотечественник Гильберт извлек из изучения магнита новое философское учение. Цицерон, разбирая различные мнения о природе души и дойдя до мнения музыканта,
который утверждал, что душа – это гармония, остроумно заметил:
«Этот не отступил от своего искусства». Об этом роде ошибок
удачно и умно говорит Аристотель: «Тот, кто обозревает немногое, легко выносит суждение».
Еще одно заблуждение ─ это неспособность к сомнению и
слепая поспешность, заставляющая принимать решение, не обдумав
как подобает до конца свое суждение. Ведь два пути размышления
ничем не отличаются от двух путей действия, о которых не раз упоминают древние: один, поначалу гладкий и легкий, в конце оказывается непроходимым, второй же, сначала трудный и неровный, если
несколько пройти по нему вперед, становится ровным и удобным.
142
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Точно так же и в размышлениях: если кто-нибудь отправляется от установленных положений, он приходит под конец к сомнению, если же
начинает с сомнений и терпеливо справляется с ними, через какое-то
время приходит к правильному выводу.
Аналогичная ошибка проявляется в методе изложения науки,
который по большей части является наставительным и поучающим, а
не свободным и естественным, скорее требующим от слушателей
веры, чем предоставляющим им возможность размышления и оценки.
Я, пожалуй, согласен, что в популярных обобщающих книжках, предназначенных для обучения, можно сохранить этот стиль изложения,
но в подлинных научных трактатах, по-моему, следует избегать обеих
крайностей ─ и крайности эпикурейца Веллея, ничего так не боявшегося, как показаться в чем-нибудь сомневающимся, и крайности Сократа и академиков, ставивших под сомнение все. Скорее нужно
стремиться к ясности, излагая материал с большей или меньшей категоричностью, в зависимости от того, хорошо ли он обоснован и подкреплен доводами.
Другие ошибки заключаются в тех целях, которые люди ставят
перед собой, и на достижение которых они направляют все свои усилия и труды. Ведь в то время, как наиболее добросовестные корифеи
науки, казалось, должны были бы прежде всего стремиться сделать
какое-нибудь выдающееся открытие в науке, которой они занимаются,
они, наоборот, считают достаточным оставаться только на вторых ролях, добиваясь славы тонкого истолкователя, сильного и энергичного
оппонента или опытного популяризатора, т.е. тех ролей, которые,
правда, могут увеличить кое-какие доходы и, так сказать, подати науки, но которые никогда не смогут увеличить основного достояния и
владений ее.
Но наиболее серьезная из всех ошибок состоит в отклонении
от конечной цели науки. Ведь одни люди стремятся к знанию в силу
врожденного и беспредельного любопытства, другие ─ ради удовольствия, третьи ─ чтобы приобрести авторитет, четвертые ─ чтобы
одержать верх в состязании и споре, большинство ─ ради материальной выгоды и лишь очень немногие ─ для того, чтобы данный от Бога
дар разума направить на пользу человеческому роду. Как будто наука
─ это ложе, на котором взволнованный и беспокойный ум мог бы
отдохнуть, или галерея, либо портик, внутри которых ум мог бы свободно прогуливаться, или башня, с высоты которой гордый и честолюбивый ум мог бы взирать на все вокруг, или крепость, либо бастион, предназначенные для сражений и битв, или доходная торговая
143
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лавка, а не богатое хранилище и сокровищница, созданные во славу
Творца всего сущего и в помощь человечеству. Ведь именно служение
этой цели действительно украсило бы науку и подняло бы ее значение, если бы теория (contemplatio) и практика соединились более
прочными узами, чем до сих пор. И это единение, конечно, должно
было бы стать таким же, каким является союз двух верховных планет,
когда Сатурн, покровитель спокойствия и созерцательного размышления, объединяется с Юпитером, покровителем общественного
рвения и деятельности. Впрочем, когда я говорю о практике и деятельности, я никоим образом не имею в виду науку прикладную и
стремящуюся к непосредственной выгоде. Ведь я прекрасно понимаю,
насколько это задерживало бы развитие и прогресс науки и напоминало бы о золотом яблоке, брошенном перед Атлантой: она нагнулась,
чтобы поднять его, и это помешало ее бегу.
Я также не собираюсь делать то, что, как говорят, сделал
Сократ: «Отозвать философию с неба, дабы обратилась она на земное», т.е. оставить в стороне физику во имя торжества моральной
философии и политики; ведь подобно тому, как небо и земля объединяются вместе для того, чтобы охранять жизнь человека и помогать
ему, такова же должна быть и цель обеих философий, которые должны, отбросив пустые спекуляции и все бессодержательное и бесплодное, сохранить лишь то, что прочно и плодотворно, чтобы тем самым
наука была не гетерой, служащей для наслаждения, и не служанкой
корысти, но супругой для рождения потомства, для радости и нравственного утешения.
Я, кажется, уже вскрыл и как бы рассек ударом скальпеля все
те вредные нарывы (или по крайней мере главнейшие из них), которые
не только препятствуют развитию наук, но и дают повод для их обвинения. Если, впрочем, я сделал это слишком болезненно, то следует
помнить пословицу: «Честны раны, нанесенные любящим, коварны
поцелуи недоброжелателя».
144
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 6
ФРАГМЕНТЫ ИЗ СОЧИНЕНИЙ ЛЕЙБНИЦА:
«О ФИЛОСОФИИ ДРЕВНИХ…»; «О ТОЙ ВЕЛИКОЙ ПОЛЬЗЕ,
КОТОРУЮ МОЖНО ИЗВЛЕЧЬ ИЗ ФИЛОСОФИИ
ПЛАТОНА…»; «О ТОМ, В ЧЕМ ФИЛОСОФИЯ АРИСТОТЕЛЯ
ЗАСЛУЖИВАЕТ ОДОБРЕНИЯ, А В ЧЕМ – ПОРИЦАНИЯ»;
«О ТОМ, ЧТО В ОТНОШЕНИИ ПРЕДПИСАНИЙ СТОИКОВ…»;
«О ПРЕВОСХОДНЫХ ОТКРЫТИЯХ, КОТОРЫЕ ОСТАВИЛИ
НАМ ДРЕВНИЕ МАТЕМАТИКИ…» [37, С. 190-201]
В этих сочинениях Лейбниц говорит о пользе древней философии как свода правила для жизни людей.
Древние мыслители заглядывали в глубинную сущность вещей.
Они высказывали мысли (Платон о Боге, уме и идеях, Аристотель ─ о
непрерывности в природе, Левкипп и Демокрит ─ о механической философии и вихрях материи, последователи Пиррона ─ об обмане
чувств. Пифагор и Аристарх ─ о системе мира, стоики ─ о добродетели и перипатетики ─ о государстве), в которых содержалось
«только наилучшее и наиболее истинное, наиболее прочное в своей
основе». Эти идеи были впоследствии развиты многими учеными, они
их возродили и упорядочили. Чтение древних философов «доставляет
подготовленному читателю великую пользу и великое наслаждение».
О философии древних, где речь идёт о создателях
корпускулярной философии и Пифагоре
Величайшие заслуги принадлежат древним и особенно грекам
также и в науках. Древнейший писатель Мосх Финикийский, повидимому, был изобретателем атомов, или, вернее, той философии,
которая объясняет явления природы движением невидимых частиц
материи. У Лаэрция имеется место, относящееся к последователю той
же философии Левкиппу, где последний пытается объяснить происхождение земного мира (orbis terrae) и прямо вводит некие вихри, из
которых механически производит даже тяжесть, так что приходится
удивляться, что Аристотель при таком свете предпочел оставаться
слепым. И я не сомневаюсь, что Демокрит самым ясным образом изложил многое из того, что сейчас или нам неизвестно, или что мы вынуждены исследовать заново. Но эти писания погибли, потому что
были не по вкусу толпе, которой больше нравятся легковесные пустя-
145
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ки. Я считаю по меньшей мере достойными внимания частые утверждения Демокрита о том, что в телесных вещах в действительности
существуют только пространство и материя (или, как он сам говорил,
пустое и неодушевленное (vacuum et inane)), а также фигуры и движения материи…Он установил то, что внушают нам современники, а
именно что звуки, цвета, теплота и другие чувственные качества суть
не истинные вещи, но феномены, зависящие от положения того, кто
ощущает, и от среды, ─ феномены, подобные радуге. Тяжесть и отклонения атомов и другие нелепости, по-видимому, должны быть
приписаны не Демокриту, а Эпикуру, который, хотя и был несравненно легковеснее Демокрита, однако легче нашел последователей.
Нет никакого сомнения, что величайшим из людей был Пифагор. Его целью было призвать людей к нравственному усовершенствованию, а его школа скорее была подобна ордену благочестивых, чем
множеству слушателей. Его замыслы были нацелены на улучшение
общества, поскольку в то время государства находились под гнетом
разного рода тираний или управлялись предприимчивостью невежественных плебеев; он же стремился к тому, чтобы дать народам правителей, умудренных в его философии и вооруженных спасительными
идеями.
Поэтому истины более важные он скрывал под формой мистерий, чтобы они только тем становились известны, кого он приближал
после своеобразного испытания пятилетним ученичеством. Этих
обычно обучал сам Пифагор, остальных же он чаще поручал своим
ученикам. Непосвященные слушатели приобщались только к экзотерическим беседам, которые были рассчитаны на их понимание и вместе с тем были полезны для житейской практики. И для них авторитет
Пифагора был вместо разума; а те, которые оказывались способными
на большее, назывались математиками, и им поручались причины вещей и доказательства, ибо всякое точное познание относительно любого рода вещей называется математикой, что для латинян означает
науку. И покуда был жив сам Пифагор, его планы были небезуспешными, так как многие города Италии или Великой Греции управлялись его соратниками и учениками. Но когда, возможно, после смерти
учителя, они переродились, и из-за того, что заботились только о людях своей секты, сами вызвали против себя ненависть, они были низложены народными восстаниями. В области физики Пифагору не принадлежит ничего, ибо я сомневаюсь, принадлежали ли самому Пифагору учения Тимея из Локр или Окелла из Лукании, первое из которых
изложено Платоном, а второе ─ Аристотелем.
146
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А из того, что он замышлял более глубокого, я бы назвал систему мироздания, приписываемую древними Пифагору, которая была
разработана Аристархом Самосским и, по-видимому, была не чужда
великому Архимеду, и которую спустя столько времени где-то у берегов Балтийского моря, к величайшему счастью, вновь вызвал к жизни
Николай Коперник. Что же касается теории чисел и геометрии, известно, насколько выдающимся был здесь Пифагор. Ему же приписываются и элементы теории музыки.
О той великой пользе, которую можно извлечь из философии
Платона в отношении познания Бога и души
О Платоне мы можем говорить нечто более достоверное, поскольку его сочинения сохранились. И его нужно изучать по этим сочинениям, а не по Плотину и Марсилио Фичино, которые, стараясь
везде говорить о чудесах и мистике, испортили учение этого мужа. И
меня поражает, что ученые обращают на это мало внимания. Не без
удивления перед человеческим тщеславием я заметил, что последующие платоники всё, что учитель говорил прекрасного, ученого и твердого о добродетелях и справедливости, о государстве, об искусстве
определения и разделения, о познании вечных истин, о понятиях, прирожденных нашему духу, замалчивают; а то, что у него оказалось двусмысленным и гиперболическим, когда он давал волю своему гению,
воздействуя на поэтическое восприятие, то, что он говорил о мировой
душе, об идеях, существующих вне вещей, об очищениях душ и Флегетонте, о пещере отраженных теней и тому подобном, охотно подхватывается этими хорошо известными учениками, искажается и отягощается многими новыми фантазиями. Бесспорно, Плотин, Ямвлих,
Порфирий, Филострат, да и Прокл и другие пифагорейцы и платоники
тех времен полностью предавались суевериям и постоянно рассуждали о чудесах оттого ли, что они заблуждались, или для того, чтобы
снискать себе уважение, или из зависти к христианам, с которыми они
конфликтовали. Если же какой-нибудь достойный читатель обратится
к самому Платону, он вынужден будет признать у него совершенно
святейшие нравственные предписания, глубочайшие размышления и
действительно вполне божественный способ высказывания, который
хотя и возвышен, однако предпочитает максимальной ясности простоту, и, признав это, испытает великое удовольствие.
Поэтому меня часто удивляло, что никто еще не выступил, кто
бы представил систему платоновской философии. Ведь и Франческо
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Патрици, человек незаурядного таланта, предварительно испортил
свой ум чтением псевдоплатоников. У Платона же самым замечательным (если не говорить о менее важном) является его утверждение, что
дух есть субстанция, обладающая самодвижением, или, что то же самое, свободная и сама себя побуждающая к действию, т. е. начало активности, в противоположность материи, которую он признает лишенной самостоятельной активности, в известной мере неопределенной и имеющей больше видимости, чем реальности, ибо многие свойства тел, такие, как тепло, холод, цвета, скорее суть феномены, чем
истинные качества. Поэтому Платон с полным основанием переориентировал мышление с этих смутных понятий на чистые понятия и утверждал, что всякое [подлинное] знание есть универсалии вечных вещей, т. е. что его предметом скорее являются эти вечные сущности,
чем связанные с материей и случайностью единичные вещи, которые
находятся в постоянном изменении. С полным основанием он утверждал, что чувства сообщают нам скорее иллюзии, чем истины, что дух
заражен знанием единичного, находится под влиянием телесного и
различных аффектов и только путем ясного познания вечных истин он
способен абстрагироваться от материи и достигнуть совершенства.
Что есть в нашем духе врожденные идеи, которые представляют универсальные сущности, а поэтому наше знание есть припоминание; наконец, что наше совершенство должно быть связываемо с какой-то
причастностью Богу. Все это, если его правильно истолковывать, действительно является очень верным и чрезвычайно полезным, и мне
неизвестен философ, который более верно, чем Платон, рассуждал бы
о бестелесных субстанциях, так что, конечно, достойно сожаления,
что столь возвышенные, столь верные учения так долго пролежали
под спудом каких-то нагроможденных над ними ненужностей.
О том, в чем философия Аристотеля заслуживает одобрения,
а в чем ─ порицания
Учение Аристотеля настолько известно, что не должно было
бы помешать краткости нашего изложения. Но, поскольку суждения
об этом муже так сильно разнятся между собой, и многие, особенно
юноши, оказываются среди стольких немеющих перед ним хвалителей сбитыми с толку, мы в согласии с нашей умеренностью выскажем
то, что, я полагаю, способно одинаково удовлетворить всем мнениям.
Известно, что Аристотель когда-то считался врагом веры, а впоследствии, когда он был допущен в школы, пользовался таким уважением,
148
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что ни одно другое учение не казалось более подходящим для защиты
положений веры. Его не только Аверроэс, но и Св. Фома и другие замечательные мужи считали чудом человеческой гениальности, и его
же повсюду сегодня высмеивают даже дети. Выскажу то, что представляется мне, т. е. тому, кто с ранних лет приобщился к учению перипатетиков, кто, достигнув зрелости, отнюдь не поверхностно изучил
Аристотеля, кто при этом уже ребенком упражнял независимость
мнений, а впоследствии увлекался математическими науками и экспериментами. К тому же, оказавшись вне академий и следуя весьма отличному от академического образу жизни, я не принадлежу к числу
тех, авторитет которых зависит от отношения к Аристотелю, и меня
нельзя оценивать в сравнении с теми, кто не знает учения древних и
доктрин, принятых в школах, и кто, чтобы не показаться слишком несведущим, их высмеивает.
Итак, сначала я установил, что Цицерон и Св. Фома, а также
другие достойнейшие люди вовсе не несправедливо восхваляли Аристотеля. То, что он писал о нравственности, весьма прекрасно и добыто из жизненного опыта, а также чрезвычайно полезно для юристов, а
потому должно быть признано теми молодыми людьми, которые собираются приступить к общественным занятиям, пусть даже оно не
учит человека той возвышенной добродетели, которую, по-видимому,
представляли себе Платон и Эпиктет, и которая близко соответствует
достижению христианского совершенства. И это тем менее удивляет
меня, что наука о морали ─ это дитя метафизики, и кто не лучшим образом думает о Божественном провидении и бессмертии души, тот
вынужден слишком большое значение придавать этой жизни.
А в политике и риторике Аристотель царствует полновластно,
оставив далеко позади себя всех древних, сведения о которых дошли
до нас. Кажется, что и в человеческие аффекты он также заглянул достаточно глубоко. В «Органоне» же он действительно дал образец
большого таланта, способного к открытию сокровенных истин и доказательств. Ибо если им, как сам я думаю, впервые были открыты известные теоремы о формах высказываний и силлогизмов, то нужно
признать, что он совершил великое деяние, заложив первоначальные
основы той науки, которая некоторым образом оживляет и делает
достоверными все остальные науки.
Однако о самом искусстве открытия и доказательства он имел,
кажется, недостаточно ясные представления, что обнаруживается в
его «Вторых аналитиках», утверждения которых являются весьма
темными и неясными и не подкрепляются никаким светом примеров.
149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вследствие этого многие перипатетики, люди, не лишенные познаний,
когда им казалось, что они не находят у самого Аристотеля ни одного
примера какого-то доказательства, превозносимого Аристотелем в
качестве важнейшего, думали, что философ собирался предложить
некую идею более высокой науки, которая оказывалась-де выше человеческого понимания. В этом я с ними не согласен, ибо я мог бы представить бесчисленные примеры доказательств, которым соответствуют правильно понятые аристотелевские установки (conditiones), хотя
сам Аристотель, возможно, недостаточно понимал их силу, поскольку
там, где особенно велика была возможность доказательства, он почти
ничего не доказывает и повсюду показывает себя не очень сведущим в
вопросах математики.
Физика Аристотеля состоит из трех частей: общей, средней и
специальной. Общая физика содержит составленные слушателями
книги его лекций. Хотя они и весьма неясно написаны и подчас в них
встречается кое-что пустое, сомнительной тонкости, все же следует
признать, что в основном в них содержатся превосходные идеи. И даже если я умолчу о том, что и пресловутые формы, повсюду ныне презираемые, имеют в сущности своей кое-что истинное, я высоко ставлю, прежде всего, его утверждение, что деление продолжается до бесконечности, и высказывания против атомов и пустоты. Положения
этих восьми книг, изложенные геометрическим способом, издал незаурядный математик Абдиас Трей, хотя он, кажется, не скрывает, что
его доказательства кое-где более слабы. Средняя физика Аристотеля,
содержащая в себе книги «О возникновении и уничтожении», «О небе
и метеорах», к которым можно добавить книгу «Об ощущении и
ощущаемом» и другие подобные книги, представляет весьма незначительную ценность. Ибо желание объяснить все подлунное, исходя из
четырех первичных качеств и комбинаций производных от них элементов, более приличествует забаве гения, чем серьезной науке, особенно если учесть, что он не объяснил, в чем состоит внутренняя природа этих качеств.
И тем не менее эта выдумка настолько понравилась Галену,
что он заразил ею всю медицину. Правда, нельзя отрицать, что идея
четырех элементов содержит в себе нечто истинное, ибо во всяком
случае верно, что мы чувственно воспринимаем четыре огромные телесные стихии: огонь, который разносит с собой солнечный свет; воздух, который окружает этот наш шар, и, конечно, воду и землю, на
которые разделяется поверхность земного шара. Но приписывать одним телам прирожденную тяжесть, другим ─ легкость, подлунным
150
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
телам ─ движение от центра и к центру, небесным ─ круговое; утверждать, что небесные тела лишены всякого изменения; составлять весь
мир, подобно луковице, из нескольких покровов (peiliculae), или нескольких хрустальных сфер, обращающихся вокруг самих себя, к каковым-де небесным сводам (uraniscum), как золотые окаймления наших колесниц, прикрепляются звезды, блуждающие для тех, кто внизу, и неподвижные для Всевышнего, приставлять к этим сферам разумные духи, (интеллигенции), единственной функцией которых является вращать их наподобие мельничных жерновов; наконец, связывать высший из разумных духов и интеллигенцию, удостоенную имени Бога, с последней сферой или первым двигателем, ─ все это, разумеется, во многих отношениях абсурдно и недостойно философа, а
Божественного величия и вовсе недостойно, так что, по мне, стеклянный шар Архимеда обнаруживает больше красоты и таланта, чем все
аристотелевское небо.
Трудно поверить, чтобы Аристотель всерьез так думал, но, поскольку он хотел создать школу, постольку он решил смело заявить в
отношении этих вещей, что никаких подтверждений того, что это ложно, никогда не будет найдено людьми. И хотя в вопросах метафизических и в последнем из физических он правильно добирается до первого
двигателя, делает он это мало сообразно своим принципам. Ведь если
элементы могут сами собой стремиться вверх или вниз, почему бы и
сферы сами собой не приводились в круговое движение? Потому-то
некоторые из учеников добавляли к остальным девятую подлунную
интеллигенцию, которая, дескать, приводит в движение элементы; а
некоторые думали, что этот действующий в нас разум, о котором Аристотель писал, что он приходит извне и является отделимым, есть либо
указанная интеллигенция, либо душа подлунного мира.
Но я думаю, что Аристотель писал об этих вещах между прочим, вовсе не имея надежды раскрыть истину. То, что он оставил относительно души, и глубже и, добавлю, более истинно. Однако все это
кажется более темным и менее полным и завершенным. И это учение
об активном разуме (inteliectus agent) заслуженно вызывает то подозрение, что Аристотель якобы только общий всем ум признавал бессмертным, а собственную душу каждого ─ смертной. Наконец, то, что
философ дал в специальной физике, прежде всего относительно происхождения и частей животных, содержит в себе много прекрасного,
чему и сам Гарвей придавал большое значение. Отсюда явствует, что
он был выдающимся дарованием и имел высокие заслуги в тех науках,
которым он серьезно предавался.
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О том, что в отношении предписаний стоиков, касающихся
добродетелей, нужно следовать за предписывающими только
в том, что остается в силе. О том, что воскресили наши
современники и о том, что от тех, которые не уверены в будущей
жизни, не может быть получено ничего лучшего
По-видимому, не вполне достойно думали о машине универсума (Uneversi Machina) также и стоики; однако, с другой стороны,
они намного яснее высказывались о провидении как правителе, а
судьба для них была, как я полагаю, не чем иным, как порядком,
предписанным провидением. Ибо как же они еще связывали Бога с
судьбой, если они верили, что Он располагает и управляет вещами?
Признаюсь, однако, что мы не можем судить об их доказательствах
достаточно точно, а поэтому нужно принять более доброжелательные
интерпретации.
А моральные предписания Стои были, кажется, как раз теми,
которые воскресили в наше время некоторые выдающиеся люди. А
именно, они учили, что добродетель состоит в том, чтобы мы во всем
действовали согласно с разумением и чтобы никакие потрясения не
смогли заставить нас изменить этой установке. Что мы будем счастливы, даже когда на нас обрушатся все несчастья, если будем думать,
что мы правильно пользуемся нашим духом (animus), который один
только находится в нашей власти, и что мы также потому должны
быть довольны, что бессмысленно было бы терзать себя понапрасну.
Я признаю, что в каком-то смысле все это верно, и не сомневаюсь, что
посредством упражнения можно добиться того, чтобы потеря внешних вещей и самые страдания тела если не меньше чувствовались, то
во всяком случае оказывали меньшее на нас влияние и не приводили
дух в замешательство, покуда он владеет собой.
Ведь почему бы разумение, укрепленное дисциплиной, не
могло достигнуть того, чего подчас могли достигать наслаждение местью и неоправданная доверчивость псевдомучеников, а именно радости среди мучений? И это имело бы место, даже если мы уничтожались бы с разрушением тела. И ничего лучшего не могло быть предложено теми философами, даже новыми, которые лишь устанавливают отделение души от тела. Но, помимо этого, ничего о будущей жизни сказать не решаются, чем то, что допускали и упомянутые философы, стоики, согласно которым, кажется, душа после смерти возвращается к началу мира или соединяется с другим телом, ничего не помня
о деятельности, совершенной в предыдущем теле, подобно тому, как
152
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
материя тел остается той же материей, сменяя свои формы. Ибо никакие субстанции в мире не являются преходящими, преходящими являются их модификации. Однако такой способ сохранения души, ─ а
подобно этому и полено сохраняется, когда его сжигают, ─ ничуть не
лучше ее уничтожения.
И те, кто предлагает такое бессмертие, не имеющее никакого
отношения к руководству жизни, кажутся мне подобными Эпикуру,
который, упразднив провидение, оставил богов, хотя для их почитания уже не было никакой причины.
Тем не менее, они заслуживают похвалы за то, что придумали
способ, который позволял все же некоторым оставаться в какой-то
мере удовлетворенными, исходя из указанных допущений, ─ способ,
отличающийся только по названию от той безмятежности духа, которую проповедовал Эпикур. Но если кто, доверившись Божественному
руководству, всерьез будет думать о том, что бессмертная душа, находящаяся в руках и под защитой Бога, может только сама себе причинять вред и что Бог тем, кто Его любит и кто почитает добродетель,
предуготовил величайшее счастье, ─ тот, обретя дух, не только довольный среди всех бедствий, но и радующийся всему тому, что совершается легче и полнее уже теперь, на земле, проведет такую счастливую жизнь. Кажется, что и стоики то и дело склонялись к этому, на
что, по-видимому, хотя и весьма неясно, указывают некоторые высказывания Эпиктета, императора Антонина … и Сенеки. Платон же выразил то же самое гораздо более ясно.
О превосходных открытиях, которые оставили нам
древние математики
Очевидно, что греки в математических науках превосходили
других. Известно, что Пифагор разработал науку о числах, установил
принципы (elementa) геометрии и теории музыки. Говорят, что Платон
был первооткрывателем такого анализа, в котором искомое предполагается как бы уже найденным и, исходя из этого, происходит переход
к данным. А что это правда, и древним было небезызвестно то искусство, которое сегодня называют алгеброй, и геометрическое исчисление с помощью букв, которое ныне вошло в употребление, доказывает
не только то, что они дали в учении об отношениях и пропорциях, и
не только «Арифметика» Диофанта, но и открытие и постановка ряда
весьма трудных задач, к которым, по-видимому, они не могли легко
прийти иначе, чем осуществляя с помощью конических сечений и ли-
153
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нии конхоид или циссоид нахождение двух средних пропорциональных и трисекцию угла. Поэтому представляется, что они обладали
знанием о «местах» (loci), или кривых линиях, и это хорошо демонстрируют Аполлоний и Папп. Но поскольку они не уделяли должного
внимания тем построениям, которые требовали для своего исполнения
не линейки и простого циркуля, а сложных инструментов, постольку
они меньше внимания уделяли трактовке линий более высоких порядков.
А той, более специальной геометрией, которая состоит в употреблении неделимых и бесконечных для измерения криволинейных
фигур и которая совершенно отлична от общеизвестного анализа и
алгебры, владел один только Архимед. Но он намеренно утаил этот
метод, и, право же, никто из древних, насколько известно, не разрешил ни одной проблемы с помощью Архимедова искусства, за исключением, пожалуй, того, кто открыл квадратриссы. Однако это искусство не могло ускользнуть от проницательности людей нашего века.
Но если бы даже древние не оставили нам ничего другого,
кроме «Начал» Евклида, они все же заслуживали бы от человеческого
рода большего уважения, чем может казаться толпе. Из всех деяний
европейцев ничто так не поразило китайцев, как эти неопровержимые
доказательства, ничего подобного которым они не видели и о которых
многие и из наших эрудитов, никогда их внимательно не рассматривавших, имеют не большее представление, чем слепые о цветах. Ведь
многие, как я вижу, воображают себе, что геометры открывают теоремы посредством проб и опытов, и сам Иосиф Скалигер, человек, поражающий своей ученостью и отнюдь не несведущий в геометрии,
полагал, что квадратура параболы была открыта Архимедом благодаря случайному взвешиванию деревянной параболы, и лишь потом было найдено доказательство.
Отменно сказано! Отсюда происходит, что те люди, которые
мало касались этого поприща, имеют недостаточное понятие о том,
что есть истина и что есть доказательство, и склоняются к скептицизму, довольствуясь легковесными восприятиями. Поэтому мы должны
быть чрезвычайно благодарны древним за то, что они оставили нам
строго написанные книги. Не будь их, я уверен, что мы имели бы какую-то вероятностную и «эмпирическую» геометрию более низшего
разряда, которой я, помнится, пользовался на свой страх и риск еще
ребенком, когда хотел получить квадратуру круга, думая, что его сегменты пропорциональны описанным прямоугольникам ─ мнение, которого я долго придерживался, покуда не занялся этими исследова-
154
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ниями серьезно. Такой же была та геометрия, которой пользовались
кардинал Кузанский, Оронций Финейский и другие полугеометры.
Она была полна ошибок и спорных утверждений, и, возможно, людям
тогда не больше пришло бы на ум, что в геометрии можно писать доказательно, чем сегодня им приходит на ум то, что мною теперь впервые будет показано, а именно, что подобный неопровержимый способ
рассуждения имеет место во всякой аргументации и что в философии
со спорами можно покончить так же, как и в геометрии, ─ посредством исчисления.
Но вернемся к математическим сочинениям древних, перечисление которых, поскольку их число достаточно велико, не имеет
смысла, особенно если учесть, что эту область ученые мужи давно
уже освоили. Стоит напомнить о том, что было бы, по-видимому, желательно, чтобы все из того, что остается еще неизданным, постепенно появлялось на свет. Меня удивляло, что среди изданных древних
теоретиков музыки был опущен Птолемей, который может считаться
их главой. В конце концов Птолемея опубликовал достославный Джон
Валлис, освободив меня от этой мысли, на которой, если бы когданибудь нашлось время, ради упражнения, дабы прерванные исследования греческих наук полностью не прекратились, я собирался сосредоточиться, ободряемый Маркардом Гудием, который, приобретя
почти невероятную подготовку в самой изысканной учености, великодушно представил свой «Кодекс».
До сих пор ожидают своей очереди сочинения Герона, и их
было бы небесполезно свести в одно собрание. Все еще ждет своего
издателя и вождь древних арифметиков Никомах из Геразы, на которого другие писали комментарии. Мы ждем от Исаака Фоссия завершения географии древних, а от Петра Даниэля Гуэция ─ астрологических сочинений предшественника Птолемея ─ Ветция Валента. Оба
они ─ люди выдающейся учености. Можно было бы в какой-то степени пролить свет и на геодезию древних (о которой имеется небольшая
неизданная книга Герона), и на тех писателей, которые составили описания управляемых территорий.
Далее, если бы мы посчитали, что и в других науках многие
древние нас превосходили, то по части знания воинского искусства
мы стоим значительно ниже. Ведь даже если не касаться того, что связано с открытием пороха, во всех остальных отношениях мы далеко
отстоим от них, в чем убеждались и великие полководцы нашего времени по прочтении Полибия и Цезаря. Но это происходит не потому,
что, предпочитая стройность разнообразным фигурам, мы превозно-
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сим наши построения, ибо создается впечатление, что, чрезмерно предаваясь упражнениям, относящимся к искусству, мы пренебрегаем
упражнениями того, что дано нам от природы, ─ упражнениями, с помощью которых древние воины приобретали крепость и гибкость своих членов и благодаря которым нас и поныне устрашают турки, хотя
они и не знают тактического искусства, которым древние отличались
не меньше, чем наши.
Но кто сможет сказать о наших воинах то, что сказал Цицерон
о римлянах... что для них шлем, щит и оружие представляют не
бóльшую тяжесть, чем сами члены тела? Что мы превосходим древних
в искусстве живописи, ваяния или зодчества, не отважутся утверждать
даже люди наиболее сведущие в этих искусствах. О том, что у римлян
были к тому же и замечательные машины, можно судить не только по
Герону и Витрувию и по грандиозным военным сооружениям, но и по
тем знаменитым чудодейственным спектаклям, которые они, по описаниям, устраивали. А если бы сохранилась книга Стратона из Лампсака о металлических машинах, тогда еще легче было бы судить о
том, что сделали древние в сравнении с нами. Но этого и других утраченных творений древних, которые отчасти перечислены Гвидо Панциролло, и список которых можно легко продолжить, я не могу здесь
касаться.
И, несомненно, то, что древние высказали об округлости земного шара, что они оставили после себя относительно острова Атлантида и островов Блаженных, границ Африки и Восточной Индии, воодушевляло наших аргонавтов. Известно, что сочинения Марко Поло,
доставленные из Италии, прибавили духу португальцам. А если бы
имелось сообщение монаха Козьмы, который уже во времена Юстиниана добрался до китайцев, ─ сообщение, которое было извлечено
Эмериком Бигоцием из библиотеки Медичи и которое опубликовал
Февеноций ─ человек, отличающийся редчайшей ученостью в поразительно широком круге вопросов, и достойный похвалы за великое
рвение в делах общественных, ─ если бы оно имелось, то все это могло бы стать известным гораздо раньше.
Мы по справедливости оцениваем и хронологию, составленную по затмениям и другим признакам, которая, если даже не может
быть очень полезна для точного различия исторических событий, все
же представляет прекрасную вещь. И вообще о всех тех, кто почитает
только свою эпоху, можно справедливо сказать то, что сказал египетский жрец о греках: они всегда остаются детьми, тогда как от соеди-
156
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нения достижений древних с нашими успехами человеческое познание, по-видимому, все больше и больше мужает.
157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 7
ФРАГМЕНТ ИЗ РАБОТЫ ГАССЕНДИ «СВОД ФИЛОСОФИИ
ЭПИКУРА» [25, С. 149-164]
Это произведение было написано Гассенди как часть комментариев к книге Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях
знаменитых философов».
В данной работе Гассенди решает проблему первоначала мира. До него проблема неделимых была поставлена в математике. Ее
поддерживали Галилей и Бруно. Атомы мыслились как неделимые
математические точки, или абстракции. Гассенди рассматривает
атом как неделимое физическое тело. Он решает проблему первоначала мира в контексте не математики, а физики. Для этого он обращается к античному учению Эпикура.
Вселенная у Эпикура состоит из атомов и пустоты, за счет
которой допускается движение тел. Любое движение сводится к
механическому перемещению атомов, ибо по своей природе они являются неизменными. Источником движения выступает внутренняя
активность атомов, или энергия. В этом пункте Гассенди расходится с Декартом, считавшим, что источником движения в природе является Бог. Гассенди наделяет также атомы такими свойствами
как плотность, неизменность, неделимость, вес, величина и фигура.
Центральной идеей произведения Гассенди является мысль о
том, что атомы не воспринимаются чувственно, но являются объектами ума и выступают в роли причины всех явлений физического
мира. Вот почему атомизм как философское учение давал пищу воображению множества современных ему естествоиспытателей. Физики, химики и даже медики могли прибегать к представлению об
атомах, движущихся в пустоте, и наглядно «видеть» те процессы,
которые не постигаются чувствами. Естествоиспытатели видели в
атомизме средство моделирования природных процессов и ценили его
как эвристическую гипотезу.
В мироздании существуют атомы ─ первоначала сложных тел
В том, что существуют атомы, достаточно убеждает вышеприведенное рассуждение, ибо так как природа ничего не создает из ничего и ничего не превращает в ничто, то должно быть нечто, что остается после распада сложных тел и не может погибнуть. В самом деле,
158
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
если утверждать, что тело и дальше продолжает быть подверженным
распаду и делимым, то путем последовательного деления мы непременно дойдем наконец до чего-то плотного и неделимого: ведь по самой природе это разложение не продолжается бесконечно, а останавливается на чем-то последнем. Да и не может существовать бесконечного деления какого бы то ни было тела.
В конечном теле, несомненно, нельзя допустить наличие частей, бесконечных либо по протяженности, либо по числу. Поэтому
нельзя себе представить в нем не только деления до бесконечности,
которое идет [от меньшего] к еще меньшему, т. е. такого, при котором
образуются все меньшие части (причем соблюдается одна и та же
пропорция деления), но также и такого деления на бесконечное число
частей, при котором образуются не постепенно уменьшающиеся, а
равные части, или так называемые аликвоты. В самом деле, для того,
чтобы части можно было делить до бесконечности и число их непрерывно возрастало, мы должны были бы допустить, что они бесконечны. Но как может конечное тело состоять из бесконечных частей?
Тот же, кто однажды сказал, что любая вещь содержит бесконечное число частей, не может в результате ни понять, ни объяснить,
каким образом оказывается конечной та величина, о которой он говорит, ибо в ней должно содержаться неопределенное количество частей
(равных между собой) или неравные (постоянно уменьшающиеся)
части, так как наличие тех или других, само собой, необходимо для
того, чтобы могло совершаться деление, или увеличение количества
частей, до бесконечности. Но ясно, что величина, в которой содержатся эти части и которая состоит и образуется из них, по существу
должна быть бесконечной.
С другой стороны, ясно, что конечная величина имеет конец и
конечную часть, которую можно воспринять и обнаружить. И если эту
часть нельзя рассматривать саму по себе и как конечную, то, сколько
бы мы ни делили ее, мы никогда не постигнем, что какая-то другая
часть должна с бóльшим основанием считаться конечной, ибо всякая
такая часть была бы, безусловно, в свою очередь делимой. Вот почему
с помощью выхода за пределы [чувственно воспринимаемой конечной
части] и последовательного бесконечного [деления] в направлении к
[абсолютной] конечной части мы никогда, даже мысленно, не могли
бы дойти до нее, и, таким образом, выходило бы, что, двигаясь вперед,
мы никогда не могли бы пройти даже самую малую часть пространства.
159
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К сказанному надо добавить, что, если бы при распаде вещей
не оставались тельца, настолько плотные, что никакая сила не могла
бы их разложить, то нельзя было бы понять, какая разница существует
между телом и пустотой: ведь в этом случае от бесконечно уменьшающегося тела не осталось бы ничего непреходящего; кроме того,
все было бы аморфным или даже размягченным, и ничто не могло бы
стать твердым, ибо единственная основа прочности ─ это плотность.
И нас не должно смущать, что, раз атомы плотные, то кажется непонятным, каким образом из них могут возникнуть мягкие вещи. Ведь
мягкие тела могут образоваться лишь благодаря примеси пустоты, в
которую отодвигаются сжимаемые части, уступая воздействию.
Укажем также на многообразное постоянство, существующее
в природе, например, на всегдашнее развитие животных до совершенно определенных пределов сил, роста и жизни или на четкие отличительные признаки, присущие отдельным родам. Всего этого не было
бы, если бы не существовало определенных и постоянных, т.е. не подверженных распаду и изменениям, первоначал.
Эпикур мог считать положение: «Из ничего ничто не возникает» верным не только для законов природы, но также и для Божественной сущности; это опровергнуто в первой главе третьей книги и в
пятой главе четвертой книги первого раздела «Физики».
О свойствах атомов, и прежде всего об их величине
Хотя все атомы в силу доказанной их плотности представляются однообразными и одинаковой природы, они, однако, обладают
некоторыми свойствами и внутренними особенностями или качествами, благодаря которым они могут между собой различаться. Эти свойства ─ только величина, фигура и тяжесть, если не говорить еще и о
тех свойствах, которые неразрывно связаны с фигурой, например, о
шероховатости и гладкости. Цвет, тепло, холод и другие качества не
присущи атомам, это свойства сложных вещей, и возникли они отчасти из неотъемлемых, отчасти же из случайных свойств самих атомов,
о чем мы будем говорить ниже.
Укажу здесь лишь на следующее: если бы, например, цвет был
присущ самим атомам, то он был бы так же неизменен, как и они. И,
таким образом, вещи, состоя из атомов, были бы все одного цвета и не
могли бы изменять его и проявлять себя в другом цвете. Но мы наблюдаем совсем иное. В самом деле, когда море вспенится, оно становится белым, в другое же время оно синего цвета. Если бы этот синий
160
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
цвет был присущ морю из-за синих атомов, то он, конечно, не мог бы
превратиться в белый. Некоторые утверждают, что противоположное
возникает из противоположного, но это опровергается тем, что белоснежные оттенки скорее могут возникнуть из ничего, чем из черного
цвета. Правильнее мыслят те, кто полагают, что, раз материя вещей
способна принимать разные цвета, а также различные новые качества,
то она сама должна быть лишена этих качеств, подобно тому как для
изготовления благовоний выбирается именно то масло, которое лишено всякого запаха.
Скажу теперь кое-что об отдельных свойствах атомов. Если я
наделяю их в первую очередь величиной, то это не следует понимать
так, будто я подразумеваю любую величину. Ведь и самый большой
атом не так велик, чтобы мог быть доступен нашему зрению. Но, хотя
атом и выходит за пределы чувства, он, однако, обладает какой-то величиной (ибо если бы атомы были точками или были лишены всякой
величины, то из них нельзя было бы составить тела какого бы то ни
было размера). Вот почему я всегда говорю об атоме, что он есть нечто малое: это значит, что я исключаю у него не всякую, а лишь
большую величину.
Нас не должно смущать то обстоятельство, что величина атома
не воспринимается чувствами, ибо мы должны признать, что вещей,
невидимых для глаза, имеется бесчисленное множество. Можем ли
мы, например, видеть ветер, теплоту, холод, запах, голос или же тельца, благодаря воздействию которых указанные [явления] воспринимаются [нашими] чувствами? Можем ли мы видеть те частицы влаги,
от которых сыреет одежда, развешанная на берегу моря, а будучи разостлана, высыхает [когда они испаряются]? Можем ли мы видеть те
частицы, которые стираются с долго ношенного кольца, с отпирающегося и запирающегося дверного крюка, с роющего борозду лемеха, с
камня, который долбит капля или истаптывают ноги прохожих? Можем ли мы видеть те частицы, которые обусловливают рост и расцвет
растений и животных, а к старости их увядание и одряхление, а также
многое другое в этом роде?
Однако не следует считать, что все атомы имеют одинаковую
величину, ибо разумнее [предполагать], что одни из них больше, другие меньше. Допустив же это, мы можем понять причину многих [явлений], касающихся душевных страстей и самых чувств.
В том, что за пределами наших чувств может существовать необъятное разнообразие величин, можно убедиться благодаря существованию таких мельчайших существ, что уже третья часть их тела (ес-
161
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ли вообразить их разделенными на части) теряется из виду. И тем не
менее для возникновения этих существ требуется необъятное множество частиц. Сколько же, скажи на милость, должно существовать таких частиц для образования внутренностей, формирования глаз, сочленения суставов, наконец, для развития души и вообще для становления всех тех частей, без которых нельзя себе представить одушевленное существо, чувствующее и двигающееся?
Наконец, как грубый пример: может ли быть охвачено мыслью
разнообразие тех пылинок, которые освещаются солнечными лучами,
проникшими через окно? И хотя без этих лучей они все одинаково
невидимы, стоит лишь лучам пройти через них, как обнаруживается
такое несметное множество телец, что мы одновременно различаем
величайшее разнообразие как больших, так и меньших [частиц]. Но я,
конечно, не утверждаю, как думают некоторые, будто такого рода
тельца суть атомы (ибо в самом меньшем из них содержатся многие
мириады атомов). Я лишь пользуюсь этой аналогией для того, чтобы
мы понимали, что все, так сказать, племя атомов, непроницаемое для
самого острого зрения и как бы окутанное тьмой, так освещается лучами разума, что мы можем мысленно их обозревать и постигнуть, что
им присуще разнообразие величин.
Дело поэтому обстоит так, что, подобно тому, как мы в отношении большой и измеримой величины принимаем нечто считающееся наименьшим для того, чтобы оно служило общей мерой, как, например, размер стопы, пальца или зерна, а в отношении чувственно
воспринимаемой величины ─ что-нибудь наименее доступное восприятию, как, например, насекомое, называемое клещом, ─ точно так же
и в отношении умопостигаемых величин, таких, как атомы, может
быть предположено нечто, что было бы для атома чем-то наименьшим, и таким наименьшим может быть в атоме самая вершина его
уголка.
Однако между наименьшим по размеру, с одной стороны, и
наименьшим в области чувства и в области разума ─ с другой, существует разница; первое мыслится таким, что при своем умножении
может сравниться со своей [исходной] величиной; последние же мыслятся как некие неделимые точки, которые представляют собой либо
границы величин, либо как бы некие связки, расположенные среди
[других] частей так, что эти точки [можно выявить] лишь в их соотнесенности с частями, которые они объединяют; тем не менее эти точки
можно принять за начало отсчета, ибо ничто не мешает производить
какие-то мысленные измерения в атоме.
162
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но, хотя мы и говорим, что в атоме имеются части, и предполагаем, что они между собой связаны, это, однако, не следует понимать так, будто эти части были некогда разрознены, а затем образовали единое целое. Наше утверждение заключается в том, что у атома
имеется подлинная, состоящая из частей, величина, хотя, с другой
стороны, атомы тем и отличаются от сложных вещей, что их части
сами по себе могут быть лишь мысленно отграничены, но не отделены
друг от друга [на самом деле], ибо они связаны между собой естественной, неразрывной и вечной связью.
О фигуре атомов
Что касается фигуры, которая представляет собой границу величины, то прежде всего она обязательно должна быть у атомов многообразной, или, иначе говоря, атомы должны различаться между собой по фигурам. Это, несомненно, видно из того, что все природные
вещи, образованные из атомов, ─ люди, звери, пернатые, рыбы, растения и т.п. ─ имеют разные фигуры, [и такое различие существует] не
только между указанными родами существ, но также между отдельными видами или индивидуумами внутри каждого из этих родов, причем не найдется двух экземпляров, настолько между собой сходных,
чтобы при более внимательном рассмотрении между ними не оказалось какой-нибудь разницы.
Далее, хотя виды фигур, присущих разным атомам, бесчисленны, потому что они бывают круглыми, овальными, чечевицеобразными, плоскими, выпуклыми, продолговатыми, коническими, крючковидными, гладкими, шероховатыми, мохнатыми, четырехугольными,
пятиугольными, шестиугольными и т. д., и при этом как правильными,
так и неправильными, так что это разнообразие не поддается рациональному определению, ─ тем не менее нельзя просто считать число
этих разных фигур бесконечным.
С одной стороны, различия сложных вещей не были бы, конечно, столь многочисленны и велики, если бы разнообразие фигур
атомов, из которых они состоят, могло постигаться; с другой стороны,
это разнообразие фигур не может считаться в буквальном смысле бесконечным, если только не предполагать, что число атомов есть величина, не воспринимаемая чувствами, но сама по себе действительно
бесконечная. Ведь в ограниченной массе, или в поверхности этой массы, которая конечна, невозможно предполагать бесконечное.
163
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С другой стороны, хотя число разных фигур не бесконечно,
однако в буквальном смысле есть бесконечное множество атомов любой конфигурации, или фигуры, т.е. бесконечное число шаровидных
атомов, бесконечное число овальных, бесконечное число пирамидальных и т. д., ибо, если бы число атомов, сходных между собой по фигуре, не было бы в действительности бесконечным, Вселенная с точки
зрения количества находящихся в ней атомов не могла бы быть бесконечной, что противоречило бы тому, на что мы указывали выше.
Следует еще заметить, что, хотя атомы угловаты и крючковаты, нет основания полагать, что они почему-либо могут быть попорчены или сломаны, ибо углы и крючки атомов той же природы, что и
самая середина, и одинаковой с ней плотности; они незыблемо связаны между собой, так что не существует силы, которая бы могла повредить атом в целом или какую-либо его часть, не исключая и самую
крайнюю.
Обо всем этом нами было сказано во второй главе первой книги первого раздела «Физики», где была отвергнута бесконечность
Вселенной, которую Эпикур выводит как из размера пустоты, так и из
числа атомов.
О тяжести или весе атомов, а также об их
разнообразном движении
Наконец, я приписываю самим атомам тяжесть и вес: поскольку атомы постоянно находятся в движении или в стремлении к движению, то они необходимо должны приводиться в движение той внутренней силой, которую следует называть тяжестью, или весом.
Следует прежде всего иметь в виду, что атомам присущи два
вида движения: одно, которое обусловлено собственной тяжестью,
или весом атома: в движение этого рода он приходит самопроизвольно; другое, обусловленное ударом или отталкиванием, а именно, когда
один атом, ударившись о другой, отбрасывается в обратном направлении. Под движением, обусловленным тяжестью, или весом, подразумевается прежде всего такое движение, когда атом несется отвесно, по
вертикали: таким образом движутся все предметы, обладающие тяжестью. Однако, если бы все атомы двигались отвесно или как бы вниз
по прямой, следствием этого было бы то, что ни один атом никогда не
мог бы столкнуться с другим; поэтому необходимо признать, что существует очень небольшое ─ меньше которого и быть не может ─ отклонение атомов. Именно таким путем могли произойти все те соеди-
164
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нения, сплетения и сцепления атомов между собой, благодаря которым мог возникнуть мир, все его части и все вообще, что в нем существует.
Если же я говорю, что в противном случае атомы не могли бы
касаться друг друга и в силу этого не могли бы соединяться, то я говорю это потому, что Вселенная, существующая как бы в бесконечности, не имеет центра, куда устремлялись бы атомы и где бы они могли, таким образом, образовать соединения. [В бесконечной Вселенной] можно лишь, как уже было сказано выше, мыслить себе, с одной
стороны, направление вверх, откуда без всякого начала все атомы,
точно дождевые капли, падают в силу своей собственной тяжести, т.е.,
поскольку [направление движения] зависит от них самих, они падают
параллельно, а с другой стороны, можно мыслить себе не имеющее
никакого ограничения направление вниз, по которому атомы движутся таким же образом.
Движение путем отталкивания и отклонения может мыслиться
как в том случае, когда атом отскакивает на большие расстояния, так и
в том, когда он, повторно отталкиваемый на небольшие расстояния,
как бы сотрясается и дрожит. Это возникает тогда, когда атомы попадают в сцепление, или скопление, многих задерживающих друг друга
или сплетающихся между собой других атомов (что обычно для
сложных тел, где атомы представляются неподвижными): в этих случаях они, конечно, отклоняются и оттесняются остальными атомами,
образующими такое сочетание, или совокупность, и, пока отталкиваемые атомы еще неспокойны, они в зависимости от большего или
меньшего расстояния между ними и другими атомами по возможности сохраняют движение или особое дрожание.
Причина же этого не только более частого отскакивания [атомов] в сложных телах, но также их движения с малыми отклонениями
или как бы непрерывного внутреннего дрожания, заключается отчасти
в природе пустоты, так как и внутри самых плотных тел пустота отделяет друг от друга отдельные атомы тела ─ все или их часть ─ и не
имеет силы задержать их и закрепить; отчасти же причина состоит в
присущей самим атомам плотности, которая при столкновении и отбрасывании создает дрожание в той мере, в какой совокупность [атомов] позволяет возникнуть повторному движению из столкновения.
Поскольку вес или тяжесть присущи атомам, как некая прирожденная сила, или энергия, и, в соответствии со сказанным мною выше, как некий стимул, благодаря которому они приспособлены к движению, то следует допустить, что атомы движутся непрерывно и веч-
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
но обоими указанными выше способами (т.е. в силу тяжести или в силу отклонения). Движение атомов, разумеется, не имеет никакого начала, так как не только атомы, но и пустота, способствующая обоим
видам движения, существует извечно.
Точно так же надо допустить, что движение атомов, которому
ничто не препятствует, вызывая их отклонение, совершается с такой
скоростью, что они могут пройти моментально, т.е. в непостижимо
короткое время, любое мыслимое расстояние (ясно, что это движение
должно превзойти скоростью движение солнечных лучей, которые
пересекают далеко не пустое пространство). Я говорю: «движение, в
котором нет никакого отклонения» потому, что частое отталкивание
всегда влечет за собой некоторое замедление, отсутствие же отталкивания ─ определенное ускорение.
Но все же атом, претерпевающий различные отталкивания,
достигает разных [точек] пространства в мысленно не различимые
промежутки времени, ибо произвести такую дифференциацию наш ум
не в состоянии. И может даже случиться, что этот атом, хотя и отклоняющийся из-за разных препятствий, несется с такой [быстротой],
что, из какой бы [части] неизмеримого пространства он ни прибыл,
мы не в состоянии указать место или предел, которых он не преодолел
бы в течение чувственно воспринимаемого времени, даже если допустить, что такое время [для движения атомов] существует. Ведь задержка, [испытываемая атомом], может быть столь малой (т.е. столь
редкой и с такими слабыми отклонениями), что скорость движения
при ней равняется до известной степени скорости, присущей движению, свободному от всяких препятствий.
Наконец, следует признать, что, когда атомы несутся через
пустое пространство, в котором нет ничего, что могло бы препятствовать их стремительности, они все движутся с одинаковой скоростью.
И тяжелые атомы движутся не быстрее, чем те, которые считаются
легкими, ибо ни те, ни другие не встречают никаких препятствий;
точно так же и маленький атом движется не быстрее большого, ибо
путь для всех атомов, независимо от величины, одинаково свободен
до тех пор, пока они ни с чем не столкнутся. Нет, далее, разницы в
скорости между движением вверх, движением боковым, возникающим вследствие столкновений, и движением вниз вследствие собственной тяжести. Если атом ниоткуда не встречает препятствий, он сохраняет свое направление и скорость, сравнимую лишь со скоростью
мысли, пока, получив толчок извне или влекомый своей природной
166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тяжестью, он не натолкнется на противодействующее движение, или
сопротивление, встречного [атома].
Нельзя говорить, будто один из атомов этих соединений быстрее другого, потому что те атомы, которые находятся в соединениях и
захвачены их общим движением, иногда передвигаются к одному месту в течение ощутимого, т.е. непрерывно и последовательно протекающего промежутка времени, поскольку такое движение медленно;
иногда же [атомы сложных тел] передвигаются (к одному или ко многим различным местам) в промежутки времени столь короткие, что
они могут быть постигаемы лишь разумом, как, например, в том случае, когда движение [сложного тела] имеет максимальную скорость.
Здесь следует лишь сказать, что, каким бы образом атомы не передвигались вместе со своими соединениями, они одновременно получают
очень частые или, вернее, бесчисленные, а потому и недоступные чувственному восприятию внутренние импульсы, пока движение всего
тела, в котором находятся эти атомы, не выявится настолько благодаря присущей ему непрерывности и поступательности, что оно станет
доступным чувственному восприятию.
Конечно, то, что мы домысливаем о недоступном восприятию
движении атомов, а именно, будто умопостигаемые промежутки времени могут угнаться за непрерывностью и самой быстрой последовательностью движения частиц, неверно. Истинным следует считать
скорее то, что мы созерцаем разумом при внимательном наблюдении
самой природы вещей.
Вопрос о вечности атомов и пустоты решен мной в отрицательном смысле во второй главе первой книги первого раздела «Физики», где речь идет о Вселенной.
Первоначала вещей ─ атомы, а не общепринятые элементы
После предварительных замечаний об атомах необходимо перейти к подробному изложению того, в каком смысле они представляют собой первоначала, или первичную материю вещей. Но так как
этого нельзя делать, не говоря одновременно о возникновении и гибели вещей, а об этом, в свою очередь, нельзя говорить, не сказав предварительно о качествах вещей и ─ еще раньше ─ о причинах образования этих качеств, то пока достаточно будет отметить следующее:
атомы потому представляют собой первоначала, или первичную материю вещей, что они есть то первичное и простейшее, из чего образу-
167
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ется все, что возникает, а также то последнее и простейшее, на что
распадается все, что погибает.
Я говорю: «первичное» и «последнее», ибо рядом с другими,
более крупными, массами, из которых может более непосредственно
образоваться то, что рождается, или в которые может превращаться
то, что уничтожается, имеются молекулы, или, если угодно, тончайшие соединеньица, которые, образуя более совершенные и более нерасторжимые связи [чем указанные выше массы], представляют собой
как бы долговечные семена вещей. Вот почему, хотя и говорят, что
вещи рождаются из семян, это не следует понимать в том смысле,
будто семена являются чем-то первичным, ибо они сами образуются
из более первичных начал, а именно из атомов. Точно так же, если и
говорят, что вещи переходят обратно в эти семена, то это не значит,
будто они ─ конечный результат [распада], ибо они сами могут разлагаться дальше на атомы.
К сказанному прибавлю, что четыре общепринятых элемента,
а именно: огонь, воздух, вода и земля, могут считаться первоначалами, но не самыми первичными; точно так же они могут считаться материей, но не самой первичной, ибо еще более первичная [материя] ─
это атомы, из которых и образуются эти [элементы].
Что же касается тех, кто делает первоначалом какой-нибудь
один элемент, полагая, что из него путем разрежения и сгущения образуются три остальные, а уже из этих ─ все прочее, то, спрашивается,
каким образом может что-либо рождаться из одного элемента, к которому ничего не примешано? По крайней мере из огня, разреженного
или сгущенного, ничто другое, кроме более слабого или более сильного огня, родиться не может.
Далее, не говоря уже о том, что представители указанного
учения отрицают существование пустоты, без которой, однако, не
может происходить ни разрежение, ни сгущение, они, по-видимому,
не принимают также во внимание, что нельзя утверждать, будто огонь
при своем угасании переходит во что-либо другое, ибо то, что представляет собой самую простую [материю], изменяясь, может только
перейти в ничто. Если же они допускают, что остается какая-то общая
[материя], которая раньше была огнем и обратилась затем в воздух, то
эта материя, первичная и общая, сама по себе не есть ни огонь, ни
воздух, а скорее всего те же атомы, которые в одном определенном
сочетании могут образовать огонь, в другом же ─ воздух.
Что же касается тех, кто допускает многие [первоначала] и даже считает их одинаково первичными, то они, устанавливая противо-
168
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
положные принципы, помимо всего остального испытывают то затруднение, что принятые ими противоположные начала или взаимно
уничтожают друг друга, или, во всяком случае, не могут никогда в
дальнейшем образовать соединения.
И, хотя и был натурфилософ, который полагал, что все образуется из неких тончайших телец, которые он назвал οµοιοµερη, т.е. подобные или как бы сходные части, что значит, сходные с теми вещами, которые из них образуются (таким образом, те части, из которых
образуются горячие вещи, сами по себе горячи; те, из которых образуются плотские [существа], сами представляют собой нечто плотское; те же части, из которых возникают [существа], имеющие кровь,
сами обладают кровью, и т.д.), однако если первоначала имеют одинаковую природу с возникающими из них вещами, то они могут точно
так же, как эти последние, претерпеть изменение, иначе говоря, потерять свои качества; но поскольку они обладают простой природой, это
изменение для них означает переход в ничто.
О первой и коренной причине [образования] соединений,
т.е. побудительной, или производящей причине
Нам уже следует перейти к вопросу о причинах, так как для
становления вещей необходима не только материя, из которой они
образуются, но также и производящая причина. Вот почему назвать
причину ─ это то же самое, что назвать побудительную, или производящую, [силу], под влиянием которой создаются вещи.
Нам не следует впредь искать других первичных, коренных
причин того, что совершается, помимо тех же самых атомов, поскольку они одарены той энергией (vigor), благодаря которой они движутся
или постоянно стремятся к движению. Ведь совсем не глупо признать
материю активной. Скорее нелепо считать ее инертной: ведь те, кто
считают ее таковой и в то же время ждут, чтобы все из нее создавалось, не могут объяснить, откуда все то, что совершается, получает
свою творческую силу, так как получать ее из иного источника, чем
сама материя, оно не может.
Итак, подобно тому, как первичные молекулы, представляющие собой соединение атомов, содержат в себе некую энергию
(energia), или активную силу движения, складывающуюся, несомненно, из энергий отдельных атомов, но [энергий] различно модифицированных (поскольку одни из сплетающихся между собой атомов устремляются в одну сторону, а другие ─ в другую), точно так же и более
169
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
крупные массы, составленные из меньших, обладают определенной
[энергией], которая, в свою очередь, модифицируется в соответствии с
разнообразием тел. Наконец, любое из природных тел, состоящих из
своих частиц ─ молекул и атомов ─ обладает особой энергией, или
активной силой движения, определенным образом модифицированной. Движение, или активность [тел], таким образом, всегда начинается и исходит от первоначал.
Следует тем не менее заметить, что, хотя все атомы движутся с
одинаковой скоростью, однако, попадая в сложные тела, более угловатые и крючковатые переплетаются и задерживаются и поэтому делаются как бы инертнее и медлительнее, чем более гладкие и круглые.
Вот почему энергия, или действенная сила сложных тел, принадлежит
главным образом этим последним. И поскольку таковыми являются те
атомы, из которых состоят огонь и душа (anima), a также и вообще все
то, что носит название духа (spiritus), то в силу этого самая сильная
энергия тела исходит от духов, которые, свободно распространяясь,
проникают внутрь [других] тел и там поселяются.
Так как всякое свершение, или созидательное действие, исходит либо от внутреннего, либо от внешнего начала, то ясно, что искусственные вещи, материя которых инертна и абсолютно пассивна, обязаны своим возникновением только внешней созидательной, или действенной, силе. Естественные же вещи, хотя и берут какую-то свою
часть или своего рода принцип действия от внешнего агента (author),
обязаны, однако, своим возникновением началам, заложенным в них
самих, упорядочивающим и формирующим все их части изнутри.
Я уже не говорю о том, что действие самого внешнего агента
(agents) обусловлено собственными внутренними началами, которые
постоянно изменяют само действие в том направлении, в каком оно
более сильно стимулируется. Мало того, даже у живых существ, действие в которых так или иначе самопроизвольно, оно имеет такой же
характер и направляется в одну сторону скорее, чем в другую, потому
что их духу (animus) представляется образ, зовущий скорее в одну,
чем в другую, сторону; а так как [наш] дух управляет [различными]
духами [spiritus], содержащимися в теле, то он выбирает для них направление и вместе с ними направляет также члены, в которых эти
духи находятся.
Положение, согласно которому первопричина [всего существующего] считается естественной, а не Божественной, можно считать
опровергнутым там, где говорится о Творце и Правителе мира, ─ в
пятой и шестой главах четвертой книги первого раздела «Физики».
170
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИЛОЖЕНИЕ 8
ФРАГМЕНТ ИЗ РАБОТЫ КАНТА «КРИТИКА ЧИСТОГО
РАЗУМА» [41, С. 50-62]
Ключевая мысль «Трансцендентальной эстетики» Канта состоит в том, что познание в науке хоть и начинается с опыта, но
целиком из него не происходит. Всеобщее и необходимое знание (например, высказывание типа «все тела протяженны») добывается не
посредством опыта, а имеет основание в разуме человека. Такое знание называется априорным.
Кант начинает исследование всеобщего и необходимого
(трансцендентального) знания с установления принципов априорного.
Для этого он отделяет от представлений рассудка все то, что принадлежит ощущению, и получает две логические формы рассудка ─
пространство и время.
Философ дает два истолкования пространства и времени.
Первое («метафизическое») заключается в положениях, что
«пространство есть необходимое априорное представление, лежащее в основе всех внешних созерцаний», а «время есть необходимое
представление, лежащее в основе всех созерцаний». Следовательно,
пространство и время не эмпирические понятия, они не выводятся из
внешнего опыта.
Суть второго смысла («трансцендентального») состоит в
том, что пространство ─ это «только форма всех явлений внешних
чувств», а время есть «непосредственное условие внутренних явлений
(нашей души) и тем самым косвенное также условие внешних явлений».
Пространство и время должны находиться в нас a priori, т.е.
до всякого восприятия предмета, следовательно, они являются чистыми, неэмпирическими созерцаниями.
Пространство и время являются двойственными по своей
природе. С одной стороны, они представляют собой формы чувственного созерцания. Основной аргумент созерцательной природы
времени (пространства) таков ─ различные времена (пространства)
суть лишь части одного и того же времени (пространства). С другой
стороны, пространство и время имеют внеэмпирическую (логическую) природу.
Когда мы представляем предметы вне нас, то пространство
соотносится с внешним чувством, но когда душа созерцает (пред-
171
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ставляет) свои внутренние состояния, то она обращается к внутреннему чувству. Пространство понимается как порядок следования
ощущений и восприятий в сознании человека, а время ─ как «чистое
схватывание отношений последовательности и одновременности в
наших представлениях». Пространство и время субъективны и представляют собой специфический способ восприятия человеком окружающего мира.
Вывод Канта о пространстве и времени как априорных формах представлений лежит в основе способности математики выдвигать всеобщие и необходимые положения ─ аксиомы. Так, геометрия
опирается на такую априорную форму как пространство, а арифметика ─ на время.
Введение
§1. Трансцендентальная эстетика
Каким бы образом и при помощи каких бы средств ни относилось познание к предметам, во всяком случае созерцание есть именно
тот способ, каким познание непосредственно относится к ним и к которому как к средству стремится всякое мышление. Созерцание имеет
место, только если нам дается предмет; а это, в свою очередь, возможно, по крайней мере для нас, людей, лишь благодаря тому, что
предмет некоторым образом воздействует на нашу душу (das Gemut
afficiere). Эта способность (восприимчивость) получать представления
тем способом, каким предметы воздействуют на нас, называется чувственностью. Следовательно, посредством чувственности предметы
нам даются, и только она доставляет нам созерцания; мыслятся же
предметы рассудком, и из рассудка возникают понятия. Всякое мышление, однако, должно в конце концов прямо (directe) или косвенно
(indirecte) через те или иные признаки иметь отношение к созерцаниям, стало быть, у нас ─ к чувственности, потому что ни один предмет
не может быть нам дан иным способом.
Действие предмета на способность представления, поскольку
мы подвергаемся воздействию его (afficiert werden), есть ощущение.
Те созерцания, которые относятся к предмету посредством ощущения,
называются эмпирическими. Неопределенный предмет эмпирического
созерцания называется явлением.
Тó в явлении, что соответствует ощущениям, я называю материей, а то, благодаря чему многообразное в явлении (das Mannigfaltige
der Erscheinung) может быть упорядочено определенным образом, я
172
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
называю формой явления. Так как то, единственно в чем ощущения
могут быть упорядочены и приведены в известную форму, само, в
свою очередь, не может быть ощущением, то, хотя материя всех явлений дана нам только a posteriori, форма их целиком должна … находиться готовой в нашей душе a priori и потому может рассматриваться
отдельно от всякого ощущения.
Я называю чистыми (в трансцендентальном смысле) все представления, в которых нет ничего, что принадлежит к ощущению. Сообразно этому чистая форма чувственных созерцаний вообще, форма,
в которой созерцается при определенных отношениях все многообразное [содержание] явлений, будет находиться в душе a priori. Сама
эта чистая форма чувственности также будет называться чистым созерцанием. Так, когда я отделяю от представления о теле все, что рассудок мыслит о нем, как-то: субстанцию, силу, делимость и т. п., а
также все, что принадлежит в нем к ощущению, как-то: непроницаемость, твердость, цвет и т. п., то у меня остается от этого эмпирического созерцания еще нечто, а именно протяжение и образ. Все это
принадлежит к чистому созерцанию, которое находится в душе a priori
также и без действительного предмета чувств или ощущения, как чистая форма чувственности.
Науку о всех априорных принципах чувственности я называю
трансцендентальной эстетикой. Следовательно, должна существовать
наука, составляющая первую часть трансцендентального учения о началах, в противоположность науке, содержащей принципы чистого
мышления и называемой трансцендентальной логикой.
Итак, в трансцендентальной эстетике мы прежде всего изолируем чувственность, отвлекая все, что мыслит при этом рассудок посредством своих понятий, так, чтобы не осталось ничего, кроме эмпирического созерцания. Затем мы отделим еще от этого созерцания все,
что принадлежит к ощущению, так, чтобы осталось только чистое созерцание и одна лишь форма явлений, единственное, что может быть
нам дано чувственностью a priori. При этом исследовании обнаружится, что существуют две чистые формы чувственного созерцания как
принципы априорного знания, а именно пространство и время, рассмотрением которых мы теперь и займемся.
173
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 1
О пространстве
§2. Метафизическое истолкование этого понятия
Посредством внешнего чувства (свойства нашей души) мы
представляем себе предметы как находящиеся вне нас, и притом всегда в пространстве. В нем определены или определимы их внешний
вид, величина и отношение друг к другу. Внутреннее чувство, посредством которого душа созерцает самое себя или свое внутреннее состояние, не дает, правда, созерцания самой души как объекта, однако
это есть определенная форма, при которой единственно возможно созерцание ее внутреннего состояния, так что все, что принадлежит к
внутренним определениям, представляется во временных отношениях.
Вне нас мы не можем созерцать время, точно так же, как не можем
созерцать пространство внутри нас. Что же такое пространство и время? Есть ли они действительные сущности, или они суть лишь определения или отношения вещей, однако такие, которые сами по себе
были бы присущи вещам, если бы даже вещи и не созерцались? Или
же они суть определения или отношения, присущие одной только
форме созерцания и, стало быть, субъективной природе нашей души,
без которой эти предикаты не могли бы приписываться ни одной вещи? Чтобы решить эти вопросы, истолкуем сначала понятие пространства. Под истолкованием же (expositio) я разумею отчетливое
(хотя и не подробное) представление о том, что принадлежит к понятию; я называю истолкование метафизическим, если оно содержит то,
благодаря чему понятие показывается как данное a priori.
1. Пространство не есть эмпирическое понятие, выводимое из
внешнего опыта. В самом деле, представление о пространстве должно
уже заранее быть дано для того, чтобы те или иные ощущения были
относимы к чему-то вне меня (т.е. к чему-то в другом месте пространства, а не в том, где я нахожусь), а также для того, чтобы я мог представлять себе их как находящиеся вне и подле друг друга, стало быть,
не только как различные, но и как находящиеся в различных местах.
Представление о пространстве не может быть поэтому заимствовано
из отношений внешних явлений посредством опыта: сам этот внешний опыт становится возможным прежде всего благодаря представлению о пространстве.
174
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2. Пространство есть необходимое априорное представление,
лежащее в основе всех внешних созерцаний. Никогда нельзя себе
представить отсутствие пространства, хотя нетрудно представить себе
отсутствие предметов в нем. Поэтому пространство следует рассматривать как условие возможности явлений, а не как зависящее от них
определение; оно есть априорное представление, необходимым образом лежащее в основе внешних явлений.
3. Пространство есть не дискурсивное, или, как говорят, общее,
понятие об отношениях вещей вообще, а чистое созерцание. В самом
деле, представить себе можно только одно-единственное пространство, и если говорят о многих пространствах, то под ними разумеют
лишь части одного и того же единственного пространства. К тому же
эти части не могут предшествовать единому, всеохватывающему пространству словно его составные части (из которых можно было бы его
сложить): их можно мыслить только находящимися в нем. Пространство в существе своем едино; многообразное в нем, а стало быть, и
общее понятие о пространствах вообще основываются исключительно
на ограничениях. Отсюда следует, что в основе всех понятий о пространстве лежит априорное (не эмпирическое) созерцание. Точно так
же все геометрические основоположения, например, что в треугольнике сумма двух сторон больше третьей стороны, всегда выводятся из
созерцания, и притом a priori, с аподиктической достоверностью, а
вовсе не из общих понятий о линии и треугольнике.
4. Пространство представляется как бесконечная данная величина. Всякое понятие, правда, надо мыслить как представление, которое содержится в бесконечном множестве различных возможных
представлений (в качестве их общего признака), стало быть, они ему
подчинены (unter sich enthalt); однако ни одно понятие, как таковое,
нельзя мыслить так, будто оно содержит в себе (in sich enthielte) бесконечное множество представлений. Тем не менее пространство мыслится именно таким образом (так как все части бесконечного пространства существуют одновременно). Стало быть, первоначальное
представление о пространстве есть априорное созерцание, а не понятие.
175
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
§3. Трансцендентальное истолкование понятия о пространстве
Под трансцендентальным истолкованием я разумею объяснение понятия как принципа, из которого можно усмотреть возможность
других априорных синтетических знаний. Для этой цели требуется:
1) чтобы такие знания действительно вытекали из данного понятия;
2) чтобы эти знания были возможны только при допущении некоторого данного способа объяснения этого понятия.
Геометрия есть наука, определяющая свойства пространства
синтетически и тем не менее a priori. Каким же должно быть представление о пространстве, чтобы такое знание о нем было возможно?
Оно должно быть первоначально созерцанием, так как из одного только понятия нельзя вывести положения, выходящие за его пределы,
между тем мы встречаем это в геометрии… Но это созерцание должно
находиться в нас a priori, т.е. до всякого восприятия предмета, следовательно, оно должно быть чистым, не эмпирическим созерцанием.
В самом деле, все геометрические положения имеют аподиктический
характер, т.е. связаны с сознанием их необходимости, например, положение, что пространство имеет только три измерения; но такие положения не могут быть эмпирическими, или суждениями, исходящими из опыта, а также не могут быть выведены из подобных суждений…
Каким же образом может быть присуще нашей душе внешнее
созерцание, которое предшествует самим объектам и в котором понятие их может быть определено a priori? Очевидно, это возможно лишь
в том случае, если оно находится только в субъекте как формальное
его свойство подвергаться воздействию объектов и таким образом получать непосредственное представление о них, т.е. созерцание, следовательно, лишь как форма внешнего чувства вообще.
Итак, лишь наше объяснение делает понятной возможность
геометрии как априорного синтетического знания. Всякий другой способ объяснения, не дающий этого, хотя бы он внешне и был несколько
сходен с нашим, можно точнее всего отличить от нашего по этому
признаку.
Выводы из вышеизложенных понятий
а) Пространство вовсе не представляет свойства каких-либо
вещей самих по себе, а также не представляет оно их в их отношении
друг к другу, иными словами, оно не есть определение, которое принадлежало бы самим предметам и оставалось бы даже в том случае,
176
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
если отвлечься от всех субъективных условий созерцания. В самом
деле, ни абсолютные, ни относительные определения нельзя созерцать
раньше существования вещей, которым они присущи, т. е. нельзя созерцать их a priori.
b) Пространство есть не что иное, как только форма всех явлений внешних чувств, т.е. субъективное условие чувственности, при
котором единственно и возможны для нас внешние созерцания. Так
как восприимчивость субъекта, способность его подвергаться воздействию предметов необходимо предшествует всякому созерцанию этих
объектов, то отсюда понятно, каким образом форма всех явлений может быть дана в душе раньше всех действительных восприятий, следовательно, a priori; понятно и то, каким образом она, как чистое созерцание, в котором должны быть определены все предметы, может
до всякого опыта содержать принципы их отношений друг к другу.
Стало быть, только с точки зрения человека можем мы говорить о пространстве, о протяженности и т. п. Если отвлечься от субъективного условия, единственно при котором мы можем получить
внешнее созерцание, а именно поскольку мы способны подвергаться
воздействию предметов, то представление о пространстве не означает
ровно ничего. Этот предикат можно приписывать вещам лишь в том
случае, если они нам являются, т.е. если они предметы чувственности.
Постоянная форма этой восприимчивости, называемая нами чувственностью, есть необходимое условие всех отношений, в которых
предметы созерцаются как находящиеся вне нас; эта форма, если отвлечься от этих предметов, есть чистое созерцание, называемое пространством. Так как частные условия чувственности мы можем сделать лишь условием возможности явлений вещей, но не условием
возможности самих вещей, то имеем полное право сказать, что пространство охватывает все вещи, которые являются нам внешне, но мы
не можем утверждать, что оно охватывает все вещи сами по себе независимо от того, созерцаются ли они или нет, а также независимо от
того, каким субъектом они созерцаются. В самом деле, мы не можем
судить о созерцаниях других мыслящих существ, подчинены ли эти
существа тем самым условиям, которые ограничивают наше созерцание и общезначимы для нас. Если мы присоединим ограничение суждения к понятию субъекта, то наше суждение станет безусловно значимым. Суждение: все вещи находятся друг подле друга в пространстве имеет силу, когда эти вещи берутся ограниченно, как предметы
нашего чувственного созерцания. Если я присоединю это условие к
понятию и скажу: все вещи как внешние явления находятся друг под-
177
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ле друга в пространстве, то это правило получит общую значимость
без всякого ограничения. Итак, наши истолкования показывают нам
реальность (т.е. объективную значимость) пространства в отношении
всего, что может встретиться нам вне нас как предмет, но в то же время показывают идеальность пространства в отношении вещей, если
они рассматриваются разумом сами по себе, т.е. безотносительно к
свойствам нашей чувственности. Следовательно, мы сохраняем эмпирическую реальность пространства (в отношении всякого возможного
внешнего опыта), хотя признаем трансцендентальную идеальность
его, т.е. что пространство есть ничто, как только мы отбрасываем условия возможности всякого опыта и принимаем его за нечто, лежащее
в основе вещей самих по себе.
Но следует также сказать, что, кроме пространства, нет ни одного другого субъективного и относящегося к чему-то внешнему
представления, которое могло бы считаться a priori объективным. В
самом деле, ни из одного такого представления ─ в отличие от созерцания в пространстве … нельзя вывести априорные синтетические
положения. Поэтому им, строго говоря, нельзя приписывать никакой
идеальности, хотя они сходны с представлением о пространстве в том,
что принадлежат только к субъективным свойствам данного вида чувственности, например, зрения, слуха, осязания, через ощущения цвета,
звука и теплоты; однако, будучи только ощущениями, а не созерцанием, они сами по себе не дают знания ни о каком объекте и меньше всего дают априорное знание.
Цель этого замечания состоит лишь в том, чтобы предостеречь
от попыток пояснить утверждаемую нами идеальность пространства
совсем неподходящими примерами, так как, например, цвета, вкусы и
т.п. с полным основанием рассматриваются не как свойства вещей, а
только как изменения нашего субъекта, которые даже могут быть различными у разных людей. В этом случае то, что само первоначально
есть лишь явление, например, роза, считается в эмпирическом смысле
вещью в себе, которая, однако, в отношении цвета всякому глазу может являться различно. Наоборот, трансцендентальное понятие явлений в пространстве есть критическое напоминание о том, что вообще
ничто созерцаемое в пространстве не есть вещь в себе и что пространство не есть форма вещей, свойственная им самим по себе, а что
предметы сами по себе отнюдь не известны нам, и те предметы, которые мы называем внешними, суть только представления нашей чувственности, формой которых служит пространство, а истинный коррелят их, т.е. вещь в себе, этим путем вовсе не познается и не может
178
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
быть познана, да, впрочем, в опыте вопрос об этом никогда и не возникает.
179
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2
О времени
§4. Метафизическое истолкование понятия времени
1. Время не есть эмпирическое понятие, выводимое из какогонибудь опыта. В самом деле, одновременность или последовательность даже не воспринимались бы, если бы в основе не лежало априорное представление о времени. Только при этом условии можно
представить себе, что события происходят в одно и то же время (вместе) или в различное время (последовательно).
2. Время есть необходимое представление, лежащее в основе
всех созерцаний. Когда мы имеем дело с явлениями вообще, мы не
можем устранить само время, хотя явления прекрасно можно отделить
от времени.
Следовательно, время дано a priori. Только в нем возможна вся
действительность явлений. Все явления могут исчезнуть, само же
время (как общее условие их возможности) устранить нельзя.
3. На этой априорной необходимости основывается также возможность аподиктических основоположений об отношениях времени
или аксиом о времени вообще. Время имеет только одно измерение:
различные времена существуют не вместе, а последовательно (различные пространства, наоборот, существуют не друг после друга, а
одновременно). Эти основоположения нельзя получить из опыта, так
как опыт не дал бы ни строгой всеобщности, ни аподиктической достоверности. На основании опыта мы могли бы только сказать: так
свидетельствует обыкновенное восприятие, но не могли бы утверждать, что так должно быть. Эти основоположения имеют значение
правил, по которым вообще возможен опыт; они наставляют нас до
опыта, а не посредством опыта.
4. Время есть не дискурсивное, или, как его называют, общее,
понятие, а чистая форма чувственного созерцания. Различные времена
суть лишь части одного и того же времени. Но представление, которое
может быть дано лишь одним предметом, есть созерцание. К тому же
положение о том, что различные времена не могут существовать вместе, нельзя вывести из какого-либо общего понятия. Это положение
синтетическое и не может возникнуть из одних только понятий. Следовательно, оно непосредственно содержится в созерцании времени и
в представлении о нем.
180
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
5. Бесконечность времени означает не что иное, как то, что
всякая определенная величина времени возможна только путем ограничений одного, лежащего в основе времени. Поэтому первоначальное представление о времени должно быть дано как неограниченное.
Но если части предмета и всякую величину его можно представить
определенными лишь путем ограничения, то представление в целом
не может быть дано через понятия (так как понятия содержат только
подчиненные представления): в основе понятий должно лежать непосредственное созерцание.
§5. Трансцендентальное истолкование понятия времени
По этому вопросу я могу сослаться на пункт 3 параграфа о метафизическом истолковании, куда я ради краткости поместил то, что
имеет, собственно, трансцендентальный характер. Здесь я прибавлю
только, что понятие изменения и вместе с ним понятие движения (как
перемены места) возможны только через представление о времени и в
представлении о времени: если бы это представление не было априорным (внутренним) созерцанием, то никакое понятие не могло бы уяснить возможность изменения, т.е. соединения противоречаще-противоположных предикатов в одном и том же объекте (например, бытия и
небытия одной и той же вещи в одном и том же месте). Только во
времени, а именно друг после друга, два противоречащепротивоположных определения могут быть в одной и той же вещи.
Таким образом, наше понятие времени объясняет возможность всех
тех априорных синтетических знаний, которые излагает общее учение
о движении, а оно довольно плодотворно.
§6. Выводы из этих понятий
а) Время не есть нечто такое, что существовало бы само по себе или было бы присуще вещам как объективное определение и, стало
быть, оставалось бы, если отвлечься от всех субъективных условий
созерцания вещей. В самом деле, в первом случае оно было бы чем-то
таким, что могло бы быть действительным даже без действительного
предмета. Во втором же случае, будучи определением или порядком,
присущим самим вещам, оно не могло бы предшествовать предметам
как их условие и не могло бы познаваться a priori и быть созерцаемый
a priori посредством синтетических положений. Напротив, априорное
знание и созерцание вполне возможны, если время есть не что иное,
181
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
как субъективное условие, при котором единственно имеют место в
нас созерцания. В таком случае эту форму внутреннего созерцания
можно представить раньше предметов, стало быть, a priori.
b) Время есть не что иное, как форма внутреннего чувства, т.е.
созерцания нас самих и нашего внутреннего состояния. В самом деле,
время не может быть определением внешних явлений: оно не принадлежит ни к внешнему виду, ни к положению и т.п.; напротив, оно определяет отношение представлений в нашем внутреннем состоянии.
Именно потому, что это внутреннее созерцание не имеет никакой
внешней формы, мы стараемся устранить и этот недостаток с помощью аналогий и представляем временную последовательность с помощью бесконечно продолжающейся линии, в которой многообразное
составляет ряд, имеющий лишь одно измерение, и заключаем от
свойств этой линии ко всем свойствам времени, за исключением лишь
того, что части линии существуют все одновременно, тогда как части
времени существуют друг после друга. Отсюда ясно также, что представление о времени само есть созерцание, так как все его отношения
можно выразить посредством внешнего созерцания.
с) Время есть априорное формальное условие всех явлений вообще. Пространство как чистая форма всякого внешнего созерцания
ограничено как априорное условие лишь внешними явлениями. Другое дело время. Так как все представления, все равно, имеют ли они
своим предметом внешние вещи или нет, принадлежат сами по себе
как определения вашей души к внутреннему состоянию, которое подчинено формальному условию внутреннего созерцания, а именно времени, то время есть априорное условие всех явлений вообще: оно есть
непосредственное условие внутренних явлений (нашей души) и тем
самым косвенно также условие внешних явлений. Если я могу сказать
a priori, что все внешние явления находятся в пространстве и a priori
определены согласно отношениям пространства, то, опираясь на
принцип внутреннего чувства, я могу сказать в совершенно общей
форме, что все явления вообще, т.е. все предметы чувств, существуют
во времени и необходимо находятся в отношениях времени.
Если мы отвлечемся от способа, каким мы внутренне созерцаем самих себя и посредством этого созерцания охватываем способностью представления также все внешние созерцания, стало быть, если
мы возьмем предметы так, как они могут существовать сами по себе,
то время есть ничто. Оно имеет объективную значимость только в отношении явлений, потому что именно явления суть вещи, которые мы
принимаем за предметы наших чувств, но оно уже не объективно, ес-
182
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ли отвлечься от чувственной природы нашего созерцания, т.е. от
свойственного нам способа представления, и говорить о вещах вообще. Итак, время есть лишь субъективное условие нашего (человеческого) созерцания (которое всегда имеет чувственный характер, т.е.
поскольку мы подвергаемся воздействию предметов) и само по себе,
вне субъекта, есть ничто. Тем не менее в отношении всех явлений,
стало быть, и в отношении всех вещей, которые могут встретиться
нам в опыте, оно необходимым образом объективно. Мы не можем
сказать, что все вещи находятся во времени, потому что в понятии
«вещи вообще» мы отвлекаемся от всех видов созерцания вещи, между тем как созерцание есть то именно условие, при котором время
входит в представления о предметах. Но если это условие присоединено к понятию вещи и если мы скажем, что все вещи как явления
(как предметы чувственного созерцания) находятся во времени, то это
основоположение обладает объективной истинностью и априорной
всеобщностью.
Таким образом, наши утверждения показывают эмпирическую
реальность времени, т.е. объективную значимость его для всех предметов, которые когда-либо могут быть даны нашим чувствам. А так
как наше созерцание всегда чувственное, то в опыте нам никогда не
может быть дан предмет, не подчиненный условию времени. Наоборот, мы оспариваем у времени всякое притязание на абсолютную реальность, так как оно при этом было бы абсолютно присуще вещам
как условие или свойство их даже независимо от формы нашего чувственного созерцания. Такие свойства, присущие вещам самим по себе, вообще никогда не могут быть даны нам посредством чувств. В
этом, следовательно, состоит трансцендентальная идеальность времени, согласно которой оно, если отвлечься от субъективных условий
чувственного созерцания, ровно ничего не означает и не может быть
причислено к предметам самим по себе (безотносительно к нашему
созерцанию) ни как субстанция, ни как свойство. Однако эту идеальность, как и идеальность пространства, нельзя приравнивать к обману
чувств, так как при обмане чувств мы предполагаем, что само явление,
которому приписываются эти предикаты, обладает объективной реальностью, между тем как здесь эта объективная реальность совершенно отпадает, за исключением того случая, когда она имеет только
эмпирический характер, т.е. поскольку сам предмет рассматривается
только как явление. Замечания об этом можно найти выше, в первом
разделе.
183
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Содержание
Введение ..................................................................................................... 3
1 Философско-теологический контекст механистического
естествознания Нового времени ......................................................... 5
2 Неоплатонические идеи Кузанского и их влияние
на становление науки Нового времени .............................................. 8
3 Создание гелиоцентрической системы мира Коперником ............. 12
4 Бруно о единстве всего сущего и окончательный подрыв
аристотелевской космологии ............................................................ 15
5 Математическая и экспериментальная физика Галилея ................. 18
6 Бэкон и становление экспериментальной философии .................... 26
7 Рационалистическая философия и универсальная механика
Декарта ................................................................................................ 36
8 Атомистические учения в XVII-XVIII веках ................................... 47
9 «Математические начала натуральной философии» Ньютона ...... 57
10 Лейбниц как реформатор науки Нового времени ........................... 67
11 XVIII век: философия Просвещения и первое наступление
науки на метафизику .......................................................................... 78
12 «Копернианский переворот» Канта и отвержение им
метафизики.......................................................................................... 85
Контрольные вопросы ............................................................................. 96
Темы рефератов ....................................................................................... 99
Заключение............................................................................................. 100
Список литературы ................................................................................ 103
Приложение 1......................................................................................... 106
Приложение 2......................................................................................... 115
Приложение 3......................................................................................... 120
Приложение 4......................................................................................... 127
Приложение 5......................................................................................... 133
Приложение 6......................................................................................... 147
Приложение 7......................................................................................... 160
Приложение 8......................................................................................... 174
184
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УЧЕБНОЕ ИЗДАНИЕ
И.И. Чечеткина
ФИЛОСОФИЯ НАУКИ
НОВОГО ВРЕМЕНИ
Редактор Е.И. Шевченко
Лицензия № 020404 от 6.03.97 г.
Подписано в печать 24.06.13
Бумага офсетная
Печать Riso
11,75 уч.-изд. л.
Тираж 100 экз.
Формат 60×84/16
10,93 усл. печ. л.
Заказ
«С»
Издательство Казанского национального исследовательского
технологического университета
Офсетная лаборатория Казанского национального
исследовательского технологического университета
420015, Казань, К.Маркса, 68
185
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
17
Размер файла
2 961 Кб
Теги
времени, 109, философия, нового, науки
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа