close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

7858.1605.Хроники любви и смерти

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Светлана Петрова
ХРОНИКИ ЛЮБВИ И СМЕРТИ
Меня никогда не покидало чувство, что я и весь мир окружены тайной,
что отрезок воспринимаемого мною эмпирического мира
не есть всѐ и не есть окончательное.
Н.А. Бердяев.
Оглавление
Гл. 1. Понедельник………………………………………….
Гл. 2. От утра до утра………………………………………...
Гл. 3. Гамлет и Ева …………………………………………..
Гл. 4. Шубин …………………………………………………
Гл. 5. Ошибка ……………………………………………….
Гл. 6. Владимир Ильич Ленин и Октябрьская революция…
Гл. 7. Галина ………………………………………………....
Гл. 8. Пространство и время ……………………………......
Гл. 9. Желтая тетрадь …………………………………….....
Гл. 10. Иллюзия свободы …………………………………....
Гл. 11. Поверженные запреты ……………………………...
Гл. 12. Павлик ……………………………………………….
Гл. 13. Время быть собой …………………………………..
Гл. 14. Перевернутое время ………………………………..
Гл. 15. Машка, или искусство жить красиво …………......
Гл. 16. Территория лжи ………………..................................
Гл. 17. Время конца …………………………………………
Гл. 18. Конец времени ………………………………………
Гл. 19. Нежность и прощение………………………………..
Гл. 20. Воскресенье …………………………………………
Глава 1.
Понедельник
Единственное окно средних размеров выходило на железную крышу соседнего
дома. Летом крыша раскалялась. От горячего воздуха, насыщенного выхлопными
газами и испарениями большого города, становилось трудно дышать. К тому же комната
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
редакции была невелика и темновата, даже днем приходилось включать настольные
лампы.
Для целей крупнейшей научно-технической библиотеки страны старое здание в
центре Москвы совсем не подходило. До революции в нем был то ли коммерческий банк,
то ли биржа, а еще раньше – модный магазин Попова. Сохранились мраморные лестницы,
замысловатая лепнина потолков, пассаж в три этажа под грязной стеклянной крышей,
кое-где в простенках еще уцелели огромные зеркала. Теперь в галерее разместились
деревянные каталожные шкафы и читальный зал, опутанный трубками пневмопочты, с
жутковатым звуком засасывающей листочки требований на литературу. Остальные
помещения поделили перегородками на небольшие комнатки, соединенные узкими
лабиринтами коридоров с выходом на лестничные площадки. Допотопный разболтанный
лифт вызывался только с первого этажа, поэтому сотрудники, по роду деятельности
вынужденные посещать многие подразделения, за день преодолевали маленький
Монблан.
Между тем библиотечные фонды и штаты росли неудержимо, а недавно как дань
техническому прогрессу
появился отдел
информационных технологий и
вычислительный центр, поэтому битва за лишние метры никогда не прекращалась,
снесли даже часть
туалетных комнат, посчитав их избыточной роскошью для
организации, перед которой поставлены гигантские задачи помощи вялотекущему
промышленному производству. Неодобрительно-подозрительное отношение к вонючим,
разбитым, вечно протекающим туалетам, где отсутствовала не только специальная
бумага, но и старые газеты, сохранилось еще со времени скандала, когда на заседании
парткома тайно пытались выяснить, кто начертал на заляпанной фанерной перегородке
вполне лояльный лозунг: «Если чисты стены кабины – народ и партия едины».
Женщина, сидевшая у окна, посмотрела с пятого этажа вниз: на перекрестке
Кузнецкого Моста и Неглинной
теснили друг друга большие магазины и важные
учреждения. Хотя в каждом из них по распоряжению городских властей трудовой день
начинался в разное время, метро не справлялось, а потоки машин и людей на улицах
пересекались, мешая друг другу и рождая взаимную неприязнь. Злость была написана на
всех лицах, потому что одни знали, а другие не знали, но чувствовали, что ни здесь, ни на
другой улице, ни в следующем квартале, ни даже в другом городе от них ничего не
зависит. Они обречены жить в потоке, управляемом не ими, а действовать так, как
предписано, и изменить ничего нельзя: для гигантского механизма соринка – не помеха.
Женщина вздохнула и подумала, что, наверняка, когда по улицам передвигались
исключительно пешком или на лошадях, между тем, кого везут, и тем, кто везѐт, была
неравноправная, но живая связь существ, способных испытывать боль и благодарность,
привязанность и понимание, издавать естественный запах. И если лошади роняли на
ходу дымящиеся нутряным теплом яблоки, седоки не отводили глаз, девицы не
жеманились, не закрывали нос муфтой, разве что очень дурно воспитанные или глупые.
Впрочем, неблагонравные барышни встречались редко, а что касается глупых, то они
были, есть и будут всегда, даже когда изведут всех лошадей. В этом природа неистощима.
Теперь всѐ стало иначе, и многие прежние ценности, которые отражали немало
хорошего, под натиском цивилизации утрачены безвозвратно. Сверху крыши машин
напоминали сомкнутые спины крупных жесткокрылых жуков, ведомых загадочным
инстинктом. Вблизи человек в автомобиле напоминал броненосца или моллюска в
раковине, его слабые внутренности вызывали брезгливость. Без панциря он – никто, но,
спрятавшись в железо, нагло диктовал свои правила, отравляя округу бензиновым
зловонием. Железные кони парковались прямо на тротуарах, они и ездили тут, похозяйски фырча на этих незащищенных насекомых, слишком медленно перебирающих
лапками. У светофоров приходилось долго ждать, пока зеленый свет позволит людям
перебежать улицу, как можно скорее уступив место машинам, несущимся по прямой.
Седок внутри панциря пил, курил и крутил руль одновременно, и для пешеходов остаться
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в живых все больше становилось делом личного проворства. Машин с каждым годом
прибавлялось. Наступит час икс, когда движение застопорится: ни туда, ни обратно. Вот
здорово! А ей до дому двадцать минут пе6шком!
Город суетился, извивался, пучился, смердел, словно живой организм, вредный и
своенравный, задающей ритм и тон всему, что попадает в его душные объятья. Он был
тошнотворен, как мужик, не меняющий носки. Этот город женщине не нравился, но и в
другом она жить бы не хотела. Она часто ездила в командировки по стране и везде
наблюдала удручающе однообразную картину – дома и дороги разрушались, прилавки
пустовали, за колбасой отряжали гонцов в столицу. Терпеливый народ, абстрактно
проклиная «жисть», весь день как заполошный носился по магазинам, стоял в очередях и
отсыпался в обратной электричке, растворив злость в смертельной усталости.
Самым прекрасным местом на земле
женщине представлялось ближнее
Подмосковье, особенно зимнее, такое таинственное, с розовыми стволами сосен, пустыми
незатейливыми дачками и нетоптаными снегами. Морозная тишина, бездонность чистого
неба, пестрые шарики синиц на голых ветвях, шуршание далекой электрички, лишь
обнажающее безмолвие. Можно стоять часами, закрыв глаза и втягивая ноздрями
прозрачный воздух, деликатно приправленный ароматами влаги и хвои. Мир сужался до
застывшей бело-голубой точки, недосягаемой для печали. Женщина любила приезжать на
зимнюю дачу с ночевкой, затопить печь, прямо в рейтузах и свитере упасть щекой на
ледяную подушку и укрыться пуховой периной. Постепенно согреваясь, сбрасывать с себя
ночью то одну, то другую одѐжку, до самой последней маечки и вдруг почувствовать на
голом теле обжигающую мужскую ладонь.
Летом духота проникала даже за город, а общественный транспорт превращался в
душегубку, где к тому же все обильно потели. Женщина не выносила этой убийственной
вони, хотя, наверное, в человеке нет ничего естественнее природного запаха. Но каков
душок! Творцам присуще чувство прекрасного, и уже только потому людей создал не
Бог, что отправления их организма столь отвратительны. Кто же нас придумал –
дьявол? Тоже сомнительно, ибо мы не так уж и плохи, а некоторые просто хороши до
слез. Трудно сказать утвердительно, откуда мы взялись, но поучаствовать в создании
человека нечистый, похоже, успел.
Как можно любить жару? Женщина
прервала чтение верстки и включила
вентилятор, который без пользы начал гонять с места на место теплый воздух, создавая
не прохладу, а лишь ее иллюзию. Но если нет ничего другого, и иллюзия сойдет.
Женщина бросила под стол газетный лист и вынула ступни
из лодочек – все-таки
облегчение - с шести часов утра на ногах. Сначала выгуливала таксу Фишку, любимицу
мужа, потом поила ребенка молоком и металась по кухне, стряпая завтрак. Сама что-то
похватала на ходу, дочь накормят в детсадике, куда ее нужно отвести, но Шубин,
который еще спал, крепко обнимая подушку в туго накрахмаленной наволочке, по утрам
обязательно ел геркулесовую кашу, два яйца «в мешочке» и бутерброды с «советским»
сыром. Кофе муж варил сам с видом шамана, вызывающего духов умерших предков.
Ничего другого готовить он не умел. Или не хотел. Какая разница – результат один: дом
держался на ней, и это не подлежало обсуждению.
Пальцы в нейлоновых колготках слиплись и горели, женщина подвигала ими под
столом, восстанавливая кровообращение. На лице ее отразилось блаженство. На минуту
она даже закрыла тонкими веками круглые глаза с янтарной радужкой, отчего стала еще
более походить на редкую птицу: небольшая головка на длинной шее, изящный носик,
розовая кожа, пунцовые губы. И всѐ это в ореоле густых пышных волос цвета платины
– они начали седеть еще в молодости и теперь, в тридцать семь, слегка подкрашенные
фиолетовыми чернилами, придавали ее лицу экзотический вид. Редкий мужчина на
улице не оглядывался непроизвольно, получая дополнительное удовольствие: фигура
оказывалась достойной лица.
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Один Шубин не замечал, как его жена хороша. Или в воспитательных целях делал
вид, что не замечает. Да, скорее всего, именно делал вид, и только перед ней. Он с явным
тщеславием представлял ее знакомым, дарил драгоценности, привозил из-за границы,
куда ездил на симпозиумы и научные конференции, красивые вещи и любил наблюдать,
как жена их примеряет. Ему нравилось, когда она делала причудливые стрижки,
заказывала у портнихи модные платья, ходила в бассейн и на каток, правда, времени на
всѐ это у нее катастрофически не хватало.
Еще до замужества, окончив Библиотечный институт, она получила распределение
в самую большую техническую библиотеку и всегда считала, что ей повезло. Кроме
решения традиционных задач, тут поводились научные исследования, выпускались
труды и даже издавался ежемесячный журнал. По сравнению с другими библиотеками
здесь хорошо платили, хотя Шубин, впервые увидев выданный жене аванс, долго и
противно хихикал.
Собственно, работать ее никто не заставлял. Муж получал много - оклад
заместителя директора крупного медицинского центра, премии за уникальные операции,
командировочные, лекционные, подарки от благодарных пациентов - сколько всего, она
точно не знала и не интересовалась. Другое дело, что перечень удовольствий, которые
можно купить в стране развитого социализма, был ограничен, а главные блага выдавались
с черного хода. Впрочем, и тут у Шубина имелись необходимые связи, поэтому все
проблемы решались быстро, чему любая супруга только радовалась бы. Но не эта.
Повлиял ли пример матери, которая ничем, кроме собственного внутреннего мира
не интересовалась, тем более такой преходящей ценностью, как деньги, или девочка,
предоставленная
самой себе, слишком много читала и думала – трудно сказать.
Предпочтения и неприятия имеют сложные причины, но только Шубина к деньгам была
не просто равнодушна – черта достаточно редкая и по преимуществу - ее смущала, даже
возмущала, роль денег. Не сами деньги, а именно значение, которое им придается. И те, у
кого их мало, и те, у кого много, относились к деньгам одинаково - как к главной
жизненной цели. От этого магнита,
обладающего чудовищной силой притяжения,
тайно или явно зависело всѐ счастье, семья, успех, наслаждения и даже право
небольно болеть. Между тем Шубина не сомневалась, что самая главная оставляющая
жизни есть любовь, и вот уже десять лет каждый день вставала ни свет ни заря и
отправлялась трудиться за копейки на благо общества. Это дарило хрупкую надежду,
что не всѐ измеряется деньгами, что она, Ева, сама по себе – пусть немного, да значит, и
следовательно, достойна уважения, а возможно, и любви.
Однако
помимо ее хотения деньги утверждали свою власть.
Семейное
благосостояние давало ощущение психологической устойчивости и даже имитацию
свободы. Она не выслуживалась, не боялась говорить правду начальству, не ходила на
праздничные демонстрации с искусственными цветами в руках, не ездила на овощную
базу перебирать гнилые овощи и не играла на работе в «черную кассу». Однажды даже
посмела отказаться от предложения вступить в партию – не из каких-то идеологических
соображений, их у нее не было, а просто чтобы не связываться с собраниями, партийной
дисциплиной, поручениями, ей претило коллективное мнение и необходимость
беспрекословно выполнять чужие указания. Хватало домашних забот, и указывать тоже
было кому. С тех пор начальство смотрело на Шубину косо и зачислило в идейно
неустойчивые, но обстоятельства сложились так, что именно ее назначили заведующей
редакцией журнала.
До этого она десять лет не без интереса занималась составлением тематических
справок по запросам предприятий, анализом и классификацией запросов, но журнал
«Технические библиотеки» оставался ее тайной мечтой. Издание довольно жалкое,
малотиражное и непопулярное, а сколько нереализованных возможностей! Создавать
конструкцию из лучшего, что присылают с мест, писать самой - представлялось ей
пределом мечтаний, воплощением самореализации и свободы творчества. Однако мечты
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мало помогают реальности, гораздо большее значение имеет случай. Корпеть бы
Шубиной до пенсии над своими справками, если бы в библиотеку не пришел новый
замдиректора по научной работе и, как это принято, начал реформировать подчиненные
подразделения в соответствии со своими вкусами и представлениями, совсем не
стандартными.
Гамлет Иванович Пухов, мужчина крупный, но не толстый, а как бы специально
располневший для выполнения представительских функций, носил замысловатую
бородку, был эстет и любил окружать себя красивыми женщинами. Четыре года он
провел на Кубе и три в Польше, где занимался… – никто толком не знал, чем он там
занимался. Страны эти относились к социалистическому лагерю, и хотя в то время
говорили: «курица не птица - Польша не заграница», Пухов почитал себя за человека
особенного, отличного от тех, кто дальше Крыжополя пока не ездил. Шмоток импортных
и чеков для валютных магазинов поднакопил, машину без очереди приобрел и бойко
объяснялся на двух иностранных языках. Языки тогда мало кто знал, и это впечатляло.
Какими-то особыми талантами Пухов не обладал, да ему и не требовалось. Это
маленькому, рыжему, гнилозубому, чтобы занять приличное положение в обществе,
кроме гульфика, нужны хотя бы способности. Гамлету Ивановичу всѐ заменяла
внешность. Импозантный мужчина при желании и некотором умении приспосабливаться
всегда получит кресло, соответствующее фигуре. У нас ведь – как штаны, так и
начальник, а для управления желательна все-таки голова, но социализму такие доводы –
не аргумент.
В общем, нынешнюю должность Пухов получил, звучала и оплачивалась она
неплохо, к тому же большую часть коллектива составляли женщины, готовые трудиться
на благо библиотековедения почти безвозмездно. Замученные неустроенным бытом,
плохим транспортом, соседями по коммуналке, очередями библиотекарши не слишком
рвались вперед, предпочитая быть хорошими исполнителями, и ловили начальственные
слова, словно манну небесную. Но случались и исключения. Вот Шубина со своими
парижскими платьями и нестандартным мнением
на этом фоне выглядела
белой
вороной. В соответствии со шкалой приоритетов Гамлета Ивановича, такая женщина
достойна находиться ближе к начальственному телу. До него научные отделы курировала
мужеподобная незамужняя дама, напоминавшая трехстворчатый шкаф, и, естественно,
красотку задвинули во внутреннее библиотечное подразделение с традиционными
функциями, где она никому не мозолила глаза. Новому начальнику предстояло
восстановить социальную справедливость в одной отдельно взятой библиотеке.
Руководитель с опытом, он прежде всего изучил
личное дело Шубиной:
образование высшее специальное, из комсомола выбыла по возрасту, награждена
грамотой за отличную работу, замужем, имеет дочь, кружок марксизма-ленинизма не
посещает - изучает теорию по индивидуальному плану, общественно и политически
пассивна, за что партийная комиссия не дала ей разрешения выехать на неделю с мужем
за границу. Ну, еще бы! Пухов никогда не сомневался, что бабы существа более вредные,
чем мужики. Он захлопнул папку: ничего особенного, кроме одного - муж, судя по
информации, медицинское светило, так что интрижка вряд ли состоится, однако никогда
нельзя заранее знать, как будет реагировать конкретная женщина.
Подсев к ней на производственном совещании, сказал, почти касаясь губами
маленького уха и невольно отмечая его совершенную форму:
- Смотрю на вас и гадаю, каким образом на пыльные стеллажи залетела жарптица? Что вы тут делаете?
- Работаю, - сдержанно произнесла Шубина, невольно отодвигаясь. - А вы?
Гамлет Иванович от ответа ловко ушел. По его мнению, мудрость руководителя
заключалась в том, чтобы никогда не давать прямых ответов на вопросы подчиненных.
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- У меня идея, - сообщил он. - Хотите заведовать журналом, в который я назначен
главным редактором? Писать умеете, мыслите интересно - читал ваши статьи. Жаль, что
вы не член партии - возникнут трудности, но их я беру на себя.
Обычно идеи Пухова были бесплодными, эта оказалась не так уж плоха. Правда,
Шубина неожиданно выдвинула условие – уволить прежний состав редакции и набрать
сотрудников по собственным критериям, а также
участвовать в формировании
издательской политики. Как ни странно, новому заму предложение понравилось - у него
имелся на то свой резон. Инициативные заведующие подразделениями – оптимальный
вариант управления. Не напрягая
мыслительный аппарат, собираешь мнения и
предложения, вычленяешь лучшее, слегка корректируешь, выдаешь за свое и требуешь
исполнения. Кроме того, во вновь формируемый научный сектор легко пристраивать
протеже нужных людей – от таких просьб уйти невозможно, на этом вся система
держится. А с прежним коллективом все равно нужно что-то делать. Развели на окне
рыбок, птичек, ходят в домашних тапочках, когда ни зайдешь - завтракают. Журнал
противно в руки взять: графика обложки устарела, темы неактуальны, с авторами никто
не работает, язык примитивный, тиражи падают. Ко всему прочему, редакторши
подобрались - одни мордовороты.
Итак, Шубина получила карт-бланш. Но шутка ли - начать с нуля, не имея
журналистского навыка! Она изучила опыт успешных отраслевых изданий, пригласила
дипломированных редакторов и организовала дело по классическому образцу. Заседания
редколлегии перестали быть фикцией, готовились тщательно и проводились регулярно.
Новый состав - люди
неординарные, помнившие довоенные времена, многих
знаменитостей, не только ученых, но и актеров. Известные библиотековеды, книговеды,
библиографы, историки и даже старейший библиотечный архитектор приглашенные
Шубиной и ею же очарованные, теперь запросто заходили в редакцию попить чайку и
поболтать.
Рассказы
и исторические анекдоты перемежались с обсуждением
философских вопросов. Такие беседы сделались для коллектива едва ли не самым
полезным и интересным временем, обозначенным как рабочее.
Тесное общение с цветом библиотечной интеллигенции навело Шубину на мысль расширить читательское назначение журнала и даже переименовать в «Специальные
библиотеки». Среди подписчиков, кроме прежних технических,
сразу оказались
вузовские, академические, медицинские, областные и республиканские библиотеки,
отделы фондов и органы информации фундаментальных и прикладных научных
институтов. Совсем иной масштаб!
В столицах республик и областных городах прошли читательские конференции,
созданы корреспондентские пункты. Тексты оживились фотографиями, короткие
сообщения о жизни библиотек и письма читателей вовлекали в диалог массового
потребителя из провинции, на вопросы с мест готовились ответы столичных чиновников.
В результате тиражи резко пошли в гору, подписка принималась без ограничений и
вскоре журнал уже называли лучшим библиотечным изданием страны, публикации стали
учитывать при защите диссертаций, а от хороших статей не стало отбоя.
Сотрудников завредакцией выдрессировала говорить с автором не просто вежливо,
но и любить его, если он не графоман. Как управлять людьми Шубина знала – ею всю
жизнь командовали, и она твердо усвоила эти приемы, но каждый раз, делая замечание, не
могла побороть неловкость. Стеснительность мешала жестко требовать соблюдения
исполнительской дисциплины, и она компенсировала этот пробел собственным
примером и четкой организацией процесса, когда каждый сотрудник волей-неволей в
назначенное время обеспечивал запланированный результат. Шубина не давала им
продыха, стремясь подчинить
темпу, которым была заряжена с самого утра, вела
строгий учет проделанной работы, прогулов-отгулов и распределяла премии – всем
одинаковые, поскольку деньги были смешные. Непосредственно своей райской птичке
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гамлет Иванович награду выписывал щедро и отдельной строкой, ей это было и приятно,
и неловко, но больше все-таки приятно.
Заведующая критическим взглядом окинула комнату. Сегодня понедельник,
поэтому сотрудники, за исключением заболевшего корректора Норы Штольц и вечно
опаздывающей Вилоры Сапожниковой, сидели на своих местах. Раз в неделю редакторы
трудились дома (то есть ходили в кино или бегали по магазинам с целью поймать какойнибудь дефицит), но по понедельникам все собирались вместе, чтобы сдать готовый
материал и получить задание, узнать, что нового, соблюдается ли график издательским
отделом, не забракована ли чья-нибудь работа – Шубина лично читала скомплектованный
номер насквозь. Она строго следила за стилем и запрещала употреблять без надобности
иностранные слова, имеющие русские аналоги.
Редакторы старались, потому что Шубина не только требовала, но и заботилась о
подчиненных как добрая и справедливая воспитательница: отпускала по личным делам,
хотя и неохотно, с легкой простудой разрешала оставаться дома, не оформляя
больничного листа, уменьшала нормы и методично увеличивала штат редакции.
Впрочем, сами нормы, взятые из практики других ведомственных журналов, выглядели
несерьезно, о чем посвященные не распространялись. Меньше работать – самая
доступная месть государству, платившему своим гражданам мизерную зарплату. Только
плохой руководитель не мог доказать
начальству необходимость увеличения числа
работников. Начальство сопротивлялось не слишком усердно:
получая средства из
министерства, оно тоже отлично знало - чем больше штат, тем больше фонд заработной
платы и оклад руководителя, тем больше выделят денег на издание, а это и вес в
обществе, и возможности. Так жили все, и крупнейшая техническая библиотека страны,
выпускавшая журнал для подведомственной сети библиотек, которых насчитывалось до
полусотни тысяч, не была исключением.
Как-то Шубина в шутку поделилась своими мыслями с Гамлетом Ивановичем. Он
приложил к губам пухлый палец с ухоженным ногтем и сказал на манер заговорщика:
- Не покушайтесь на основы социалистического государства. Все должны что-то
немножко кушать. Кто не жует, тот не живѐт.
Переизбыток желающих двигать челюстями создавал специфические проблемы,
например тесноту. Из-за нее столы в редакции стояли замысловато. Лицом к лицу с
заведующей сидел младший редактор Павлик Вержук. Шубину всегда интересовали
фамилии, поскольку каким-то мистическим образом они отражались в человеке по
принципу подобия или контраста, а порой даже имели ироническую составляющую,
причем, сходство давалось при рождении или формировалось после длительного ношения
фамилии. Слово «Вержук» на слух было похоже на хозяина, но что означало непонятно. Верный жук? Или, может быть, вероломный? Больше ничего в голову не
приходило.
Младший редактор был, несомненно, красив: глаза с антрацитовым блеском, но
не восточные, а совершенно европейские – изящно разрезанные, не слишком большие, с
тонкими веками; сросшиеся на переносице густые темные брови; синие, словно
татуированные, хотя и тщательно выбритые щеки; нос, губы – крупные, правильной
формы, подбородок крутой, с декоративной ямочкой мужественности. Однако что-то в
этом лице отталкивало, скорее всего взгляд - заносчивый и вызывающий. Особого
рвения к работе за Вержуком не замечалось. Он потихоньку читал сборники статей по
термодинамике или размышлял. Вот и сейчас Павлик с отрешенным видом рисовал на
дорогой мелованной бумаге какие-то закорючки, похожие на чертей. Его темные волосы
были туго зализаны назад, и только возле влажной от жары шеи завивались колечками,
вызывавшими в Шубиной неясное беспокойство. Под безукоризненно белой рубашкой,
бугрились мускулы, новенький ремень плотно обхватывал узкую талию, а стрелки брюк
тщательно отутюжены - он всегда заботился о своей внешности, впрочем, что ему еще
оставалось, с его протезами?
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Увидев, что заведующая разглядывает его в упор, Павлик – случайно или
намеренно? - уронил ручку, нагнулся, чтобы ее достать, а когда вынырнул из-под стола,
спросил с усмешкой:
- Зачем вы делаете маникюр на ногах?
- Не знаю, - испуганно ответила Шубина, покраснела и сунула ноги обратно в
туфли. – Так принято. А называется педикюр.
- А моя жена не красит.
- Дело вкуса. Тебе что, делать нечего?
- Я по этому номеру редактировать закончил.
- Ну, и пользуйся случаем, набирайся знаний по своей теме. Ты же в системах
расстановки фондов плохо разбираешься, в последней статье допустил две грубых
смысловых ошибки. Задач докомплектования толком не знаешь, а предметный каталог
для тебя - темный лес, и в библиографическом описании вечно делаешь ошибки.
- Я давно всѐ прочел. По несколько раз, - возразил Павлик строптиво, нервно
скомкал и отправил в корзину листок с чертями.
- Пойди, потренируйся на компьютере, ты с ребятами из вычислительного центра в
хороших отношениях.
- Там один монитор, им самим не хватает, - сказал Павлик, вынул чистый лист и
приготовился рисовать.
Шубина отвела глаза - не хотелось с утра портить себе настроение. Молодого
человека ей подсунул Пухов, а его попросил знакомый из отдела народного образования безногому учителю русского языка сложно работать в школе. Широко распространено
заблуждение, что иметь дело с книгами легко, поэтому в библиотеках всегда полно
людей с физическими недостатками. Протезы Павла плохо гнулись и противно
скрипели, а когда
ботинки задевали за ножку стула или порог, раздавался тупой,
мертвый звук. Наверное, дети
любопытствовали, во всяком случае, обращали на
искусственные ноги внимание. Нездоровый интерес взрослых как правило недолог, а в
редакции вообще можно целый день сидеть за письменным столом.
Павел так и делал. Он выходил из комнаты только в обеденный перерыв, который,
по молчаливому согласию начальства, перенес на час позже, когда столовая пустела,
кончались очереди и лучшие блюда. Павел ставил на алюминиевый поднос тарелку для
хлеба, брал копеечный салат из белокочанной капусты под культовым для советского
общепита названием «витаминный» и негромко заказывал у раздатчиц гарнир. На
большее у него не хватало денег. Иногда какая-нибудь особенно чувствительная девушка
в белом колпаке сдабривала ему макароны или пюре подливкой, оставшейся от гуляша.
Шубина инвалида недолюбливала за вредность и упрямство, и хотя источником
этих качеств считала увечье, то есть причину уважительную, ничего изменить в себе не
могла. Замечал Павлик антипатию или нет, но платил заведующей взаимной
неприязнью. Она свое отношение стыдливо скрывала, а он, нисколько не смущаясь,
являл открыто. В его больших темных глазах иногда проскальзывали дьявольские искры.
Впрочем, обычно он смотрел в пол, чтобы не обнаруживать чувств. А может, никакой
ненависти и не было, ей просто так казалось. Всѐ равно неприятно.
Вилора вслед за Шубиной Вержука не жаловала. Здоровые часто сторонятся
калек только потому, что видят в них упрек себе. К тому же, далеко не глупый, Павлик
любил притворяться эдаким недоумком, что раздражало Вилору бессмысленностью:
естественно скрывать недостатки, но достоинства зачем? Достоинства выделяют человека
из толпы. Хочет выглядеть оригинальным! Простите, уважаемый, место занято. Впрочем,
Павлик ей не соперник - ресурсов маловато, однако она все же зачислила его в стан
недругов и за глаза называла Падликом.
Старший редактор Галина Копытова возмущалась:
- Конечно, чужие несчастья не кажутся такими ужасными, как собственные.
- И правильно, - соглашалась Вилора. – Эгоизм защищает от стресса.
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Галина души не чаяла в инвалиде и постоянно одаривала знаками внимания,
удовлетворяя болезненную потребность в
ежедневном торжестве справедливости,
нисколько не сомневаясь, что справедливость выглядит именно так, как она ее себе
представляет. Кроме того, она еще и непроизвольно фальшивила - ее сострадание и
сентиментальность были лишь отражением чувств, которые она испытывала к самой
себе, примеряя хотя бы теоретическую возможность подобных несчастий.
Слабость к мужскому полу в данном случае играла вторую скрипку, хотя и играла.
Откровенно некрасивая, с рыхлым домашним телом, бесцветными глазами и густой
золотистой порослью на руках и ногах, она обожала мужчин как подвид homo sapiens, ни
для кого не делая исключений. Ей нравились все мужчины, как нравился всякий секс. В
каждом она находила что-то привлекательное, поэтому имела достаточно ухажеров и
уверяла, что понимает толк в любви. Для убедительности приводила замечательные
подробности поведения своих возлюбленных в постели, выдумать которые вряд ли
могла за явным отсутствием воображения. Официально за нею числилось три мужа, а
любовников никто не считал, хотя появлялись они только в паузах между законными
браками, чтобы умиротворять тело, тоскующее без ласки.
- Берегись, Павлик, Копытова – роковая женщина, - с издѐвкой предупредила его
Вилора.
- Скажешь!
- Действительно, не слишком верится, - поддержала заведующая.
- Отчего же? Именно такие и бывают. Толстые и некрасивые. Вам не понять,
потому что это не ваш уровень.
- Какой уровень? - не сразу сообразила Шубина.
- Жизни. Культуры. Вообще всѐ не ваше.
Заведующая рассердилась:
- Но ведь и не твоѐ тоже. Откуда тебе известно?
Вилора хохотнула низким грудным голосом и поднесла палец к виску:
- А у меня всѐ оттуда.
Ах, эта Лора, негодная девчонка, с таким нахальством демонстрирующая свое
интеллектуальное превосходство, как же она на самом деле обворожительно умна! Не
то, что Галина – отличный профессионал, но туповата, избыток эмоций странным образом
ограничивал в ней мыслительные способности: она так взволнованно стремилась
поскорее понять проблему, что не сразу схватывала суть. До нее медленно доходило,
зато уж закреплялось навечно, и в том был свой плюс. Но в повседневности это часто
принимало комическую форму. Все нестандартные ситуации вызывали у Копытовой
легкую панику. Однажды, округлив белесые глаза, она подошла к столу заведующей и
выпалила:
- Меня вызывают в первый отдел! Идти?
Шубина пошутила:
- Зачем? На дверях Лубянки висит объявление: стучите по телефону. Попробуй.
- Правда?
До Копытовой всѐ доходило, как до жирафа. Машка, секретарша, уже слышала
этот анекдот и скорчилась от немого смеха.
Гаина подошла к аппарату и раза три постучала по нему костяшками пальцев.
- Хватит?
- Наверное. Но ты все-таки сходи, спроси, чего им надо.
Через минуту Галина вернулась и счастливым голосом доложила:
- Им нужна копия свидетельства о разводе.
- Вот видишь, а ты боялась.
Шубина переманила Копытову из отдела отечественного комплектования на более
высокую зарплату и не раскаивалась. Ее трудолюбие и старательность бросались в
глаза, от всякой работы она получала удовольствие и старалась выполнить наилучшим
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
образом, никогда не отказывалась ни от трудных заданий, ни от сверхурочных или
дежурств в праздники, когда, во избежание идеологических диверсий, нужно все
пишущие машинки тащить через два этажа в специально комнату, которую опечатывали.
В общем, живота не жалела и огорчалась до слез, если ее стараний не замечали.
Готовность Копытовой к жертве порой просто пугала, к тому же она испытывала
физический зуд доискиваться до правды и оглашать результаты своих раскопок, не
задумываясь над тем, что настоящую правду мало кто хочет знать. Этой чертой в себе она
очень дорожила и называла принципиальностью.
Однако хуже всего оказалось ее безмерное занудство. Обладая некоторым
житейским опытом, Галина опрометчиво полагала, что может учить других – и членов
трудового коллектива, и своих домашних. Назидания, примеры, кулинарные и
медицинские советы в изобилии сыпались из нее, как крупа из дырявого мешка. И хотя в
этих речах всегда имелся резон, родись она немой, ей бы цены не было.
- Наша Песталоцци в юбке, - в отсутствие Копытовой сказала Вилора, - недавно
похоронила мужа: наверное, умер с тоски. На месте сына, я бы такую мать прихлопнула
мухобойкой, но он, насколько я понимаю – ее копия, а невестка терпит дурдом потому,
что ее взяли с прижитым ребенком и ей некуда деваться.
Шубина
ради дела мирилась с издержками характера старшего редактора –
такого второго ответственного человека, в редакции не было. В свою очередь, Копытова
чувствовала расположение заведующей, и одного этого оказалось достаточно, чтобы
возвести еѐ в кумиры и с горячим сердцем выполнять все указания.
Фамилия Галине подходила, если, конечно, образовалась не от названия травы
копытень, а от слова «копыта». Ступала она тяжело, к тому же носила молодежные
ботинки с высокой шнуровкой, на толстой, словно автомобильные шины, подошве.
- Очень практично и недорого. Ремонта не требуют, - назидательно рассуждала
Копытова. - Обувь чинить невыгодно, лучше взять новую пару.
Она покупала самые дешевые вещи, но и дорогие вряд ли сделали бы ее
привлекательней. В библиотеке судачили, что Копытова тайно влюблена в Гамлета
Ивановича. Действительно, встречая его в коридоре, она краснела и переходила на
цыпочки, ощущая подъемную силу воздушного шара на гелии. Неумение видеть себя со
стороны и трезво оценивать было настолько чудовищным, что казалось, Копытова всех
разыгрывает. За ее спиной часто раздавались смешки, на которые она очень нервно
реагировала. Сегодня, как только толстуха, тяжело топая, вышла в коридор, похожая на
лисичку Эммочка, востроносенькая и хорошенькая,
если лисички могут быть
хорошенькими, сказала вполголоса:
- Хоть бы чулки подтянула. Кто покусится на такого птеродактиля? Хотела бы я
посмотреть на ее мнимых любовников - болтать все горазды.
Эмма Павловская зачислена временно, пока болеет корректор Нора, но полагает,
что имеет право высказать собственное мнение. По жизни Эммочке не везло: то, чего ей
хотелось, всегда происходило с другими, а не с нею, поэтому она была злой, но удачно
маскировалась. Выдавал лихорадочный румянец на щеках.
Когда пришла наниматься на работу, Шубина удивилась:
- Вы же окончили редакторское отделение Полиграфического института! У меня
нет редакторской должности.
- Зато у меня есть пятый пункт. Не могу устроиться по специальности.
Шубину раздражала эта мифическая ссылка. На самых заманчивых и публичных
должностях работали евреи, и их же, оказывается, никуда не берут! Она пожала плечами:
- По мне – хоть десятый. Оформляйтесь, воля ваша.
Павловскую в редакции слишком не любили. Вилора утверждала, что это про нее
Кола Брюньон говорил: «Беда соседа радует».
Вот и сейчас секретарша Машка неясно улыбнулась словам Эммочки:
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Я не видела, чтобы тебя ждали на проходной, а Галину вчера дяденька встречал.
Нормальный.
Эммочка поморщилась:
- Ну, понятно: спущенные чулки и стоптанные башмачки отталкивают гнилых
интеллигентов, настоящим мужикам важно мясо. А тебя в профиль не видно. Это
теперь модно, но нездорово. Есть надо больше.
- Я ем. Просто я еще расту, - опять улыбнулась и без того высоченная Машка, и
стало ясно, что уязвить ее не удалось, а улыбаться – это всегда пожалуйста, хотя на слова
– скупа. Редкое и приятное качество, которое так ценила Шубина.
- Девочки! – заведующая постучала по столу ладонью, пресекая праздную
болтовню, и строго обратилась к секретарше: – Ты подготовила документы для
бухгалтерии?
Машка Одесская – ее тайная симпатия, однако открыто выражать благосклонность
к самой младшей в редакции и по возрасту, и по опыту, и по должности – непедагогично,
хотя все видят, что придраться не к чему. Вот и сейчас Машка мгновенно положила перед
заведующей ведомость по оплате авторских и рецензентских гонораров. Ведомость была
аккуратно расчерчена и не содержала ни одной ошибки, учтены даже задолженности
прошлого номера, оставалось проставить расценки. Молодец! До конца месяца еще
неделя, а у нее всѐ готово. Четкость и обязательность секретарши доставляли заведующей
истинное удовольствие. Машка исполнительна, приходит раньше всех, указания помнит
до мелочей, хотя и не записывает.
Для Шубиной это важно: иногда она бросит мысль – и забудет, у нее в голове
постоянно вертелись какие-то образы, сюжеты, идеи, она за всеми наблюдала, всѐ
подмечала, внутренне то восхищаясь, то ужасаясь, старалась зафиксировать и тут же
найти место всякому удачному словечку, фразе в тех романах и повестях, которые
существовали пока лишь внутри нее и неясно, обретут ли когда-нибудь письменный
вид. Но не заниматься этим увлекательным делом, фактической второй жизнью, которая
так же удачно заполняла пробелы первой, истинной, как шпатлевка сглаживает
строительные изъяны и неровности, Шубина уже не могла. Это была и одержимость, и
защита. Глоток ее свободы. Поэтому производственные дела порой отходили на задний
план. Машка – сокровище, она не просто всѐ помнила, но воплощала, с нею журнал не
пропадет. Недавно кадровики провели негласный опрос заведующих отделами: «Кого
бы вы рекомендовали в качестве преемника на свое место? Шубина назвала Одесскую,
несмотря на то, что, по логике, это должна быть Лора Сапожникова – самая способная, с
замечательным чувством языка, единственная, кто может написать редакционную
передовицу. Но у Лоры есть существенный недостаток - индивидуалистка и с
дисциплиной не в ладу, может и подставить, и нагрубить. А Машка - в перспективе
идеальный руководитель, хотя еще учится в институте на заочном. Не сильно
напрягаясь, за шесть лет с грехом пополам одолела три курса.
- Как тебе удается тянуть время? - поинтересовалась Шубина.
Машка изящно пожала узкими плечиками:
- Один раз сказала, что мама умерла, дали академический отпуск.
- Разве можно шутить такими вещами...
- А я не шучу. Она действительно умерла, только десять лет назад. Была известной
балериной в Саратове, не слышали? Танцевала с температурой, сделала тридцать два
фуэте и упала прямо на сцене - сердце не выдержало. У балерин во время танца пульс
доходит до трехсот ударов в минуту. В другой раз знакомый студент-медик сделал мне
липовую справку, что беременна. Тоже отсрочка на год.
- Ты же не замужем!
- Ну, … - Машка замялась и снисходительно посмотрела начальницу. – Какое это
имеет значение?
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как легко она сочиняет. Говорит, что живет в отдельной квартире, а как-то
заболела, и Вилора ей позвонила. Беззубая бабка прошамкала в трубку: «Вам соседку,
что ли?».
- В коммуналке живешь? - спросила Вилора.
- Ты что? У нас
отдельная трехкомнатная квартира, а бабушка моя слегка
тронулась умом после того, как папа погиб при испытании нового самолета, - объяснила
Машка. – В «Правде» писали: Валентин Овечкин погиб, но машину спас.
- Овечкин? Ты же Одесская.
- По маме. Она не хотела, чтобы меня в школе дразнили «бе-е-е», тем более я по
гороскопу Овен. Двух баранов на одну голову многовато, говорила мама.
- Врушка, - сказала Копытова неодобрительно. – Валентин Овечкин – писатель.
На Машке ее справедливость почему-то отдыхала. «Такая же нищая, как я, - думала
Галина, - а покупает в буфете большие пирожные, по двадцать две копейки за штуку!
Весной на рабочем столе всегда подснежники, их, между прочим, под Москвой
собирать запрещено. Недавно за модными туфлями пять часов в Пассаже стояла, и
заведующая разрешила. Спрашивается, откуда деньги? Безотцовщина она, ясно как
Божий день, но к советам старших прислушиваться не желает - молчит и улыбается. Так
нельзя».
- Точно – врушка, - повторила Копытова. – И гордячка.
Шубина поморщилась:
- Ну, зачем ты так. Она себя защищает. Не всякому хочется, чтобы вторгались в
его частную жизнь.
Когда Шубина выбила у начальства должность секретаря редакции, на месте
Галины работала другая редакторша по имени Маша.
- Вот незадача с вами разбираться! Тебя мама как звала? - поинтересовалась
заведующая у Одесской.
- Машка. Еще Манюня. Она меня очень любила.
- Манюня? - Шубина задумчиво подняла тонкие брови. – Слишком интимно, а
Машка - вполне годится, даже мило. Важно, с какой интонацией произносить. Суффикс
«к» многозначный: есть «кашка», а есть «девка». Ты будешь кашкой.
Каланча одобрительно хмыкнула – похоже, ей было без разницы.
О происхождении своей фамилии Машка ничего не знала, к одноименной
полукопченой колбасе отношения не имела, в Одессе никогда не была и никто из ее
ближайших родственников в этом замечательном городе не проживал. Но фамилия, с
окончанием на польский манер, подходила, придавая худенькой голенастой девочке
ореол загадочной женственности. По мнению Шубиной, скрытая красота Машки
свидетельствовала, что замысел был хорош, хоть воплощение слегка подкачало. Одесская
красива как королевская борзая. Одевается прекрасно, потому что все шьет себе сама,
причем лучше, чем по соседству, в Доме моды на Кузнецком. Она талантлива - рисует,
вполне профессионально пишет стихи, но показывает только Лоре, между ними
странный альянс. Вряд ли Машка тянется к опыту, скорее к уму и независимым
суждениям, хотя и сама далеко не проста, даром, что любит прикидываться
несмышленышем. А у Вилоры есть чутье, оно ей подсказывает - Машка неординарна, к
тому же нравится заведующей, поэтому из ревности Лора пытается настроить Машку
против.
Шубина посмотрела на часы - Сапожникова
всегда опаздывала, но сегодня ее
поведение выходило за рамки приличия. И ведь замечания не сделаешь. Пользуется тем,
что их связывают дружеские отношения, хотя и не перешедшие пока в настоящую
дружбу. Они сдерживались занимаемым положением и разницей в возрасте, что на самом
деле Шубина ни превосходством, ни препятствием не считала. Однако Лора позволяла
себе опаздывать на пятнадцать, а то и на все тридцать минут, когда прыткие мальчики из
комитета комсомола уже убегали проявлять пленки с фотографиями нарушителей
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дисциплины. Она деловито вытряхивала на рабочий стол содержимое косметички и
принималась наводить красоту. Если процедура затягивалась, Шубина начинала
покашливать и лишь потом неловко замечала:
- Ты опять опоздала.
Вилора глубоко вздыхала и смотрела на заведующую голубым взором:
- Ева Егоровна, вы же творческая натура. Ну, какое значение имеют пять-десять
минут, а хоть и полчаса, для нашего дела? Мы же не подшипники выпускаем!
Шубина возмущалась:
- Причем тут творчество? Просто я человек организованный, обязательный и
ответственный, а ты расхлябанная.
- Точно! - примирительно восклицала Машка. – Поэтому вы, а не она, наша
начальница.
Машка подчинялась правилам распорядка и требованиям заведующей без всяких
усилий, с какой-то обескураживающей приятной легкостью, Копытова - с удовольствием
старательной домработницы, Павлик подчинялся с трудом и усмешкой, по жестокой
необходимости, и не огрызался лишь из страха потерять работу. И только Вилора не
подчинялась совсем, но делала вид, что, да, конечно, она выполнит все указания и
дисциплину нарушила случайно.
С обеденного перерыва Вилора тоже не возвращалась вовремя, правда, если
честно, за официально отпущенные на еду полчаса управиться трудно. Переминаясь с
ноги на ногу, в вонючих кафешках и стоячих пельменных люди нервничали,
а
дождавшись своей очереди, глотали еду быстро, плохо пережевывая, обжигаясь и не
чувствуя вкуса, чему они могли только радоваться, поскольку общепит был настолько
ужасен, что этого даже никто не отрицал, хотя все остальное у нас в стране было самое
большое и лучшее. Поэтому многие ели на рабочем месте, что, впрочем, строго
воспрещалось из-за засилья мышей и тараканов, а также старой электропроводки, которая
могла не выдержать, если все в одно время включат кипятильники.
В субботу служащие обходились вообще без перерыва, стараясь приблизить конец
рабочего дня: ведь еще придется толкаться в магазинах и долго ехать домой с полными
авоськами. В принципе, еда нужна человеку, чтобы жить, как бензин двигателю.
Достаточно было бы утолить голод, заморить червячка, и без того процесс еды
повторяется с убийственной периодичностью, отнимая львиную долю шагреневой кожи
жизни. Но когда продукты
добываются с большим трудом, чем нужно на их
производство, пище невольно придется особое значение. По праздникам и дням
рождения еда на Руси становится объектом поклонения,
обожания и любви,
связующим звеном между совсем разными людьми, которые без рюмки
в руках
никогда бы не нашли, что сказать друг другу. Гости прямо из прихожей устремляются к
заранее накрытому столу, где нет свободного места от яств, приготовленных руками
хозяйки с солидным запасом. Домашние кулинарки делятся рецептами, изощряются и
соревнуются в умениях сделать конфетку из ничего – дань быстро забытому дефициту. И
уходят гости тоже прямо из-за стола, с трудом унося домой пьяные головы и туго
набитые животы. Наутро никто не помнит, что ел, тем более что говорил, а только все
маются изжогой и несварением.
От мыслей о роли еды в жизни человека Шубину отвлекло явление Вилоры. С
опухшим носом и набрякшими от слез веками, она проикала:
- Ка-та-стро-фа…
- Быстренько вышли все, - сказала заведующая. - В буфет, в туалет, покурить.
- А можно, я пока схожу в «Консервы» напротив? - спросила практичная Галина. –
У меня там очередь занята, апельсины выбросили. Вам взять? Сколько?
- Сколько дадут.
- Наверное, как всегда, по килограмму в одни руки. Тогда пришлите кого-нибудь
на подмогу.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Пришлю, иди. - И обернулась к Вилоре: - Ну, что еще случилось?
В ответ послышались сдавленные рыдания:
- Му-у-уж ушел!
Шубина представила себе щуплого, плохо одетого студента, которому Лора
беззастенчиво изменяла. О чем тут сожалеть? Ранние браки решают единственную
проблему – спать с мужчиной в доме родителей, поскольку собственного жилья взять
неоткуда.
- Ты говоришь о Савине-Красовском? – уточнила Шубина.
- У меня нет другого мужа, - огрызнулась Вилора, сморкаясь.
- Рассказывай по порядку.
- Нечего рассказывать. Родители с воскресенья на даче, Савин уехал в стройотряд,
но почему-то вернулся - и сразу со своим грязным рюкзаком прямо на кухню, а там этот
придурок, звукооператор с центрального телевидения, в его сиреневом халате кофе пьет.
Мне кажется, главное – халат... Дура я, дура! Как он меня любил!
И покинутая заплакала свежими слезами.
Шубина попыталась представить, что почувствовала Лора, когда оказалась между
двумя мужчинами. Получилось интересно.
- Любил – значит вернется.
- Никогда. Вы его совсем не знаете – он настоящий мужчина!
- Я его знаю мало, - согласилась Шубина и подумала, что, может, и к лучшему,
что он не вернется. Этот образец мужеского пола не для Лоры, она – такая талантливая, у
нее должна быть иная судьба! Да ей просто повезло несказанно, что он сбежал. Вот бы и
за меня всѐ решил случай! Ну, повалялась бы в обмороке месячишко, а потом стала жить,
как хочется.
Шубина вздохнула, подивившись своим странным фантазиям, и сказала:
- Он тебя не стоит.
- Вы, правда, так думаете? – спросила Вилора с надеждой. – Но ведь он умный и
интересный человек.
- Не для тебя.
- Точно?
- Зачем мне врать?
Вилора вдруг оживилась, вспомнив старую обиду, которую, как оказалось,
сохранила не напрасно:
- Он ни разу мне ничего не купил, даже шубу из лапок норки, которую я терпеть не
могу, мама подарила. Хотя, откуда у студента деньги?
- Вот именно. Ты еще не знаешь своей настоящей цены. Успокойся, всѐ
образуется.
Ведущий редактор Сапожникова некоторое время сидела задумавшись. Она
считала себя хорошенькой, но Шубина красивее и старше, поэтому имеет перед нею
некоторое превосходство, к ее словам стоит прислушаться. Впрочем, красота
недолговременна, а интеллект - величина постоянная и срабатывает даже без большого
жизненного опыта. Верно одно - всѐ, действительно, только начинается, и СавинКрасовский не последний мужчина на свете.
Успокоившись, Вилора принялась делать начес, малевать шикарные от природы
ресницы, методически поплевывая в коробочку с тушью. Все уже давно работали, а она
долго пила кофе, листала утреннюю газету и в заключение вытащила пузырек с лаком и
покрасила ногти. Шубина нервно забарабанила пальцами по столу, большего она себе
позволить не могла: человек пережил семейную драму, к тому же полудружба держит.
Но как это раздражает!
Услышав знакомое постукивание, Вилора мельком глянула на заведующую и
концы ее губ дрогнули в иронической улыбке. Она достала из ящика стола желтую
тетрадь в клеенчатом переплете и стала увлеченно в ней строчить. «Ведь не рукопись
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
редактирует», - отметила про себя Шубина, нахмурилась и вернулась к чтению верстки,
но сосредоточиться не успела – раздался звонок. Сапожникова первой схватила трубку
параллельного аппарата. Наверно, ждала, что муж одумался. Хотя она всегда так делает:
дурная привычка. К тому же Вилора говорила «да» на глубоком выдохе - получалось
страстно, словно ответ на любовный призыв. Так не каждая сумеет. Но в конце концов
это служебный телефон!
- На проходной вас ждет какая-то тетка. Не автор, но очень просит, вроде как
сильно важно. Для нее. – Вилора с сомнением посмотрела на заведующую. – М-м?
- Скажи - я спущусь.
Вахтер указал Шубиной на щуплую бледную девицу, одетую слишком ярко.
- Меня зовут Света. Я жена Павла Вержука.
Света прикусила крашеную губу редкими, выступающими вперед зубами и
собралась расплакаться, но, видно, раздумала и неожиданно, не обращая внимания на
снующий по вестибюлю народ, задрала легкую кофточку, обнажив голый бок в свежих
кровоподтеках и желто-зеленых следах старых ушибов.
- Опустите сейчас же! – оторопело прошептала Шубина. – Что вам нужно?
- Повлияйте на мужа. Он меня избивает. Он злой и …
Жалобщица продолжала что-то говорить, а Ева Егоровна, испуганно смотрела
прямо в крашеную дыру рта, где быстро появлялись и исчезали редкие зубы, и пыталась
вспомнить, что они означают – чувственность или хитрость?
Ужасно! И как реагировать? Наконец Шубина сообразила.
- Вам нужно обратиться в милицию, а не на работу.
- Да я там много раз была – кто будет слушать вчерашнюю лимиту? Даже прописка
временная – он не хочет, боится, если разведусь, то на жилплощадь претендовать стану. У
нас ребенок маленький. Пригрозите Пашке, что уволите, может, испугается.
- Сомневаюсь. Да и не в моей власти увольнения.
- Попробуйте хоть поговорить построже!
- Но за что бьет?
- Ревнует. Он ужасно ревнивый. Это бы ничего, но бить не имеет права. Знаете, как
больно? Швырнет на пол и деревянными ботинками по ребрам…
И Света опять схватилась за край кофточки. Шубина замахала руками:
- Ладно, я поговорю.
Вернувшись в редакцию, она вызвала Павла в коридор, усадила рядом
на
деревянный диван и сообщила про обвинения жены.
- Мы, кажется, цивилизованные люди, - начала Шубина и отметила, как на слове
«кажется» насмешливо дернулись губы младшего редактора, - вы педагогический
институт закончили, можно ли позволять себе подобное? Неужели нет другого способа
выразить неудовольствие?
Вержук не ответил.
- Поймите, это очень серьезно. Если ваша жена пожалуется еще раз, боюсь,
история дойдет до директора. И учтите, она вправе подать на вас в суд, и вы попадете в
тюрьму. Это же ужасно!
Вержук по-прежнему молчал.
- Даже оправдаться не хотите! – растерялась Шубина. – Ненормальный!
Павлик посмотрел на заведующую с удивлением: что эта красивая женщина, от
которой пахнет французскими духами, может понимать в ЕГО жизни? И какое у нее право
решать чужие семейные проблемы? Сказал через силу:
- Я нормальный. Просто - в отличие от вас - я не боюсь ни директора, ни своей
жены, ни тюрьмы.
Одно откровение, прорвавшись, потянуло за собою другое - словно первая рюмка
для алкоголика, который долго сдерживался и наконец осознал, что ему трижды
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
наплевать, как другие отнесутся к его порокам. И Павлик добавил, с удовольствием
наблюдая, как расширяются и без того круглые глаза заведующей:
- Я боюсь только себя – когда я ее бью, то не могу остановиться.
Шубина восприняла эти слова по-своему:
- Может, вам полечиться? Я через мужа могла бы помочь.
Павел усмехнулся:
- Благодарствую, но вы не поняли - это не болезнь, это жизнь, а от жизни есть
только одно лекарство – смерть. Но из меня плохой самоубийца.
- Вы неглупый человек, Павел, достойный любви, - Шубина старалась говорить
мягко. – Всѐ еще может измениться.
Вержук криво усмехнулся:
- Настоящая любовь - стихийное бедствие. Вам это ещѐ неизвестно? У вас есть
ноги и деньги и поэтому вы считаете, что вправе учить меня жить. Ошибаетесь. Вы мой
начальник, а не духовник.
Шубина смутилась:
- Я старше вас.
- Причем тут возраст? - Павел встал. - Извините, я пойду.
- Да, конечно, - поспешила согласиться Шубина, - идите, работайте.
Но какая работа, когда до обеда осталось пятнадцать минут. Разговоры в комнате
сделались откровенно громкими. Половина дня кувырком!
Девочки, закрыв дверь на замок, уже организовывали «общий стол», для которого
раз в месяц скидывались на чай и сахар. Машка убрала на подоконник пишущую машинку
и принялась стелить
собственноручно отглаженную скатерть. Шубина не любила
коллективных застолий, когда выкладывали домашнюю снедь, яблоки, печенье
и
настаивали угощаться. Почему она должна есть задубевшие сырники Эммочки или
холодные котлеты с чесноком от Копытовой? Тем более самой предложить нечего:
экономя утреннее время, она даже бутербродов не готовила, предпочитая бегать в
«Пирожковую» на углу. Невкусно, но быстро и не надо мыть за собой посуду, хотя ее
чашку обычно до блеска драила Машка: разумеется, не из любви к начальству, а из
патологической склонности к чистоте. Это право обычно оспаривала корректор Нора
Штольц, желтолицая некрасивая женщина с миниатюрными ручками и идеальными
ножками 34-го размера, на которых наши «скороходовские» колодки не оставляли
мозолей. Нора мыслила оригинально и состояла на учете в психдиспансере. Сейчас она
лежит в больнице четвертый месяц, и сотрудники с опаской ждут ее возвращения.
Когда-то Нора числилась в издательском отделе, через который проходят все
печатные работы библиотеки, тексты она вычитывала безукоризненно, но не ладила с
грубой и нахрапистой заведующей, носившей красивую фамилию Орлова, сама будучи
похожей на злую дворничиху из мультипликации. Галина где-то выяснила основные
вехи Нориной биографии: талантливая пианистка из Поднебесной концертировала в
Стране Советов и влюбилась в
Адольфа Штольца, брата ленинского соратника. В
сороковом году его
расстреляли, жену отправили на поселение в Магадан, а дочь в
специальный детдом, мало чем отличавшийся от концлагеря. После смерти СтГалина
родителей
реабилитировали, а уже взрослую девочку как пострадавшую от культа
личности зачислили в университет без экзаменов. Это и есть Нора.
Шубина
сама терпеть не могла заведующую издательским отделом, а за
преступления режима чувствовала себя виноватой. Она сумела доказать Гамлету
Ивановичу, что журналу нужен собственный корректор, тем более на внутреннюю сверку
в типографию редакторов посылать бесполезно – они пропускают глазные ошибки и не
знают технических правил.
К удивлению, инициатива обошлась без скандала. Орлова сказала с усмешкой:
- Давайте, давайте, грабьте! Но потом не говорите, что я вас не предупреждала, и
учтите - обратно не возьму ни за какие коврижки. Я каждый день ждала, когда она кого16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нибудь пырнет вилкой или обольет кипятком. Лучше уж лишиться штатной единицы и
спать спокойно. Эта косоглазая нам всем вот где!
И Орлова провела ребром широкой ладони по горлу.
В верности последних слов Шубина убедилась довольно скоро. Всех сотрудников
редакции в порядке живой очереди Нора то утомительно обожала, то ненавидела переставала здороваться, а при случае норовила элементарно пихнуть в бок.
Копытова пыталась бедняжку опекать, но выслушала такую отповедь, что
больше со своими советами и помощью не совалась. Однако даром порыв Галине не
прошел, и Нора именно ее выбрала мишенью для своей неприязни. Где-то достала
игрушечную мышку и положила на рукопись, которую сосредоточенно правила толстуха.
Та забилась в истерике, а Нора от радостного волнения захлебнулась словами:
- Какая слабонерв-н-ная! М-меня м-маленькую запирали на целую н-неделю в
темный чулан, где м-мыши казались родными с-сестрами. Голодом м-морили и били с
двух сторон ладонями по ушам.
- Как били? Зачем? – ахнула сердобольная Глина, сменив вопли ужаса на слезы
сочувствия.
- Там, где недостает ума, недостает всего, - шепнула Вилора Шубиной, и та
поняла, что это очередная цитата, но не спросила чья, и еще подумала, что афоризмы
всегда броски, но не во всех случаях верны.
- Действительно, любопытно, - неожиданно присоединился к Галине Вержук,
которого в детстве никогда не наказывали.
Инвалиду Нора ответила снисходительно, но тоже без жалости:
- Не зачем, а за что. За то, что я с-семя врага н-народа. Лишиться права быть
гражданином с-страны - это побольнее, чем ног. Там специально делали так, чтобы мы
пос-скорее умерли.
- Ты не перебарщиваешь? – осторожно поинтересовалась шокированная Шубина.
Нора сочувственно и с любовью посмотрела на начальницу:
- Ну, что мне с вами делать! Вы, наверное, клопа никогда не раздавили. Такая
добрая.
- Нет, я плохая, - тихо сказала Шубина и начала краснеть.
- Что ж тут удивительного, когда вокруг одна мерзость. - Нора многозначительно
обвела глазами сотрудников редакции. – Повезло, что среди ваших близких никого не
посадили, не расстреляли, но какие-то вы словно нездешние. Во мне ни капли русской
крови – только еврейская и японская, так я больше русская и православная, чем все
сотрудники библиотеки вместе взятые.
Штольц попросила Машку поменяться рабочими столами:
- Когда Галина весь день в спину смотрит, у меня живот болит.
Одесская сглазу не боялась.
Нора
утверждала, что у Машки гороскоп
удачливого человека, а к удачливым Нору тянуло, как магнитом, и, если секретарша шла
в магазин, всегда пристраивалась, чтобы заодно повезло и ей.
- Тебе обязательно нужно
креститься и причаститься. Тогда всѐ сбудется, советовала корректорша Машке.
- И так обойдусь: моя судьба в моих руках.
- Мы все в руках Бога, - напрягаясь, изрекла Нора.
- Когда верим в него, - уточнила Машка. – Зачем он нужен? Чтобы направлять мою
жизнь так, как Он хочет? А если у меня свои планы? Лучше я сама себе буду Богом.
Голос Штольц пророчески задрожал:
- Ты плохо кончишь.
- Нас всех ждет один конец, - снисходительно улыбнулась Машка. - Форма конца –
это уже детали.
Шубина любовь Норы несла как послушание. Та засыпала ее подарками –
какими-то
вазочками, чашечками, самодельными браслетиками, искусственными
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
цветочками - и отказаться было невозможно, не навлекая на себя гнев странной
женщины. Приходилось делать ответные реверансы. Однажды заведующая отдала ей
свою золотую заколку с мелкими самоцветами, та камушки выковорила, наклеила на
ленточку и носила на шее, а булавку вернула – золото греховно.
Единственно, за что Штольц упрекала Шубину – отношения с Пуховым.
- Вы умная, независимая, а любите начальство, - говорила она с укором.
- Не такая уж умная и тем более не такая независимая. И почему мне его не
любить?
- Власть. У нас с властью разные прародители: мы от Адама с Евой произошли, а
они от крокодилов. Если быть с властью заодно, можно мимикрировать. - Нора
посмотрела узкими щелочками в круглые глаза заведующей и, сжалившись, добавила: Но вас я все равно никогда не разлюблю - вы меня от дьяволицы спасли. В Бога не
верите, а поступаете по заповедям.
- Заповеди отражают опыт человечества. Чтобы выжить, приходилось соблюдать
нравственные законы, а церковники это использовали, Бога выдумали.
- Ладно, - примирительно сказала Нора, – скоро увидим. Там.
- Где там? Никакого ТАМ не будет.
Нора загадочно улыбнулась:
- Не волнуйтесь, я за вас помолюсь.
- Спасибо, Норочка, но это лишнее.
Когда Шубина сломала ногу и месяц пролежала в Склифе, Нора навещала ее
ежедневно. Приносила пол-литровую банку мытой клубники и пакет с сахарным песком,
брала ягоду за зеленый хвостик, макала в сахар:
- Кусайте, Евочка Егоровна, не сопротивляйтесь. Чистые витамины. Кость быстрее
срастется.
Шубина конфузилась:
- Напрасно вы тратитесь. У меня вся тумбочка фруктами завалена! Ко мне муж
каждый день ходит, и Сапожникова вчера навещала.
Нора заволновалась.
- Выбросьте ее подношения! Она может передать вам свои беды и напасти!
- Да что вы такое говорите! Лора вполне благополучна.
- Пока. А линия жизни на ладони плохая, прямо хуже некуда. И имя, Богом
проклятое. Остерегайтесь.
Постоянные разговоры о религии заведующую угнетали.
- Выпросила я корректора на свою голову, - жаловалась она мужу. - Сидит, в
рабочее время Библию читает, гороскопы на секретарей ЦК составляет, предсказывает,
кто когда помрет. У нее в голове настоящий бедлам, а называет себя верующей.
- Да выгони ты ее! Я в таких случаях со своими не церемонюсь.
- Что ты, что ты, - заохала Ева, – человек столько пережил! Да и оснований нет,
работает безупречно, а политические и конфессиональные пристрастия – ее личное дело.
- Тогда не жалуйся.
Легко сказать. Сотрудники исподволь ворчали – вот Эмма: и работает хорошо, и
в общении приятна, а Штольц уже четыре месяца лежит в Кащенко, вернется - опять
начнет всех доставать.
«Получается, люди недовольны, а я – виновата, рассуждала Шубина. И они правы,
но и Нору предать невозможно. В чем ее болезнь, в том, что она не любит Копытову?
Лора тоже ее не жалует и считается здоровой. Что гадает и в бога верит? – подумаешь,
преступление! Однако если цензор из Главлита пронюхает, что к выпуску массового
издания имеет отношение человек с неуравновешенной психикой, Гамлету и мне не
сдобровать».
- Чашку отдайте! – вывела заведующую из задумчивости Машка. - Посуду иду
мыть.
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чаепитие завершилось, нужно дочитывать верстку, но на рабочем столе зазвонил
внутренний телефон:
- Пухов. Зайдите ко мне, пожалуйста.
- Хорошо.
Шубина вздохнула: легок на помине, теперь весь день пропал. Одно слово –
понедельник. Настроение окончательно испортилось.
- Начальство жаждет? – оживилась Машка. - Напомните - стулья нам поменять
обещали - и забыли. И еще скрепок больших не дали и папок с завязками мало.
«Ну, конечно! Главный редактор должен решать вопросы снабжения, а самой
потребовать на складе – лень. И почему «жаждет »? Что за намеки!»
- В общем, наябедничайте, если сумеете, - низким голосом обобщила Вилора.
«Опять ирония. А если не сумею – значит, такая-сякая, безрукая? »
- Спросите Гамлета Ивановича, может, все-таки удастся решить вопрос с Норой? осторожно высказала свое мнение Галина и потупилась, словно сделала что-то дурное.
«И эта туда же - поборница справедливости! Интересно, что они говорят обо мне,
когда я выхожу за дверь?»
Кабинет зама по науке находился в самом конце длинного коридора. Днем тут
постоянно толкался народ – курили, сплетничали, просто разминали ноги и травили
анекдоты, изредка даже спорили на производственные темы. Недаром библиотекари на
выдаче, которым в туалет отойти некогда,
обижались – научные отделы получают
больше, а работают не напрягаясь.
Шубина шла неспешно, любезно покачивая вправо и влево красивой головой на
лебединой шее. Все знали, какая у нее зарплата, кто муж, где куплены туфли и куда она
направляется. Среди взглядов, которыми ее провожали, попадались и завистливые.
«Наивные! Вряд ли вам понравилось бы на моем месте», - беззлобно думала Шубина.
Пройденный земной путь она делила на три периода: жизнь с родителями,
смягченная любовью к отцу, освещенные обожанием первые семь лет жизни с мужем и
нынешняя жизнь, внешне вполне пристойная, суть которой она не взялась бы выразить
словами. Образно ее можно сравнить с фреской Мазаччо, где Хава, изгоняемая Богом из
рая, бежит, широко раскрыв в немом крике огромный рот.
Но то была страшная, ревниво охраняемая тайна. Никому в голову не приходило,
что красивая женщина с милой улыбкой, оставляющая после себя шлейф дорогого
аромата, несчастлива. Она и сама поняла это недавно.
Глава 2
От утра до утра
(Из автобиографической повести Е. Мухиной «Сновидения»)
С возрастом я стала плохо спать. Засыпаю с трудом, ночью, словно пребываю в
обмороке, а проснувшись, не сразу могу придти в себя и долго лежу с закрытыми
глазами, ожидая, когда в меня вернется жизнь.
Немецкий поэт и мистик 18 века Новалис писал: чем меньше мы спим, тем
больше приближаемся к совершенству. Быть может, мне подан сигнал, что пора
задуматься о добродетели? Но, видимо, для нравственных подвигов я еще не созрела, и
мои мысли получают другое направление.
Зачем человеку нужно спать? Чтобы утешиться неосуществимыми желаниями?
Дать пищу фантазии, которую стирает реальность? Или чтобы отдохнул мозг? Но
согласно современным представлениям, большинство клеток мозга активны и во время
бодрствования, и во время сна. Никогда не спят сердце, почки, печень, легкие и все другие
жизненно важные органы. А человек сладко спит больше трети своей короткой жизни!
Бабочка, курица или лягушка, которые уж точно не мыслят так напряженно, чтобы
их нервные клетки нуждались в отдыхе, тоже дрыхнут. Какое странное явление – этот
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всеобщий сон, в котором живые существа словно полуживы да еще и смотрят внутреннее
кино. Я убеждена: если мы что-то видим во сне, даже то, чего не знаем и знать не можем,
значит, это где-то есть, было или будет. В таких снах присутствует что-то мистическое,
чего я пока не понимаю, но интуитивно ощущаю.
Ко всем прочим радостям, ученые, изучающие процессы мышления на атомном
уровне, пришли к выводу, что материя мозга сама по себе не способна родить мысль, для
этого необходим внешний источник – поток так называемых фермионных частиц. Мозг сложнейший кибернетический механизм с многовариантной программой управления
внутренними органами, к слову, не единственный. Он работает по принципу компьютера:
реализует заложенную в него программу, но сам думать не способен.
Исследования физиологов виртуозны, они бодренько лишают непонятные явления
таинственности, а нас – надежды на чудо, но на принципиальные вопросы бытия не
отвечают.
Чем глубже проникновение в механизмы мироустройства, тем больше
появляется неразрешимых загадок, и сегодня наука в целом так же далека от объяснения
природы вещей, как в позапрошлом веке. Возникает зуд - низвести сложности мира до
обыденного понимания, переместив проблему в иную плоскость: а не является ли наша
жизнь иллюзией, игрой воображения вселенского разума? Тогда напрашивается милое и
очень простое объяснение, что всѐ прекрасное в этой жизни – сон. И любовь, и счастье, и
даже сама жизнь. Вот мы и спим, как только завладеем подушкой!
Разные глупости лезут в голову, когда всю ночь вертишься с боку на бок. Давит
груз пережитых лет, бессмысленность бытия – как ни относись к этому философски.
Облизав ложку с успокоительными каплями, я погружаюсь в сон, но очень скоро в моем
прикорнувшем сером веществе словно вспыхивает лампочка, клетки пробуждаются и в
испуге
начинают судорожно метаться: как, опять эта реальность, с ее болью,
неистребимым мусором повседневности, неразрешимыми проблемами?!
Сна как ни бывало. Теперь уже до рассвета. Читать не хочется, и, кое-как утишив
бешено колотящееся сердце, я предаюсь воспоминаниям.
Моя жизнь не богата событиями, которые можно отнести к разряду потрясений
и назвать вехами, распределив между ними соединительную ткань мелочевки и суеты. В
моем сознании прошедшее выглядит как цепочка из состояний любви. Да и как иначе?
Любовь есть главная сущность жизни, но именно ее-то мне с детства не хватало. И даже с
той любовью, которая у меня была, всегда что-нибудь случалось. И ведь нельзя сказать,
что я несчастлива, я всего лишь НЕ счастлива, а если еще точнее – не ТАК счастлива,
как когда-то мечтала. А мечтала о многом, и многое сбылось, но ни творчество, ни
богатство, ни простая жизнь без претензий не принесут радости, если не достает любви.
В молодости, пока я еще не успела проникнуться скепсисом и жила в напряженном
ожидании чуда, мне приснился сон, как всегда цветной. В какой-то старинной зале с
колоннами и высоким потолком мы кружимся в медленном танце с незнакомым юношей,
он прижимает меня к себе и увлекает за бордовую бархатную штору. Но мы не
целуемся, а продолжаем двигаться в полутьме, моя голова лежит у него на плече, и
вдруг я ощущаю такое ошеломляющее единство с этим человеком, такой восторг
тождества, что рыданья душат меня, и я просыпаюсь в слезах. Потом я искала в толпе его
лицо, искала до тех пор, пока и без того неясные черты не стерлись совсем, оставив в
душе печальный след. Возможно, именно этого человека судьба посылала мне в вечные
спутники, но мы так и не встретились.
Другой сон тоже запомнился надолго. Я всегда любила отца неосмысленно и
беззаветно, он тоже меня любил, но занятый мамой, не мог уделить столько внимания,
сколько требовалось детской душе. И вот однажды во сне отец оказался всецело мой и
обнимал меня непривычно нежно, как обыкновенно обнимал маму, а я вместо стыда,
напротив, испытала обморочное блаженство. И вдруг увидела, что лицо у отца другое,
чужое, смуглое, с черными усами, и быстро заставила себя проснуться.
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Было еще одно, совсем странное сновидение, которое до сих пор тревожит меня,
возникая в сознании непроизвольно, без связи с текущими событиями. Запряженная в
сани гнедая кобыла с жестяными бубенцами на сбруе
влетает в высокие
краснокирпичные кладбищенские ворота. Стѐртые временем бугорки могил без знаков
отличия засыпаны холодным снегом. Кладбище пустынно, необъятно и тянется до
самого горизонта, но сани едут дальше, горизонт отодвигается, и белое поле с холмиками
продолжается бесконечно. Жуть. Я проснулась в холодном поту и долго не могла придти
в себя. Наконец успокоилась - ведь это только сон. Но почувствовала - что-то неуловимо
изменилось. Посмотрев в зеркало, с удивлением обнаружила, что поседела. Это было
почти нереально и очень красиво - молодое лицо и белые волосы.
Сны снами, а наяву я нравилась очень разным людям, но всѐ ждала и не могла
дождаться той всепоглощающей любви, такой, от которой теряют голову, способны на
жертвы и убийство. Любви на грани сказки. Возможно, я ее не стоила, или мне не
повезло, а может, ее и нет вовсе.
Способна ли вообще женщина понять мужчину, а мужчина женщину, без чего вряд
ли появится глубокое чувство? Нет ли между ними непреодолимой преграды из-за
разности биологических задач, социальной роли и мироощущения? Впрочем, с существом
своего пола мне повезло еще меньше, чем с мужчинами. Я дорожила дружбой молодой
женщины, искренне любя в ней то, в чем природа обошла меня. Крах этой любви стал
едва ли не самым большим разочарованием моей жизни.
Но начнем по порядку.
Я родилась в маленьком городке, где служил мой отец - военный врач. Меня
назвали Евой, что означает «первая женщина». Для кого? Для мамы, которая, возможно,
надеялась найти в ребенке лекарство от сердечных мук, или для папы, для которого я
была первой после мамы? Сама мама оставалась вне счета, выше всяких категорий.
Наша семья долго ездила от гарнизона к гарнизону, постепенно приближаясь к
столице, и наконец обосновались в Москве, в одном из Арбатских переулков, в высоком
сером доме довоенной постройки, украшенном огромными каменными рыцарями. Окна
наших трехкомнатных апартаментов выходили в большой внутренний двор, с деревьями
и скамейками. Вообще-то, врачи, тем более в чине подполковника, жили далеко от
центра, в малогабаритных квартирках с совмещенным санузлом и крошечной кухней,
поэтому курсировали какие-то неясные слухи.
Мама сказала:
- Не слушай сплетен. Правила для того и существуют, чтобы делать из них
исключение. У папы ответственная работа.
Присмотревшись к жизни вокруг повнимательнее, я убедилась, что мама права, и
исключений гораздо больше, чем правил, а главное – они важнее, важнее настолько, что
именно соблюдение правил становится исключением и вызывает искренне недоумение,
как
будто
порядок
для
российской
действительности
означает
что-то
противоестественное.
Папа служил в госпитале для высших военных чинов и специализировался по
мочекаменным болезням. Он имел приятную, но неброскую наружность, был
обходительным, умел складно говорить и
во время визитов на дом с готовностью
соглашался захватить банку с мочой генеральши. То, что папа – хороший специалист,
имело подсобное значение.
Мама считалась домохозяйкой, но хозяйством почти не занималась, и это даже к
лучшему, поскольку делать руками она ничего не умела. Стежки у нее ложились криво,
суп убегал, пылесос задыхался, чашки разбивались, а после приготовления обеда кухня
выглядела так, словно по ней прошлась орда. В этом смысле папе не повезло. Мужчина
обычно видит в жене прежде всего хранительницу домашнего очага и свою личную
прислугу, потом мать своих детей и только в третью очередь - любовницу, и то не всегда.
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наш папа был исключением: этот ряд начинался с конца и имел лишь две позиции,
остальному он не придавал ровно никакого значения.
Мама все больше читала, лежа на диване, беседовала с приятельницами или
гуляла. Папа говорил, что ей нужен воздух из-за больного желудка, а мама не скрывала,
что хочет развеется от тоски и сохранить цвет лица. Она была редкостно хороша:
большие голубые глаза в длиннющих ресницах, чувственно изогнутый рот, нежная кожа,
роскошные волосы натуральной блондинки. Выражение капризной невинности,
идеальные черты в сочетании с равнодушием – к суете? к мелочам жизни? к жизни
вообще? - рождало небесную красоту, которая ни в ком и ни в чем не нуждается, ни от
кого не зависит, а существует сама по себе.
Хотя я больше любила отца, походить мне хотелось на маму и, изучая себя в
зеркале, я сокрушалась, что это не так. Но и на папу я тоже не была похожа. У него
крупная голова, короткая шея, круглый нос и рыжеватые волосы, вернее, остатки волос,
которыми он смущенно прикрывал раннюю лысину, что очень смешило маму. А я черная, как галка, и у меня желтые глаза. От папы я унаследовала только ушки –
маленькие, кругленькие, словно пельмешки. У мамы уши - единственный дефект в
облике - с длинными мочками, она прячет их под волосами и не носит серег.
Папа человек молчаливый, но на мои вопросы отвечает охотно. Как-то я спросила:
- У тебя глаза серые, у мамы голубые, а у меня желтые. Почему?
- Не желтые, а светло-карие. Такие были у бабушки.
- Твоей или маминой?
- Маминой. С нею случилось несчастье, поэтому не говори на эту тему с мамой,
она переживает.
Ответ меня не удовлетворил. По маме
незаметно, что она может что-то
переживать, разговаривать она тоже не слишком любила и сердилась, когда ее отвлекали
от чтения. Ее черные маленькие зрачки, словно белки, быстро бегали по строчкам и
выражение лица время от времени становилось заинтересованным. Однажды она даже
над чем-то в книге засмеялась, и я решила, что выбрала удачный момент.
- Мам, на кого я похожа?
Она подняла глаза, и внутри них словно захлопнулись какие-то створки – как
автоматические двери в лифте.
- На бабушку.
- На какую?
- Папину.
Так. Кто-то из них врет. Мама, конечно.
- А куда делись мои дедушки и бабушки?
- Они давно умерли.
- Но кто они были?
Взгляд матери стал совсем плоским.
- Я же тебе сказала – умерли. Давно. Какая теперь разница?
- А генеалогическое дерево? – не унималась я, начитавшись исторических
романов.
- Нет никакого дерева. Сломано. Отвяжись.
И мама хмуро уставилась в книгу.
Мамы я боялась больше, чем четвертных контрольных и уколов от дифтерита
под лопатку, и старалась ее не раздражать, училась прилежно, ходила в магазин,
помогала по дому, стараясь заслужить если не похвалу, то хотя бы внимание. Строгая,
неулыбчивая, мама могла оставить без ужина, если я порвала платье, или сломала
куклу, или просто бегала по квартире, а у нее в это время болела голова. Во мне всегда
жило чувство вины не только за проступки, которые я содеяла, но и за те, которых не
совершала, но могла совершить. Словно я носила в себе какой-то тайный изъян.
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заплетая по утрам мои жесткие непослушные волосы в косички, как того
требовал школьный этикет, мама нещадно драла их расческой, ворча вполголоса:
- Это же нужно, унаследовать самое худшее.
Вечером она с радостью передавала меня отцу, и от раннего детства я сохранила
смутные воспоминания о нежных мужских руках. Я не сомневалась, что отец любит
меня не меньше, чем маму, может, даже больше, но вынужден это скрывать, чтобы
больная мама не обиделась. Так счастлив слепой жеребенок, потому что не знает
другого мира и считает, что окружен себе подобными.
Классе в пятом, когда я могла производить элементарные сопоставления,
обнаружилось, что в семьях подружек
детям уделяют больше внимания,
интересуются их мнением и даже считаются с ним. Открытие оказалось горьким и
заставило меня плакать по ночам, хотя и тихо – в подушку, иначе мама гневалась, а за
нею обязательно сердился и папа.
Трудно смириться с равнодушием. Однажды я не выдержала и спросила свою
красивую маму:
- Ты меня что ли не любишь?
Мать посмотрела удивленно, приподняв тонкие, словно нарисованные, брови такая малявка, а уже пытается соображать - но ответила без всякого лукавства:
- Лучше спроси, кого я люблю.
- Папу?
Мама поморщилась, наверное, от боли в желудке, которая никогда ее не
оставляла, и не ответила. Но, начав опасный разговор, я хотела выяснить правду, хотя
не совсем понимала, зачем она мне нужна.
- Ты, наверное, эгоистка и любишь себя.
Я храбро употребила новое для себя слово, предположив самое страшное.
Как ни странно, мама не рассердилась, тяжело вздохнула и вдруг сказала мне
доверительно, как подруге:
- Себя я люблю меньше всего. Мне всѐ надоело. Просто я слабая.
Ответ мне понравился. Значит, в глазах матери я совсем не изгой, а, напротив,
на равном с нею положении: она мало любила меня, но и себя не жаловала. В
правдивости ее слов мне не раз предстояло убедиться.
Иногда мама внезапно исчезала из дома на несколько дней, а то и недель. После
школы я сама разводила себе кипятком суп из бумажного пакетика и жарила котлеты,
которые отец покупал в «Кулинарии». На вопрос, где мама, он всегда отвечал
одинаково: лечится от гастрита.
В ее отсутствие папа становился рассеянным, забывал спрашивать, как дела в
школе, не ходил со мною на прогулки или в театр, подолгу стоял на кухне, погасив
свет, и угрюмо смотрел во двор из окна. Я жалела больную маму, жалела бедного
папу, который так сильно за нее переживал. Он все время ждал звонка и, когда телефон
звонил, оживлялся, а потом приходил в детскую и целовал меня перед сном. Наконец,
во дворе появлялась большая черная машина, шофер в военной форме забегал на
другую сторону и открывал дверцу. Мама, не спеша, выбиралась наружу и неверной
походкой шла к подъезду, а папа, в тапочках, выбегал на лестничную площадку, чтобы
встретить ее у лифта. После нежных объятий, он под руку вел маму в квартиру,
снимал с нее
сапожки, усаживал в кресло и наливал
в большую чашку
свежезаваренного чаю с шиповником.
- Устала, - виновато утверждал он, стараясь не показывать счастливых глаз.
- Ужасно, - с трудом отвечала мама, губы у нее вздрагивали, а ресницы печально
ложились на щеки. Она отстраняла рукой кружку и просила: – Налей немножко.
- Может, хватит? – робко возражал отец.
Мама не настаивала, а просила почти униженно:
- Ну, пожалуйста - мне плохо…
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он приносил ей рюмку коньяка, который всегда стоял в серванте, и мама, выпив,
отправлялась спать.
Однажды пустая машина долго ждала маму внизу, а она не выходила из дома. В
приоткрытую дверь спальни я все видела и слышала. В пылу спора родители забыли
об осторожности, а может, и обо мне тоже.
- Я никуда не поеду, я его ненавижу! – кричала мама.
Папа ее утешал – гладил плечи, целовал золотую голову.
- Люсенька, ну, что он может сделать? Военный. Сын маршала, и жена у него –
дочь маршала, и их дети – внуки маршалов. Что он может?
Тогда я ничего не поняла, но слова врезались
в память. Страшная,
необъяснимая тайна, каким-то образом связанная с тем, что мама меня не любит. Но
ведь я же всѐ равно ее люблю и даже жалею! Повзрослев, я обиженно думала: неужели
непонятная чужая любовь была так сильна, что на собственного ребенка у мамы уже
не оставалось сил? Ответа на этот вопрос у меня нет до сих пор.
Наконец мама перестала кричать и начала плакать – слышались всхлипы, потом
она стала одеваться, и папа ей помогал. В прихожей они попрощались: обнялись, но
как-то отчужденно, поцеловались – условно, в щечку. Наконец мама глубоко вздохнула
и вышла за дверь, а папа погасил в кухне свет и занял привычную позицию - у окна во
двор, где, блестя черным лаком, дожидалась машина. Распахнулась дверца, мама,
подобрав полы длинной шубы, села на заднее сиденье. Мотор затарахтел и стих вдали,
но папа продолжал стоять всѐ в той же позе. Он стоял так часами, и обращаться к нему
– я знала по опыту – было бесполезно: он не отвечал, а, может быть, не слышал.
Ревнуя
отца к матери, я
одновременно сердилась, что она к нему
невнимательна. Только однажды, когда папа серьезно заболел, мама преобразилась стала такой заботливой, ласковой, какой никогда не была, даже мне кое-что перепадало
от этой нежности. Отец болел долго, но в конце концов опасность его жизни миновала,
он выздоровел, и мама снова сделалась равнодушной к окружающему ее миру, словно
из путешествия в дальние экзотические страны вернулась в мертвую пустыню.
Иногда я мечтала, что мать останется где-то там, где ездят на больших черных
машинах, или даже умрет от своей желудочной болезни, и я смогу заменить ее отцу.
Буду готовить, стирать, гладить его рубашки, и ему не придется ждать меня, глядя из
окна. Я и теперь выполняла почти всю работу по дому. Особенно мне нравилось
стирать белье. Пока машина крутилась, можно было делать что-нибудь другое - дел
всегда было невпроворот, но иногда я позволяла себе сидеть в ванной на табуретке,
сложив руки, и под монотонное гудение мотора, сочинять истории со счастливым
концом. Тут меня никто не беспокоил. Так же хорошо думалось в метро при поездке на
далекие расстояния, или на знакомой улице, где внимание не отвлекают новые
предметы. Я любила и ценила эти минуты внутреннего уединения, когда во мне, без
всякого усилия и задания, плавно текла жизнь, параллельная настоящей, реальной,
жизнь красивая и, несомненно, несущая в себе смысл, а не эта, бесформенная, серая –
даже слова не подберешь для названия.
Но в действительности ничего не менялось, просто с каждым годом я
становилась старше. Летом меня отправляли в пионерский лагерь или в санаторий,
поскольку отец, как врач, мог доставать путевки. В сентябре родители ехали в отпуск
на юг, к морю – маме нравилось купаться и загорать, загар очень шел ее прозрачным
глазам. Если папу не отпускали с работы, она уезжала одна, а он весь месяц брал
ночные дежурства, чтобы реже бывать дома.
Гости в нашем доме появлялись случайно, каждый раз новые, какие-то
курортные знакомые: обычно муж с женой или молодые женщины. Мама оживлялась
в их присутствии, охотно смеялась, но быстро уставала и давала понять, что визит
окончен. Настоящих друзей у родителей не было. По выходным мы шли в парк
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Горького, летом отец катал нас с мамой на колесе обозрения, кормил мороженым, а
зимой все трое надевали коньки. Праздники были лучшими днями моего детства.
Любовь к чтению я унаследовала от мамы. Ровно в десять вечера в моей комнате
гасился свет, но я тайно еще долго читала под одеялом с фонариком, потом босая, на
цыпочках шла в туалет и боялась спускать воду, потому что мама ругалась, если я
долго не спала. Как-то раз, пробираясь мимо родительской спальни, я услышала тихие
голоса:
- Жизнь без тебя не имеет для меня смысла, - говорил папа.
Мама спрашивала:
- А тебе не приходило в голову, что жизнь вообще бессмысленна?
Я замерла, потом быстро метнулась обратно и, юркнув
в постель,
расширенными глазами уставилась в темноту, вздрагивая то ли от холода, то ли от
ужаса: «Жизнь не имеет смысла!» Ну и ну! Истинное значение этой фразы оставалось
для меня сокрытым, но было в ней что-то гибельно манящее, заставлявшее повторять
ее снова и снова.
Возможно потому, что перед глазами постоянно находилась моя красавица-мать,
в которую все вокруг были влюблены, мне тоже хотелось нравится мужчинам. Я
всячески подчеркивала тугими поясами и майками соблазнительные - как мне наивно
представлялось - части своего тела, но никто на груди-прыщики и костлявую попку не
заглядывался. А если и появлялся охотник до моих сомнительных прелестей, то я
моментально впадала в панику, видя в объятиях и поцелуях
угрозу своей
девственности, которую полагала необходимым сохранить для мужа, словно ждала
английского наследного принца. Кто он на самом деле будет и откуда появится, я не
представляла.
У меня мог бы сложиться более независимый
характер, если бы не
расслабляющая любовь к отцу. Все претенденты, не похоже на моего отца, казались
мне малопривлекательными и настолько чужими, что лечь с ними в одну постель
было столь же противоестественным, как спать в обнимку со стулом или каким-либо
другим неживым предметом. Да и выбор мужчин был скудным, если не отсутствовал
вовсе. После школы, исходя из своих невыразительных способностей и устойчивой
ненависти к математике, я поступила в Библиотечный институт.
Простецкое трехэтажное здание на
берегу Москвы-реки встречало
абитуриентов двумя доминирующими запахами – дешевых суточных щей и плохо
вымытой уборной. Каждый из них производил сильное впечатление сам по себе, но
вместе они составляли нечто незабываемое, однозначно претендующее на бренд
российской жизни. Студенты и преподаватели, похоже, дискомфорта не чувствовали –
принюхались. На меня, человека со стороны, это подействовало как шок, я даже
пыталась отнести документы в педагогический вуз, хотя никакого призвания к
воспитанию детей не чувствовала, но и там пахло не лучше, пришлось вернуться на
Левобережную. Здесь учились почти одни девушки, парней оказалось ничтожно мало,
к тому же это были «отсевы», не прошедшие конкурс в другие вузы из-за слабых
знаний или физических недостатков. При всем желании и даже очень скромных
запросах найти среди них объект для любви оказалось сложно. Однако молодая кровь
туманит взор и в аргументах нуждается мало. Мое внимание привлек один из
студентов, возможно потому, что был жителем далекой и загадочной Албании. Он
плохо говорил по-русски и носил толстые белые носки из овечьей шерсти, которые
заправлял в кожаные калоши. Первое и единственное свидание состоялось в метро –
тогда это было модно. Мы вышли на станции, где имелись скамейки, и долго сидели
там, пытаясь разговаривать в перерывах между грохочущими поездами. Парень
показался мне тупым и совершенно не знакомым с классической культурой.
Поцеловать себя я не позволила, чем напрочь отбила у албанца охоту встречаться
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дальше. Меня же плотские удовольствия и пугали, и манили, но заинтересовать могли
только в приложении к одухотворенной любви.
Я честно отучилась положенные четыре года и по распределению попала на
работу в библиотеку, где ситуация с мужским общением выглядела совсем провальной
– все сотрудницы были женщинами, большинство - в печатью загса в паспорте и с
детьми, так что ни о каких молодежных кампаниях и речи не шло. Знакомиться на
улице я не умела, клубные танцы не посещала. Единственная близкая институтская
подруга вышла замуж за милиционера, я несколько раз была у нее дома на другом
конце Москвы – полтора часа на трех видах транспорта – и поняла, что общих
интересов осталось мало, чтобы ездить так далеко, да они меня в свою новую
компанию женатиков не очень и звали.
По выходным я валялась на диване и вяло думала, как обзавестись кругом
молодых людей, чтобы иметь хоть элементарный выбор? Это потом я поняла, что ни
женщины, ни тем более мужчины, никакого выбора не делают. Выбор совершает кто-то
за нас, набросив на парочку любовную сеть по своему усмотрению и не всегда удачно.
Сколько продлится любовь, вопрос из другой области, но дергаться бесполезно,
паутина прочна и без увечий не отпустит.
Ну, а пока мама, которая сентиментальностью
не отличалась, все чаще
называла меня старой девой. Считая, что я непривлекательна и никчемна, а браки по
расчету – самые счастливые, она на свой лад пыталась устроить мою жизнь. Под ее
давлением я согласилась на сватовство и едва не вышла замуж.
Тетя Неля, портниха, которая обшивала маму, сказала:
- Где твоей Еве в библиотеке жениха взять? А у меня есть на примете молодой
человек из интеллигентной семьи. Отец работает в НИИ, мать учительница, сам
инженер. Красивый, высокий, тридцать лет и не женат.
Мама смотрела в корень.
- Отчего же не женат, если так хорош?
- Не знаю. Наверное, ему никто не нравится.
Мама подумала.
- Тогда и мы можем не понравиться, тем более товар у нас, сама знаешь, не
первый сорт. Может, он маменькин сынок?
- Ни в коем случае! – Неля даже руками всплеснула. – Даже очень
самостоятельный, «Москвич» подержанный на свои деньги купил.
Мама упорно пыталась докопаться до истины.
- Как зовут?
- Гена.
- Нормально. А фамилия?
- Криворуков.
Мама с облегчением вздохнула:
- О! Почему не Кривоногов или Криворотов? Тоже впечатляет. Но, по крайней
мере, теперь ясно – есть у него недостаток.
Неля обиделась.
- Не такой уж страшный.
- Согласна. Пусть приходит.
- А про меня забыли? – спросила я. – Может, я не хочу быть Криворуковой!
Мама поморщилась – мое мнение ее не интересовало.
- Молчи. Кто с красивой фамилией на тебя польстится? От фамилии еще никто
не умер. Оставишь свою. Кстати, у твоего отца она тоже не лучшая в мире – Мухин.
- А у нас директор - отставной генерал Тараканов, - вспомнила я.
- Ну, вот видишь, - примирительно сказала мама, - такая гадость, а должность
приличная.
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В воскресенье Неля позвонила от нас Криворуковым и попросила срочно
прислать с сыном коробок примерочных иголок, который она предусмотрительно
забыла там накануне.
Молодой человек оказался именно таким, каким описывала портниха. Я даже
удивилась, что он обратил на меня внимание и через пару дней пригласил в кино,
потом еще раз в кино, потом в филармонию. Он много читал и интересно говорил на
самые разные темы, то есть полигон для одухотворенной любви обозначился
отчетливо, но ни намека на поцелуи, ни попыток обнять или хотя бы взять за руку. Не
одно клинило, так другое. Шел месяц, второй, ничего не менялось. С одной стороны,
это выглядело положительно, с другой – попахивало странностью. Непонятно, чего
он хочет и зачем каждый день звонит? Самое забавное, что своего отношения к Гене я
тоже определить не могла. Вроде бы он мне нравился, но как-то абстрактно, я с трудом
представляла, что стану его женой. С таким же успехом это мог быть Амундсен или Ив
Монтан. Вместе с тем я находилась в определенном возбуждении и не возражала,
если бы инженер оказался решительнее и наконец объяснился в любви. Возможно, он
так строго воспитан, что научился сдерживать эмоции? Или есть в нем еще какой-то
изъян, кроме фамилии?
В субботу родители ушли в гости, а я вязала кофту из мохера, купленного по
счастливому случаю,
и
ждала, когда позвонит Криворуков – накануне мы
договорились посмотреть новый фильм в кинотеатре "Центральный" на Пушкинской
площади. Однако Гена заявился собственной персоной, аккуратно неся перед собой
роскошный пакет из пластика с иностранной надписью, которая по совместительству
служила украшением.
- Не достал билетов и вот решил попить в твоѐм обществе чаю, - без смущения
сказал он, вынимая из пакета две булочки с маком и кулек трехцветного мармелада. – Я
люблю желейный, без сахара, а ты?
- Тоже.
- Замечательно, - воскликнул Гена. – Ко всему прочему, у нас еще общие вкусы!
Пока он деловито резал булочки и раскладывал ломтики веером на тарелке, я
пыталась сообразить: вкус к чему? И что подразумевается под «всем прочим»?
Гена попросил меня поставить пластинку с какой-нибудь музыкой, и мы в
полном молчании выпили по две чашки красного краснодарского чаю, слушая
Кармен в исполнении Максаковой. Потом мой ухажер откланялся, унося с собой
остатки угощения и предложив завтра погулять в Большом ботаническом саду.
Как выяснилось, этот замечательный мужчина любит не только кино, мармелад,
но и флору, правда, цветов он мне не дарил, возможно, всѐ ещѐ впереди. Гена
прекрасно разбирался в сортах сирени, тюльпанов, названиях оранжерейных пальм,
однако скучно слушать латинские названия, когда светит солнышко, под кустами стоят
пустые скамейки и хочется поцеловаться . «Скорее бы это испытание закончилось», думала я, продолжая уныло следовать на высоких каблуках по кочкам за своим
широко образованным спутником. Тот резво бежал впереди, с увлечением продолжая
разглагольствовать на ботанические темы. Глядя на мелькающие передо мною
мужские туфли, я через некоторое время заметила, что между задником полуботинка и
ногой в тонком синтетическом носке с изящной стрелкой оставалось небольшое, но
какое-то неприятное пространство. Я замедляла шаг, останавливаясь и наклоняясь
для вида к какому-нибудь цветку, а сама снова и снова разглядывая эту маленькую
ножную пропасть, пока не пришла к окончательному выводу, что подобное
обстоятельство непреодолимо.
- Жарко. Пойдем обратно, - сказала я решительно.
- Как хочешь, - разочарованно согласился Гена, прервав рассказ о фитофторе.
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На следующий день он позвонил и пригласил к себе домой – познакомить с
родителями. Это означало, что мужчина наконец решился сделать давно назревший
и ожидаемый шаг навстречу созданию семьи.
Я отказалась. Гена удивленно помолчал в трубку, но не настаивал, по-моему,
даже обрадовался. Больше он не звонил, и я успокоилась.
С тех пор прошло два года. Я по-прежнему проводила дни в библиографическом
отделе, а вечерами вязала, время от времени поглядывая из окна на пустой двор и
чувствуя вселенскую тоску. Меня замучила бессонница, потом начались внезапные
сердцебиения. Я ложилась на диван, хватала ртом воздух, а отец брал часы и
отсчитывал пульс.
- Параксизмальная тахикардия, - предположил он. – Но я не специалист. Нужно
показаться кардиологу. Я случайно знаю прекрасного диагноста.
- Кого это? – спросила мама. - В госпитале все врачи - сапоги с погонами.
Папа сделал скорбное лицо, и она сжалилась:
- Кроме тебя.
- В нашем отделении лежал
генерал-полковник
авиации с острым
панкреатитом, подлечили, выписался, а его вдруг доставили «по скорой» с
нестерпимыми болями. Консилиум решил – прободная язва желудка, срочно
оперировать! Я один воспротивился и настоял на консультации в кардиологическом
центре. Оказалось - инфаркт. Если бы разрезали, он наверняка умер. Я его сам
сопровождал к Шубину, так и познакомились. Потом показывал ему еще нескольких
пациентов. Знаменитый ученый, разрабатывает методику пересадки сердца, но тебя
примет.
- Ей не врач нужен, а муж. Давно пора расстаться с девственностью,
запозднилась, от этого все болезни, - сообщила мама с присущей ей бестактностью и
обратила голубой взор ко мне: – Хорошему жениху отказала, так найди себе хоть
завалящего. Все лучше, чем стискивать ночами подушку.
Отец укоризненно замахал руками:
- Ну, как ты можешь говорить такое собственной дочери?
И отправил меня к
члену-корреспонденту медицинских наук Кириллу
Николаевичу Шубину.
Папин знакомый оказался невысоким щуплым брюнетом под сорок, с несколько
театральными жестами, серьезным, даже
чуть мрачноватым
лицом и
пронзительными глазами гипнотизера. Вокруг него суетились помощницы в
белоснежных халатах, которые повели меня в лабораторию, где измерили давление,
сделали рентген, подключали к разной аппаратуре и наконец, положив перед шефом
длинные рулоны бумажной ленты с причудливыми зубцами, неслышно исчезли.
- Раздевайтесь до пояса, - сказал Шубин, задумчиво глядя на кардиограмму и
барабаня по столу длинными фортепианными пальцами.
Неверными движениями я сняла кофточку,
лифчик и стояла перед ним,
стесняясь худобы и того, что оказалась на полголовы выше знаменитого доктора.
Тогда я еще не знала, что высокие женщины наиболее полно отвечают его
эротическому вкусу.
- Левую грудную железу приподнимите, - привычно скомандовал кардиолог,
чтобы пристроить под сердце кругляшек стетоскопа.
Я покраснела.
- Что?
Шубин неожиданно развеселился:
- Успокойтесь, я вас не съем.
Сам умело взял двумя пальцами мою плохо развитую девичью грудь и слегка
сдвинул кверху, соски мгновенно съежились, а я от ужаса затаила дыхание. Меня
отчетливо ударило током, а душа,
такая маленькая и беззащитная, затрепетала
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
словно птица, увидевшая протянутую к ней через прутья клетки когтистую кошачью
лапу.
Между тем Шубин был целиком поглощен профессиональной работой. Задрав
кверху крутой подбородок и закрыв глаза, он напряженно слушал голос моего
сердца.
- Дышите ровно, с закрытым ртом.
Его голова находилась совсем рядом, и я ощущала приятный запах мужского
одеколона и дорогого табака. Вблизи врач оказался совсем не страшный, даже какой-то
знакомый, почти родной – небольшой, немолодой, с нервными пальцами, в белой
докторской шапочке … Да он же похож на отца! Конечно, папа невзрачный, с плохой
фигурой, у него все признаки мужественности выглядели крайне неубедительно, а этот
чувствовал себя Наполеоном. Но всѐ равно – похож! И появился он в моей жизни как
посланец отца! Я вдруг ощутила холодок надвигающейся судьбы.
Но тут Шубин безжалостно прервал мой внутренний монолог.
- Я не нахожу у вас
патологии. Есть незначительная, компенсированная
недостаточность митрального клапана, но, думаю, дело в другом. Неврозы сердца у нас
не умеют диагностировать, а тем более лечить. Вы молодая женщина, выбросьте
лекарства, которые вам назначали прежде, и заваривайте травки: две части корня
валерианы, две части пустырника и одну nucis vomicis - иначе, рвотного ореха. Моя
ассистентка выпишет вам рецепт. Через месяц зайдите, я вас посмотрю.
Месяц я прожила в тумане, мечтая о Шубине и отчетливо понимая полнейшую
несостоятельность своих грез. Я ничего не ела, плохо спала, меня мутило. Горькую
заварку из трав пила, словно нектар райских цветов, тахикардия прекратилась, но
теперь мне хотелось, чтобы сердце остановилось, тогда он снова прикоснется к моей
груди, начнет меня лечить и, возможно, когда-нибудь полюбит. Разумеется, я никому
не рассказывала о своих мечтах, но видимо, недооценила свою родительницу. Когда
отец договорился о повторной консультации, мама спросила у него, явно с расѐтом
на мои уши:
- Это правда, что Шубин теперь не женат?
- Понятия не имею, - отозвался папа. – Какое это имеет значение?
Я чуть не упала в обморок от избытка чувств, хотя даже такая позитивная
информация заведомо не прибавляла мне шансов. С тем же успехом я могла
рассчитывать на предложение холостого наследника японского императора.
Но мамина мысль работала в заданном направлении:
- Хирург – это хорошо. Обеспечен: всегда всем надо что-то отрезать.
В кабинет Шубина я вошла еще больше смущенная, чем в предыдущий раз. Он
был в хорошем настроении и даже улыбался. Я так боялась на него глядеть, что на
всякий случай зажмурилась. Однако Шубин не предложил мне раздеться, а взял за
запястье и нащупал пульс. Потом, не выпуская руки, сказал властным тоном:
- Всѐ нормально. Откройте свои прекрасные глаза, милая Ева!
Когда я повиновалась, он долго смотрел мне в зрачки немигающим взглядом.
- Вы нестерпимо хороши. В этом густом янтаре застыли плененные букашки.
Готовы погубить еще одну?
Таких слов мне никто не говорил. Казалось, знаменитый хирург издевается, а
он неожиданно подошел сзади, плотно прижался ко мне и поцеловал за ухом. То, что
я ощутила, выходило за рамки предшествующего опыта. Кровь стала такой горячей,
словно в сосуды налили кипяток. Жгло не только лицо, но и тело. Я была в панике.
Моя растерянность явно доставила мужчине удовольствие. Как реагировать?
Достаточно ли сказать: «Ведите себя пристойно (или лучше – прилично?)»? А если
возмутиться, дать пощечину? Но мне хотелось броситься ему в объятия. Я
изнемогала от противоречивых чувств, в которых невозможно разобраться. Сами
собой градом посыпались слезы.
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На Шубина это произвело странное впечатление. Он поднялся на цыпочки и
стал целовать мне щеки, нос, закрытые глаза, приговаривая:
- Не плачьте, ну, что вы, ей-богу, как маленькая! Войдут мои ассистенты и
подумают, что я вас обидел.
Но я не могла остановиться. Тогда он вдруг строго сказал:
- Если не перестанете, я не возьму вас замуж! Вы пойдете за меня?
- Пойду! – крикнула я, плохо соображая, что произошло, оттолкнула его и
выбежала из кабинета.
Ночь провела без сна, вспоминая Шубина, и обмирая от любви к нему и оттого,
что после его поцелуев уже перестала быть прежней. Утром я в ужасе поняла, что
меня жестоко разыграли. Поднялась температура, мама сказала – грипп, дала мне
молока с медом и велела лежать. Меня стошнило, наверное, от молока. Но вечером
неожиданно явился Кирилл Николаевич с пышным букетом и манерно, как это
случалось с ним
в моменты напряжения, попросил у родителей моей руки. Я
мгновенно выздоровела, хотя в голове гудело, как в улье. Папа выглядел именинником,
мама любезно улыбалась. Ее внешность произвела на Шубина впечатление. Когда я
пошла провожать его до лифта, он сказал:
- Твоя мать настоящая красавица, ты на нее очень похожа.
Я и так была безмерно счастлива, а тут
еще
любимый человек нашел
долгожданное сходство! От перспективных мыслей меня отвлек поцелуй, такой долгий,
что я почувствовала язык Шубина и удивилась – это еще зачем?
То было крайне пуританское время, дополненное неповторимой советской
составляющей. Некоторые слова считалось неприличным произносить во
всеуслышание, значения других мы даже не знали, о существовании многих просто не
подозревали. Сказать во громко «презерватив» - все равно, что пукнуть в фойе
филармонии. В аптечной витрине на маленьких белых пакетиках из простой бумаги
скромно значилось: «Изделие № 2», а жаждущие его приобрести дожидались, когда
рассосѐтся очередь, и шепотом просили: дайте мне столько-то штук. Провизор сразу
понимала, о каких штуках идѐт речь, стоя спиной к покупателям, неловко заворачивала
квадратные пакетики в грубую оберточную бумагу и выдавала, глядя в сторону.
Фригидность, оргазм, фрикции и подобные слова являлись лишь специальными
терминами, известными только медикам, длительность поцелуя на киносъемках
регламентировалась тремя секундами, женское белье отечественного производства
эротических фантазий не вызывало, а слишком впечатлительного иностранца могло
даже привести на время к половому бессилию.
Зато школьники не матюгались через каждое слово, не пили портвейн, не
нюхали клей, не кололись и даже курили тайно, потому что за папиросы выгоняли
из комсомола, а у родителей на работе случались неприятности. Девочки не знали, что
такое косметика, заплетали волосы в косички, а влюбленные мальчики за эти косички
их дергали. Вот и всѐ. Мои школьные и институтские подружки были скромницами,
мама со мною об отношениях полов не говорила, в общем, просветить было некому,
да меня это и не интересовало. Но теперь, перед свадьбой, всѐ, что должно произойти,
пугало неизвестностью. Я боялась секса. Разве недостаточно одного присутствия
Шубина, чтобы чувствовать себя счастливой? Телесная любовь способна если не убить,
то унизить, умалить тот восторг, который я испытывала.
Но деваться некуда. Выглядеть полной дурой или оказаться в неловком
положении тоже не хотелось. Моего соображения хватило на поход в общий зал
Ленинской библиотеки, где, заикаясь от стыда, я заказала анатомический атлас для
студентов-медиков первого курса. Цветные картинки мужских гениталий крупным
планом повергли меня в отчаяние. «Может, не выходить замуж? Но я люблю Шубина,
а эти ужасы как-нибудь утрясутся». Не вдаваясь в подробности рисунков, я сдала книгу
библиотекарю.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Родители не горели желанием устроить мне пышную свадьбу, может быть,
стеснялись обнаружить перед знаменитым зятем отсутствие родственников и друзей.
Шубин тоже молчал - наверное, после трех предыдущих церемоний, четвертая не
вызывала у него энтузиазма. Сама я стеснялась поднимать этот вопрос и предложила
просто сходить в загс, а затем уехать в Крым. Идея жениху понравилась.
Мы заключили брак в тесной конторе, где по соседству регистрировали
рождения и смерти, и отправились ко мне домой, поскольку Шубин оставил свою
квартиру бывшей жене и, в ожидании очередного жилища от благодарного города,
временно обитал у приятеля.
Страх, помноженный на невежество, сыграли свою роль, но в целом расставание
с девственностью прошло благополучно. Я была шокирована, хотя и не так сильно, как
картинками в анатомическом атласе, к тому же за стеной спали мама с папой, поэтому в
первую брачную ночь и время, которое предшествовало свадебному путешествию, я
находилась в полуобморочном состоянии, ничего не соображала и не испытывала.
Чтобы выглядеть прилично, лежала, как пень, и боялась издать даже всхлип. Только в
двухместном купе поезда, увозившего нас с мужем в Мисхор, я обрела новое качество
и почувствовала себя счастливой.
Началась поездка прозаично. В первые же часы взрослой жизни мне был
преподан урок беспрекословного подчинения хозяину. Новый повелитель переоделся в
пижаму, тапочки и потребовал обед. Пока я вынимала разнообразную снедь, Шубин
собственным ножиком со множеством приспособлений откупорил бутылку красного
сухого вина и стал внимательно за мной наблюдать, подсказывая, как расстелить
полотенце, чтобы крошки не сыпались на пол, как резать помидоры, чтобы они не
брызгали, как расчленять жареного цыпленка по сухожилиям, как… как…
В
заключение последовал выговор за лопнувшую скорлупу вареных яиц и отсутствие
соли – пришлось идти к проводнице. Наконец, мы начали есть, хотя аппетита я уже
не испытывала.
- Забыла соль и не взяла салфетки, – ворчал молодожен. – Нельзя быть такой
растяпой, я этого не терплю. Ты обязана всѐ делать аккуратно и всѐ предусмотреть.
Ладно, привыкнешь, - смилостивился он и перестал меня отчитывать. - Иди, выброси
мусор, умойся и ложись поскорее – покачивание вагона меня возбуждает.
За окнами проносились станционные будки, деревья, луга, на лугах паслись
коровы.
- Ну, что ж ты стоишь, как неживая? Раздевайся, сейчас я буду делать из тебя
женщину, - весело сказал Шубин, по-видимому, нисколько не сомневаясь в своих
возможностях.
«Как, еще раз?» - подумала я, не догадываясь об истинном значении этих слов, и
робко попросила:
- Занавески задерни.
Шубин захохотал:
- А ты воображала, я женился, чтобы искать тебя в темноте?
- Мне неловко, - промямлила я, поѐживаясь.
- Ерунда. Это условный рефлекс, привитый человеку излишне цивилизованным
обществом. Не нужно сдерживать свои эмоции, - посоветовал он, посмотрел на меня
немигающим гипнотическим взглядом и принялся за свое мужское дело, не обращая
внимания на слабое противодействие. Я перестала сопротивляться, краснела и трусила,
как школьница, не выучившая урока, а когда мой учитель подсказывал решение, с
готовностью соглашалась.
- Ты прелесть, я тебя боготворю… - жарко шептал Шубин и неожиданно
заговорил стихами. – Все кончено, и я не буду вновь// Искать того, что обостряет
страсти, // Любовью новой проверять любовь.// Ты – божество, и весь в твоей я
власти!
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я обмерла от счастья: боже мой, ему тоже нравится Шекспир, как это
прекрасно, вот оно, слияние не только тел, но душ!
Не сомневаюсь, что Шубин был искренен. Как всякий человек, он хуже всего
знал именно себя. Тогда же я впервые столкнулась со странной способностью мужа,
поражавшей меня потом всю жизнь - выбирать нужную точку зрения и быстро
адаптироваться. Только что он был груб со мной, как с нерадивой служанкой, и вдруг
сделался нежен и романтичен, возвышая до обожаемой дамы сердца.
Чужой мужчина любил меня незнакомой любовью. Я привыкла к строгой
любви отца и небрежной любви матери, а Шубин любил полно, открыто, изо всей
силы стараясь дать мне радость, и я совершенно отдалась новому сладкому чувству.
Долго сдерживаемые эмоции нашли выход. Поначалу я даже испугалась – не случилась
ли со мной судорога, но острое ощущение блаженства и благодарный поцелуй мужа
оповестили, что все в порядке, так и должно быть.
- Поздравляю, - сказал он, - с окончанием столь долгого поста.
Сутки мы почти не отдыхали, наконец Шубина сморил сон. Была глубокая ночь,
вентилятор под потолком со свистом засасывал воздух, размеренно стучали колеса,
тонко позвякивали чайные ложечки в стаканах. Слушая звуки этого необычного
ноктюрна, я не могла заснуть, и положив руку под голову, мечтала. Обо всем сразу.
О том, как завтра мы
пойдем на пляж и я надену подаренный мужем зеленый
купальник, как всю жизнь мы будем понимать друг друга с полуслова, воспитывать
многочисленных детей, кататься на автомобиле, есть мороженое в кафе на улице
Горького. Мне несказанно повезло, что я встретила Кирилла Николаевича и он
влюбился в меня с первого взгляда, хотя у него, конечно, был большой выбор, еще бы
– такой умный, блестящий, и я – старая дева. Но он понял, что мы созданы друг для
друга. Интересно, что влечет мужчину к женщине? Инстинкт, любовь? Или любовь –
это тоже инстинкт? Я вспомнила своего отца: нет, любовь - это особая болезнь, что-то
такое, чего объяснить нельзя. И я люблю Шубина, вовсе не за то, что он знаменит или
способен стать отцом моих детей. (Я редко, практически только при посторонних,
называла мужа по имени и то в союзе с отчеством, Кирилл – слово холодное и
колючее, как морская звезда, а Шубин – теплое и мягкое, как замша, и потому очень
домашнее.) Милый, милый Шубин! Ты заразил меня любовной горячкой, а еще
доктор!
Приподнявшись на локте, я смотрела на соседнюю полку, где совсем рядом спал
приятно утомленный супруг, моя драгоценная половинка. Казалось, я слышу, как
бьется его сердце. Или это стучат колеса? Лицо мужа расслабилось, небритая щека
утонула в подушке, а губы мило оттопыривались, выпуская воздух. Нет, это точно не
мираж! Наша любовь так сказочно велика, как я себе и представляла, счастье безмерно,
а блаженство продлится вечно. Мне
в голову не приходило задаться вопросом:
возможно ли такое вообще? Как прекрасно быть наивной. Некоторым удается
сохранить детскую непосредственность до конца дней. Счастливчики. Чудаки или
актеры.
Потом, когда я мучилась ревностью и ненавидела, и еще позже, когда во мне
зарождалось равнодушие, я часто вспоминала стук колес, горячее тело Шубина и его
сияющие глаза. Это воспоминание долго примиряло меня с жестокостью реальной
жизни.
По возвращении из отпуска муж повез меня к себе на работу – знакомиться с
сослуживцами, он всегда тепло отзывался о своем коллективе. Директор центра,
знаменитый Амлинский, поздравил нас в своем кабинете Огромный бровастый рыжий
мужик
зорко обшарил меня с ног до головы водянистыми глазами с белесыми
ресницами и, по-видимому, остался доволен, во всяком случае он завладел обеими
моими руками и принялся мелко и вкусно их целовать, словно собирался проглотить
целиком, начиная с пальцев. Заготовленное в подарок шампанское перекочевало в
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
карман Кирилла Николаевича - главный начальник был занят, его ждали посетители, и
я с радостью откланялась.
- Какой неприятный тип, - сказала я осторожно, зная, что больные на
Амлинского просто молятся.
Шубин расхохотался, но комментировать не стал. В его собственный кабинет
набилось десятка три врачей и лаборантов, пришли медсестры и даже нянечки, из чего
я сделала вывод, что мужа искренне уважают и любят. Все, стоя, пили стаканами
дорогой армянский коньяк и закусывали лимоном, посыпанным сахарным песком.
Мужчины говорили
мне комплименты, женщины исподтишка скептически
разглядывали. Наверное, они знали его предыдущих жен и любовниц и прикидывали,
когда же и меня постигнет общая незавидная участь. Червячок ревности зашевелился,
но я быстро его прихлопнула: всѐ, что было до моей эры, не существует, глупо
ревновать к прошлому.
- Садитесь, приглашал гостей непривычно возбужденный Шубин, явно
гордясь впечатлением, которое я производила.
- Нет уж, мы постоим, составим вам компанию, - многозначительно отвечали
подвыпившие мужчины, подмигивали и хохотали. Шубин, прилюдно поглаживая
меня ниже талии, смеялся вместе с ними.
Подобная раскованность была мне в диковинку, но обстановка и свободные
отношения понравилась. Даже патологическое неприятие спиртного, которое сидело
во мне с детства, отступило.
Вскоре Шубин получил новую квартиру, что оказалось весьма кстати. Мама
всегда тяготилась посторонними людьми, мы с мужем тоже чувствовали себя в ее
присутствии скованными, поэтому мой вылет из родительского гнезда доставил
нескрываемое удовольствие всем участникам этого замечательного процесса.
Дом, выстроенный перед войной, находился в Центре, на узкой Трубной
улице, которая шла параллельно Цветному бульвару. До революции она называлась
Драчѐвкой и служила приютом 97 из 105 московских борделей. Четыре просторные
комнаты новой квартиры вскоре были обставлены дефицитной югославской мебелью,
купленной благодаря связям Шубина. Особый шик придавали интерьеру хрустальные
чешские люстры. Даже мама, заглянувшая на чашку чая, сказала с легкой завистью:
- Я всегда говорила, что главное в жизни женщины – удачно выйти замуж. - И
добавила, как всегда бесцеремонно: - Ты думаешь, он тебя безумно любит? Да? Ну-ну.
Все бабочки проходят стадию слепой куколки. Слюни-то не распускай - бабника за
версту видно.
Мама всегда умела испортить настроение. Специально или просто не могла
иначе? Бог ей судья.
Хозяйство я вести умела и очень старалась приноровиться к привычкам мужа,
не терпевшего, чтобы домашнее расписание подчинялось чьим-то, а не его интересам.
Мне нравились его аккуратность, точность, обязательность, болезненная
приверженность к чистоте - на пыль он реагировал, как фокстерьер на барсука.
Ежедневно менял сорочки, причем цветных не признавал, только белые, и хотел, чтобы
я не сдавала их в прачечную, а гладила собственными руками - особенно старательно
грудь и манжеты, а если замечал хоть одну складочку, страшно сердился.
- Вот, вот! – тыкал он пальцем. – Не видишь? Морщинка!
Я мелко кивала головой, как пойманный за руку преступник. Пока осваивала это
трудное ремесло, случалось и тайно всплакнуть, но самые нудные задания я выполняла
с большим рвением, не жалея сил и времени. А вот веселья и гостей в доме мне не
хватало с детства. Я надеялась увидеть приятелей и коллег мужа у себя дома на
праздники, семейные торжества, просто на ужине за бутылкой вина, уж я сумею их
принять и вкусно накормить! Шубин отнесся к этой затее скептически.
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Лица сослуживцев я вижу шесть дней в неделю, а то и семь. Наперсников
среди них нет, и это правильно. Обзавестись друзьями на стороне было некогда.
Единственный настоящий человек, почти мой брат, тебе не понравится, могу
поспорить. Это и личность неординарная, и профессия к нашем кругу не пристала, и
внешность не слишком благообразная, что для меня значения не имеет. В жизни
вообще очень мало людей, которым ты действительно нужен не по делу, а
исключительно из глупой необъяснимой симпатии, из любви, так сказать, в чистом,
незамутненном виде. С возрастом вообще остаются единицы. Когда у человека много
друзей, это говорит о том, что он неразборчив или слаб.
- Пусть единицы, но почему бы не привести их в дом? – гнула я свою линию.
Шубин не дал прямого ответа.
- Мне для счастья никто не нужен кроме тебя.
- Кроме себя, - обиженно уточнила я.
Изучить бытовые запросы мужа не составило труда, но глубинная сущность
его жизни, его мысли оставались для меня закрыты. Обычно, влюбившись, люди
стремятся получше узнать друг друга и выворачивают друг перед другом душу
наизнанку, рассказывая о важном и неважном, с каждой деталью находя в любимом
что-то новое и замечательное. Шубин разговаривал неохотно, часто выглядел
озабоченным, много курил и сердился, когда его расспрашивают о делах, в которых не
смыслят. Со временем я научилась не дергать и не раздражать супруга и также молча
обдумывать в его присутствии собственные проблемы.
По большому счету мы понимали мир похоже, хотя были в наших пристрастиях
и частные несовпадения. Я обожала сырое прохладное Подмосковье, Шубин же
каждый отпуск таскал меня к морю, там было жарко, да и плавать я не умела, а загар
мня не украшал, я становилась похожей на азербайджанку. Мне нравились серьезная
литература, он же, кроме Шекспира и Бернса, признавал только периодику и
раздражался, когда я с отрешенным видом часами сидела над толстым классическим
романом о любви, время от времени смахивая пальцем слезу. Общим пристрастием
оставались добро, справедливость, кино, лыжи, цирк и животные. Совсем не мало. Мы,
как маленькие, бегали в зоопарк, одинаково восторгаясь и рыбками, и слонами.
Особенно Шубин любил собак, останавливался на улице, чтобы погладить чужую
овчарку, и грозный зверь начинал повизгивать и вилять хвостом. Нашу таксу муж
безобразно баловал: разрешал спать на кровати, сидеть под столом во время ужина и
беспрерывно кусочничать.
- Ешь, Фишка, получай удовольствие за всех твоих мохнатых родичей, которых
я зарезал. И за тех, других, без шерсти, - тоже.
Если он приносил Фишке шоколад, значит, в клинике случилось непоправимое.
- Видишь ли, - печально говорил Шубин не мне, а собаке, - он умер в тот
момент, когда зонд ввели в устье венечной артерии. Серьезный сорокалетний мужик,
не мог, видишь ли, потерпеть. И ведь вроде бы всѐ предусмотрели. Жаль, понимаешь?
Такса понимала. Она смотрела на хозяина преданными глазами и скулила.
А вот с моим волнистым попугайчиком у мужа отношения не сложились. Он
тыкал между прутьями клетки карандашом и спрашивал:
- Ну? Как будем жить?
- Хо-ро-шо, хо-ро-шо, - бессмысленно долдонила маленькая птичка, отступая в
дальний угол.
Шубин сардонически улыбался, стараясь щелкнуть ее по клюву.
- Ты уверен?
- Оставь Крошу в покое, - взмолилась я, - он после общения с тобой перья
теряет.
Муж засмеялся, подошел ко мне и запустил пятерню в волосы:
- Твоя сивая копна не поредела, значит и он привыкнет.
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я отстранила его руку:
- У тебя дурацкие шутки.
- Но они всего лишь шутки, и потому должны быть дурацкими. А вот
утверждать, что мы будем жить хорошо, издевательство. Зачем моему институту
называться экспериментальным, если нельзя развернуться? Бесконечные планы,
обсуждения, согласования. На каждый чих нужно разрешение. И это уже в генах.
Когда не ладились опыты или погибал больной, Шубин становился занудой и
жучил меня по мелочам, говорил обидные слова, случалось, являлся домой выпивши,
но до объяснений не опускался. Я по-детски боялась его нахмуренных бровей,
жесткого голоса, демонстративной отстраненности и даже молчания. Иногда во мне
зарождался внутренний протест, который я изо всех сил держала за горло, потому что,
приняв правила игры, обязана их выполнять.
Прежде мне приходилось скрывать свои чувства от родителей, чтобы не сердить
мамочку и чтобы не расстроился папа. Опыт пришелся кстати. Страсти бушевали
внутри меня, не прорываясь наружу. Однажды, глядя на унизившего меня Шубина
(причина уже и забылась), я про себя пожелала ему отмщения, и, видимо, что-то
отразилось на моем лице. Он взял мое запястье своими ловкими пальцами и
попытался нащупать пульс, который был таким частым, что почти сливался в одну
нитку, но я быстро вырвала руку, оставив мужа в недоумении. Он что-то почувствовал,
хотя не мог даже приблизиться к разгадке, я же с тех пор стала осторожнее и не давала
в его присутствии воли эмоциям. Я и сама их не одобряла и не очень понимала. Когда
он уходил, я, чтобы обрести равновесие, кричала, проклинала его, топала ногами, била
тарелки. Моя жизнь оказалась не такой простой, как представлялось вначале, не
безоблачной и совсем неоднозначной, но любовь приводила меня в экстаз. И пока это
было главным.
Мы занимались любовью каждый вечер и утро, а если выпадал случай, то и
днем - таково было неиссякаемое желание Шубина. Я отдавалась ему до конца, теряя
себя от счастья, а когда обретала вновь, то всякий раз дивилась этой метаморфозе.
Казалось, я проживала не мгновенную телесную радость, а целую духовную жизнь,
делавшую меня лучше и значительнее. Однако в моем социальном статусе мало что
изменилось: из дома, где всѐ подчинялось матери, я перешла в дом, где порядок
устанавливал муж. Меня ждал новый плен, гораздо более суровый хотя бы уже потому,
что был добровольным. Ожидаемой свободы я не приобрела, но больше ее и не
хотела, всѐ, что мне было нужно, находилось рядом с мужем. В моей полнокровной
жизни некогда было рефлектировать по пустякам.
В тридцать лет я забеременела, и Шубин отнесся к этому
с большим
интересом - предыдущие жены осчастливить отцовством его не сумели. Между тем он
находился уже в таком возрасте, когда у мужчин возникает тщеславная потребность
взглянуть на себя со стороны в образе потомка. Я ушла в декрет, а муж окружил меня
трогательной заботой, составил список обязательных продуктов и витаминов, водил
под ручку на прогулки, даже спать стелил себе сам на диване в кабинете. Зная его
сексуальную ненасытность, я старалась не думать о том, как он проводит время, когда
задерживается в институте, при этом измену исключала, она представлялась мне
концом всего – семьи, любви, а может, и жизни. Вообразить, что Шубин решится
разрушить наше счастье, я просто не могла.
После рождения дочери близость с мужем возобновилась и страсть вспыхнула с
утроенной силой. Я два года сидела дома, занимаясь ребенком, мужем и собой, и
уже стала забывать, как каждый день ходила на работу да еще успевала по хозяйству.
Теперь мне помогала домработница.
Это время, когда у нас с мужем были разные задачи, но общие ценности,
оказалось самым счастливым. Каждый хорошо делал свое дело. Я растила чудесного
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ребенка, у Шубина блестяще шли эксперименты и операции. Мы обожали друг друга,
и личные успехи играли в этом не последнюю роль.
- Брось ты совсем свою библиографию, рожай сына, а хочешь, будем жить на
даче, большую собаку заведем, - говорил муж. - Еще никому не удавалось в равной
степени качественно делать одновременно три дела – быть хорошей женой, матерью и
деловой женщиной. Как ты понимаешь, в первых двух
позициях я кровно
заинтересован. А какая из тебя общественная деятельница? Курам на смех!
В его словах присутствовала логика, и я начала уже подумывать, а почему бы и
нет? Муж замечательный, ребенок здоров, квартира большая, денег хватает. Зачем
работать? А сына мне и самой хотелось.
Жизнь представлялась
прекрасной, но из предложенного Шубиным в
реальность воплотилась только собака. Семейная идиллия, как и всякая идиллия
вообще, должна была когда-то закончиться. Когда в семейном доме падает одна
балка, рушится вся конструкция, погребая под обломками и мужчину, и женщину.
Первый звоночек прозвучал в прямом смысле слова, и мужской голос без
предисловий задал вопрос:
- Вы знаете, где сейчас ваш муж?
Я напряглась.
- Кто говорит?
На том конце провода замялись:
- Ну-у, во всяком случае, НЕ доброжелатель. Просто мне надоело бороться с
этим в одиночку.
- С чем бороться?
- Значит, не знаете. Странно, - удивился телефонный собеседник. – Ваш супруг с
моей женой сейчас на вашей даче.
Бросив трубку, я заметалась по квартире. Кое-как оделась, выбежала на улицу и
схватила такси. Казалось, умру прежде, чем доеду. Белый «Жигуленок» Шубина я
увидела еще через забор, а когда открыла калитку, то обнаружила на крыльце его
полуботинки и красные женские босоножки на высоком каблуке – муж никому не
разрешал переступать через порог в пыльной обуви.
Меня охватила такая жгучая ревность, что будь в руках автомат, я ворвалась бы
внутрь и открыла пальбу безо всякого раздумья и сожаления. Но что можно сделать в
моем нынешнем положении? Закатить скандал, истерику, унизить себя еще больше? Я
повернулась и пошла назад, к ожидавшей меня машине. Всю обратную дорогу
пыталась понять, как же теперь жить? Требовать от Шубина верности, упрекать бессмысленно, он все равно будет поступать так, как считает нужным. Уйти от него я
не в состоянии, простить – тоже. Значит, нужно найти правильную линию поведения.
Но какую? Какую?! А если он на самом деле полюбил другую женщину? У меня
похолодели руки.
Вечером, когда Шубин пришел домой, я молча накормила его ужином, сама не
ела, смотрела в пустую тарелку, губы у меня прыгали, но он словно ничего не
замечал. Первая ушла спать и с бьющимся сердцем ждала, ляжет ли муж в
супружескую постель или устроится в
кабинете на диване – не может же он
одновременно любить двух женщин. Но он явился как ни в чем не бывало и, не
интересуясь, сплю я или нет, стал стягивать с меня ночную рубашку. Я разрыдалась.
- Что случилось? – изумился Шубин.
Выдавила через силу:
- Ты сегодня ездил за город и изменял мне на даче с какой-то женщиной.
- Я? Тебе? На даче?! С ума сошла. Это мой зам Прокофьев попросил у меня
машину и ключи от дома, к нему приехала пассия из Киева. Он не женат, но живет с
мамочкой, ты же знаешь. Куда же им деться? У нас не Европа, в гостиницу не попадешь.
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В голосе Шубина было столько искренности, что ему поверил бы сам Фома, а не то
что жена, которой верить хотелось. От перевозбуждения я потеряла способность к
анализу, иначе заметила бы, что муж не возмутился, не кричал, как имел обыкновение
делать, когда я чего-то не понимала, а оправдывался. Я виновато поцеловала супруга, и
мы долго и нежно ласкали друг друга, многократно погружаясь в пучину восторга.
- Скажи мне что-нибудь хорошее, - попросила я, когда страстные объятья стали
ослабевать. - Завтра ты уйдешь в институт, а я буду это повторять.
- Я люблю тебя, - произнес Шубин тоном, не допускающим сомнений.
Только утром я вспомнила, что ботинки на крыльце стояли мужнины. Не дал же он
их Прокофьеву поносить впридачу к автомобилю?
Но снова затевать разговор на
закрытую тему не хотелось, да и
Шубин, уличенный во лжи, представлялся мне
непредсказуемым. Я больше не хотела потрясений.
Однако подозрения уже поселились в моем сердце. Я любила Шубина с такой
страстью, которой не могла осмыслить, и ревность сильно отравляла мне жизнь, но
зацепиться было не за что, пока я случайно не застала его с нашей домработницей.
Молодая женщина, скромная, образованная и некрасивая, приехала из подмосковных
Подлипок, где у нее не осталось родни, вдобавок и дом сгорел. Шурочка мне нравилась,
жила у нас уже несколько лет и была почти членом семьи, моим отношением и своим
местом дорожила. Как этот сатир ее соблазнил, ума не приложу.
Я оскорбилась так, что осмелела. У меня отнимали самое дорогое и любимое, и
даже частичкой этой любви я ни с кем не собиралась делиться.
- Неужели тебе меня одной не хватает? – возмутилась я.
Лучше бы не спрашивать – своим ответом он сбил меня с толку.
- Может, и не хватает, - спокойно согласился Шубин и внимательно посмотрел
на меня, отслеживая реакцию. - Нормальные женщины по своей природе менее активны,
чем мужчины - у них уровень тестостерона в крови как минимум в пять раз ниже. Мысль
о сексе вспыхивает в мозгу мужчины раз в три минуты, а у женщины – раз в шесть минут.
Разница существенная. Многочисленные связи мужчины – естественное удовлетворение
биологического инстинкта. Подавление его – вредно для организма.
- Какое профессиональное объяснение супружеской неверности! Почему бы не
прописывать измену в качестве лекарства?
- Представь себе, прописывают. Есть даже анекдот: в комнате коммунальной
квартиры лежат мужчина и женщина, которых порекомендовал друг другу сексопатолог
для преодоления половых недугов, и женщина говорит: представляете, Петр Петрович,
моя соседка сейчас думает, что мы трахаемся, а мы ведь лечимся!
- Не смешно. Пользуясь моим медицинским невежеством, ты пытаешься подвести
научную базу под распущенность!
Шубин ничего в этой жизни не боялся, тем более собственных желаний, но, думаю,
в тот момент еще не был готов нарушить давно укорененный мужской принцип – не
признаваться в адюльтере жене, с которой намерен жить дальше.
- Не стоит обобщать. Это вышло случайно, - примирительно казал он и потянулся
целоваться, чтобы разрядить атмосферу самым, как ему казалось, естественным способом.
Пока мы громко ссорились, Шурочка, глотая слезы, собирала пожитки со всей
поспешностью, на какую была способна. Занятая собственными переживаниями, я всетаки испытывала к ней искреннюю жалость. Шубин же, когда она уходила, даже не
повернул головы.
- Бездушный! У тебя нет сердца! – бросила я вгорячах.
- Сердца? – с удивлением переспросил он. – Ты думаешь, мы чувствуем этим
кусочком мускулов? С таким же успехом позволительно сказать, что мы мыслим
задницей. К коитусу нас толкают гормоны, но любим мы мозгами. Кстати, тебя я люблю
и душой, и головой, и телом, можешь не сомневаться. Если хочешь – как исключение.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эти слова уже ничего не меняли. Мир перевернулся. Любовь мужа совсем не
походила на ту, что хранилась во мне, как драгоценный образец. Я была потрясена и
унижена. Уйти? Но будет ли от этого лучше? И куда? В отчий дом, чтобы выслушивать
насмешки мамы - невозможно. Обычно, перестав видеться ежедневно, близкие люди
начинают понимать, как им друг друга не хватает. К сожалению, между мной и моими
родителями такого не произошло. Занятые собою, они во мне не нуждались, я всегда
была случайной, непредусмотренной деталью их бытия. С появлением Шубина мы
совсем отдалились. Моя красавица-мама состарилась, располнела и машина перестала за
ней приезжать, лучше от этого не стало, наоборот, хуже, словно кто-то умер. Мама
страдала, а папа страдал, потому что страдала мама. Он тоже состарился, вышел на
пенсию. Оба часто болели и вели затворническую жизнь. В общем, в доме родителей меня
не ждали.
Но как жить одной с ребенком, снимая комнату на мизерную зарплату? И потом,
девочка должна иметь отца, они так нежно любят друг друга. Семья важнее обид на мужа,
которого к тому же я, вопреки строгому разуму, продолжала любить и который, в конце
концов, пока принадлежал мне. Или я принадлежала ему – какая разница.
Возможно, я напрасно сразу сдалась на милость победителя, возможно, был
другой, более хитрый и извилистый путь, но, я оказалась загнана в угол, деморализована и
лишь по инерции продолжала дергаться - так сокращается на разделочной доске рыбье
сердце, вырванное из распоротого брюха.
- Если любишь, зачем так поступать, зачем делать больно? – вопрошала я
жалобно и совершенно бессмысленно.
- Что касается чувств, то человек вообще редко действует продуманно, чаще по
мгновенному внутреннему побуждению. Я грубый, невоздержанный, да, я привык так
расслабляться - издержки холостой жизни.
Я перетрахал половину баб в нашем
институте и, возможно, доберусь до остальных. К тебе это не имеет никакого отношения ни с кем из них у меня ничего особенного не было.
- А неособенное?
- Не придирайся к словам. Ты же видишь - я здесь.
Я видела. Это правда - он всегда возвращался, он не мог иначе.
- Прошу, не суди меня строго, - миролюбиво сказал Шубин.
Не получалось. Горечь новых знаний отныне отравляла даже
моменты,
казалось бы, полного семейного согласия. К тому же, в последнее время от Шубина
слишком часто и ненавистно пахло спиртным и это, пожалуй, было хуже всего.
Однажды, когда он вернулся нетрезвым, я не выдержала, расплакалась.
- Никто тебя за волосы не тянул, ты сама выбрала себе такую жизнь, - угрюмо
сказал Шубин. – Так что, пожалуйста, без истерик. Я этого не выношу. Иначе вообще
перестану ночевать дома.
- Переедешь к любовнице?
Шубин позеленел от злости.
- У тебя только одна извилина и одна песня! Ты хоть догадываешься, чем я
занимаюсь, какой испытываю стресс, когда нужно завести остановившееся сердце?
Подохнуть самому, но завести, иначе оборвется чья-то жизнь! И ведь не всегда
получается. А вокруг зависть, тупость, сплетни, обложили со всех сторон,
и
единственная женщина, на понимание которой я рассчитывал, с ними заодно. Кажется,
у тебя есть всѐ – деньги, шмотки! Чего тебе не хватает, чтобы меня не допекать?
Я вспомнила, как Вержук бил жену. Может, это честнее - ботинками по ребрам?
Лучше, чем несправедливым словом по открытой душе. Я никак не могла остановить
рыданий.
- Ты чудовище!
Шубин криво усмехнулся:
- Но ты же меня любишь.
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я заревела еще пуще. Как бы я хотела его ненавидеть!
Загнав меня в угол, он вдруг смягчился:
- Ну, извини. Устал. Не физически – на мне можно воду возить. Морально.
Вечная грызня с шефом и бесконечные летальные исходы. Что-то не ладится. Надо
менять стратегию, но Амлинскому некогда, он по заграницам доклады читает, а мне
отвечать за весь институт. Пользуясь покровительством дряхлых членов ЦК, которые
живут на капельницах и кислородных подушках, но жаждут стать бессмертными, он
протолкнул финансирование искусственного сердца – вещи абсолютно
бесперспективной, а мою программу использования мышц или сосудов самого
пациента и пересадки донорских органов - сворачивают! Ординарный хирург Барнард
в каком-то вонючем Кейптауне поставил такие операции на поток, а мы, в Москве,
даже не чешемся. Что за патологическая страсть – находиться в арьергарде!
Мне стало жаль мужа. К чему любовь стоит ближе – к телесному или духовному
началу в человеке, какое из них первично и какое сильнее? Или в разных ситуациях
эти позиции меняются местами? Мы ругались, но я знала – придет ночь, и Шубин будет
говорить мне такие слова, ради которых многое можно вытерпеть. Я готовилась
простить.
- Он же твой коллега, неужели нельзя найти общий язык?
- Если бы на месте Амлинского была такая личность, как Боткин, то – да, а с
этим испуганным чиновником мне даже говорить противно!
- Но вы много лет работали дружно. Он твой учитель, столько для тебя сделал,
ведь это же он назначил тебя своим заместителем!
Шубин даже фыркнул от негодования:
- Чтобы свалить на меня кроме научной
и всю организационную работу.
Благодетель!
- Может, перейти в другую клинику? – осторожно спросила я и сразу
почувствовала, как озлобился Шубин.
- Какую?! В похожих – всѐ похоже, а в городских больницах нет
ни
оборудования, ни средств, ни специально обученного персонала. Что там я, членкорреспондент, буду оперировать? Аппендиксы?
Он замолчал, и я больше не лезла со своими предложениями, но муж вдруг
задумчиво добавил:
- Если только в Ленинград податься, там есть настоящая школа и нет столичной
амбиций. Или еще дальше - в провинцию, где сохранилась духовная жизнь и
профессиональная честь. Но провинция умирает – ей из казны денег не дают. Ты
поедешь в Ленинград?
- С тобой - куда угодно.
Я ухватилась за повод оторвать мужа от привычного окружения, пьющих
приятелей, знакомых женщин, наивно полагая, что на новом месте они не появятся. Но
Шубин, по-видимому, ждал другого ответа.
- Там сыро, - буркнул он и насупился.
Что-то его терзало. Вопреки обыкновению, он искал поддержки и неожиданно
начал объяснять:
- Природа же не предполагала, что человека будут лечить - слабый должен
погибнуть, иначе выродится вид. Поэтому медицина – наука противоречивая, сложная,
вбирает в себя всѐ – биологию, химию, физику, механику, психологию, но главное – она
искусство, требующее виртуозности, ее нельзя отмерить от сих до сих, в ней много
непредсказуемого. Если не угадаешь – конец. Понимаешь, эта женщина мне верила,
говорила - так обычно все говорят от страху: «Я обязательно должна жить, я не имею
права умирать». И умерла на столе. Оказалось, в приемной сидели двойняшкидошкольники, девочка и мальчик. Прижались друг к другу, как птенцы. У них никого
кроме мамы нет, и я должен был сказать, что их единственный в этом мире островок
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
любви и надежды больше не существует! Я!! Потому что она под моим ножом умерла!
Не смог, смалодушничал. Секретарша накормила детишек в столовой обедом и повела в
отдел опеки.
Шубин со всей силы грохнул кулаком по столу:
- Блядь! Если бы у меня в тот момент был пистолет, я бы застрелился!
- Ты не знал, что она одинокая мать?
- Нет. Я стараюсь меньше вдаваться в личную жизнь пациентов – так их легче
терять. Просто не взялся бы оперировать.
- Но она все равно умерла бы?
- Да. Очень скоро. Но не на моих руках. Я пытался исправить ей сразу два дефекта
– и не сумел.
- Ты же не виноват.
- Виноват! – крикнул Шубин и снова ударил по столешнице. – Надо было найти
другое решение, не слушать никого, а только себя!
Внезапно меня осенило:
- Может, нам их усыновить?
Это был порыв. Не то, чтобы мне хотелось взять чужих детей, однако показалось,
что хочет муж. Шубин молчал, и я ждала, что он сейчас рассыплется в благодарностях. Но
опять не угадала.
- Всех не облагодетельствуешь Ты знаешь, сколько пациентов умирает? – вдруг
трезво и жестко спросил он, но потом сник, и добавил: - И я умираю с каждым из них.
Не понимать близкого человека страшно, но знать слишком хорошо – убийственно.
Больше я не пыталась вникать в профессиональные трагедии мужа и терпимо относилась
к его запоям, только следила, чтобы он хоть что-то ел, его мучила язва. «Уж лучше бы
бегал по бабам, чем пил», - думала я.
Впрочем, скорее всего он совмещал одно с другим. Однажды Шубина не было двое
суток, я спросила с издевкой, намекая на его донжуанские похождения:
- Ну, как успехи?
- Нормально. Средняя по больнице - тридцать шесть и шесть: две собаки с
пластмассовыми сердцами умерли, а мальчик с пересаженной почкой, кажется, пошел на
поправку.
Он отвечал легко и живо, словно только сейчас из института, а не из чужой
постели. Узнать правду было невозможно, потому что на самом деле он мысленно все
время находился рядом со страдающими животными, прооперированными больными и
обреченными людьми, надеющимися выиграть жизнь в лотерею. Никакие события вне
этого круга, тем более любовные интрижки, не могли вывести его из состояния
напряженного ожидания чуда.
Бывали недели, месяцы, когда Шубин не брал в рот ни капли, становился
заботлив и нежен – значит, работа давала хорошие результаты, и он на время сбрасывал
с себя бремя ответственности перед собственным талантом, снова начинал видеть
окружающее и относиться к нему с тем же вниманием, что и к хирургии сердца. Радость
возвращалась в наш дом, я оживала, словно африканские ручьи в сезон дождей, но влага
иссякала, озерца счастья заиливались
и моя жизнь опять уподоблялась засушливой
саванне.
Я даже не пробовала взвесить все за и против, чтобы постигнуть, плох или хорош
Шубин, и чем именно. Я любила в нем не отдельные черты характера или лица, но его
всего, целиком, со всеми достоинствами и недостатками, которые составляли его
неповторимую личность, такую для меня притягательную. И если бы решилась его
отвергнуть, то тоже только целиком и навсегда. Но этого-то я и боялась, поскольку
приравнивала потерю Шубина к потере самой себя. Возможно, я преувеличивала свои
ощущения. Единственно, что не подлежало сомнению, - я любила его так же сильно, как
временами ненавидела. Лучше бы никогда не знать, что такое любовь. Воспоминание о
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
счастье сидело во мне как заноза. Природа ошиблась, посылая мне Шубина. Мне больше
подошел бы простой и непритязательный человек, который работал где-нибудь на заводе
или в министерстве на маленькой должности, приходил домой в одно и то же время и
бесхитростно рассказывал за ужином, как прошел день. У нас родилась бы пара-тройка
детишек, и по выходным мы гурьбой ходили бы в гости к свекрови. Муж не терзал бы
меня депрессиями и любовными похождениями, жизнь тянулась медленно и сонно, а
истончилась безболезненно, увянув от несбывшейся мечты.
Какая из двух ловушек судьбы предпочтительнее? Поначалу все возлюбленные
радужно хороши, точно так же, как под конец – все плохи. Мужчины и женщины в равной
степени. Неужели нет других вариантов? Говорят, бывают исключения. Возможно. Мне
они не встречались.
Я понимала ужас своего положения, как понимала и то, что ничего не в состоянии
изменить. Беспомощный зритель собственного бессилия перед силой своей любви.
Бесспорно одно – прекрасное прошлое, вкус которого невозможно забыть, никогда не
вернется. Я часто плакала, кричала во сне, опять начались сердцебиения. К тому же я
старалась выглядеть больной больше, чем была на самом деле: вдруг жалость к любящей
жене, матери его ребенка, заставит Шубина измениться.
На некоторое время он, действительно, притих, пристально наблюдал за мною,
давал какие-то капли, таблетки, потом потерял к моим страданиям интерес. Возвращался
домой поздно, мог даже не позвонить, ссылаясь на операцию или эксперименты, я же
считала, что дело в очередной женщине. Чем они его так привлекали, только ли новизной
тела? Он же не бессильный старик, которого возбуждает свежесть. Что они давали ему
такого, чего не могла дать я? Возникло желание познать свободную страсть, чтобы
раскрыть ее тайну. Я стала мысленно примерять на роль любовника всех мужчин, давно
или случайно знакомых, даже встречавшихся на улице или в метро, представляла, как
занималась бы с ними любовью. Это была странная игра, кончавшаяся всегда одинаково –
прокрутив картинку в голове, я вздрагивала от брезгливости. Трудно даже определить,
чем эти люди были хуже Шубина, возможно, лучше, но они были чужие, и воображать
их руки на своем теле было нестерпимо.
Хотя муж регулярно спал со мной,
прежней радости это
не доставляло.
Представить, что он любил кого-то так же, как меня, целовал этими же губами, шептал те
же нежные слова, и та, другая, так же вздрагивала от счастья… Неужели волшебство
переполнения радостью испытывают с ним и другие женщины? Это было выше моих
нравственных сил! Он не имеет права отдавать им то, что дарит мне. Я не желала ни с
кем делиться своей добычей, Шубин мой, только мой!
Ревность приводила в исступление, хотелось убить его, убить себя, взорвать весь
мир, где почти за каждой стеной таилась или открыто жила чья-то измена. Здоровье моѐ
истощалось с каждым днем, пора было что-то предпринять.
Крайняя степень
измученности рождала тривиальное желание выжить. Не может мир замкнуться на одном
человеке, даже любимом, даже гениальном. Дом, где я жила стиснутая любовью и
неверностью Шубина, его потребностями и привычками, стал мне тюрьмой.
Тогда я снова вышла на работу и теснее сдружилась с Вилорой. И, быть может,
самое главное – я начала писать. Но муж об этом пока не знал.
Глава 3
Гамлет и Ева
Пухов вызывал к себе заведующую редакцией каждый день. Он находил разные
предлоги или обходился без них. Кроме подготовки к заседанию редколлегии и кадровых
вопросов, обсуждать было нечего, но он испытывал потребность ее видеть, держать за
руку, смотреть в редкостные глаза, слушать модуляции удивительного голоса.
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шубина считала подобные встречи пустой тратой рабочего времени, но назвать
их ухаживанием не решалась, а потому и отказаться нельзя –начальство. К тому же
поклонение Пухова придавало ей уверенности – приятно чувствовать себя женщиной,
достойной обожания. В общем, Ева Егоровна симпатизировала главному редактору, хотя
была бы шокирована, узнав, что испытывает к Гамлету неосознанное притяжение.
Она аккуратно постучала, и дверь мгновенно распахнулась - Гамлет Иванович
собственной персоной
возник на пороге - несомненно, ждал. Проходившая мимо
заведующая сектором информационно-поисковых языков Краснова двусмысленно
улыбнулась: как и многие, она полагала, что
у редакторши с шефом роман. Еву
Егоровну это не трогало, поскольку никакого романа не было. Пусть думают, что хотят.
Про саму Краснову говорят то же самое.
Войдя в кабинет, Шубина невольно потянула носом. В помещении пахло
очень по-мужски - дорогим трубочным табаком со
сладковатым оттенком.
Чувствительная к запахам, Ева всегда тщательно принюхивалась к тем, кого нанимала
на работу в редакцию. Машка благоухала цветочным мылом, Вилора косметическим
молочком, которым
по утрам протирала лицо, толстуха Галина потела, но мылась
тщательно и, за неимением в те далекие времена дезодорантов, использовала пасту
Лассара, поэтому от нее вполне по-домашнему тянуло пирогами с картошкой. Эммочка
поначалу пыталась приносить с собой лак и спрыскивать прическу, но ей запретили,
Павлик пользовался недорогим одеколоном, к счастью, очень умеренно, заведующая и
сама не любила перебарщивать с духами, тем более стойкими. Благодаря такому
своеобразному подходу к подбору кадров и парфюмерному режиму, с запахами в
редакции обстояло благополучно.
Пухов в молодости не курил, потому что слушался маму, которая
считала
курение губительной привычкой. Это сильно осложняло Гамлету трудовую жизнь,
особенно на первых порах, когда он числился рядовым служащим. В курилке или в
коридоре за сигаретами можно
убить оставшееся до конца рабочего дня время,
послушать сплетни про начальство и новые анекдоты, укрепить нужные знакомства.
Позже, попадая на разные форумы и симпозиумы, в перерывах он, неловко улыбаясь, как
женщина, которая не знает, куда деть руки, глотал дым рядом с курящими и делал умный
вид. С сигаретой в пальцах
получилось бы лучше, но к сигаретам у него уже
выработалось стойкое неприятие. Так и мучался Пухов, пока во время пребывания на
Кубе ему не подарили на день рождения стандартную грушевую трубку. Ее можно не
столько курить, сколько сосать, зато положение она спасала. Теперь в любом обществе
Пухов был свой человек, трубка придавала ему уверенности. По-сталински зажимая ее в
кулаке, он чувствовал себя неким полководцем и использовал в разговоре мундштук
вместо указательного пальца. Более того, вместе с подарком Гамлет Иванович приобрел
приятное, хотя и недешевое хобби – стал коллекционировать курительные трубки. Пока
его собрание насчитывало всего восемь предметов, но не самых последних. Были среди
них и американская пеньковая с окладом из серебра, и старинная венгерская из глины с
цветной глазурью, и ирландская «Петерсон» модели ретро под Марка Твена, но, конечно
же, жемчужину этой мини-коллекции представляла вересковая «Данхилл» с белой точкой
на мундштуке, купленная втайне от жены за триста долларов.
Хранил Пухов коллекцию
в служебном сейфе, а днем перекладывал в
письменный стол, чтобы иметь возможность время от времени любоваться своими
сокровищами. Он аккуратно выдвигал верхний боковой ящик и смотрел на трубки
затуманенным взглядом нежного любовника, затем легко касался их пальцами – всех по
очереди, и только потом останавливался на какой-нибудь одной, причем этот выбор
всегда был непредсказуем и являлся загадкой для самого коллекционера. Ласково обняв и
почти теряя сознание от волнения, Гамлет Иванович клал намеченную трубку на стол, на
заранее расстеленный чистый носовой платок, и тогда уже ощупывал и гладил, как
женщину. Обладал. Он находил в своих трубках нечто такое прекрасное, чего не видел
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
никто из непосвященных, и это не только его не обижало, но, напротив, устраивало,
поскольку чужой глаз хоть и на время, всѐ же отнимал у него несравненный предмет
пылкой любви.
Сейчас рабочий стол главного редактора, а также другой, узкий и длинный, что
примыкал к нему торцом, были девственно чисты, словно хозяин в кабинете делами не
занимался, что лежало близко к истине. Он, действительно, терпеть не мог бумаг, писать
заставлял подчиненных, а сам предпочитал говорить. Говорил он с сильным акцентом. И
акцентом, и именем его наградила родительница, грузинка внушительных размеров,
которую Пухов до сих пор слушался и называл дедико, или мамулечка. Он никогда не
жил в Грузии, но ведь это она с ним разговаривала, пока он находился у нее в животе,
потом лежал в колясочке и играл в песочнице, сам еще по-детски немой, но впитывающий
все звуки. Внешне и характером Гамлет пошел в белобрысого веснущатого папу, был
несуетлив, в меру ленив и сентиментален, имел слабость изображать барина. Фамилия
Пухов выглядела подписью под карикатурой, хотя и незлой.
Русский грузин Гамлет Иванович
как нельзя лучше вписался в советскую
действительность. У него была приличная память, но отсутствие сколько-нибудь ярких
склонностей не содействовало серьезным занятиям науками или искусствами. В
молодости щедрый природный дар приспособления заменил ему интеллект и обеспечил
первые карьерные успехи. Позже к этому добавился волей-неволей наращиваемый опыт,
так что он вполне мог сойти за интеллектуала, особенно если учесть его слабость к
иностранным выражениям, вроде конвергентность, толерантность, парадигма и т.п.,
почерпнутым из специальной литературы, по большей части философской. Три четверти
текста он не понимал, но, будучи упрямым как большинство ограниченных людей,
продолжал читать ученые трактаты тем способом, которым иные решают кроссворды:
подставляют в клеточки только
наверняка известные слова, пропуская остальные и
выбрасывая головоломку, как только лимит знаний оказывается исчерпанным. Эта
склонность имела и негативную, и позитивную стороны. Перед сном Пухов листал
специальные словари и, по примеру Мартина Идена, записывал на отдельные бумажки и
заучивал дефиниции новых слов. Жену раздражало странное бормотание, зато он не
нуждался в снотворных.
Ум его был хоть невелик, зато гибок и изворотлив, возможно, именно благодаря
этому качеству Пухов смог со временем занять неплохую административную должность.
Отдельный кабинет, хороший оклад и никакой ответственности его вполне устраивали.
Обязанности тоже не обременяли – выслушивать, что намерены предпринять заведующие
научными отделами, и в зависимости от настроения или конъюнктуры либо одобрить,
либо пожурить, а то и предложить подумать над планом еще. Он участвовал в
симпозиумах, где, прихлебывая дармовое шампанское, общался с коллегами из других
библиотек, служб и институтов информации, а также из стоящих над ними комитетов и
министерств, заводил нужные знакомства. Потом связи закреплялись в совместных
проектах, что уже сулило командировки
за границу, а это считалось пределом
мечтаний.
Природная вальяжность вкупе с употреблением к месту модных терминов
производили на среднестатистического обывателя неизгладимое впечатление, однако со
слабым полом случались проколы, если Пухов терял бдительность, сраженный красотой.
Перед женской прелестью он устоять не мог и находился в состоянии перманентной
влюбленности. Это очень украшало не только его жизнь, но и жизнь тех, кого он
удостаивал своим вниманием. Гамлет Иванович был истинным кавалером, рыцарем
Прекрасной Дамы, с той лишь разницей, что дам за ним, при его слабости к красоте,
одновременно чистилось несколько. Его поклонение редко выходило за рамки легкого
щекотания нервов, страсть и сильные эмоции вне коллекции трубок ему были чужды,
поэтому качество он компенсировал количеством, никогда не позволяя себе заходить
далеко в
поступках. Другое дело - в словах. Что могут значить слова, тем более
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сказанные без свидетелей? Слова каждый понимает так, как ему нравится, поэтому среди
слов Гамлет чувствовал себя в безопасности.
С Евой все обстояло несколько иначе, она была особенной, при ней у Гамлета
отдыхала душа. Пожалуй, в Еву он был влюблен серьезнее обычного и иногда подумывал,
что если бы не знаменитый муж Шубиной, его судьба могла бы перемениться. Он давно
мечтал оставить старую, хотя и уважаемую жену, боготворимую, но докучливую
мамулечку, и почувствовать себя настоящим мужчиной, повелителем чужих слабостей.
Детей он, конечно, никогда не бросит, дети подрастают, скоро станут взрослыми, он и так
все им отдал, но должен же, в конце концов, и сам когда-нибудь насладиться жизнью! Ева
- женщина замечательная во всех отношениях и, несомненно, к нему неравнодушна.
Гамлет Иванович подхватил вошедшую под руку, бережно усадил за узкий стол
и устроился напротив. Теперь он мог взять в свои огромные руки ее изящные пальчики
и в восхищении, не торопясь, целовать каждый. Мягкие, шелковистые, усы Пухова и
русая бородка не кололи, а приятно щекотали.
- Вы
удачливая, блестящая женщина, - начал он знакомую песню, которая,
однако, раз от раза становилась откровеннее, - любите мужа (Ева игриво наморщила
носик, но тертый Гамлет не купился), конечно, любите, это видно сразу, у вас дети…
Ева кокетливо склонила голову на бок, чтобы скрыть смущение, и уточнила:
- Ребенок. Один. И одна собака.
Гамлет Иванович невольно издал утробный звук, отдаленно напоминавший смех:
вместе с ним в двухкомнатной квартире жили мать, вдовая сестра, теща, больная жена,
сестра жены, которая за нею ухаживала, и четверо собственных детей разного пола. Но
Ева этого не знала и насторожилась - что тут смешного?
Между тем, он продолжил свои откровения:
- …Мне не на что надеяться. А я и не надеюсь. Просто находиться рядом
доставляет мне наслаждение. Засыпая, думаю, как завтра вызову вас к себе,
сяду
напротив и буду вот так на вас смотреть. Это ведь не запрещается?
Разговаривая с Шубиной, Гамлет терял такое приятное чувство превосходства,
которое служило ему основой при общении с другими людьми, стоящими на ступеньку
ниже в социальной иерархии. Не то чтобы он тушевался, но боялся попасть впросак или
уронить достоинство, искусственность которого подсознательно ощущал. Эта потеря
привычного равновесия заставляла его порой поступать странно и говорить глупости. Он
вовремя схватился за трубку, поковырялся в чашечке, умял гигантским пальцем новую
порцию «Золотого руна» и перебрался в кресло, стоявшее в углу комнаты.
Сделав несколько слабых коротких затяжек, Гамлет Иванович вдруг заключил:
- Пока я здесь, вам всегда будет хорошо.
Ева не поняла, какая тут связь, но благоразумно промолчала, хотя подумала: да, с
начальником ей повезло во всех отношениях, даже домашние неурядицы казались из
этого кабинета не такими нестерпимыми. Иногда возникала ни к чему не обязывающая
мыслишка: какая понятная и спокойная была бы у нее жизнь, если бы на месте мужа был
Гамлет. Милый Пухов! Шубин дымит, расхаживая по всей квартире, хотя она настойчиво
просит курить только в кухне, а этот пожертвовал близостью, чтобы ее не беспокоить.
Сидит, закинув ногу на ногу, между темным носком и серой брючиной обнажилась
ярко-белая полоска кожи, которая невольно притягивает взгляд.
Ева время от времени незаметно туда поглядывала. Почему кожа такая светлая?
Наверное, Гамлет никогда не ездит на юг – тоже не любит жары. Ева опять посмотрела на
обнаженную часть ноги Пухова и почувствовала
легкий трепет. «Чего мне надо? испугалась она, стараясь избавиться от непонятного чувства. - Неужели, я увлечена
Гамлетом?» Ева тут же поняла, что более идиотской мысли просто не существует. Она
всегда любила одного Шубина, блестящего, смелого и умного, а тут посредственный,
неуверенный в себе толстяк. Но он был ей зачем-то нужен.
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Между тем Гамлет Иванович, оказавшись в некотором отдалении от предмета
своей страсти, обратился к скучной теме отношений с вышестоящим начальством. Он
говорил не спеша, растягивая звуки. С одной стороны, это давало ему время подбирать
слова и иностранные термины, с другой - позволяло долго рассуждать ни о чем с таким
видом, словно мысли приходят ему в голову прямо на глазах у собеседника. Пухов умел
удивительно ловко выражаться о простых вещах псевдонаучным языком, придавая своей
речи внушительную конфигурацию и одновременно вид экспромта. На неискушенных
это производило впечатление.
Хотя Ева знала разгадку фокуса и, соблюдая субординацию, пыталась вникнуть в
смысл высказываний главного редактора, но через некоторое время теряла нить и
переставала что-либо понимать. Она просто слушала журчание
вкрадчивого голоса,
думала о своем, и пробудилась только на фразе: «Ну, что вы скажете?»
Поскольку любой разговор Пухов в конце концов сводил к собственной персоне,
Ева, не боясь ошибиться, всегда отвечала приблизительно так:
- Вы мудрый человек.
Зам по науке любил лесть, но напрягался, поскольку интуитивно чувствовал, что
большинство сотрудников библиотеки им не обольщается, а вынуждено хвалить по
должности. В искренности Евы он не сомневался, и, действительно, ей просто хотелось
сказать что-то приятное этому неплохому и очень нужному ей человеку. Гамлет
устоять не смог, и тут же, распушив павлиний хвост,
начал клеймить дураков в
Комитете. Теперь Ева страдала: ну, зачем же так? Чиновники по определению ни хороши,
ни умны быть не могут, но вряд ли уж они там примитивнее Пухова.
- Как дела в редакции? – спросил наконец Гамлет Иванович, как бы между прочим
вернувшись к конкретной теме.
- Сегодня приходила с жалобой жена Вержука. Представляете, он ее бьет!
Неприятный человек. Мне он не нравится.
- Терпите, моя дорогая, терпите. У всякой системы своя энтропия. Павел нужен
редакции для баланса, если хотите – как стигма.
- Не хочу.
- Что поделаешь, такова концептуальная схема устойчивых систем.
Пухов
вернулся за стол и снова накрыл своими крупными ладонями руки
женщины. Она не решалась их отнять и только пожалела, что вовремя не спрятала под
стол. Гамлет пристально смотрел на нее со странной смесью радости и печали, она же
старалась глядеть мимо. В комнате повисло молчание. За открытым окном слышался
назойливый шум автомобилей, над балконом струился раскаленный воздух, в котором
дрожали очертания окон и крыш на противоположной стороне узкой улицы. Макушка
лета. Ева вспомнила, что скоро четыре месяца, как Нора лежит в больнице – срок, когда
работника разрешается уволить по состоянию здоровья, если он не прервет больничный
лист хотя бы на один день. Похоже, врачи забыли о больной Штольц или не рискуют ее
выписать.
- Мои девочки хотят, чтобы Нора к нам не возвращалась, - прервала молчание Ева
и покраснела, потому что в возникшей ситуации винила себя.
Гамлет Иванович удивленно поднял золотистые брови.
- Но вы же сами уговорили меня перевести ее из издательского отдела?
- И оказалась не права. Не представляла, как будет трудно. За два года она всем
вымотала нервы.
Пухов со вздохом убрал руки и задумался.
- Это окончательно? Не слишком красиво получается… во время болезни. Хотя
КЗоТ позволяет.
- Мне самой
ужасно не хочется, но коллектив устал и производство стоит.
Номер отстал от графика на три дня.
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ева схитрила: на самом деле очередной номер готов давно, она его сама вычитала,
но придержала в качестве аргумента. Если получится, сотрудники перестанут ворчать,
выполняя несвойственные им функции из-за того, что
начальница позволила себе
пожалеть - получается, за их счет - женщину, пережившую интернат для детей врагов
народа. Теперь таких много: то блокадник, то реабилитированный.
- Ладно. Попробую договориться с профсоюзом.
Ева сдержала улыбку. Ни для кого не было секретом, что в профкоме сидит одна из
многочисленных пассий Гамлета, значит, успех предприятия предопределен. Еще одно
дело, которое зав редакцией подготовила для главного редактора, выглядело не менее
щепетильным.
Ева стремилась по настоящему сблизиться с Вилорой. Необходимо иметь
преданную подругу, поверенную в сердечных делах. В последнее время отношения с
мужем делались всѐ напряженнее, стали преследовать назойливые мысли о высокой и
вечной любви, как образце чувств, которые где-то всѐ же существуют. Но, возможно,
она их просто выдумывала – она вообще имела слабость к выдумкам - и теперь мучилась
неосуществленной мечтой, считая собственную жизнь лишь суррогатом истинных
страстей. Она уже позабыла, как, впервые увидев Шубина, грезила о нем. Теперь
Шубин был рядом, недоступное стало доступным и потеряло ореол таинственности, к
тому же имело изъяны. Образ идеальной любви отодвинулся в туманную даль и манил
оттуда неясным блаженством.
Ева барахталась в своих умозрительных сетях, надеясь, что трезвая и
прагматичная Сапожникова поможет ей во многом разобраться. Хотелось освободиться
от бремени потаенного знания, обсудить детали, которые зачастую важнее общей сути.
Женщины уже начали движение навстречу друг другу. Командировка как раз такой
случай, и Ева сообщила Пухову, который мирно сидел в кресле, созерцая виртуальную
возлюбленную:
- У меня по плану скоро встреча с читателями в Таджикистане, а осенью в
Узбекистане. Но рациональнее объединить оба мероприятия, а там воспользоваться
местными авиарейсами, это намного дешевле, чем дважды летать на край света из
Москвы.
Ева сделала паузу и добавила тоном, не терпящим возражений, но слегка игривым:
- Отпустите со мной Сапожникову.
Гамлет Иванович пососал трубочку и прямой ответ пока попридержал.
- Вы должны позиционировать журнал, как лучшее библиотечное издание страны.
- Я так и делаю, - воскликнула Ева, - но нужны помощники! Трудно проводить
читательские конференции в незнакомой культурной среде. Я все республики объездила.
Исключая Белоруссию, мы везде иностранцы, которых лишь терпят. В Прибалтике, в
Киеве это особенно заметно. В Тбилиси свобода поведения, какая нам не снилась: если
попросите, вас повезет домой не такси, а троллейбус. В Средней Азии к русским
относятся неплохо - они привыкли чтить начальство, но мы им чужие по духу и религии,
у нас стыдно ходить в церковь, а они обязательно молятся. К тому же, во всех
республиках худо-бедно, но говорят по-русски, а мы их языка даже приблизительно не
знаем. За спиной слышишь – тра-та-та-та. О чем? Не по себе как-то. Заграница. Не всем
это понятно. Или неприятно признавать? Туда нельзя ездить одной.
- Если вы полетите вдвоем, никакой экономии командировочных расходов не
получится.
- Но ведь они и не возрастут!
Ева почувствовала, что одних слов мало, подошла к креслу, изящно приземлилась
на подлокотник, протянула руку и слегка растрепала песочную шевелюру Пухова.
Разумеется, это была не ласка, а лишь овеществленное подтверждение отношений,
которые незримо выходили за рамки официальных. Между тем Гамлет понимал, что
Шубина беззастенчиво использует свою власть над ним, но тогда почему бы и ему не
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
получить свою долю приятного? Он покрутил спасительной трубкой и по-сталински
прищурился:
- Хотел бы я почувствовать эти пальчики на своих волосах в более интимной
обстановке.
Ева вскочила, как ужаленная:
- О чем вы? Странные разговоры…
Однако такому искушенному сердцееду, как Гамлет, был важна не реакция
женщины, а возможность сказать заветную фразу, разрушавшую невидимую границу
нейтральной зоны, которая разделяла их до сегодняшнего дня.
- Пишите докладную на обеих, - сказал он, довольный своей стратегией и с трудом
сдерживая радость от маленькой, но существенной победы.
Если бы он знал, к чему она приведет и как бесславно закончится!
Глава 4
Шубин
Октябрь выдался не по сезону холодным. Несмотря на маленький рост, шляп
Шубин не носил и даже зимой часто обходился без шапки, если был на машине. Сейчас
его
старому железному коню меняли карбюратор. Вот если бы у человека все было
так же просто: купил подходящую деталь, поставил, отладил и – бегай дальше! Не
получится. В будущее сердца из неорганического материала знаменитый кардиохирург не
верил.
Кирилл Николаевич вышел из метро и быстро зашагал по патриархальной
малоэтажной Селезневке, намереваясь свернуть в ближайший переулок. Голову он
втянул в поднятый воротник щегольского пальто, руки в мягких замшевых перчатках
глубоко засунул в карманы – руки он берег, как пианист. Внутренний карман
оттопыривался, потому что в нем находилась бутылка водки.
Улица освещалась плохо, а в переулке и вовсе стояла темень. «Как в заднице у
негра», - подумал Шубин и тут же, в наказание за расистское сравнение, попал ногой в
лужу. Туфли из тонкой кожи моментально промокли, причем вода была ледяная. От
неожиданности известный кардиолог, не сдержался, выругался: « Ё.. твою мать! Почему
тротуары в этой стране такие же горбатые, как жизнь?»
Причин для раздражения хватало. Нынешний день складывался отвратительно умер человек, который так долго ждал потенциального донора, что, когда наконец сердце
только что погибшего под колесами автомобиля мгновенно доставили в клинику, и оно
подошло по всем показателям, пятичасовая операция стала для больного непосильной. Он
лежал в реанимационной палате без сознания и страшно хрипел. В его груди уже билось
новое сердце, но поздно, жизненные ресурсы человека закончились. Шубин долго стоял
на пороге, играя желваками, понимая, что надежды нет и усилия многих месяцев
оказались напрасными. Слушать хрипы было мучительно.
- Откачайте ему мокроту, - бросил он бригаде лечащих врачей.
Кто-то пытался возразить:
- Зачем? Еще пару часов…
- Откачайте, мать вашу за ногу! – ощерился Шубин. – Человек страдает!
Он несколько раз заходил в бокс и, лишь когда донорское сердце наконец
остановилось, поехал к приятелю, захватив бутылку спиртного, хранившуюся в сейфе.
Неказистый
старомосковский домик, приспособленный под автомойку и
мастерскую, где под крышей, в комнате без удобств, но с телефоном обитал слесарьрихтовщик кузовов и закадычный друг Сашка Фурасев, был уже совсем рядом.
Они вместе учились в
медицинском, жили в одной комнате в общежитии,
проходили ординатуру в одной больнице, бегали на опыты с собаками к Демихову и
подавали большие надежды. Александр - сангвиник, человек легкий, без комплексов,
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
первым начал самостоятельно проводить простые операции, бессознательно отодвигая
от себя время сложных, и, возможно, не очень к ним стремясь. Кирилл продолжал
готовиться. После рабочего дня допоздна пропадал в анатомичке и виварии, а дома,
часами, хирургической иглой, зажатой в иглодержателе, накладывал швы на рваные
капроновые чулки или резиновые перчатки, причем запихивал их подальше в ящик
тумбочки, моделируя узкое и неудобное операционное пространство, неутомимо учился
вязать узлы левой рукой так же споро, как и правой, совершенствовал английский, чтобы
свободно читать медицинскую периодику. Он поступал так не потому, что не верил в
себя, а именно потому что верил и намеревался удовлетворить свои амбиции.
Когда наконец Шубин в присутствии ведущего хирурга собственноручно рассек
своему первому больному
ребра, отложил их, как дверцу, в сторону и увидел
кровоточащую дыру, внутри которой сокращалось сердце, а потом полез в него пальцем,
чтобы расширить проток, он не чувствовал страха перед опасностью переступить
границу жизни и смерти или хотя бы простого волнения. Он
осознал себя
сверхчеловеком. Этот успех Шубин
долго, тщательно готовил, и усилия его
оправдались. В ту ночь он заснул сразу, легко, как засыпает человек, удовлетворенный
достигнутым результатом.
Вскоре судьба развела его с Александром по разным местам работы, хотя дружба
устояла и даже окрепла, потому что освободилась от незримого, неосознанного
соперничества, которое, может, и полезно в творческом плане, но вредит человеческим
отношениям. Шубина пригласил его учитель, академик Амлинский, в недавно созданный
институт по пересадке органов. Талантливый ученый и практикующий хирург
Амлинский однажды удачно прооперировал
члена ЦК партии. С тех пор институт
процветал, директора постоянно приглашали на врачебные консилиумы в Кремлевку, он
стал делать чиновничью карьеру наравне с научной и за операционным столом появлялся
реже, чем следовало, но с должности директора института уходить отказывался: привык
чувствовать себя хозяином.
Амлинский хорошо знал бешеную энергию молодого Шубина, не чаял в нем
души и прочил большое будущее, а на вздорный нрав обращал мало внимания. Ученик
настойчиво наращивал опыт и быстро пошел в гору, поскольку обладал исключительным
даром безошибочно
ставить диагноз, перед чем пасовали даже скептики и
недоброжелатели. Создавалось впечатление, что он видит насквозь. Когда больному
оголяли сердце, все оказывалось именно так, как говорил Шубин. Он всегда действовал по
тщательно разработанному сценарию, но если и случались осложнения, никогда не
терялся, соображал молниеносно, а его тренированные пальцы работали точно и
уверенно.
При этом Шубин не скрывал стремления занять руководящую должность.
- Зачем ты смешиваешь божий дар с яичницей? – спрашивал его Фурасев. - Глупо
растрачивать талант на организационную суету.
- Но кто же позволит делать то, что я хочу, если не стать начальником? – резонно
возражал Шубин и при поддержке Амлинского к тридцати пяти годам, уже будучи
профессором, занял место замдиректора института, значительно приумножив число
врагов и завистников. Когда ему на это указывали, резко парировал: «Враги бывают
только у тех, кто чего-то стоит».
Перед учителем Кирилл Николаевич благоговел до тех пор, пока не превзошел его
в технике и идеях. Ощутив вполне свое безупречное мастерство и творческое
превосходство, он порывался быть с Амлинским таким же грубым и нетерпимым, как с
остальными, которые, по его мнению, за редким исключением, родились недоумками и
должны подчиняться ему беспрекословно. Врача, которого только вчера ругал
последними словами и у операционного стола обозвал идиотом, после удачной операции
Шубин готов был прилюдно носить на руках. Однако с директором приходилось
считаться. Необходимость соблюдать субординацию, более не подкрепленную
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
профессиональными достоинствами шефа, приводила Шубина в бешенство. Несмотря
на все сложности характера, к сорока годам он стал член-корром Академии
медицинских наук, имел за плечами десятки сложнейших операций, теоретических
разработок и три неудачных брака.
Друг, к сожалению, вообще расстался со специальностью. Не бывает, чтобы врач
во время сложной операции не сделал хотя бы малюсенькой ошибки. Иногда обходится,
иногда – нет, и тут уж ничего не попишешь. Фурасев совершил непоправимое: после
ординарной операции распорядился поставить больному капельницу, да не просто с
глюкозой, а еще с витамином «С» - просмотрел в анамнезе лекарственную аллергию. В
результате - анафилактический шок и смерть. «За халатность и непрофессионализм»
врачу дали три года условно и уволили с работы. В медицину Александр больше не
вернулся и нанялся в мастерскую по ремонту легковых автомобилей – в нем всегда
бродила страсть к железкам. Сначала обитал прямо в гараже, позже перебрался в этот
старый домишко, упорно продолжая оставаться холостяком.
Шубин после трудного дня, отмеченного ссорой с начальством или смертью
больного, неудачно прооперированного, но чаще просто не дождавшегося спасительного
донорского органа, покупал бутылку водки и ехал к приятелю. С тех пор, как Ева стала
проявлять сопротивление его образу жизни, домой хирурга тянуло всѐ меньше. Жена
начнет допекать мелочевкой или ревностью, а если и промолчит, то будет укоризненно
смотреть прямо в душу желтыми птичьими глазами, брезгливо ловить тонкими ноздрями
запах спиртного. Как он, старый дурак, был наивен, если полагал, что существо
противоположного пола станет его вторым "я". А ведь, если честно, надеялся!
Сегодня только один человек не станет ни ругать, ни жалеть Кирилла, а поможет
одолеть дурное настроение. К нему он и шел. О чем друзья обычно говорили? Обо всем, в
том числе и о женщинах, понимая друг друга с полуслова. Была ли эта пьяная болтовня
для них привычным времяпровождением или спасением? Если бы не Александр, Шубин
наверное, кого-нибудь убил, может, даже себя.
- Ты ставишь
слишком грандиозные задачи, рассчитанные на дальнюю
перспективу. Двух жизней не достанет! Не нужно желать невозможного – и будешь
счастлив, - посоветовал как-то Фурасев другу.
Если бы Шубин так мог! Не мог, но главное – не хотел до такой степени упрощать
свою единственную и неповторимую жизнь.
Он приехал из провинции, талантливый нищий с крестьянской родословной и
неизвестно из чего возникшим стойким желанием стать кардиохирургом. Жил в
институтском общежитии, голодал, подрабатывал в больницах ночным санитаром. Но
денег это приносило слишком мало. Выгружать вагоны, таскать тяжести он себе
позволить не мог – пальцы потеряют чувствительность, иглодержатель будет дрожать.
На третьем году обучения бедный студент нашел другой, не слишком джентльменский, но
простой, выход – использовать слабый пол. Он был сексуально раскован и практически
не получал отказа – так сильны были его обаяние и энергетика, девчонки под ним аж
пищали! Сильное половое влечение преследовало его всю жизнь и порой злило плохо
управляемой зависимостью, которая смягчалась
лишь отсутствием
перебоев с
партнершами. В деревне его с пятнадцати лет гоняли мамаши, били парни, зато любили
девки.
Первой городской женщиной Шубина стала студентка из Китая Джен Син Ли, или
как все ее звали, Сима. В середине 20 века китайцы были наши главные друзья, везде
висели плакаты «Русский с китайцем – братья навек», при этом отношения с
иностранцами были строго-настрого запрещены и уголовно преследовались. Парочка
встречалась тайно. Сима носила Шубину на дежурство большие пакеты с едой, а он
изображал жуткую страсть и упражнялся в сексе. Когда китаянка забеременела, Шубин
предложил
сделать аборт и быстро ретировался, женившись на сокурснице,
профессорской дочке,
которая ему приглянулась. Он не желал перебираться из
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общежития к ней и быть кому-то обязанным, но она его уговорила. За уступку
расплачивался - выслушивал тещины лекции о правилах поведения супругов и
жизненных ценностях интеллигенции, общался с братом жены, бездельником и шалопаем,
и терпел многозначительные подмигивания тестя - шаловливого профессора-уролога.
Вскоре Шубин поймал себя на том, что
не слишком любит свою молодую жену.
Впрочем, у него оставалось мало времени на подобные
мелочи и нравственные
неудобства, он был по макушку загружен учебой и научной работой, продолжал ночные
дежурства в больнице, считая их полезной практикой, и настоял, чтобы заработанные
деньги брали у него в семейный котел. Получив сразу после окончания вуза хорошее
предложение и первую зарплату, он щедро отметил это пограничное событие в узком
кругу ненавистных родственников и на следующее утро ушел безо всяких объяснений.
Вторично он женился лет через семь, уже будучи доцентом, на смазливой
грудастой лимитчице из Мариуполя, которая торговала в соседнем гастрономе водкой и
сигаретами. Возле ее прилавка всегда толпились мужики, привлеченные не только
товаром, но и выдающимися внешними данными продавщицы. При первом взгляде
красотка вызывала у Шубина желание лечь с нею в постель, и он полагал, что так будет
всегда и что теперь не нужно терять драгоценные секунды, отнятые у творчества, на
поиск партнерши для соития. К тому времени у него уже была своя квартира, где он,
однако, прописал жену лишь временно, на полгода, объяснив ей это столичными
порядками. Интуиция сработала. Девица оказалась ленивой, глупой и прожорливой, в
доме постоянно ночевали какие-то родственники и знакомые, с узлами и корзинами,
которые называли без пяти минут профессора медицины хлопцем. Как только срок
прописки окончился, Шубин выгнал жену вместе с ее украинскими родичами и подал на
развод.
В третий раз Кирилл Николаевич, уже известный кардиолог и профессор, женился
на своей коллеге, даме с тонким умным лицом и глазами газели. Эти глаза и ввели его в
заблуждение. Внешность – привычный и распространенный обман, она дается нам от
рождения без нашего на то согласия и редко отражает внутренний мир. Красивая
внешность – приманка дьявола, Шубин это давно усвоил, но всякий раз, увидев женщину
высокую, статную, с прелестным
лицом, не мог побороть очарования. Дама была
хирургом по призванию: решительной, рассудительной и холодной. К сожалению, эти
качества сопровождали ее не только в профессии, делая честь, но и в постели, где очень
мешали. Для Шубина так и осталось загадкой – зачем она вышла замуж. Дом хирургесса
игнорировала, любовный восторг, который поначалу испытывал новоиспеченный супруг,
взывал у нее ироническую усмешку как нечто противоестественное. Никакого уважения к
мужскому началу и полная автономия внутренней жизни. К тому же она не хотела детей.
Расстались они по-деловому, признав, что совершили обоюдную ошибку.
С тех пор Шубин числился холостым, это пробуждало в женской половине
медицинского персонала клиники беспочвенные надежды. Чем он привлекал женщин,
сходу определить было трудно. Ниже среднего роста, хотя и хорошо сложен, с
пронзительным взглядом небольших серых глаз и нервными
руками с длинными
пальцами. Он был груб, заносчив и нетерпелив. Соблазнить его пытались многие, но не
получалось, зато счастливицы, удостоенные его внимания, рассказывали о нем сказки.
Последние три года он сожительствовал с высокой лаборанткой средних лет,
ничем не примечательной и битой жизнью, а потому мудрой. Она
терпела выходки
Шубина, образцово вела хозяйство, держалась скромно, выполняла все его прихоти – как
любовные, так и гастрономические, сторонилась его знакомых и не приводила в дом
своих. Шубин жил, как у бога за пазухой. Возможно, эта связь благополучно тянулась
бы и дальше, но он вдруг решил, что от добра добра не ищут, и вознамерился на
лаборантке жениться, в четвертый и последний раз. Однако вместо воплей восторга
услышал отповедь:
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Мне еще не настолько опротивела жизнь, чтобы совать голову в петлю. Хочу
спокойно встретить старость и спокойно умереть. Ты мне этого не позволишь. Так что прощай!
До этого случая Шубин думал о себе намного лучше. С его-то опытом и снова
ошибиться в диагнозе - непростительно! Теперь
стало окончательно ясно, что
сложившаяся женщина ему счастья не принесет. В жены нужно брать молодую, хорошо
воспитанную тургеневскую девушку, плохо знакомую с реальной жизнью, лишенную
способности к самостоятельному анализу, тем более к сопротивлению монаршей воле, но
главное! – она должна усвоить, что на первом месте у него навсегда останется профессия,
а его домашние привычки необходимо любить и выполнять как американцы свою
конституцию. Такой расклад позволит ему и дальше заниматься тем, что он считал
нужным. Однако, где такую девушку взять? Времени на поиски, как всегда, не было, и он
продолжал жить в привычном режиме сиюминутных плотских радостей и хаотического
домашнего быта, надеясь на случай. И оказался прав - случай представился.
Увидев дочь подполковника медицинской службы Мухина, кардиолог сразу понял:
вот девушка, которая ему нужна. Не в том смысле, что он ее хотел – он хотел всех
женщин и всегда - но именно она
должна стать его женой. Молодая, непуганная,
неиспорченная, он подчинит ее своим задачам и воспитает по собственному уложению.
Шубин привык к бабам, которые мгновенно раздеваются сами и еще успевают раздеть
его, от них всегда назойливо несло парфюмом. Тело Евы пахло телом. Эта птаха долго
спускала бретельки лифчика дрожащими руками и, обнажив детскую грудь, покраснела до
слез. Он стоял и смотрел, как завороженный, еще подумал: если сейчас велеть ей снять
штанишки, эта дуреха, пожалуй, согласится.
На первый взгляд девушка показалась не слишком красивой, но оригинальной, с
причудливой копной седеющих волос и янтарными птичьими глазами. В ней определенно
было что-то магнетическое и, подойдя ближе, Шубин почувствовал отчетливое влечение.
Он сам привык производить на других подобное впечатление, а потому очень удивился
возникшему ощущению и далее уже вообще действовал и говорил по непонятному
сценарию, написанному явно не им самим: зачем-то касался ее пальцами, отставил
стетоскоп и приложился к груди ухом, словно провинциальный доктор из довоенного
фильма.
Потом стройная высокая девушка ушла, Шубина закрутили дела и черты ее лица
стерлись из памяти, но очарование долго жило в глубине мятежной души. В
трудные минуты, чтобы отвлечься от неприятностей, он извлекал смутный образ из
глубины, закрывал глаза и сидел неподвижно, испытывая нежность и облегчение,
любуясь тем, чего нет рядом, но что где-то существует. Он представлял свои умелые
руки на
прохладном девственном теле, неопытную детскую душу, льнущую к его
жесткой потрепанной душе, слабое свежее дыхание, позволяющее забыть грубую
действительность. Ах, Ева! Ты не обманешь!
Наконец она пришла на повторную консультацию, практическая надобность в
которой отсутствовала, но Шубин хотел еще раз увидеть девушку и убедиться в верности
первого ощущения. Он наклонился, чтобы взять ее руку, и они почти столкнулись лбами.
Совиные глаза оказались совсем рядом – растерянные и испуганные, и в какое-то
мгновение мужчине почудилось, что он счастлив. Шубин невольно улыбнулся, потому
что родился не сегодня и знал иллюзорность любой мечты вообще и чувственной в
особенности. Между тем Ева продолжала в упор смотреть на него необычными яркожелтыми глазами. Что в них – ожидание восторга, ужас, а может, жалость? Совершенно
необъяснимо и оттого очень странно. Хотелось прикоснуться к ней, чтобы понять. Он
поцеловал ее в шею и сказал: «Выходите за меня замуж». Странная девушка вспыхнула
и ответила согласием.
Ну, кто его тянул за язык? Не мальчик, чтобы бросаться предложениями - жен и
без того было слишком много, а тут еще с папашей знаком. Отступать поздно, хотя такой
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подлый порыв и имел место. В конце концов, возможно, экзальтированная девица, сама
передумает, все-таки разница в возрасте не маленькая. Но когда вечером он пришел к
Мухину и снова увидел его дочь, то понял, что ни о чем не жалеет, а только хочет
поскорее стать обладателем этого редкостного сокровища.
Милая непосредственность Евы пришлась Шубину по вкусу. В целомудренном
поведении имелась своя нестандартная прелесть. Он держал в руках узкие бедра жены
и чувствовал себя козлоногим фавном, разрывающим хрупкую плоть нимфы. Хотелось
плакать от нежности. Среди его многочисленных возлюбленных попадались и
девственницы, но никогда ничего подобного он не испытывал. Вообще-то Шубин
предпочитал искушенных дам, но как все повторяющееся, они ему приелись. Ева
казалась листком зеленого салата среди маринадов и солений. Эта свежесть оставляла
ему пространство для творчества. Любя жену, Шубин не хотел уподоблять ее другим
женщинам, которых знал и которых мало уважал - у них были совершенно разные
функции. Она была такая забавная в своем неведении, это его возбуждало. Она во всем
была прелесть и наконец родила ему дочь, к тому же так совпало, что творческая и
организационная работа в ту пору продвигалась
успешно, и жизнь сделалась
удивительно хороша.
Слишком занятый делом, которому посвятил себя без остатка, Шубин даже не
заметил, как испортились отношения с женой. Они мало разговаривали, потому что всѐ
самое значимое для него находилось за стенами квартиры. Он чувствовал, что Ева ждет
чего-то большего, чем он хотел ей дать, а может быть, просто иного, и это стало вызывать
раздражение. Супруга была обязана четко вписаться в его жизнь, а не разрушать ее
изнутри. Иногда ему казалось, что он и сам немного виноват. С утра до вечера крутился в
лабиринте человеческих страстей, часто – рядом со смертью, его сопровождали
поклонение учеников, зависть соперников, восхищение женщин, это держало в тонусе.
И только в самом конце прожитого дня светилось маленькая точка - случайное, такое ли
уж важное и сильно ли обязательное пятнышко? – его дом. Оказавшись после бурного
дня на этом островке обывательского счастья, Шубин долго не мог приноровиться к его
простому ритму, вместо отдыха затевал шумные игры с дочерью, состязался в любви с
женой. Внутри него словно находилась сжатая пружина. Ему хватало пяти часов сна, и
вот он уже снова готов был окунуться в стихию вечной борьбы. С нездешним лицом,
которое так не любила Ева, обжигаясь, Шубин пил утренний кофе и сбегал вниз, к
машине, уже думая о работе и забывая на прощанье помахать рукой.
Он долго хранил ей супружескую верность и нарушил ее впервые ненароком,
дежуря ночью вместе с молодой лаборанткой у постели больного, которому каждые два
часа надо было брать пробы и в соответствии с этим принимать решения. Собственно,
никаких сексуальных зароков Шубин себе не давал, просто Ева его так увлекла, что он
забыл о других женщинах. А тут вспомнил и стал время от времени вспоминать, когда
подворачивался случай. Его чувство к Еве нисколько не угасло, просто он сообразил, что
незаслуженно лишил себя маленьких мимолетных радостей. Никакого морального
дискомфорта он не испытывал: связи эти были несущественными, вроде как заморить
червячка легкой закуской перед плотным обедом.
Шубин, естественно, не признавался жене в своих изменах, но она откуда-то
прознавала и допекла бешеной ревностью, чего он в ней, такой послушной во всем
другом, никак не предполагал. В пику ему она снова вышла на работу, что, по его
мнению, являлось блажью, однако приходилось мириться: в качестве жены Ева его
устраивала, к тому же дочь растет, хоть и маленькая еще, но такой умненький, похожий на
него милый человечек, и с отцом полный контакт.
В конце концов так или иначе всѐ утряслось бы и семейные отношения вернулись
в привычное русло, однако недавно, не спросив мужа, Ева сделала аборт. Он воспринял
это как пощечину и устроил жене разнос, потому что, действительно, хотел второго
ребенка, и теперь ему казалось, даже мечтал о нем, а Ева эту мечту сознательно
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
разрушила, причем Шубин догадывался, отчего она так поступила. Повод был
ничтожным.
Недавно в гостях у известного театрального деятеля ему попалась в соседки за
столом бойкая на язык толстушка без комплексов, легкомысленная и всем довольная –
такое редкое по нынешним временам качество. Он пил с нею на брудершафт с
удовольствием, которое и не пытался скрыть. Что тут такого особенного? Боковым
зрением Шубин отметил смятение супруги, но позы не изменил и даже наклонился к уху
толстушки и стал что-то говорить, отчего она кокетливо засмеялась, закинув голову.
Мужчинам всегда кажется, что они знают женщин, в особенности собственных
жен, это немного похоже на то, как всякий смирился с иллюзией, что знает самого себя.
Но когда Ева, его милая запуганная Ева, резко встала из-за стола и скрылась в прихожей,
Шубин понял, что переборщил. В чужом доме скандала не хотелось. Он вышел вслед,
прикрыл дверь и попытался снять с нее пальто.
- Ты что себе позволяешь?
- Я не могу этого вынести, - сказала она, отрывая от себя его руки.
- Чего этого?
- Как ты смотришь. Хочется подойти, порвать на тебе рубашку, укусить.
Шубин усмехнулся:
- Ревновать ко взгляду? Это слишком. У тебя богатое воображение, но пора бы
убедиться, что женщин много, а жена одна и я ни на кого тебя не променяю. Я же люблю
тебя.
- Ты не меня любишь, ты любишь во мне себя: свои привычки, удобства,
предпочтения, результаты усилий по моему воспитанию.
- Не выдумывай.
Он забрал у Евы пальто, увел обратно в комнату и сел рядом.
- Давай выпьем. За нашу любовь.
Она закрыла глаза, чтобы расправить на лице морщины боли и сдержать слезы.
- Выпьем. За то, что могло сбыться, но не сбылось.
Тихая сила, с которой с которой она
произнесла эти слова, не насторожила
Шубина. Просто у его жены нежная душа, и он решил впредь быть осторожнее. Ева как
будто успокоилась, и он забыл этот эпизод, но она не забыла, и вот отомстила - ребенка
не будет. Шубин ругался: какая злопамятность, какое глупое упрямство! А она, поджав
губы, молчала. В молчании он усмотрел протест, и злился, что упустил момент, когда
в жене появилась стремление к самостоятельности, и он его не пресек.
Как это обычно бывает, неприятности одновременно поджидали Шубина со всех
сторон. В природе, а тем более в общественной сфере, нет ничего неизменного. К
руководству страной пришел человек физически здоровый, который являлся в Кремлевку
только на диспансеризацию, и то потому, что привык подчинятся партийной дисциплине.
Такое, казалось бы, полезное для подопечного народа качество генерального секретаря,
негативно сказалось на отечественной медицине. Институту средств на дальнейшие
исследования выделили в три раза меньше, он перестал числиться в любимчиках и
считаться престижным. Но главное, кумирами сделались политика и экономика,
нефтедоллары и недвижимость. Ушлые сделали стойку, чтобы не проспать, когда
начнется делѐжка. Она может случится и не завтра, и даже не послезавтра, но новый
ветер запах доносит - тут уж не до медицины с культурой, обождут.
Амлинский снова начал оперировать, правда, в паре с другим хирургом, применяя
при этом только старые, хорошо отработанные методики, однако по-прежнему считал, что
знает более других, и не любил выскочек - в своем любимом ученике он вдруг увидел
именно такой экземпляр человеческой породы. Его пугал, горячий и склонный к опасным
экспериментам характер Кирилла, который брался спасать больного с минимальными
шансами. В свою очередь, Шубин понимал, что учитель находится в плену устаревших
воззрений, боится новшеств, потому что они чреваты ошибками, а ошибка может
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обернуться смертью пациента и концом
карьеры. Для Шубина таких доводов не
существовало, он готов был рисковать, чтобы спасти обреченных.
Не далее как неделю назад разразился скандал: директор упрекал своего
заместителя в том, что очередным летальным исходом
подпорчена и без того
страшноватая для мало посвященных статистика.
- На неделю нельзя отлучится! - возмущенно кричал Амлинский. – Вам же
известно, кто этот человек!
- Для меня это обычный больной с синдромом большого сердца. Или операция,
или скорый конец. Ему оставалось жить считанные дни, в лучшем случае, неделю.
Практически без шансов.
- Вот пусть бы и умирал своей смертью, а не под ножом хирурга да еще у меня в
клинике. Из-за таких, как вы, нам не дают денег!
- Вы прекрасно знаете, что денег нам не дают совсем по другой причине. А в
данном случае я решил заключить сердце в капроновую сетку. По законам механики, она
должна
сдержать расширение. Если бы пациент был моложе, а сетка лучше
сконструирована, возможно, получилось бы.
- Кто вам разрешил делать эксперименты на ТАКИХ людях?!
- А на других значит можно? Человеколюбы хреновы!
- Мы не вправе лишать человека жизни. Даже по вашим прогнозам вы отняли у
него целых семь дней! По какому праву?! Он член правительства!
Шубин расхохотался:
- Можно подумать, что за это время он вытащил бы страну из того говна, в
котором она оказалась по милости ему подобных.
- Не вам судить! – взвизгнул Амлинский.
- Ну, разумеется, - сыронизировал Шубин. - Нам даже думать возбраняется, не то
что оперировать. Харкен и Дебейки могут, а мы нет! Вы примитивный завистник! Сами
давно оторвались от хирургической практики, и теперь я вам как гвоздь в ботинке.
Постоянные стычки с шефом на работе держали Шубина в напряжении, но то
были бои местного значения, более серьезная дискуссии завязалась на совещании в
Академии медицинских наук. Амлинский и его новые последователи, в том числе ученик
Шубина профессор Прокофьев, утверждали, что операция по пересадке сердца негуманна
в принципе. Аморально брать орган у живого человека, даже если его мозг умер. Да и
муторно все это – нужны юристы, которые факт смерти мозга подтвердят, а они трусят человек-то дышит! Пока суд да дело – донорский орган умирает, вот и вся сказочка. А
могут обвинить, что у живого вырезали. В общем, штука сложная и не предусмотренная в
нашем законодательстве.
Шубин возразил, как всегда не слишком вежливо:
- Если мозг умер – личности больше нет. Это без задницы можно жить, а без
головы – увы, нельзя! Благодаря таким, как вы, трансплантологов чуть не официально
считают убийцами.
Амлинский попытался привлечь медицинскую общественность на свою сторону
популистскими фразами:
- Тогда давайте разберем на запасные части всех инсультников, которые уже
ничего не соображают, коматозников, олигофренов. Смотрите, сколько доноров сразу!
Нам позволят?!
Академик окинул победным взором собравшихся. На Шубина дешевые приемы
не действовали.
- Не надо разговаривать с профессионалами, как с телевизионной аудиторией, сказал он. - Американцы оперируют, а мы боимся разгневать начальство плохими
результатами. Но чтобы были хорошие – надо когда-то начинать!
- Тоже мне, взяли моду - на Америку ссылаться! Им на своих людей наплевать, а
для нас каждый человек ценен!
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шубин чуть не задохнулся от гнева:
- Поэтому мы эту ценность миллионами мололи на фарш в войне и лагерях? И
продолжаем морить в больницах без всякой надежды?
- Товарищи! Прошу обратить внимание, что мой оппонент
еще и открытый
антисоветчик! Теперь ясно, почему его более не привлекают разработки отечественных
ученых - то же механическое сердце!
Шубин на идеологический выпад не отреагировал – не те времена, его занимал
лишь профессиональный аспект:
- Разумеется, с пластмассовым или стальным сердцем не будет тканевой
несовместимости, этических и юридических проблем, но есть опасность механического
повреждения красных кровяных телец, как это происходит в аппарате искусственного
кровообращения. Я твердо убежден, что у искусственного сердца нет будущего. Это
иллюзия. Сердце – не коленный сустав, оно не механический, а биологический мотор,
сердце реагирует и приспосабливается ко всем изменениям в организме. Вы же
предлагаете разорвать живую цепь, вставить в нее мертвое звено и думаете, что система
будет работать? В этом соединении духовного с бездуховным есть гармонический
изъян. Как говорил Туполев – если самолет некрасив, он сконструирован неправильно и
обязательно упадет.
- Какие речи из уст ученого атеиста! И этот человек был когда-то моим учеником!
– картинно, совсем по-ленински, Амлинскийский вытянул руку и указал на Шубина.
Ученик не сдался:
- Продуктивнее верить в Бога, чем в животворящую железку. Пора думать, как
использовать собственные сосуды больного для замены изношеных коронарных. В
конце концов, роль миокарда способна выполнять другая мышца, взятая в родном
организме.
Прокофьев ехидно заметил:
- Может, приспособить лягушачью? Она ближе всего к особенностям сердечной
мышцы человека.
- В таком важном деле насмешки неуместны, - презрительно бросил Шубин, и
Прокофьев, который совсем недавно ходил у него в приятелях, смешался:
- Ну, если серьезно - такие операции слишком сложны и никогда не станут
массовыми.
- Поначалу всегда так кажется. Просто нужны новые отработанные методики.
Директор института не упустил случая кольнуть своего зама:
- У вас каждый день неоправданные новации и, как следствие, ошибки, за которые
больные расплачиваются своей жизнью. Не вашей!
- А чего вы хотите? – спросил Шубин устало. - Чтобы я завтра думал, как вчера?!
Да меня трясет от постоянства! Когда я не смогу меняться и изменять всѐ вокруг себя – я
уйду.
Амлинский с радостью подхватил реплику:
- Давно пора!
Последняя фраза оставила в душе Кирилла Николаевича болезненную ссадину.
Почему-то именно эта, хотя сегодня они наговорили друг другу много неприятного.
Шубин чувствовал горечь, поскольку в запальчивости и сам порой был несдержан, но он
готов признать свою несправедливость, а вот Амлинский... «Учитель имеет особые
права», - говорит Фурасев, а уж он-то кое-что соображает.
Сашка приходу друга обрадовался, его большие красные губы расплылись в
детской улыбке. Шубин прямо в пальто сел за стол, его разбирало нетерпение - хотелось
поскорее выпить. Резко опрокинул в рот первую стопку, не поморщился и закусил
лежавшем на клеенке зубком чеснока.
- Колбаску бери, «докторская», - суетился хозяин, нарезая сизый резиновый батон.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Не позорь профессию. Там чего только не намешано. Я лучше хлебушко посолю
и в постное маслице обмакну. Налей в блюдце. После войны в деревне голодно жили, у
меня одна мечта была – горбушка ржаного, а поверху капля подсолнечного масла для
запаху.
- Извини, забыл твои привычки - давно не заходил. Что-нибудь случилось?
- Случилось. Но не сегодня. У тебя как дела?
- Нормально. Стучу по железу. Ничего не болит.
- Стучать надо по дереву. А у меня сердце вдруг стало прихватывать.
- Обследовался?
- Нет.
- Как водится – сапожник без сапог.
- А, - Шубин махнул рукой, - нервы. Кроме старости и бесцельно прожитой жизни
у меня нет болезней.
- Эк, куда хватил!
- Да нет. Всѐ, что казалось важным, слой за слоем отсыхает и отваливается
шелухой.
- Тогда давай подробнее.
Битый час Шубин в лицах рассказывал другу о спорах в институте и академии.
- Врачи понимают, что это глупость, - заключил он, но судят-то и инструкции
пишут не врачи. Чинуши остановили целую перспективную отрасль медицины.
- Тупые сволочи, - покрутил Сашка рыжей головой, налил в очередной раз и
друзья, не задерживаясь, выпили. – Да и наставник твой не лучшим боком засветился, а
уж приятель просто подонок. С другой стороны, старик держится за то, что знает, это же
естественно, ему уже поздно меняться, силѐнок не достанет. Ты не очень расстраивайся.
Твое время придет, хотя это не значит, что ты до него доживешь.
- Успокоил.
- В нашей жизни надо быть философом, иначе - крышка. Дома-то как?
- И дома так же. Ева опять допекла ревностью.
- Я бы только радовался, если бы меня кто-нибудь так ревновал. Значит, любит.
- Любовь - самое
непостоянное из чувств. Со временем сильно меняется,
перетекает из одного состояния в другое. К нему и слова-то единого не подберешь. Я вот
свою дуру, как любил, а сейчас выключаю свет, чтобы не видеть скорбного лица, боюсь,
не встанет. Впрочем, и сам уже не тот. А не забыл ночки в нашей комнате в общаге?
Медички, они шустрые! - Шубин вдруг захохотал и почувствовал облегчение. – Всетаки есть, что вспомнить. А? Наливай!
Фурасев поднял бутылку, посмотрел на свет - пусто.
- Не рассчитал, - огорчился Шубин. – Сейчас водки сходу нигде не достанешь.
Даже вообразить страшно – в России водка, хлеб души, по талонам! Или это не Россия,
или эти извращенцы у руля долго не продержатся!
- Я схожу : тут мужик знакомый рядом живет, если есть - одолжит.
- Не дергайся. В другой раз допьем. Не последний раз видимся.
- Ну, хорошо. Останешься? - осведомился хозяин, которому нравилось, когда друг
ночевал в его холостяцкой конуре.
Шубин колебался не больше секунды:
- Пожалуй.
- Жене позвонишь?
- Нет.
Однажды он позвонил: «Я тут у приятеля переночую». Ева уточнила: «У
собутыльника? Ты что, бездомный?» Если бы она куда-нибудь делась! Но куда - она же
мать Наташки! И что за рок такой – не везет с бабами! И ведь любил их всех от чистого
сердца. Но каждой он нужен был не сам по себе, а как часть, как украшение ихней
бабской жизни.
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Жаль, что нельзя совсем без женщин, - продолжил он вслух свою мысль. – Если б
не этот вечно торчащий и алчущий ублажения пенис… Представляешь, одни мы - и
никаких баб! Вот здорово!
- Не думаю. – Сашка покрутил головой. – Ладно, ложись, отдохни.
И стал стелить гостю на диване.
Шубин задумчиво курил, наблюдая за другом, потом сказал:
- Суета меня убивает. Но как подумаю о бесконечном покое – становится тошно.
Хрен редьки не слаще. А еще говорят – выбор всегда есть. Нет выбора!
- Кроме любви, - сказал Фурасев, ласково прижимая к себе подушку. – Тогда всѐ
прелесть, всѐ красота – и покой, и вечное движение.
- Есть чувство больше и выше любви. И никаким метаморфозам не подвержено.
- Ну-ка?
- Нежность.
- Ты считаешь?
- Точно.
- Тогда мне жениться пора. Я от нежности к одной бабе, клиентке нашей
постоянной, совсем теленком делаюсь.
- А она?
- Она тоже не против со мной лечь.
- Вот и дери ее, сколько влезет, а жениться зачем?
- То-то ты четыре раза замужем!
Друзья рассмеялись.
- Ну, и чего хорошего? Учись на чужих болезнях, – горько обронил хирург. Предполагаешь одно, а получается другое. Вроде чудовищного несоответствия
сексуального порыва, когда кажется, что сейчас взлетишь под облака, - и результата.
Удовлетворенное желание оборачивается скукой. Тебя это никогда не удивляло?
- Нет. Надо покумекать, - сказал Сашка. - Спокойной ночи.
- Ночи, - Шубин повторил лишь последнее слово, знал – вряд ли удастся заснуть
раньше рассвета. Не надо было выкобениваться, а отпустить друга за второй бутылкой.
Утром, собираясь в мастерскую, автомеханик Фурасев с грустью посмотрел на
спящую знаменитость. Тот лежал, неловко запрокинув голову, худые щеки из-за
суточной щетины отдавали в синеву, под глазами, как пустые котомки нищего, висели
складки кожи и только костлявый нос нелепо, но гордо торчал среди этого запущенного
хозяйства монументом былому величию.
Сашка расстроился бы больше, если б знал, что испытания Шубина только
начинаются.
Глава 5
Ошибка
(рассказ, который Ева написала, когда Шубин впервые не пришел ночевать)
Как большинство смелых и свободных женщин немного за сорок, эта считала
себя опытной в жизни и любви. В ее прошлом остались два мужа, о которых она не
сожалела. Мужья были хуже любовников по причинам вполне понятным - число
мужчин, готовых создать семью, ограничено, а
желающих поиметь женщину на
дармовщинку, бесконечно, и среди них можно выбирать. Она выбирала тщательно,
поскольку была привлекательной и материально обеспеченной – квартира досталась ей
от родителей, а зарплаты доцента институтской кафедры хватало на безбедное житье.
Итак, она все время выбирала или думала, что выбирает, потому что до
последнего времени ей удавалось удовлетворять свои пристрастия и представления
об идеальном мужчине: интеллект и социальный статус - выше среднего, рост желательно тоже.
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первый муж Женщины
отвечал всем требованиям, кроме роста: инженерфизик, несомненно гениальный и со справкой из психушки, что скорее естественно,
чем странно. К тому же у него была остроумная и веселая мать, и Женщина с нею
дружила, они разговаривали на философские темы под водочку и изысканную закуску
– всякие там жареные миноги, паюсная икра и салат из морской капусты посахалински. В конце концов, имела же право Женщина отдохнуть от домашних забот,
которые свалились на нее вместе с умным мужем, тем более свекровь невестке по
хозяйству не помогала - сама ничего не умела, а всѐ свободное время посвящала
чтению и кино. Инженер жил в обществе двух любящих женщин припеваючи, и вдруг
ни с того, ни с сего ушел к какой-то лаборантке, пухленькой, коротконогой и даже без
высшего образования, правда, она умела варить суточные щи. Женщина и ее свекровь
глубоко оскорбились и продолжали дружить.
После мужа у Женщины было несколько любовных связей, разных по
длительности и качеству, но каждая сопровождалась грузом почти семейных забот.
Если хочешь удержать возлюбленного, надо приспосабливаться, и она даже научилась
готовить вермишелевый суп из бульонных кубиков, поскольку интеллектуалы
требовали, чтобы о них заботились. А еще у Женщины случилась одна большая
любовь, которая долго тянулась и ничем не кончилась - мужчина остался со старой
женой и детьми, впрочем, он
с самого начала ничего определенного не обещал,
поскольку был честный.
Однажды Женщина внимательно посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась:
кожа начала терять упругость, а под глазами появились мешочки. Выбирать
становилось труднее, но она поднапряглась и снова вышла замуж за дежурного
администратора из дома кино - огромного роста и самомнения. Администратор
оказался азартным преферансистом и заставлял маленькую нежную жену гладить ему
брюки, что, как известно, требует исключительно мужской силы. Он взял Женщину в
ежовые рукавицы, она роняла слезы, но подчинялась и после работы ходила на рынок
за картошкой. Возможно, она так и состарилась бы, зарабатывая деньги мужу на игру и
научившись виртуозно владеть утюгом, но тут супруг серьезно заболел. Женщина
ухаживала за ним как порядочная жена, хотя в душе ненавидела больного и себя же
презирала за это чувство - она прежде не думала, что на самом деле такая плохая.
Благодаря ее заботам муж выздоровел, а ненависть осталась, вначале Женщина ее
скрывала, но потом, посоветовавшись со свекровью первого мужа, все-таки подала на
развод.
В последнее время она уже избегала пристально разглядывать себя в зеркале,
хотя продолжала носить узкие брючки и коротенькие кофтенки в обтяжку, чтобы
выставить напоказ хотя бы те достоинства, которые еще сохранились. Фигурка у нее
всегда была отличной, а со спины она и теперь выглядела так молодо, что мужчины
на улице обгоняли ее, рассчитывая завязать знакомство, но, заглянув в лицо, резко
тормозили. Женщина в конце концов привыкла к таким метаморфозам и перестала
обижаться – возраст есть возраст. Однако желание и ожидание любви умирать не
хотело. Зная о существовании темной ауры одиноких, она при знакомстве не
говорила, что осталась без мужа. Правда, теперь ею интересовались в основном
пожилые вдовцы, а она их терпеть не могла. Старики хотели, чтобы за ними ухаживали,
а ей еще требовалась энергия тела и атрибуты любви, пусть даже слегка фальшивой,
поэтому Женщину влекло к молодым.
В перерывах между чтением лекций она часто ходила на Петровские линии в
ресторан
«Будапешт», поскольку после развода
с облегчением
теряла
хозяйственные навыки. Днем здесь подавали прекрасные и недорогие комплексные
обеды на выбор. В тот раз она предпочла тефтели в томатном соусе по-венгерски и в
ожидании заказа просматривала сборник стихов. Какой-то субтильный молодой
человек попросил разрешения сесть за ее столик, хотя свободных мест вокруг было
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
достаточно. Одет хорошо, даже элегантно. Женщина равнодушно кивнула и из-под
накрашенных ресниц стала разглядывать незваного соседа: белобрысый, зубы ровные,
мелкие, словно молочные, улыбка тоже детская, и заказал он манную кашу, кефир и
булочку с корицей. Такой тип мужчин Женщину не привлекал, все ее любовники и
мужья были жгучими брюнетами. Она сама не понимала, почему так получалось,
поскольку не прилагала к тому никаких специальных усилий. Видимо, отбор
происходил на каком-то другом, более тонком энергетическом уровне и не относился
к ее компетенции.
На брюнета новый знакомый точно не тянул.
- Хорошая книжка? – спросил он, чтобы начать разговор.
- "Был человек и умер от любви", - прочитала Женщина и снисходительно
улыбнулась.
- "В наш век любовь не метит лбы//Для этого мы слишком толстокожи", продолжил сосед и тоже улыбнулся, но по-другому.
Ей понравилось, что он знает поэзию, но она промолчала и стала есть, пытаясь
догадаться, кто он по профессии. Оказалось, пилот гражданской авиации на
скандинавских линиях, за границу летает. Ну, хоть что-то.
- Вы прибалт?
- Напротив, севастополец.
- Напротив чего?
Сосед засмеялся и показал на пальцах:
- Север – юг.
Они закончили трапезничать и пока ожидали официанта, чтобы рассчитаться,
Пилот вдруг спросил:
- Вы замужем?
- Замужем, - ответила Женщина по привычке, ведь знакомство ее не
заинтересовало. - Но это можно взять в скобки, - вдруг добавила она без видимой
причины.
- Не понял.
- Ну, не понял, значит, не понял.
Она перекинула через плечо ремешок сумочки, бросила официанту деньги - «За
двоих!» - и встала. Она все время делала что-то непредусмотренное.
Он вспыхнул:
- Я недавно в Москве. У вас так принято – за мужиков платить?
- Не знаю. – Женщина пожала плечами. – Здесь все равно никогда не дают
сдачу, а у меня нет мелочи. Совсем не хотела вас обидеть, просто не подумала. Деньги
для того и нужны, чтобы о них не думать.
- Когда мужчина платит за женщину, он ведет ее к себе в номер. Тогда ведите
вы, - решительно сказал Пилот.
Она такой агрессии не ожидала и замялась:
- Там - скобки.
- Тогда ко мне.
Выходит, он всѐ понял?
- Поехали, - опять неожиданно для себя сказала она и только теперь
почувствовала ожог - энергию
обращенного к ней призыва, и все ее существо
потянулось навстречу этой отчетливо обозначенной силе.
Пилот спустился за нею в метро. В вагоне толпа притиснула их друг к другу,
и Женщина позволила себя обнять. Он ласкал губами ее лоб, нос, стирая тщательно
наложенный макияж. Она не сопротивлялась, чувствуя невыразимую сладость и
обморочное желание лечь с ним на пол прямо здесь, в вагоне. Она закрыла глаза, чтобы
осуждающие, а то и завистливые взгляды не мешали ей получать удовольствие и
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чтобы Пилот не понял, как ей хорошо, ведь она не знала еще - то есть уже знала, но не
наверняка - чем всѐ обернется.
Состав затормозил, их плотнее прижало друг к другу, и Пилот поцеловал
Женщину в губы.
- Перестань, - сказала она, назвав его на ты.
Он усмехнулся и поцеловал снова.
- Прекрати, - приказала она нестрого, но, боясь, что он поймет буквально,
добавила: - Здесь не место.
Они поднялись из метро наверх и пошли, почти побежали к нему на квартиру,
торопясь и расстегивая пальто прямо в лифте, чтобы не растерять возбуждения.
- Сейчас, сейчас, - низко, задушено сказала Женщина, - я тебе помогу.
Так началась их пылкая связь. Между рейсами они не расставались ни на
минуту, она пропускала лекции, каждый раз отыскивая все более нелепые причины,
забросила своих аспирантов, ее уже вызывали на кафедру объясняться, но и это не
возымело действия – Женщина находились словно в угаре. Прежде ей казалось, что
она отчетливо знает, как жить, кого любить, к чему стремиться. И вдруг всѐ
смешалось, и она перестала что-либо понимать. Она даже поделилась своими
сомнениями с подругой – была у нее такая еще со школьных лет, не очень умная, но
ужасно практичная, а главное преданная.
Женщина заламывала тонкие руки:
- Я совершаю ошибку! Это не может кончиться хорошо! У меня шея, как у
варана с острова Комодо, а он молодой русский парень!
Подруга рассуждала трезво:
- Шея – да, подкачала, ничего не могу возразить, зато сиськи! А он смахивает на
моль. У него хоть там, где положено, что-то телипается?
-Тебе такое не снилось! - гордо произнесла Женщина.
- Вот и попробуй, угадай, сам-то - мелкий и бесцветный.
- Как? – ахнула Женщина. – Такой красавец! На него девушки смотрят!
- Куда же им еще смотреть, если нас численное преимущество. Не бойся. Пока
можешь наслаждаться спокойно. А там…Ты ведь не собираешься жить вечно?
- Наверное, нет.
- Вот видишь, никаких проблем.
- Он предлагает пожениться.
- Какие препятствия?
- Мне стыдно: наверняка его друзья будут за глаза звать меня бабушкой при
внуке.
- Лучше быть любимой бабушкой, чем одинокой женщиной.
Это верно. Но она всѐ еще размышляла, боясь испортить то, что есть. Решил
случай. Однажды Пилот подвозил ее домой, потому что через несколько часов
отправлялся в рейс. Старая улица в центре, старые коммуникации, тут всегда что-то
чинили. И на этот раз дорога оказалась перекопана, фонари, конечно, тоже не горели.
Женщина попрощалась с Пилотом, как будто расставалась навеки – она всегда так с
ним прощалась - и пошла, осторожно пробираясь через канаву. Вдруг сзади зажглись
фары и осветили путь. От неожиданности она вздрогнула, потом обернулась и
помахала любовнику рукой.
Всю неделю она вспоминала этот луч света, а когда Пилот вернулся, не
удержалась, спросила:
- Ты всегда так провожаешь женщин?
Пилот посмотрел на нее с удивлением.
- Тебя что, никогда не любили?
- А ты любишь?
- Как ни странно – да.
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Она насторожилась:
- Что в этом странного?
- Я уже любил и думал, такое нельзя повторить. А теперь готов лежать ковриком
под твоими ногами.
Женщина помнила, как они со свекровью первого мужа пришли к выводу, что
все мужчины эгоисты, и решила уточнить:
- А где же твой мужской эгоизм?
- При мне. Чем больше я делаю для тебя, тем большее удовольствие доставляю
себе. Так что, с эгоизмом всѐ в порядке. Давай все-таки поженимся? Я буду точно
знать, что ты меня ждешь.
Женщина опять заплакала: сначала от обиды - выходит, она до сих пор не
знала, что такое счастье, а потом от радости, что счастье наконец пришло. Но она не
была уверена, что стоит такой любви, ей казалось, в один прекрасный день Пилот
улетит и не вернется. Поэтому Женщина продолжала плакать и никак не могла
остановиться, а Пилот терпеливо осушал горячими губами
увядающие щеки
возлюбленной.
- Ну что ты во мне нашел? – не унималась Женщина. – Возраст, больная печень
и долгу тысяча рублей – вчера купила новое платье, чтобы тебе понравиться.
- Ты, правда, думаешь, что чувства зависят от такой ерунды? Я был о твоих
интеллектуальных способностях лучшего мнения. Ты нежная, наивная, добрая. Но и
это второстепенно, потому что я тебя люблю.
- Наивная? – Она удивилась. – О, да, несомненно. И еще еврейка…
- Разве? Это меняет дело, - сказал Пилот и крепко поцеловал Женщину.
Она чуть не задохнулась.
- Сумасшедший!
- Если только чуть-чуть.
И он поцеловал ее еще крепче.
Ей ничего не оставалось, как дать согласие, но пожениться они не успели. Пилот
был слишком счастлив, а счастье притупляет чувство опасности. Заходя на посадку при
плохой видимости, он задел крылом самолета незнакомую скандинавскую скалу.
Когда Пилот разбился, Женщина умерла от горя. Если бы она не знала большой любви,
то могла бы жить еще долго, но она знала, и с этим ничего нельзя было поделать.
Глава 6
Владимир Ильич Ленин и Октябрьская Революция
Семен Михайлович
Сапожников (по паспорту Самуил Моисеевич), был
ассимилированным евреем. Таковыми до недавнего времени в России считалось
большинство, хотя действительности это не вполне соответствует, да и сам термин,
употребляемый историками, по сути, неточен: это, скорее, мнимое растворение,
нежелание выделяться из общей массы коренного народа.
Сапожников относился именно к этому сомнительному большинству. Уже
родители Сѐмы не ходили в синагогу и с энтузиазмом людей южной крови приняли
большевистский переворот, открывший им дорогу к любой работе и должности, а детям –
к образованию. Новая идеология обещала равенство и социальную справедливость – точьв-точь, как иудаизм, можно ли ее не приветствовать? Но родители еще помнили веру
предков, хотя вслух никогда об этом не говорили - боялись. Ночью, лежа в жаркой
супружеской постели и держа друг друга в любовных объятиях, они шептали губы в губы
слова Торы - не самое пристойное место для бесед о Боге, но зато совершенно
безопасное. Враждебное отношение к иудеям преследовалось по закону, только дураков
нет: законы исполняют люди, а воспоминание о погромах жило в памяти каждого
поколения.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Евреи активно участвовали в установлении диктатуры пролетариата и во
множестве оказались на вершине новой власти, но как детей всякой революции их
поглотил последующий режим, а оставшиеся затаились в ожидании генеральной чистки,
которая не заставила себя долго ждать, унеся перед отечественной войной жизни многих
талантливых военачальников, ученых и юристов. В 50-е годы, когда сталинская
автократия возобновила борьбу с евреями, обратив карающий меч на литераторов и иных
гуманитариев, обозвав их космополитами, Сапожников, будучи историком, мог серьезно
пострадать. Но он профессионально разбирался в механизмах власти, чутко ощущал
перемены в политике государства и общественном сознании, а потому вовремя ушел в
тень, отмежевавшись от того, что было обречено. Семен Михайлович занял маленькую
должность, наверх не стремился, уступая дорогу другим, более настырным и менее
умным, в том числе и евреям. Такая тактика позволила ему элементарно сохранить жизнь
и даже уважение окружающих. Однако именно тогда, в часы опасности, он впервые
явственно почувствовал свои корни. Вековечная мечта о земле обетованной замаячила на
горизонте. Полноценное счастье не для себя - хотя бы для детей.
Сталин умер на гребне наметившейся антиеврейской волны, предполагавшей
новую глубину и размах. Процессу над врачами-отравителями быстро дали обратный ход,
не успев возбудить в массах низменные страсти. В хрущевскую оттепель Сапожников
вернулся к преподаванию в университете, получил звание профессора, а вскоре уже
работал в Институте марксизма-ленинизма. Занимаясь теорией, он ежедневно наблюдал
ее воплощение на практике, что очень помогало писать статьи и монографии, так как под
любые нестыковки и прорехи тут же подводилась научная база: кому как не философам
знать, что при определенных навыках аргументировать можно всѐ, что угодно, в том
числе и положения прямо противоположные. Несмотря на то, что Семен Михайлович
многое понимал, его трудно упрекнуть в фарисействе – человек шел путем, вполне
нормальным для своего времени, в котором тоже нужно было есть, пить и растить детей.
Не все рождены бороться с ветряными мельницами. А марксизм-ленинизм кормил, и
кормил хорошо.
Как и его малограмотные родители, а также подавляющее большинство жителей
великой империи Советов, учѐный Сапожников не предполагал ее скорого конца,
любил Россию и не собирался отсюда уезжать, поскольку давно усвоил поведение,
традиции и язык именно русских. Нелепо считать Израиль своей родиной только потому,
что эта страна в середине 20 века наконец появилась на карте мира. Его родная земля
называлась СССР, в то же время родным народом оставался еврейский, и отказаться от
него он не мог, даже если бы хотел – печать этого народа он носил на своем лице.
Сапожников знал не только историю и философию, европейские языки, иврит,
древнееврейский и даже арамейский, он читал Талмуд и досконально изучил Ветхий
Завет, однако в Яхве не верил по убеждению, а не потому, что Богу не осталось места в
реальной жизни и что общественный статус Семена Михайловича дозволял только атеизм.
Религия как установленный порядок определенных действий для него не существовала,
хотя оставалась
как мироощущение, как достояние предков. Он сопротивлялся
давлению исторической памяти, поскольку
не чувствовал свою избранность, но
особость – несомненно, потому что принадлежал к гонимому племени. Особость являлась
его внутренней гордостью и внешним бременем, терять ее он не хотел и намеревался
донести до детей, чтобы те донесли до внуков, а внуки до правнуков и так далее.
Однако для начала детей надо иметь. Между тем жениться по необходимости, в
угоду идеологическим соображениям, Семен Михайлович не собирался. И взять в жены
еврейку только потому, что так предписывала религия, которой он и прежде никогда не
следовал, тоже казалось ему сродни идиотизму. Сапожникову давно нравилась русская,
супруга приятеля, как часто и беспричинно нравятся чужие жены, хотя они ничем не
лучше всех остальных. Возможно, из-за этой давней симпатии он так долго не создавал
семьи, но когда друг неожиданно умер, Семен Михайлович женился на вдове, наивно
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
полагая, что знает ее достаточно. Собственно, какие тут могут быть загадки? Женщина
нужна для постели и чтобы вести хозяйство, а тон будет задавать он сам и будущих
детей воспитает единомышленниками.
Вначале всѐ шло по плану. Ирина Петровна происходила из учительской семьи,
сама окончила педвуз и преподавала английский язык в строительном техникуме. Первый
муж болел чахоткой, детей от него она не хотела. Друг мужа - историк Сапожников,
крупный, лысоватый, носатый, с большими голубыми глазами, давно нравился ей
элегантностью, хорошей зарплатой, умением ухаживать и рассказывать анекдоты. А
главное, он тоже был интеллигентом, что предполагало взаимопонимание и привычную
среду общения. Когда Ирина вторично выходила замуж, ей было уже под сорок, но по
желанию супруга она мужественно родила двоих детей, психологически совсем ей не
нужных.
Первым, как в большинстве еврейских семей, на свет появился мальчик, которого
нарекли Иосифом, убив таким образом сразу двух зайцев, - этим библейским именем
звали вождя народов. В метрике сына записали русским - Ирина Петровна не верила в
долговременность хорошего отношения к евреям и всеми доступными средствами
пыталась уберечь первенца от возможных бед. К сожалению, запоздалые мечты Семена
Михайловича в сыне не воплотились. Ребенок не унаследовал ничего, что позволяло бы
возлагать на него хоть какие-то надежды. Перекормленный мальчик оказался инертен,
мало одарен и
характером пошел в мать, женщину, как теперь понял историк,
ординарную, местами даже откровенно глупую.
Семен Михайлович был глубоко
разочарован.
Через несколько лет Ирина Петровна опять родила, на этот раз девочку. От
ребенка женского полу Семен Михайлович тем более ничего хорошего не ожидал и
совсем скис. Кто из них предложил назвать новорожденную дурацким именем
Вилора (Владимир Ильич Ленин и Октябрьская Революция), сама его обладательница так
никогда и не узнала, потому что, как только об этом заходила речь, родители начинали
спорить. Скорее всего,
взлет уродливой фантазии осенил женскую голову: Ирина
Петровна всегда стремилась быть оригинальной, хотя выглядела только напыщенной.
Возможно, имя явилось компромиссом, своеобразной компенсацией за графу о
национальности, поскольку дочь записали еврейкой. Семен Михайлович взял реванш за
уступку жене при регистрации сына.
Однако природа попыталась выровнять социальную нелепицу, созданную людьми.
Еврейка по паспорту, Вилора походила на свою рыжеволосую русскую маму, только
глаза – чуть выпуклые, с круто загнутыми густыми ресницами, выдавали южную кровь, а
русский Иосиф иудейской внешностью полностью копировал отца. Но типичное лицо – не
документ, и когда сорокалетний Сапожников-младший соберется на постоянное место
жительства в Германию, «потому что здесь с крючковатым носом далеко не уедешь»,
ему придется долго и унизительно доказывать свое еврейское происхождение.
С наследованием личных качеств у детей всѐ было в точности до наоборот, что
выяснилось, разумеется, не сразу. Семен Михайлович смотрел на лежащее среди пеленок
странное, без мужских признаков, существо с любопытством, к которому примешивалась
брезгливость. Теоретик марксизма-ленинизма вообще предпочитал не общаться с
малышами до тех пор, пока они не начинали логически мыслить, иначе непонятно, о чем
с ними говорить?
Между тем крохотная Вилора быстро росла, вдумчиво глядя на мир фамильными
глазами Сапожниковых. В два года отроду, жалуясь на тесные трусики, она сообщила:
- Попка жует штанишки.
- У девочки есть воображение, - удивился Семен Михайлович.
Вместо того чтобы играть в куклы, малышка садилась напротив брата, который
готовил уроки. В четыре года она бегло читала вверх ногами, знала таблицу умножения и
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
задавала вопросы, над которыми, прежде чем ответить, приходилось думать. Семен
Михайлович неожиданно обнаружил, что дочь понимает прочитанное.
В пять, когда мама велела ей вымыть свою чайную чашку, та резонно возразила:
- Зачем? Ты же свою не моешь.
Ирина Петровна возмутилась:
- Я руки берегу!
- А я слишком умная, чтобы мыть посуду. Пусть няня моет, она глупая, - заявила
Вилора.
- Детка, у тебя правильный взгляд на жизнь, ты мне нравишься! – радостно
воскликнул папа Сапожников.
Он любил шутки, жена шуток не понимала и рассердилась:
- Не уродуй ребенка!
Семен Михайлович махнул рукой, словно прогонял назойливого комара. Он
убедился, что гены, отвечающие за качество ума, дочь получила от него, и с тех пор
вел с нею беседы на равных. Тесное общение с отцом более всего повлияло на
интеллектуальное развитие девочки. В дальнейшем она присовокупила к этому
выводы модной теории.
- Я поздний ребенок, поэтому у меня высокий IQ.
- Не говори загадками, - сердилась мать, которая знала английский достаточно
для преподавания в школе, но не знала многих современных терминов.
- Ай кью - коэффициент интеллекта, - пояснила дочь.
Ум был такой же естественной принадлежностью Вилоры, как нос или уши,
он развился помимо ее хотения и приводился в движение
распространенным и
достаточно низменным способом – страстным стремлением казаться лучше других.
Желание это являлось величиной постоянной, поэтому быстрый ум всегда
обнаруживался к месту и сверкал острыми гранями. В уме состояло особое обаяние ее
личности.
Идеальность картины несколько портила слабость к публичному признанию
своих умственных способностей,
но зато она возбуждала дух соперничества,
необходимого для достижения высоких результатов. Педагоги, начиная со школы и
кончая аспирантурой, называли Сапожникову умницей, хотя некоторые считали, что
своим успехам в учебе она обязана исключительно феноменальной памяти. Память
позволяла ей пользоваться достижениями чужого ума как своими собственными.
Сентенции и парадоксы великих вызывали в ней жгучую зависть: почему такая
прекрасная мысль не пришла первой в ее голову, ведь гениальное так просто?
Жили Сапожниковы в центре Москвы, на Трубной улице, недалеко от
исторической Сухаревой площади, без проблеска логики и воображения
переименованной при Советах в Колхозную. Дореволюционное жилое пятиэтажное
здание, облицованное зеленой глазурованной плиткой, снаружи во все времена
выглядело пристойно, поэтому жилконтора на ремонт понапрасну не тратилась, даже
на необходимый. В квартире из четырех комнат на последнем этаже Сапожниковы
появились вследствие многоступенчатого обмена, произведенного
не слишком
практичным Семеном Михайловичем, которому надоело жить в многонаселенной
коммуналке, хотя и благоустроенной. О том, что трубы в новом жилье прогнили, а
потолок протекает, выяснилось позже. Лифт отсутствовал, окна, по странной прихоти
архитектора, который, видимо, сам никогда стекол не мыл, открывались наружу, и
найти смельчака, решившегося балансировать с мокрой тряпкой на такой высоте,
представляло проблему. Ванные комнаты не предусматривались изначально – при
царе-батюшке бани в Москве встречались на каждом шагу и стоили три копейки за
сеанс вместе с веником. Однако предыдущие владельцы квартиры, куда вселились
Сапожниковы, где-то вкусили щемящих сладостей комфорта и поставили в кухне
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чугунное чудище для освежения тела, здесь же прописался унитаз, отгороженный от
плиты и раковины не слишком высоким и хлипким фанерным заборчиком.
Соответствующие запахи и звуки оскорбляли тонкие чувства Ирины Петровны,
сердитой на мужа за упрямство, в результате которого ей приходится терпеть
подобные неинтеллигентные испытания. Впрочем, она заходила на кухню редко и
только по понятной срочной надобности, со всеми хозяйственными делами
управлялась домработница. Маленькая, сухонькая смешливая ровесница хозяйки
появилась в семье с рождением первенца и демократично называлась няней.
Полуграмотная прислуга и ученый хозяин отлично находили общий язык и часто
шутили над вещами, понятными им одним, а Ирине Петровне оставалось только
поджимать губы.
По тем временам Сапожниковы относились к людям обеспеченным, хотя на
самом деле достаток был более чем скромным, это Вилора почувствовала, когда
впервые попала к Шубиным. Кирилл Николаевич - большой ученый, к тому же
замдиректора новейшего института, но главное, часто бывал за рубежом. Любая
ерунда, привезенная из-за «железного занавеса», вызывала восторг, поколение
шестидесятников втайне мечтало о заграничных тряпках, хотя вслух пока еще их
клеймило. Ирина Петровна говорила с презрением:
- Проклятые капиталисты! Делать им нечего, сидят и выдумывают разные
красивые вещи.
С продвижением в сторону светлого будущего человечества, обозначенного как
коммунизм, доходы Сапожниковых, как впрочем и всех остальных советских людей,
постепенно уменьшались, но, возможно, что просто росли запросы. Однако няня по
традиции
лук в молотое мясо клала только для вкуса, а не для того, чтобы из
килограмма фарша получилось на две котлеты больше. Здесь было не принято считать
мелочь и, вообще, тема денег считалась слегка неприличной.
Родители, когда ссорились или не хотели, чтобы дети их понимали,
разговаривали между собой по-английски. Сапожников регулярно слушал зарубежное
радио, которое тогда называли «голоса». Передачи глушили, но он часами вертел
ручки лампового, а позже транзисторного приемника, и что-то улавливал. Ирина в это
время не только закрывала дверь из кабинета в коридор, но и задергивала шторы на
окнах – она знала, где живет. Муж иронизировал:
- Испуганная курица.
Жена шипела:
- Посадят!
- Теперь уже не сажают.
- А зачем глушат? – резонно интересовалась Ирина Петровна.
- Потому что дураки, - кратко резюмировал Семен Михайлович.
- Значит ли это, что дураки возглавляют наше государство? – шепотом вопрошала
жена.
- Удивительно, но ты всѐ правильно понимаешь.
- Выходит, ты врешь в своих книгах? Ты! Идеолог этой власти!
- Дорогая моя, да будет тебе известно, что, имея талант, рассуждать можно по
любому поводу. Мне обозначили предмет, поставили цель, и я профессионально
выстроил теорию. Эта теория кормит меня, тебя и наших детей. Чем ты недовольна?
- Ты спекулируешь великими понятиями.
- Не преувеличивай. Во-первых, многие из них я придумал сам. Во-вторых,
великих понятий не существует, есть просто понятия. Всѐ зависит от того, как мы к ним
относимся. Ты – так, я – иначе. Не следует верить всему, что написано.
- Ты невозможен! Когда-нибудь мы все окажемся за решеткой.
- К счастью, в разных камерах.
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Маленькие карие глаза Ирины Петровны горели многими чувствами с
преобладанием страха и ненависти. Она сдержано вопрошала пустоту:
- И за что мне такие страдания? Ты можешь, наконец, ответить?
Попытки Ирины Петровны
вывести мужа из себя неизменно кончались
неудачей, и она отыгрывалась на домашних, доводя их до слез. Родилась ли она с
задатками истязателя или стала несносной потому, что несмотря на двукратное
замужество так и не познала любви, кто ж теперь узнает? Семен Михайлович сам
удивлялся: как его угораздило после стольких лет холостяцкой жизни выбрать
женщину с таким гнусным характером?
- Ну, чего тебе не хватает? – отбивался он. – Живи и радуйся. Ты хоть когда-нибудь
смеялась? Ну, подумай, например, о приятном. Или тебе нечего вспомнить? Ты о комнибудь отозвалась хорошо?
В ответ Ирина Петровна сардонически улыбалась. Раз в неделю она посещала
парикмахерскую, делала маникюр и высокую прическу с начесом, укрепленную лаком.
Чтобы ее не смять, шесть дней спала на спине, рот у нее приоткрывался, и она храпела,
как два гренадера – один на вдохе, а другой на выдохе. По выходным мать семейства
считала себя обязанной ходить с детьми в кукольный театр, в цирк на Цветном бульваре
по соседству,
покупать им мороженое и надувные шарики, но никогда не
интересовалась, о чем они мечтают, чем восхищаются. Во время прогулок она донимала
малышей рассказами о черствости мужа, который ее не понимает.
- Ваш отец невыносим! Среди наших друзей - одни евреи, моих знакомых он
всех отвадил. Меня совсем не слушает, как будто я со стенкой разговариваю. Обидно. Но
я получила хорошее воспитание и не могу кричать, выясняя отношения. И вы тоже
привыкайте говорить вполголоса, не класть локти на стол и не выказывать своей
неприязни людям, которые вам не нравятся.
Приняв вид заговорщика, она наставляла дочь:
- Подмывайся как можно чаще, особенно, когда у тебя начнутся месячные. Я уже
приготовила тебе специальный тазик. И трусики стирай ежедневно. Женщина должна
сиять чистотой, иначе ее никто не будет любить. Папины родственники, это
сапожниковское кодло – свекор со свекрухой, дядья, тетки, троюродные братья и сестры и
еще не знаю кто, которые заявились на нашу свадьбу - меня тогда чуть удар не хватил так они надевали под праздничное платье рваное белье сомнительной свежести и мылись
раз в месяц, в бане, скатывая грязь на коже в шарики. За неделю вся квартира провонялась
жареным луком и салом, они готовили фаршированную гусиную шейку – такая
отвратительная жареная колбаска, туго набитая мукой с луком и шкварками. Хорошо, что
все живут в Житомире: ездить в Москву накладно, да и я не поощряю. Кстати, ваш папа
не такой уж джентльмен, как кажется, иногда он просто хулиган, - закончила тираду
Ирина Петровна и странно хихикнула.
Вилору раздражали
бестактные замечания и нравоучения. Чем взрослее она
становилась, тем отчетливее чувствовала, что мать ей чужда, даже неприятна, а
обнаружив у себя руки, похожие на материнские, старалась смотреть на них как можно
реже и даже маникюр предпочитала делать в парикмахерской, чтобы не разглядывать
знакомую форму ногтей. Дочь всѐ теснее сближались с отцом, и все чаще Сапожников
заводил разговоры об историческом пути еврейского народа. Не с женой же беседовать на
заветную тему - эта прямоугольная дама понять его не способна в силу русского
менталитета и недостатка кругозора.
После школы Вилора захотела поступить на факультет журналистики МГУ, но
Семен Михайлович неожиданно воспротивился.
- Поверь мне, я кое-что в этом понимаю. Для евреев там существует негласная
квота.
Дочь верить не хотела, но отец не сдавался.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Не трать драгоценное время жизни, его потом обязательно не хватит на чтонибудь стоящее, поступай в Библиотечный институт, туда в эпоху послевоенных
гонений на евреев сбежали многие университетские филологи и историки. И вообще,
для талантливого человека не имеет значения, в каком вузе учиться, важно, чем
заниматься потом. Гуманитарное образование позволяет реализовать себя во многих
областях. К концу обучения разберешься, что тебе по вкусу.
Упрямая Вилора подала документы в университет и, конечно, не набрала
проходного балла, хотя на экзаменах отвечала блестяще. Пришлось внять отцовской
мудрости, поступить в Библиотечный. По окончании ее взяли в редакцию профильного
журнала – Сапожников поспособствовал: надо девочке с чего-то начинать, а там видно
будет.
Вилора в редакции осмотрелась и пришла к выводу, что кое-чему полезному тут
можно научиться, начальницу стоит взять в союзницы, остальное – паноптикум, начиная
с толстяка Пухова. Тупая Копытова, Эммочка, ее идейная сестра, прикидывается
невинной козочкой и тоже жаждет разделить всѐ поровну, главным образом чужое. К
тому же эта сволочь практикует надзор за моралью и всѐ доносит заведующей, а может,
и выше - эдакий профсоюзный Павлик Морозов. К счастью, Шубина сплетен не слушает и
не поощряет. Падлик Вержук красив черт, жаль, что безногий. Очень озлоблен. Клуша
Галина смотрит на него, как кошка на сметану. Любопытно, может ли увечный
испытывать те же чувства, что и здоровый? Вопрос далеко не праздный. Если да, то
получается: малограмотные люди с простецкими личиками, не ведающие, что такое
теплый сортир, тоже хотят знать, откуда они, что представляет собой окружающий мир,
в чем причина вселенского зла и куда исчезла справедливость, если вообще была? Самая
неприметная и безобидная в редакции Машка Одесская, работает со скоростью автомата
Калашникова, а потом сидит тихо и что-то сочиняет.
Мы тут самые молодые и,
естественно, много общаемся, но у нее свои заморочки. С таким низким социальным
статусом умудряется выглядеть снисходительной, словно в ней скрыт какой-то никому
неведомый потенциал, неизвестная энергия, без всяких усилий несущая ее по жизни в
нужном направлении. Это ее мнимое превосходство, о котором она даже
не
задумывается, меня раздражает. И потом, Машка себе на уме, с нею надо ухо держать
востро.
Пока Вилора осваивалась в редакции, сын историка-марксиста уже определил
свой главный интерес в профессии – новейшие технологии акустики. Иосиф не был таким
ограниченным, как считала Вилора, но в нем полностью отсутствовало желание быть
первым. Он не выносил пристального внимания к собственной персоне, не умел
перечить, распространяться о своих открытиях, доказывать окружающим то, что ему
самому казалось очевидным. Он готов был целыми днями торчать в лаборатории,
бесконечно повторяя опыты, или наслаждаться в тиши библиотечных залов чтением
справочников и чужих диссертаций - на собственную не хватало времени и духу. Ему
претили разговоры с начальством, которое раздавало дурацкие задания да еще ставило
конкретные сроки их выполнения. Семен Михайлович давно заметил отсутствие у сына
здорового тщеславия и не тратил попусту силы на поддержку отпрыска. Между тем
жена Иосифа, которой он рано обзавелся, потому что не сумел отказать беззастенчивой
девице, требовала денег. Денег и более ничего!
- Ты талантливее всех в своем задрипанном НИИ! Почему тебе так мало платят? –
вполне резонно возмущалась супруга с эпическим именем Изольда, из-за которого папаСапожников в шутку стал называть сына Дристаном. - Требуй прибавки, защищай
диссертацию!
Жена брата кричала, рыдала, и, чтобы она замолкла, Иосиф согласился бы деньги
даже воровать, но не знал способа, поэтому, когда Изольда предложила переехать в
Германию, он сразу согласился, с детской жадностью слушая разговоры о том, что там
дадут и квартиру, и работу, и пенсион. Младший Сапожников готов был уступить Россию
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
русским без сожаления. Все интернациональные иллюзии он растерял после того, как
прошел срочную службу в рядах доблестной советской армии, где сержант, нисколько не
стесняясь, называл его «жидовской мордой». На работе Иосифа уже дважды хотели
сократить без видимых причин. Возможно, в Германии он сможет без помех и унижений
трудиться над милыми его сердцу техническими задачками, не отвлекаясь на такие
преходящие проблемы, как прокорм семьи и ублажение вечно недовольной супруги.
Вилора сомневалась, что, не зная, как следует, ни языка, ни истории чужой страны, брат
хорошо там устроится, но ехать в Израиль и жить исключительно среди евреев Изольда
не желала, говорила, что ей выше головы рожи собственного мужа.
Сапожников-папа не терпел Изольду за глупость и жадность, Ирина Петровна за
то, что сын предпочел матери неблагодарную и неблагородную женщину. Впрочем,
любую благородную ожидала та же участь. В конце концов, родители пришли к
взаимному согласию, что дешево отделаются, если эта парочка поскорее уедет куда
подальше.
Но немцы народ деловой, слов на ветер не бросающий. Досконально изучив все
документы претендента на ПМЖ, долго выясняли истинность еврейских корней и наконец
определили Иосифу для проживания небольшой городок, где требуются специалисты
данного профиля, точный размер единовременного и ежемесячного пособия, внесли в
списки и поставили на очередь, которая подойдет не ранее, чем лет через пять – слишком
много евреев, желающих социальной справедливости. Пришлось папе Сапожникову
затянуть покрепче поясок и срочно купить сыну с женой и народившимся ребенком
однокомнатный кооператив – на Трубной социальное напряжение достигло предела.
Как только брат съехал и часть семейной ниши в виде отдельной комнаты
оказалась свободной, Вилора, которая давно ждала этого момента, привела в дом мужа.
Молодой человек был невзрачен, с не запоминающимся лицом и, увидев его вторично,
хотелось познакомиться наново. Субтильный, но заносчивый, он носил пенсне, громкую
фамилию Савин-Красовский и плебейское имя Жора. Фамилия досталась Жоре
от
благородных предков, рассеянных огненным ветром гражданской войны, чью историю
семья вытравила из памяти, опасаясь репрессий. Он был полукровкой и в определенном
смысле папу Сапожникова устраивал, но на этом симпатии к избраннику дочери
заканчивались. Савин отличался артистической расхлябанностью, непрактичностью и
специальность выбрал тоже лишенную какого-либо житейского смысла – гляциолог.
Учился заочно и подозрительно давно, находя в состоянии вечного студенчества какието, лишь ему очевидные преимущества. Из летних поездок «в поле» он привозил живых
зверушек, держал несчастных в квартире между оконными рамами, таская для них орехи
и курагу из кухонного буфета, отчего няня посмеивалась, а Ирина Петровна возмущалась.
В свободное время Жора изобретал гидронасос неясного назначения, детали для которого
по большей части выискивал в кучах собранного школьниками металлолома. Очень скоро
квартира оказалась напичкана «раритетами». К выключателю тянулась цепочка от
смывного унитазного бачка довоенного производства, и, чтобы явить свет, следовало
дернуть видавшую виды деревянную грушу, после чего, в соответствии с теорией Павлова
об условных рефлексах, хотелось помыть руки. Под потолком в коридоре висела ржавая
железная конструкция, выпущенная Харьковским велосипедным заводом в 1924 году в
числе двух тысяч штук - этой реликвией Жора гордился особо и даже время от времени
снимал и смазывал керосином. К этому запаху одна няня относилась спокойно, остальные
страдали каждый на свой манер. Ирина Петровна открывала дверь на лестницу, чтобы
"протянуло", Вилора распыляла туалетный аэрозоль, а Семен Михайлович смазывал виски
одеколоном "Красная Москва". Определенно, любить студента-заочника было не за что.
Числился он на какой-то странной работе, которую посещал редко и за которую почти не
платили, целые дни проводил в кресле-качалке с книгой на коленях, непрерывно смолил
дешевые вонючие сигареты без фильтра, мечтательно глядел в потолок или любовался
Вилорой. Красовский научил ее курить и пить водку, не закусывая. Сам он ел шумно и
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
быстро, зато потом долго и сосредоточенно ковырял в зубах обгрызенной спичкой,
обдумывая за этим занятием новые прожекты.
Вилору мало волновало, какая кровь течет в жилах молодого супруга и чем он
занимается, важно, что они мыслили схожими категориями. По тем же основаниям
Ирина Петровна считала Красовского чужим. Она не выносила ни его небритой
семитской физиономии по утрам на кухне, куда он являлся в семейных трусах и мятой
майке пить кофе, ни его рассуждений на тему «беспредел власти и невменяемость
русского народа». От запаха табака теща спасалась, демонстративно оббив дверь своей
комнаты по контуру серым ватином, оставшимся от пошива шубы – если с ее вкусами не
считаются, то пусть, по крайней мере, знают, что подобное поведение она осуждает.
Вилору студент обожал громко и открыто, постоянно награждал поцелуями и
пылко объяснялся в любви, не стесняясь родственников, а скорее, просто не принимая
их во внимание. Смущенный Семен Михайлович надевал наушники и включал радио, а
Ирина Петровна обреченно затыкала уши ватой, но лицо
у нее оставалось
страдальческим.
Несмотря на романтическую влюбленность в жену и внешнюю инфантильность,
Красовский уважал собственную независимость и имел устойчивые понятия о мужской
чести. Несколько раз с вечеринки у подруги жену доставлял под утро на такси какой-то
хлыщ да еще и обнимал на прощанье, вполне вероятно по-дружески. Жора хмурился, но
до выяснения отношений не опускался. Однако, застав случайно в квартире постороннего
мужчину в своем банном халате, он молча сложил вещи и, презрев слезы обожаемой
женщины и мольбы о прощении, навсегда оставил дом на Трубной.
Вилора страдала искренне, но недолго. Чтобы избежать мамашиных стенаний о
том, каким хорошим был Жора, неоцененный глупой беспутной женой, она после работы
приглашала к себе Еву Егоровну или отправлялась прямиком к школьной подружке
Верке, где собиралась пестрая компания. Сама Верка – ноль, но брат ее был студентом и
приводил сокурсников. Для разогреву брали бутылку портвейна, весь вечер курили
«Кент» и с чувством пели под гитару, если нестройный вой позволительно назвать
пением. У некоторых ребят родители пострадали от репрессий, поэтому чаще
разговаривали о политике, чем о любви. Радовались, что генсеков-развалюх сменил
молодой, а главное, способный сказать два слова без бумажки, хотя и неграмотно.
- Рано веселитесь, - говорил Веркин брат. - У него на лысине родимое пятно,
словно кто чернилом облил, в деревне говорят - отметина дьявола. Так что и из
нынешнего ничего путного не получится. Власть и деньги даже хороших людей
развращают, а хорошие до верха и не доползают.
"Правители и богатые живут в другом мире, и ни один из нас в отдельности им
для счастья не нужен, только все вместе – рабочая сила и еще избиратели. Толпа, блин. А
с толпой у них свой разговор - паек, чтобы не подохли с голоду, и далеко впереди на
удочке морковка – светлое будущее для наших неродившихся деток", - так пел один из
доморощенных бардов, не утруждая себя рифмой.
Вот такой бомонд. Но за неимением лучшего Вилора сбегала из дома сюда, а в
качестве компенсации за сердечные терзания пустилась в свободное плавание, меняя
любовников чаще, чем постельное белье, исключительно для удовлетворения полового
инстинкта. В любви эта зелень ничего не смыслила, в лучшем случае кто-то читал
Камасутру на папиросной бумаге, кто-то приносил порнушные слайды. По сравнению с
этим сбродом Красовский был личностью.
Вилора посещала в университете всяческие курсы для подготовке к диссертации,
там выбор мужчин выглядел побогаче, но многие уже были окольцованы. Она не
гнушалась знакомиться на улице и в обеденное время в ресторанах, но очень скоро
процесс приостановился за недостатком нужных партнеров. Дело в том, что ее
возбуждали
далеко не все представители сильного пола, а исключительно
интеллектуальные. Казалось бы, где ум, а где то, чем любят? Ан нет! Она могла отдаться
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
человеку, который не читал Розанова и не понимал анекдота, в котором у человека болела
голова, а бинт оказался на ноге, потому что повязка сползла. Но взлететь с глупым
мужчиной к небесам - не получалось, хоть тресни! А без завершающего аккорда секс
становился пародией.
Но были и другие препятствия. Как выяснилось опытным путем, большинство
мужчин предпочитало не связываться с женщинами, способными на анализ и
аргументацию, выбирая простые структуры без сюрпризов. Мужчину, как мазохиста
плетка, возбуждала нехитрая мысль что он - существо высшего порядка и инициатива
исходит от него. Эта Поэтому Вилоре приходилось маскировать интеллект и редкую
память, хотя именно эта гремучая смесь и составляла ее главное достоинство.
Что же оставалось в активе? Рыжеватые волосы, которые она после мытья
утягивала косыночкой, чтобы не завивались, как у негра? Нос, имеющий тенденцию к
легкой, вполне сексуальной, но в то же время национальной, крючковатости? Груди, как
дыни «колхозницы», упитанный зад? Бывают и груди и задницы покруче. Выручали
глаза - светлые, чуть навыкате, в густых ресницах. В общем, если бы Вилора нравилась
другим, как самой себе, не было бы проблем. Но проблемы были и осложнялись
необоримым женским желанием казаться лучше, чем есть на самом деле. В результате
она никогда не чувствовала себя полностью удовлетворенной или счастливой. Да и как
это возможно, если ее modus vivendi не соответствовал тому, чего она на самом деле
достойна?
Многие из ее знакомых жили несравненно интереснее и обеспеченнее, как,
например, Ева Егоровна, которая на самом деле не стоила ни того, ни другого. Недавно
Лора получила официальное приглашение. Начальнице понадобилось ближе познакомить
ее с мужем, чтобы он не ворчал, где задерживается драгоценная женушка после работы,
то есть получить официальную индульгенцию на женскую дружбу. Возможно, удастся
произвести впечатление на Шубина своими наблюдениями, словечками и подвижным
умом. Отчего не порезвиться, а заодно не помочь почти подружке Еве, которой живется,
судя по всему, непросто, хотя гордячка, вида не показывает.
На званый ужин Сапожникова оделась
нарочито просто, по-мальчишески:
потертые джинсики в обтяжку, ботиночки на шнурочках, беленькие носочки, маечка с
глубоким вырезом над соблазнительным бюстом – контраст с благородным изяществом
хозяйки дома. Вилора сыпала любимыми исковерканными словечками - пусьмо, винехрет,
крысотка, мущинка, пила водку, как заправский боцман, и одновременно кривлялась,
изображая маленькую девочку. Уловив внимание хозяина, завела серьезный разговор –
надо же в конце концов блеснуть эрудицией, но осторожно, тут дураков нет. Лучше
всего цитировать великих, и она развернулась, начав с Цезаря и закончив Бердяевым,
записанным большевиками в реакционеры.
- Николенька прав: мучающийся атеист ближе к Богу, чем самодовольный
христианин, - притворно вздохнула Вилора, поднося ко рту очередную стопку, - поэтому,
видите, я пью через силу, хоть мне и нравится.
Шубин снисходительно усмехался, прочувствовав, куда клонит подружка, а Ева
отметила с удовлетворением: «Для меня старается. Умница. И совсем не тушуется.
Откуда эта свобода - от ума или от воспитания? И какая шикарная память! Я столько
читаю, а наизусть воспроизвести не способна, хотя помню многое другое, например,
ощущения, отражения, образы, запахи. Конечно, мысли великих, употребленные к месту,
озаряют простых смертных отблеском чужой гениальности. Но что потом? Или оставить о
себе впечатление и есть сверхзадача любого разговора?»
Наконец хозяйка решила прервать затянувшееся застолье – сама пить не могла и,
похоже,
терпела этот водочный тандем исключительно ради дела. Намекнула
недвусмысленно:
- За кем последний тост?
Вилора воспользовалась шансом еще раз привлечь к себе внимание Шубина:
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Выпьем, Кирилл Николаевич, на посошок за сердечно-сосудистую, как писал
Солоухин. Я панически боюсь рака. Хочу умереть быстро и красиво. Почему нам не дано
последнее утешение – выбрать себе палача? Сетуют, что власти не любят делиться
полномочиями! Так, они всего-навсего люди, и у них перед глазами наглядный пример
Творца, который любой малостью распоряжается единолично. Вот вы воюете со смертью,
а ведь иногда она - благо.
- Нет, я борюсь с болезнями. В отличие от болезней - смерть легитимна.
Бессмертие тела невозможно, а бессмертие души существует помимо наших желаний.
- Что-что-что?! – зачастила Вилора, чуть не задохнувшись от восторга. - Вы
мистик? Ах, как интересно! И во все это верите?!
Шубин усмехнулся:
- Вера не хуже других лекарств и самая великая из всех иллюзий человечества. Это
все равно, что думать, будто внутри каждого телевизора сидит диктор, раз непонятно, как
картинка предается на расстояние. Но для того, кто понимает в технике, загадки нет, а
вот происхождение Вселенной никто убедительно объяснить не может, поэтому и
говорят – Бог, то есть условная единица неизвестной силы. Богов много. Есть Бог толпы,
он мне неинтересен. Всеобщая справедливость и равенство, светлое будущее человечества
– тоже очень привлекательные Боги, и не обязательно, как теперь принято думать, для
дураков. Бог внутри меня – это уже ближе, теплее, он заставляет меня любить и делать
добро. Но главный Бог - я сам, когда стою над раскрытой кровоточащей человеческой
грудью и держу на ладони сердце. Да, я Бог. – Шубин остановился, сообразив, что под
действием спиртного излишне разоткровенничался, и добавил: - А умереть от сердечнососудистой шанс есть - от опухолей умирают в три раза меньше. Только никакая смерть
красивой не бывает, смерть чудовищна в любом обличье. Так что живи, малышка, пока
можешь.
И он выпил, не чокаясь, залпом.
Вилоре расхотелось умничать. На следующий день по дороге домой она спросила
Еву Егоровну:
- Трудно жить с Богом?
По сочувственной интонации Шубина поняла, что секрета больше нет, и рассказала
подруге всѐ, что накопилось, накипело и долго не имело выхода. Вот когда она понастоящему оценила Вилору. Она редкая подруга - умеет слушать и понимать Еву для
Евы, а не как другие, которые тут же прикидывают ситуацию на себя, чтобы извлечь
пользу из чужого опыта. Итак, тайна, наконец, разоблачена и, словно вскрытый нарыв,
стала менее болезненной. Но рану хотелось почистить, обсудить детали, просто
поделиться мироощущением, и Шубина с радостью сообщила Лоре о совместной поездке
в Среднюю Азию на целую неделю.
Глава 7
Галина
Уезжая в отпуск или в командировку, Шубина всегда оставляла вместо себя
Галину, исполнительную, обязательную и предсказуемую, которой в реальности эта
должность не светила. Ева считала ее безынициативной и заторможенной – качества, не
пригодные для заведующего, но бесценные для временного заместителя. У Пухова в
отношении Копытовой имелись свои соображения - толстая и рыхлая, она была ему мало
симпатична, и уже только поэтому на продвижение по службе рассчитывать не могла.
Но ведь известно, что внешность не определяет судьбы, да и вообще ничего.
Сколько по-настоящему красивых женщин несчастны, тогда как Галина чувствовала себя
счастливой: счастье, как грязь, она внутри человека, а не снаружи. Невзрачная, с плоским
широким лицом, Галя готова была расцеловать каждого встречного за улыбку, а увидев
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
калеку, мысленно извинялась, что сама здорова, и с жаром шептала: «Господи, помоги
несчастному! Помоги, Господи!»
Кому-то жизнь Копытовой могла показаться скучной, но ей самой она страшно
нравилась, хотя никаких особых радостей не содержала и подарками не баловала, но Галя
и претензий особых к судьбе не предъявляла. Ее детство и юность прошли в Ульяновске,
городе глубоко провинциальном, тихом и примечательном лишь тем, что в нем родился
вождь всех угнетенных. Он жаждал до основания разрушить старый мир и на обломках
построить новый, но успел осуществить только первую часть задуманного на примере
собственного народа, который до сих пор расплачивается за амбиции злобного фанатика.
Родители Галины - простые заводские работяги, трудились в горячем цеху - отец
волочильщиком, мать набивщицей стержней - и износили свой век, не дожив до пенсии.
Оставшись одна, девушка отправилась учиться в Москву, поскольку давно хотела
повидать столицу, а золотая медаль открывала все двери. В отличие от большинства
абитуриентов Московского библиотечного института, слабо подготовленных или
проваливших экзамены в более престижные вузы, она считала профессию библиографа
своим призванием – тишина и неспешное течение времени в читальных залах
завораживали ее с тех пор, как в шесть лет она переступила порог детской районной
библиотеки.
Копытовой, как иногородней, полагалось место в общежитии, но на одну жалкую
стипендию без поддержки из дома не разгуляешься, поэтому она нанялась ухаживать за
старой женщиной, дочь которой уехала в длительную командировку. Смекнула, что так
обеспечит себе и еду, и бесплатную крышу над головой. Старушка оказалась до
утомления общительной, без устали дрессировала девушку жить правильно, стояла
вместе с нею у плиты, заглядывала в кастрюльки, учила экономить продукты и
проверяла, не осталась ли пыль под кроватью, а по вечерам давала уроки шитья и вязания.
Галя не роптала и науку принимала с благодарностью, считая, что лишних знаний не
бывает. Когда дочь старухи вернулась, Копытова переехала к одинокой профессорше,
преподававшей в Библиотечном институте литературу средних веков, а по
совместительству и античную. Квартира была однокомнатной, но кухня большая – десять
метров, практичная Галина превратила ее в столовую, а спала, подставляя стулья к
угловому диванчику. Платила опять тем же - убиралась, покупала продукты и готовила.
Хозяйка
впервые за много лет увидела чистые окна, сверкающие тарелки,
накрахмаленную скатерть и даже натертые воском полы.
Профессорша была дамой своеобразной. Холерического темперамента, тощая,
кособокая, в уродливом ортопедическом ботинке, она напоминала взлохмаченного
вороненка со сломанным крылом. Возвратившись с работы, усталая, замерзшая, пожилая
маленькая женщина развешивала мокрые черные чулки на батарее, забивалась в кресло и
темными блестящими глазами следила за тем, как жиличка наливала в тарелки пахучий
дымящийся суп. Профессорша ела жадно и на ее длинном носу повисала то ли
отогревшаяся капля влаги, то ли слеза удовольствия. После трапезы она читала поанглийски Чосера, девушка внимательно слушала, хотя мало что понимала, и обе
чувствовали себя вполне счастливыми.
Дама носила историческую фамилию Каплан. Вряд ли она приходилась хотя бы
дальней родственницей террористке Фанни, якобы покушавшейся на Ленина, но за эту
фамилию ее отца расстреляли в тридцать восьмом году, мать и брата сослали в лагерь,
где они сгинули навеки, а хроменькую девочку, соседи по коммунальной квартире,
бывшие владельцы всего дома, отвезли в деревню и спрятали у родственников. Так
она выжила, даже получила образование и, лишенная женской привлекательности, всю
энергию направила на научную работу, в чем достигла значительных успехов. По ее
учебникам занималось уже второе поколение студентов, но борьба с космополитизмом
вынудила Каплан перебраться из университета от греха подальше - на окраину Москвы
в третьесортный вуз. Она как-то не очень от этого страдала, поскольку продолжала
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
увлеченно заниматься любимым делом и с будущих библиотекарей, для которых ее
предмет являлся второстепенным, драла те же три шкуры, что в свое время с филологов.
Даже иностранные студенты, плохо понимавшие русскую речь, у Каплан на поблажки
рассчитывать не могли. «Как? Вы не прочли всего Шекспира?! Вы, целая толпа бездарей,
не могли одолеть печатные тексты лишь одного гения?!» Она кричала, топала ногами,
рывком распахивала дверь экзаменационной комнаты и выбрасывала зачѐтки тупиц в
коридор.
- Сволочь, старая дева, - ругался высокий парень, еще год назад гонявший овец в
Карпатах. – Ей надо самца, тогда успокоится.
Галя, ожидавшая у двери своей очереди, покрылась красными пятнами. Каплан, не
склонная к сентиментальности, мало о себе рассказывала, но в ее квартире на стене под
стеклом висела увеличенная фотография с размытыми контурами – мужчина в мятой
немецкой форме без погон, с печальным лошадиным лицом – военнопленный, строивший
на Хорошевском шоссе трехэтажные жилые дома. Каплан не говорила, где с ним
познакомилась и встречалась, но однажды, расслабившись после сытного ужина,
кивнула на пожелтевший снимок и с тоской произнесла:
- Он любил меня. Но это было нельзя. Потом его отправили обратно в Германию.
А ребеночек мой умер при родах.
Галина тогда заплакала, а Каплан нахмурилась и погрозила ей пальцем. Больше они
этой темы не касались.
Когда Галя стала встречаться с однокурсником и собралась за него замуж, Каплан
отнеслась к предстоящему браку подозрительно. Она хорошо знала избранника жилички,
своего студента: полный, сутулый, с большой лохматой головой, в которой помещалось
удивительно мало мозгов. Но умных мужчин гораздо меньше, чем принято думать, и
многие из них чьи-то мужья, не в том проблема – парень вызывал у нее антипатию. В
качестве супруга он выглядел особенно ненадежно. Что нашла в нем Копытова? Скорее
всего, ничего, просто ее плоть стала слишком требовательной. Каплан попросила Галину
домой жениха не приводить, а после свадьбы предложила съехать. Так Копытова в
который раз начала новую жизнь, полную радужных надежд.
Она давно хотела иметь семью и ребенка, собственное жилье, которое можно без
устали вылизывать и украшать. С ранней юности любой объект мужского пола,
попадавший в ее поле зрения, рассматривался как потенциальный спутник, она тут же в
него влюблялась и начинала строить планы. Но свободные мужчины, готовые на ней
жениться, оказались в большом дефиците, особенно в Библиотечном вузе. Однако с
несколькими старшекурсниками она на пробу переспала, отчего стала думать о них
гораздо лучше, правда, замуж ее никто не позвал, пришлось даже подпольный аборт
сделать.
Галина отличалась упорством и завидной жизненной активностью, а потому
продолжила охоту. Тот, кто в конце концов поддался ее натиску, был хроническим
астматиком, сильно задыхался и громко сопел во время полового акта. К тому же природа
наградила его такими
мужскими достоинствами, которые без обиды следовало бы
назвать недостатками. Однако
выбирать было не из чего, и Галя с астматиком
поженились. Она сразу забеременела пышное тело
напряженно стремилось
осуществить свое женское предназначение, а душа с такой же энергией искала объект для
постоянного приложения нежных чувств.
В семье мужа невестку без московской прописки приняли прохладно, но
вежливо, поскольку вообще мало надеялись, что болезненный и инфантильный сын
способен жениться. Спали молодые в одной комнате с родителями, за старым фанерным
шкафом. Когда муж начинал сопеть, Галина покрывалась холодным потом и забывала о
счастье быть женщиной. Несмотря на интересное положение, она вдохновенно драила
крохотную квартирку, как дежурный матрос палубу корабля, стирала, гладила, по ночам
пекла пироги с капустой, а между делом вязала пинетки малышу и строчила конспекты
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
себе и мужу, но особой благодарности не получала, да она и не ждала, ей нравилась такая
жизнь. Мальчик появился на свет семимесячным, слабеньким, пришлось Галине взять
академический отпуск. Она азартно выхаживала ребенка, таскала его по врачам, на
процедуры, в любую погоду часами гуляла вдоль канала Москвы-реки и до полутора лет
кормила грудью, отчего бюст ее, и без того не маленький,
достиг впечатляющих
размеров. Деда с бабкой
к малышу не подпускала, да они и не рвались, часто
вполголоса, но так, чтобы невестка слышала, обсуждали: не рановато ли внучок родился и
почему на отца совсем не похож? Галя глупые намеки пропускала мимо ушей, у нее
серьезных дел хватало. Чувства к мужу тоже постепенно притупились, да и зачем он
нужен – ей теперь было, кого любить, и для этого нет нужды обмирать от стыда за
шкафом. Между тем Галина продолжала обслуживать всѐ семейство с готовностью и
завидным старанием, поэтому заявление свекрови прозвучало как гром среди ясного
неба:
- Ну, хватит! Попила, поела, байстрючонка своего подняла, пора и честь знать.
Прописка твоя временная закончилась, а на развод мы уже документы подали.
- Куда же я с ребенком пойду? – озадачилась Галя.
- Туда, откуда пришла.
И молодая мать покатила коляску к дому Каплан. Они не виделись давненько, и
на теплый прием Копытова не рассчитывала, но, возможно, ей позволят переждать,
потом что-нибудь найдется и как-то утрясется.
Вопреки ожиданиям, профессорша встретила бывшую жиличку приветливо и
предложила пока остаться. Что означало это пока – до окончания института или до
нового замужества – Галина гадать не стала, а, засучив рукава, начала приводить
квартиру в жилой вид. Вскоре отношения женщин приняли знакомую форму, но, к
сожалению, не прежнее содержание. Обычно взрывная, Каплан вела себя сдержано, с
ребенком не играла и на руки не брала. Дистанция, которая образовалась между
женщинами, с течением времени не сокращалась. Галина пыталась понять почему, но
разумного объяснения не нашла.
Когда сынишка подрос и окреп, Галя отдала его в детский садик и завершила
наконец образование, а затем устроилась на работу в библиотеку. Появилось время для
личной жизни, и очень скоро Копытова завела любовника. Сначала одного, потом
другого, потому что жить без любви она не могла, а мужчин, нуждающихся в ласке
оказалось неожиданно много. Она принадлежала к тому распространенному типу
женщин, которые любят всякого мужчину, с которым спят. А поскольку в последнее
время она спала с двумя, то двух и любила, но о замужестве думать боялась – как бы
хозяйка квартиры снова не выставила за дверь. Она по-прежнему старалась
предугадывать желания Каплан и прислушивалась к ее замечаниям, которые порой
пугали неясным смыслом.
- Ты жуткая эгоистка, - сказала как-то профессорша, сидя за ужином в
чистенькой уютной кухне.
- Я?! – Галина вытаращила глаза. – Я – эгоистка?
- Конечно, ты. Ты всех любишь для себя. И мужиков своих, и сына. Мальчишку
совсем испортила – сюсюкаешь, с ложечки кормишь, он же будущий джентльмен, а ты
ему в попку термометр ставишь. Так и будет всю жизнь за юбку держаться. - Каплан
проглотила кусок сладкого пончика и сердито потерла тыльной стороной ладони
влажный кончик носа: - Маменькин сынок! Не вздумай вообразить, что я завидую.
Просто ты никудышная воспитательница.
Галина впервые узнала, что у нее могут быть недостатки, но слова профессорши
напоминали розыгрыш.
- Разве это плохо, если ребенок обожает мать? – искренне удивилась, сбитая с
толку женщина. – Вовик такой ласковый, доверчивый, всѐ мне рассказывает, даже про
девочку, в которую влюбился. Представляете, в первом-то классе!
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Ты всегда была зубрилой, - резко бросила Каплан. – Никакого соображения.
И ушла в свою комнату.
Галина не обиделась, она умела довольствоваться тем, что имеет, и не
просчиталась. Одинокая Каплан правдами и неправдами сумела убедить жилищную
комиссию, что как инвалид нуждается в постоянном уходе, и оформила
Копытову
опекуном, обеспечив ей таким образом после своей смерти квартиру. Галина оценила
подарок в полной мере и не знала, какой еще заботой окружить, чем угодить своей
благодетельнице. Между тем Каплан тяготилась назойливой нежностью опекунши,
подозревая в том выражение благодарности, совершенно ей не нужной. Старая женщина
не хотела, чтобы ее жалели, но еще больше не хотела, чтобы ее любили, опасалась, что
привязанность сердца разбудит в ней болезненные воспоминания и жизнь сделается
невыносимой. Она же не знала, что жизни той осталось ничтожно мало.
На похороны Каплан народу собралось жидковато – и преподаватели, и студенты
не слишком жаловали вздорную, неуживчивую старуху. Поминки устраивала Галина
своими силами. Когда последний посетитель, довольный обилием выпивки и закуски,
отправился восвояси, законная квартиросъемщица сбросила с усталых ног туфли на
каблуках и прямо в одежде легла на диван, чего при живой хозяйке себе не позволяла.
Легла и заплакала. Пока суетилась, занимала деньги на продукты, готовила – некогда
было задуматься, а сейчас навалилась тоска – не хватало сердитой профессорши.
Подошел Вовик.
- Мам, ты чего плачешь? Не плачь.
- Не буду. Иди скорее, к своей мамочке, мой зайчик! Мы теперь будем с тобой
спать не на кухне, а здесь, на тахте.
Прижав к себе тело сынишки, она почувствовала, что большего счастья для себя
вообразить неспособна.
Первое, что сделала Галина, обретя жилье, - вышла замуж по любви. Несмотря
на суровые уроки жизни, она осталась мягкой, неспешной и рассудительной. Глядя на
нее, тянуло отдохнуть на полной груди, попросить на ночь теплого молока с медом и
домашней ватрушкой. Этими качествами прельстился преподаватель вечерней школы,
холостяк скорее по обстоятельствам, чем по убеждению. Худой, со впалой грудью и
длинными, коричневым от частого курения зубами, он постоянно улыбался, за что
приятели прозвали его Скалозубом. Скалозуб считал себя человеком недооцененным и
достойным лучшей участи, чем заниматься математикой с недорослями и хулиганами,
поэтому с горя частенько выпивал. И вдруг впервые женщина отнеслась к нему как к
существу одаренному и утонченному – вполне серьезный стимул для женитьбы. А на
Галину с первой встречи неотразимое впечатление произвела беспричинная улыбка
мужчины, и она сразу согласилась с предложением руки и сердца. Зажили они душа в
душу. После вкусного ужина и стопки-другой водочки, полученной из белых, размятых
домашней работой женских рук, Скалозуб млел от счастья. Если же случалось хлебнуть
на стороне и явиться домой под большим градусом (отказаться от старой привычки он
не мог, зато употреблял теперь беленькую исключительно с радости), жена его раздевала,
бережно укладывала на тахту и отпаивала огуречным рассолом, а он без лукавства
клялся ей в вечной любви. Галя считала, что со вторым мужем ей крупно повезло, но
через несколько лет он умер от цирроза печени.
Остроту этого печального события смягчили проблемы, связанные со взрослением
Вовика. Уже давно, тщательно намыливая в ванной сыну низ живота и мошонку, она
смотрела на его выросший половой член с восхищением, но, почувствовав, как
скользящее оружие оживает под ладонью, волновалась – мальчику скоро понадобится
женщина. И вот произошло нечто ужасное, неожиданное, а главное – без ее ведома.
Собираясь утром в редакцию, Галина решила почистить брюки сына, который еще спал:
первые два урока отводились физкультуре - от нее он был освобожден по слабости
здоровья - и обнаружила…
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
То, что она обнаружила, повергло ее в шок. Она долго сидела на кухне, пила
валерианку, соображая, не разбудить ли мальчика для выяснения отношений, но так и не
решилась, а в результате опоздала на работу. Ева Егоровна ничего не сказала, только
глянула мельком, не задерживаясь на лице – она всегда так смотрела, когда испытывала
неловкость, и от одного этого Копытовой захотелось провалиться сквозь землю. Шубина
относилась к ней в высшей степени справедливо, нельзя терять заработанное трудом
доверие.
Выбрав момент, когда рядом никого не было, Галина произнесла в
начальственное ухо горячим обморочным шепотом:
- Я нашла у сына в кармане презерватив!
- Ну, и что? – пожала плечами Шубина, не понимая, как это может быть связано
с опозданием.
- Но ему 14 лет! Учится в восьмом классе!
Ева Егоровна задумалась, поскольку опыта в таких вопросах не имела. Наконец,
она нашла выход и радостно воскликнула:
- Так это же прекрасно! Значит, твой сын не заболеет, а девица не забеременеет.
- Серьезно?
- Абсолютно! Он уже мужчина, и неглупый, ты просто его хорошо воспитала.
Галина всплеснула руками.
- Ах, Господи! Мужчина! А ведь вы правы. Спасибо!
Только потом сообразила, что никаких уроков полового воспитания Вовику дать
не успела – школа и улица ее опередили.
Она долго прикидывала, как теперь говорить с сыном на такую опасную тему, тем
более что в последнее время он перестал ласкаться, обниматься, давно не садился на
мамины колени, чтобы пооткровенничать, хотя спали они, с тех пор как умер Скалозуб,
снова вместе, на тахте. Наконец решилась.
- Сынок, - начала Галина мягко, - ты уже думаешь о женщинах? Будь осторожен и
спрашивай маминого совета. Я могу подсказать много полезного. А придет время - мы
найдем тебе достойную жену.
Некрасивое лицо Вовика, как две капли воды похожее на материнское, скривилось.
Юношеским ломающимся голосом он грубо отрезал:
- Отстань. Это мое личное дело. Можешь не волноваться, сам найду, где погреть
свою пипиську.
Копытова онемела. Она поняла, что мальчика потеряла и даже не заметила когда.
Кроме обиды, ситуация возрождала забытую проблему: ее большая любовь оказалась
востребованной только наполовину. Но куда же деть остальное? Галина поставила сыну в
кухне раскладушку и в очередной раз собралась замуж.
Грубо скроенный и физически крепкий слесарь-сантехник был вдовцом, скучал
по домашнему уюту, сытной кормежке и чистому белью, еще он любил грызть жареные
семечки под спортивные передачи по телевизору. Убедившись в хозяйственных талантах
Копытовой, он быстро согласился официально оформить союз и снисходительно
позволял за собой ухаживать. О чувствах не заикался, телячьих нежностей в постели не
признавал, жену держал в струне, и она если не побаивалась его, то во всяком случае
опасалась – мог без предупреждения и оплеухой наградить, а рука у вдовца тяжелая.
Копытова искала способа мужа смягчить, нащупать общий интерес: за ужином
рассказывала, что делала на работе, где доставала продукты и почем, какова технология
приготовления борща – ничуть не проще, чем замена смесителя «ѐлочка». Слесарь
молчал, насупившись. Тогда она принялась поднимать его профессиональный и
культурный уровень: сначала принесла из библиотеки рекомендательный указатель и
учебные пособия для повышения квалификации слесарей пятого разряда, поскольку муж
имел только четвертый, потом стала на ночь читать ему вслух романы о любви, покупала
билеты на иностранные кинофильмы, а один раз даже повела в Большой театр на балет,
подарив к этому событию галстук. Супруг выдержал до конца первого акта и гаркнул:
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Ты эти свои интеллигентские штучки брось! В душу не лезь и настроение не
отравляй. А то запью – хуже будет, я уже три года закодированный.
К Вовику новый муж
тоже относился плохо, обзывал балбесом, до синяков
щелкал по лбу жестким пальцем и посылал за папиросами. Мальчик, конечно, в последнее
время распустился, освобожденный от армии из-за плоскостопия, в техникуме учится
плохо, болтается без дела - ему мужского внимания не хватает, заботы. Галина с
грустью вспоминала Скалозуба, который подтянул сына по алгебре, и пыталась решить
неразрешимую задачу – продолжать любить слесаря или нет? Что он за человек? Ведь
почему-то женился именно на ней, хотя свободных баб навалом? Она тяжело вздыхала:
конечно, недостатков много, но все-таки муж, да и годы ее уже не те.
Рассуждала Галина здраво, однако слесарь вдруг сам объявил, что уходит. Пока он
собирал свои пожитки, она мучилась только одним вопросом, который в последний
момент все-таки рискнула задать, не выдержала:
- Я что-то сделала не так?
- Так, так. Всѐ так. Зануда ты.
- Зачем же ты на мне женился?
- Сдуру, - ответил уходящий муж, оставив Копытову в недоумении.
Вовик быстро вернул родительнице чувство реальности. Он давно ждал, когда
ненавистный отчим слиняет ( в чем, в отличие от матери, не сомневался), чтобы привести
в дом юную деревенскую деваху с трехлетним малышом от неизвестного семени.
- Вот мама, знакомься, моя законная супруга.
Галина прижала рукой разыгравшееся сердце.
- И когда ты успел женился?
- Вчера.
Пришлось Гале самой перебраться на кухонную раскладушку. Невестка оказалась
ленивой и нелюбопытной, лекции свекрови слушала с тоской в глазах. Галина внимания
не обращала, воспитывая молодую женщину с трудовым энтузиазмом.
- Прежде чем варить борщ, нужно приготовить кастрюлю, - методично объясняла
она, - обязательно с крышкой, чтобы потом ее не искать, то же - ложки-шумовки для
снятия пены и для пробы, разные специи - там на баночках я сделала наклейки, для каких
блюд какая приправа нужна. С овощами обращайся аккуратно, лишнего не срезай,
экономь. Почистив, порежь на одинаковые кусочки – квадратные или длинненькие, в
зависимости от формы исходного продукта, разложи их по тарелкам, потом протри через
сито помидоры, припусти на постном масле лук – сливочное дорого и прилипает к
сковороде. Только после этого можно начинать готовить. Поняла?
- Поняла.
- Повтори.
Копытова жадной никогда не была, скорее прижимистой - так вышло по жизни,
что денег в семье никогда не хватало, и она воспринимала это как норму,
которая
требовала определенного алгоритма поведения. В долг до получки давала соседка, за это
Галина раз в месяц делала у нее в квартире генеральную уборку. Еще по субботам
подменяла лифтершу, регулярно уходившую к концу недели в запой. В воскресенье
снаряжалась в автобусе на дальний рынок за дешевыми продуктами, что было долго и
неудобно – остановка далеко от дома, а сумки тяжелые, но если на метро, то придется
еще пересаживаться на троллейбус и тогда вся экономия уйдет на оплату проезда.
Провизию для всей семьи она возила, что называется, на своем горбу – у невестки
воспаление придатков, хотя, скорее всего, воспаление хитрости, а Вовика мать сама
усадила за учебники, ему науки даются с трудом, однако она твердо решила обременить
сына после среднего еще и высшим образованием – оставил-таки слесарь болезненную
отметину в ее сознании.
Приемный внук тоже требовал внимания и средств. Родная мать проявляла к
своему ребенку полное равнодушие, а Галина чужого кроху любила, потому что полная
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
семья в ее понимании – залог правильной жизни. То есть, всѐ должно быть, как у всех,
как принято в обществе. Отдельная квартира с балконом, муж, который приносит в дом
хотя бы часть зарплаты и пьет только после работы (это не важно, что в данный момент
мужа у нее нет, но ведь был, и даже не один); дети, внуки, которым – кровь из носу надо дать образование; сама педагогический вуз закончила, в редакции на хорошем
счету, зарплата приличная и пенсия ждет не хуже, чем у людей. Как еще можно понимать
жизнь?
В применении к семье сына эта схема почему-то не срабатывала. Молодая
целыми днями валялась на диване или слонялась по квартире и, как жвачное животное
непрестанно двигала челюстями, оставляя после себя яблочные огрызки и обертки от
карамелек. Вовик заражался жениным бездельем и, вместо того, чтобы заниматься,
тѐрся возле нее, поглаживая и пощипывая. Прежде его любила мама, теперь он того же
требовал от жены, не понимая, что и та, и другая дарили ему любовь в надежде сделать
его зависимым от себя. Девица брыкалась, так как свою программу выполнила: вышла
замуж, чтобы родичи не пилили, а прижитый ребенок получил фамилию и отчество.
Вовик ощупывал вспухшую мошонку и страдал, вспоминая недалѐкое детство: если
малыш своевольничал, мама его наказывала, лишала сладостей и поцелуя на ночь.
Теперь жена не позволяла здоровому молодому парню заняться с нею сексом, и это
доводило его до исступления. Он жаловался на жену матери, та защищала свое
сокровище от вздорной невестки, обстоятельно разъясняя ей неестественность
подобного поведения, а сына пытаясь утешить своей любовью. Но девица слушать
ничего не хотела, а он уже познал иную любовь и мамины ласки его больше не
устраивали. Скандал следовал за скандалом. Наконец невестка, забрав ребенка,
сбежала обратно в деревню, где ее никто не ждал, но зато учить жить и принуждать к
чему либо не собирался.
Вскоре ушел и сын, обозвав Галину сукой и обвинив во всех своих неудачах.
Мир справедливости и счастья пошатнулся. Копытова зачастила в церковь. Она и
прежде тайно носила нательный крестик и иконку дома держала, правда, в платяном
шкафу, под простынями, подальше от посторонних глаз. В Бога вряд ли верила
истинно - не приучена. Вера привлекала ее раз и навсегда заданной
последовательностью и поучительной тональностью. Хорошо, когда тебе говорят, как
надо поступать, и остается лишь следовать заповедям, а все остальное – от лукавого,
следовательно, грех. Если бы сын с невесткой слушались Бога или хотя бы ее, Галину,
всѐ было бы нормально.
То ли молилась она усердно, то ли у Вовика сама по себе проснулась совесть,
только явился он домой и поведал, что живет с одной очень приличной женщиной,
правда в летах, но у них страстная любовь и вообще всѐ о-кей. Сын даже обещал время
от времени навещать мамашу, в крайнем случае звонить. Галина вздохнула с
облегчением. Слава Богу, мальчик пристроен, а что забросил подготовку к институту,
не жаль: вряд ли он сдал бы вступительные экзамены. В конце концов, каждому - свое.
Жизнь опять вернула себе право быть прекрасной, но чтобы занять в ней
уютное место, Копытовой не хватало объекта любви. Ближе всего – буквально на
расстоянии протянутой руки – находился Павлик Вержук, который, несомненно, в
любви нуждался более, чем кто либо. В России к инвалидам жестоки - такова традиция.
Протезов хороших нет, на нормального человека, но увечного,
смотрят, как на
ущербного, жалеют, а любить не любят. Жена Павлика недавно опять приходила,
жаловалась и угрожала, обзывала мужа злобным калекой. Да она просто монстр какойто, ее не только бить, убить мало! Как он терпит и зачем? Непонятно.
Шубина с Вилорой уехали в командировку, и Галина взяла младшего редактора
Вержука под плотную опеку. В обеденный перерыв, когда сотрудницы убегали в буфет,
она доставала разновеликие пластмассовые контейнеры с едой и кормила его до отвала,
не принимая никаких отговорок. А однажды попросила помочь, довезти до дому
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тяжелые хозяйственные сумки, а дома – прибить книжную полку. Поскольку они
намокли под дождем, Галя переоделась в милый халатик, а Павлику принесла
тщательно отглаженную пижаму Скалозуба, который не успел ее износить ввиду
безвременной смерти.
Она сама расстегнула ремни протезов, обтерла влажной махровой салфеткой
натруженные за день культи и смазала их детским кремом, оставшимся после чужого
внука, которого она тоже любила. Глаза у нее светились счастьем. Она давно приучила
себя радоваться жизни, несмотря на странную абсурдность, которой объяснить не
могла.
- Бо-бо, - тихо сказала Галина и нежно поцеловала натертую до кровавых
мозолей кожу.
Павлик молча терпел сентиментальные манипуляции, хотя до сих пор никому
ничего подобного не позволял. Между тем Галина продвинулась со своими поцелуями
выше, еще выше… Он сумрачно смотрел на мягко колыхавшийся перед ним
светловолосый затылок женщины, на умелые ласковые руки, большой мягкий рот и
радостно блестевшее от усилий лицо - и вдруг обвалился в острое знакомое
блаженство. Он закрыл глаза и расслабился. Душе стало спокойно и уютно, а в теле
возникло желание самому целиком погрузиться в эту теплую благодать. И он
совершил не только то, но что робко надеялась Галина, но и остался до утра.
Той ночью Копытова не могла заснуть от млеющего сладкого замирания в
груди, которое назвала бы счастьем, если бы знала толком, какое оно на самом деле.
Она чувствовала себя помолодевшей и полной жизненной энергии. Воистину, эта
замечательная жизнь никогда не кончится, нужно только любить всѐ и всех, думала
она, позабыв сплюнуть через левое плечо.
Глава 8
Пространство и время
Командировка складывалась удачно, даже весело. Подруги намеревались
болтать все десять ночей напролет и везли в багаже пустые фибровые чемоданы под
яблоки – осенью в Средней Азии много больших пахучих яблок, каких нет в Москве, к
тому же дешевых. А еще рынки завалены длинными сладкими, как мед, дынями с
шершавой зеленоватой коркой. Дыни и таджикский вареный сахар, похожий на куски
желтого льда, предстояло есть на месте.
Ева всегда любила командировки. В ней жила потребность к перемене места,
заложенная в детстве, когда родители часто переезжали. Командировки вносили в ее
нынешнюю жизнь свежие ощущения, рождая надежду, что в мире существует еще чтото важное, кроме Шубина, а время само по себе обладает способностью доставлять
удовольствие. Домашняя атмосфера
сделалась для Евы
привычной,
почти
незаметной, и как бы ставила под вопрос сам факт существования. Когда ежедневно
ходишь знакомой дорогой на работу и обратно, занимаешься рутинными делами –
сегодня теми же, что вчера, завтра теми же, что сегодня - подолгу ждешь внимания
любимого человека, а положительных эмоций не хватает, тогда время растягивается и
становиться вялым, как резинка в старых трусах. Каждое утро время возникает,
завлекая новизной, но к вечеру, лишь только сон обнимет истощенный однообразием
дня разум, время исчезает, чтобы завтра явится опять, морочить условностью и
неуловимой сутью. Бесконечность, неуправляемость и злое постоянство делают
время
враждебным, и его хочется удавить. Но у него много обличий. Время
счастливых называют счастливым временем. «Ах, это было счастливое время!» слышала иногда Ева из уст редких в нашу эпоху сангвиников, по большей части не
блиставших интеллектом.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Нет ничего более загадочного, чем время. Однако время физическое, или
истинное, и время условное,
придуманное человеком и
используемое в
повседневности,
сильно различаются,
на чем основана критика теории
относительности, в которой Эйнштейн использовал условное время. Восприятие нами
реального времени постоянно меняется: то оно скачет галопом, то тянется, как сопля,
или вовсе стоит на месте, доводя напряжение до крайности. Время, в котором мы
уже были, и время в котором мы живем, тоже имеют разные ритмы и протяженность. В
воспоминаниях время спрессовано так плотно, что многие детали прошлого,
казавшиеся очень важными, стираются напрочь, не вызывая даже намека на
сожаление, поскольку их уже нет в нашей поверхностной памяти. Они могут уснуть
навсегда или всплыть в настоящем случайно, зацепившись за совсем неочевидную
ассоциацию. Мы инстинктивно чувствуем истинное время, но оно живет по своей
собственной, непостижимой для нас модели.
Время любит простор. Чем больше расстояния, разнообразнее и невиданнее
ландшафты, тем острее Ева чувствовала в себе жизнь. Горизонты раздвигались,
впечатления накладывались на впечатления, время уплотнялось, получало ускорение и
оживало, как отпущенная пружина. Стремительно летящие мимо самолетного крыла
обрывки ватных облаков усиливали ощущение скорости, возбуждая в Еве птичье
начало. Ей кружил голову воздух свободы, такой плотный, что на него можно было
облокотиться, и этой свободой управляла она, а не свобода распоряжалась ею. Десять
дней вбирали в себя много событий и уйму времени.
В отличие от Шубиной, Вилора
имела дело с Аэрофлотом всего один раз.
Увидев на летном поле белый лайнер Антонова, похожий на огромную крольчиху в
декрете, спросила детским голоском:
- Ой, товарищ начальница, а можно я не полечу? Завещание забыла составить.
- Полететь-то мы полетим, - ответила Ева. – Не брякнуться бы.
Самолет касался брюхом земли, а с сутулого загривка, словно понурые уши,
свешивались два крылышка. Железная махина доверия не внушала, однако в воздухе
оказалась устойчивой, не тряслась от встречного потока воздуха, и турбины гудели
размеренно, без надрыва. Самолет набрал высоту, и сразу принесли минералку, а
следом, без всякого перерыва (бортпроводники тоже люди, им хотелось поскорее
освободиться), «легкий» завтрак, который
уместнее
назвать «легчайшим».
Путешественницы выехали из дома рано и успели проголодаться. Тощая куриная
голень в шкуре с пупырышками и кучка риса на вялом листике салата были съедены
мгновенно. Подобрав последнюю рисинку оставшимся от бутерброда хлебом,
женщины начали оживленно переговариваться. Сосед, холеный таджик средних лет,
в твидовом пиджаке заграничного покроя, нарушив восточную невозмутимость лица,
недовольно скосил глаза на двух стрекочущих дам, что не произвело на них никакого
впечатления.
Накануне Ева дала подруге прочесть свой рассказ про Женщину и Пилота.
Новелла получилась трогательной и проникновенной, но хотелось услышать оценку
человека, вкусу и искренности которого, она доверяла. Вилора не пропускала ни
одного серьезного фильма или музейной экспозиции, регулярно читала основные
литературно-художественные журналы, на практике в Ленинской библиотеке упросила
направить ее в спецхран, где ознакомилась с книгами запрещенных авторов. СавинКрасовский, еще во времена их нежного союза, снабжал жену самиздатом
либерального толка, а отец подарил дочери приятно пахнущий «Архипелаг ГУЛАГ»,
контрабандой доставленный из-за границы в железной банке с кофейными зернами.
Ева тоже много читала, спала в обнимку с Хэмингуэем, открывала «Праздник» или «За
рекой» на любой странице и каждый раз, как в первый, не могла оторваться.
Восхищаясь, она теряла способность разложить гармонию на звуки, выделить
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
составляющие удовольствия, а вот подруга рассуждала здраво и умело анализировала
тексты.
- Мне кажется, это похоже на настоящую литературу, - подытожила молодая
критикесса впечатления от рассказа Шубиной, кропя бальзамом душу начинающей
писательницы, и та даже глаза прижмурила от удовольствия. – Никому не показывали?
- Ну что ты! Я писала для себя, чтобы победить время, когда долгими вечерами
ждала Кирилла Николаевича. И потом, я не знаю, кто мог бы это грамотно оценить.
- Между прочим один умник провел исследование и пришел к выводу, что
писатели чаще всего изображают то, чего им самим недостает. Перестаньте носится с
поклонением мужу. Философы утверждают, что, только нарушая собственные
внутренние запреты, человек начинает осознавать сущность истинной свободы.
Ева даже вздрогнула – в который раз Вилора проникала в суть ее переживаний,
но сейчас она отнеслась к предложению без обычного протеста, возможно потому, что
чувствовала себя вне привычного времени и пространства даже физически. Ее тело
находилось буквально между небом и землей, а когда самолет сядет в Душанбе, то изза разницы в часовых поясах потеряется целых двести сорок минут, и если бы она
решила не возвращаться в Москву, это условное время исчезло бы из ее жизни
навсегда.
Вилора тоже многого ждала от своей первой командировки и захватила
пухлую желтую тетрадь.
- Дневник, - сообщила она своей спутнице. - Обыкновенные хронологические
записи событий и мыслей – так, чтобы руку набить и зафиксировать кое-какие
впечатления. Вы с передка в эту бредятину не заглядывайте, – как бы шутя заметила
Лора, зная наверняка, что Шубина принадлежит к тому типу людей, которые чужих
писем не читают. - А вот тут, - владелица тетради открыла первую страницу с конца, небольшое эссе. Мысли, быть может, важные, а быть может, и ерунда надуманная, пока
не пойму. Почитайте. Почерк сами знаете какой – корявый, но понятный. Ваше
мнение мне интересно и небезразлично.
- Спасибо!
Вилора удовлетворенно улыбнулась:
- Вы читайте, а я летать боюсь, лучше глаза зажмурю.
- В самолете самое милое дело – спать, - с готовностью откликнулась Ева, но
спохватилась, и, чтобы не обидеть подругу, открыла тетрадь.
Снизу дуло. Вилора забралась в кресло с ногами, закуталась в предложенный
начальницей оренбургский платок и тоже сделала вид, что дремлет: так удобнее
незаметно наблюдать за лицом Шубиной и думать. Думать она любила, наслаждаясь
мыслительным процессом, как иные наслаждаются хорошей кухней.
Она размышляла о том, что ей повезло – сразу после института попасть в
подчинение к грамотному доброжелательному руководителю. Это - большая редкость,
хотя к работе Ева Егоровна относится с такой серьезностью, что хочется расхохотаться.
Как редактор, хоть и доморощенный - способная, как организатор советского толка –
просто незаменима. Правда, в ней
мало индивидуальности, она вся – отражение
общественных штампов. Просто удача подвалила: на Шубину клюнул Фальстаф
советского разлива – астральная мечта всех библиотечных женщин. В результате я умная, с юмором и пышным бюстом, знаю два языка, окончила школу с медалью,
институт с красным дипломом, у меня феноменальная память, но она моя начальница
и будет сидеть на этой должности до пенсии. Вчера случайно услышала, как Эмма
поведала Галине очередную сплетню, которые густо произрастают в нашем бабском
коллективе: «Еву держат на журнале только потому, что она любовница Пухова. При
знаменитом муже соблазнилась толстым мужиком лишь затем, чтобы получить власть
над шестью библиотечными дурами. И самое забавное - довольна. Стучит ноготком по
часикам, как надсмотрщица в концлагере…»
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вилора покачала головой. Злые бабы, завистливые. Пухов – шут гороховый, а
вот муж Еве, действительно не по слабым зубам, потому и ходит налево. От такого
фавна никто не откажется. Это определенный тип мужчин, обаяющих женщин на
подсознательном уровне, но всѐ равно одна из них для него важнее. Почему?
Интересная мысль, надо записать в дневнике. С такими баловнями судьбы, как
Шубина, тягаться трудно, а теперь она еще и возомнит себя писательницей. Чтобы
такую затмить, надо совершить что-нибудь нестандартное, не каждому доступное.
Например, защитить диссертацию на звание кандидата филологических, а не каких-то
там примитивных педагогических наук, да не в убогом Библиотечном институте, а в
МГУ и уйти туда преподавать. Надоело киснуть в этом сером журнале. Данные у меня
есть, значит, главное - очень хотеть, а я хочу, хочу так, что готова выпрыгнуть из
собственной кожи. И в конце концов сделаю! Ах, какой силы будет впечатление!
Конечно, Шубина красивая, хотя и странной красотой. Есть в ней что-то
особенное, только непонятно где – снаружи или внутри. Таким всегда чего-то не
хватает. Мечутся, страдают, занимаются самоедством, не замечая счастливых
возможностей. Вот и сейчас - здоровенный перс у иллюминатора откровенно на нее
пялится, а она внимания не обращает, разбирает мои каракули. Мужики всех рангов и
калибров – даже наш безногий Падлик - смотрят на нее с вожделением, а она
зациклилась на своем хирурге и ноет, что он ей изменяет. Нашла повод для страданий!
Что значит вообще – измена? Понятие, которое родилось в изуродованных
цивилизацией мозгах. У Фрейда сказано: всѐ, что человек испытывает, оправдано
физическим и социальным развитием, а значит нормально, или, как принято говорить,
законно. Не нужно подавлять природные инстинкты. Ограничивать себя сознательно
имеет смысл только для того, чтобы направить сексуальную энергию в творчество. И
когда меня распирает, я балуюсь эссе. Пока это слабо.
Еву устраивает лишь
признание коллег по работе, меня - нет. Писатель, профессия публичная, как актер или
музыкант, тут нельзя быть одним из многих, только первым. Шубина пишет средне,
но иногда пробирает до слез. Что это - спекуляция на теме? Или надо согласиться с
Машкой, что ум и талант – категории разного порядка. Значит, я всего лишь умна?
Интересно, Ева, действительно, видит во мне родственную душу или просто
ищет, с кем обсудить свои неурядицы? Умные советуют: пытайся представить, что
говорит о тебе враг, но не стремись знать, что думает о тебе твой друг. Шубина мне
нравится, пусть даже как антипод. Хотелось бы верить, что я по-настоящему ей нужна.
Подруга, не способная на предательство, дорогого стоит. Машка, конечно,
органически мне ближе, но она пока ничего собой не представляет, маленькая, к
тому же с нездоровым воображением, которое еще неизвестно куда заведет.
Убаюканная собственными мыслями, размеренным гулом турбин и теплом
чужого душистого платка, Вилора не заметила, как заснула. Очнулась от голоса
стюардессы, предлагавшей пристегнуть ремни. Самолет шел на посадку в Душенбе.
Ева и таджик о чем-то оживленно беседовали, желтая тетрадь сиротливо лежала на
откидном столике. Значит, вместо того, чтобы читать, она четыре часа трепалась с
мужиком. Досадно, но предсказуемо.
- Ты славно отдохнула! – Шубина живо обернулась к подруге, заворочавшейся
в своем кресле, и кивнула в сторону сочинения, предваряя возможный вопрос: - Скажу,
когда дочитаю до конца.
- А вы, я смотрю, пользуетесь успехом у нацэлиты, - не без иронии шепнула
Лора. – Вас на минутку нельзя оставить. Кто он?
- Касым Камалов. Шишка из министерства культуры, - так же тихо ответила
Ева.
- Надеюсь, она у них есть, не то мы зря рисковали жизнями, летя по небу на этой
железной кровати.
Сосед любезно предложил:
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Меня встречает машина. Я довезу вас до места.
- Нет, нет! – забеспокоилась Ева, стыдливо вспомнив о пустых чемоданах под
яблоки. – Нам еще нужно получить багаж. Это долго.
- Багаж? – удивился Камалов.
- Ну, да, - пришла на помощь подруге Вилора. – Везем профессиональную
литературу.
- Какая гостиница?
- «Интурист».
- Хорошо. Я позвоню. Надо же показать вам мою страну.
Женщины переглянулись: страна у нас одна - СССР. Сепаратист? Этого еще не
хватало.
Весь следующий день прошел в хлопотах: посещение Центральной научнотехнической библиотеки, а заодно медицинской и сельскохозяйственной, знакомство с
сотрудниками и представителями местного корпункта,
составление сценария
читательской конференции, распределение ролей. Голова гудела от разницы во
времени,
обилия информации и новых впечатлений, ноги – от пройденных
расстояний. К вечеру подруги так устали, что в одежде завалились на кровати,
собираясь попить чаю в номере, но тут позвонил Камалов - пригласил в ресторан.
Вилора оживилась, Ева пыталась сопротивляться. Ей хотелось отдохнуть: всетаки это она будет выступать на конференции и отвечать на вопросы. К тому же
Камалов безотчетно ее смущал.
- Он большой и страшный.
Касым на самом деле был некрасив, почти уродлив, но той южной
некрасивостью, которая не портит мужчину, а только беззастенчиво обнажает
сексуальность.
Лора зашипела:
- Пусть дядечка тряхнѐт мошной. Если объект вам не нравится, могу принять
огонь на себя. Он вполне цивилизован, плов пальцами не ест, об волосы их не
вытирает, открыто не рыгает. Обещал продемонстрировать местные красоты. В концеконцов, мы же не дрыхнуть сюда приехали!
Камалов ждал их в отдельном кабинете за тряпичной занавеской с восточным
орнаментом. Поднявшись навстречу, невозмутимо проигнорировал рыжую подружку
и поцеловал руку Еве:
- Отчего такая грустная?
Вилора легко и быстро опередила Шубину, казалось, будто фраза только сейчас
родилась в ее уме:
- Счастлив лишь тот, кто постиг тайную суть вещей. А мы по молодости лет
еще не успели.
Ева сразу поняла, что это цитата, но, конечно, не могла вспомнить чья. Она
устала, была раздосадована и ела молча.
- Нет никакого счастья, - сказал Касым. - Есть лишь миг удовольствия.
- Счастье - понятие очень глубокое. Загляните в словарь! - не унималась
Вилора.
Касым с трудом сдерживал злость:
бойкая девица, надеясь поразить его
образованностью, мешает установить доверительные отношения с женщиной,
которой он намерен добиться.
- Мы заражены вирусом всѐ обобщать, всему давать определение, чтобы
закрепить ускользающее. Но слова бессильны, - вздохнул он, как учитель, уставший от
тупости ученика.
Однако Вилора в течение всего ужина продолжала слегка покалывать
собеседника и делать иронические замечания. Когда она вышла в туалетную комнату,
Камалов спросил:
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Нельзя ли отправить юное дарование спать?
- Она вам не нравится? – искренне удивилась Ева.
- Мне нравитесь вы. Я привык концентрироваться на главной задаче.
Ева посмотрела мужчине в глаза и, увидев там подтверждение своей догадке,
сказала:
- Мне жаль, но у вас нет ни малейшего шанса.
- Поживем – увидим.
- Знаете русские пословицы?
- Мы все получили советское воспитание. Когда летите в Ташкент?
- Послезавтра. Завтра утром конференция здесь.
- Значит днем я повезу вас на Нурекскую ГЭС искусственное море,
разлившееся среди гор. Ничего подобного вы нигде в мире не увидите. Надеюсь, это
сильное впечатление сделает вас добрее ко мне. Там есть база отдыха. Покатаемся на
моторном катере, пообедаем на острове, вы хорошо проведете время. В конце концов,
я за вас отвечаю по линии культуры.
- Мне, право, неловко, - смутилась Ева. – Ваши личные инициативы и
внимание переходят заданные
пределы. Мы слишком маленькие люди, чтобы
министерство о нас так пеклось.
Касым ответил не сразу, словно сомневался – говорить или нет. Наконец,
решился.
- Я давно заметил:
русские интеллигенты страдают комплексом
неполноценности,
что произрастает из чувства вины, не совсем оправданного.
Большой народ всегда виноват перед малым, который подчинил, но он принес ему
цивилизацию, а пробуждение самосознания чревато возрождением национализма. На
самом деле, вы должны не руку мне для поцелуя протягивать, а туфлю. Огромное и
пестрое пространство не способно бесконечно
держаться на идее равенства и
справедливости – это принципы слабого. Большие империи, где население живет
плохо, могут опираться лишь на силу. Восток любит силу, он не просто признает ее,
как другие, а любит. Полезно знать: если силу долго показывают издалека, но не
применяют, она превращается в слабость. К тому же ваши мужчины мало уважают
себя, а женщины, напротив, много о себе думают, поэтому рождаемость падает, народ
стареет и время его существования приближается к критической черте. Прибавьте
плохую наследственность из-за употребления алкоголя и падения нравов, атеизм,
революцию, войну и репрессии, уничтожившие генофонд нации. Кирдык державе? А?
Таджик громко захохотал: зачем сдерживаться, когда всѐ сказано.
Поворот беседы Еве не понравился. Подобные вещи открыто и с
малознакомыми людьми обсуждать не принято. Возможно, этот человек стукач, хотя
здравый смысл в его словах присутствует. Кажется, как может распасться огромное и
прочное государство? Но существует же в науке такое понятие, как оптимальная
величина системы, превысив которую, объект становится неустойчивым. По разным
причинам большие государства дробятся на части, чтобы, возможно, когда-нибудь
соединиться в другом раскладе, на ином уровне. И вот ведь разъехалась же по швам ее
семейная жизнь, а будь Ева восточной женщиной с менталитетом подчинения,
ничего похожего не случилось бы. Завышенное самосознание
провоцирует
самодостаточность, порой мнимую.
На всякий случай она сказала:
- Я не знаток истории, сфера моих интересов ограничивается библиотечным
делом.
Но Вилора, которая возвратилась во время монолога Камалова и возбужденно
слушала, бросилась уточнять:
- И чем же, вы думаете, это может кончиться?
- Для вас – распадом страны.
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Не слабо. А для вас?
- Поиском своего пути.
- Надеюсь, вы не пророк.
- С какой стороны посмотреть, - засмеялся Касым. – Восток, как у вас говорят,
дело тонкое, тут во все времена водилось много прозорливцев.
Вечером подруги живо обсуждали – ехать или не ехать неизвестно куда с этим
националистом - и в конце концов решили, что умнее будет ехать, но вести себя
осмотрительно.
Во время конференции заведующая библиотекой, поглядывая на часы,
несколько раз куда-то звонила, и Ева решила, что, конечно, Камалову, у него везде свои
люди. Когда московские гостьи вышли из здания, он, действительно, уже ждал их в
машине. Времени терять не стали и без проволочек отбыли к месту назначения, решив
перекусить по дороге. Через полсотни километров,
в маленьком придорожном
духане, Касым расплачивался за заказ, а шофер, молодой и шустрый, подозрительно
черными, скорее всего немытыми, руками, достал из багажника бутылку армянского
коньяка, разлил ароматную жидкость по граненым стаканам, принес шашлык на
шампурах и пиалы с кумысом.
- А лошадиное молоко зачем? – удивилась Вилора.
Шофер считал, что постиг нравы русских:
- Запивать спиртное. Вы же всегда запиваете.
- Кумысом?! Сурово! Вы тут, в Таджикистане, нас что, совсем не любите? воскликнула Лора, состроив гримаску, а Ева спросила Касыма:
- Может, мы вам чем-то насолили?
- Если только тем, что в девятнадцатьм веке присоединили Среднеазиатские
ханства к Российской империи.
Шубина пить отказалась наотрез, а Вилора, забыв об обещанной
осмотрительности, хлебнула лишку и, возбудившись, всю дорогу на заднем сидении
поучала начальницу, как правильно обращаться с сильным полом.
- Имеете вы виды на мужчину или нет, не следует его сразу отвергать. Никто не
знает, что будет завтра. Нужно выглядеть доброй, чувствительной и скромной, это
действует безотказно даже на явных грубиянов. Ни в коем случае нельзя быть
искренней, всѐ равно никто не оценит. Искренность выглядит жалко и убивает
загадку в женщине. Надо врать. Неважно что, главное - красиво. Оставить по себе
яркое впечатление – задача-минимум, максимум – сделать из властелина раба…
Ева слушала свою юную наставницу не без внутренней иронии, размытой
сонливостью. Однообразный пейзаж
за окном, усиливал
чувство усталости,
накопившейся за первые три дня командировки. Утомила не столько организационная
суета, сколько постоянное напряжение от необходимости общаться и разговаривать с
Камаловым, человеком неясным, который, возможно, расставил силки, не важно какие
- любовные или политические. Хотя в последнее она слабо верила. Увидел, что мы не
тянем на провокаторов, ну и позволил себе сболтнуть лишнего. Непонятно, почему
она сразу не пресекла странное знакомство и продолжала маяться неопределенностью.
На место приехали поздно, в полной темноте. Было неожиданно холодно.
Темно-желтые, подслеповатые окна единственного в округе домика смотрели в
пустоту. Встречал хозяин, низко кланялся Камалову, говорили на своем языке. Ева
чувствовала неловкость – ей в голову не приходило, что ехать так далеко и придется
ночевать у незнакомых людей. В помещении стояла тишина, только две, повязанные
платками до бровей, женщины, старая и молодая, шурша босыми пятками, сновали по
комнате, большую часть которой занимала невысокая эстрада, покрытая коврами и
окруженная застекленными шкафами. В шкафах аккуратными штабелями лежали
многочисленные цветные подушки и шелковые стеганые одеяла. Женщины вынимали
их и бросали на пол – возвышение служило семейной кроватью, которую хозяева
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
благородно уступили гостям. Сделав свою работу, женщины молча поклонились и
ушли. Подруги остались наедине с Камаловым.
- И что теперь? - в полном недоумении спросила шокированная Ева.
- Больше спать негде, - спокойно ответил Касым. - Погасим свет, и я лягу
направо, а вы – налево. Шофер переночует в машине.
- Похлеще, чем коньячок с кумысом, - прокомментировала Вилора и глупо
хихикнула.
Ева поняла, что вариантов нет, но не удержалась от вопроса:
- Что подумают эти женщины?
- Они не привыкли думать, - серьезно ответил Камалов. – Слышали, что приехали
москвички, а им все можно. Вы для них инопланетяне.
- А вы?
- А я – начальник. Я вне обсуждения. Как бог. На данном отрезке времени наместник Аллаха на Земле.
Свет потушили. Вилора завернулась в одно из одеял и, подкатываясь под бок к
подруге, зашептала:
- Ну, Ева Егоровна, с вами становится опасно - вы притягиваете Высшие Силы.
Если этот деревянный эшафот можно назвать кроватью, то мы спим в одной постели с
пророком Магометом, а таджички за стенкой умирают от зависти. Может, перебраться
на другую сторону? Уж лучше грешной быть, чем грешной слыть, - привычно выдала она
любимую цитату.
Ева улыбнулась:
- Спи. Только в Москве не проговорись Кириллу Николаевичу. Он не поймет.
- И не только он.
Утром Лора проснулась первой, потянулась, скорчила кислую мину:- Всѐ-таки
непривычно спать на полу. Такое впечатление, что мою ауру изрядно помяли.
Завтракали вместе с многочисленным семейством, сидя на полу вокруг большой
плоской миски с пресной рисовой кашей. Взрослые и дети – каждый черпал еду своей
ложкой в полном молчании. Ева есть не стала, только прихлебнула зеленого несладкого
чаю и пошла к озеру.
Касым не преувеличивал: такой красоты она прежде не видела. До самого
горизонта в зеркале воды, застывшей между скалами, отражалось синее, без единого
облачка небо, и потому казалось, что оно тут, внизу, а вода там, наверху. Большие и
малые гладкие камни - незатопленные до конца горные вершины - придавали ландшафту
оттенок ирреальности. Ради этой картины стоило тащиться в такую даль непонятно с кем
и терпеть временные неудобства.
Шофер, босой, в длинных широких трусах, бросил на корму лодки двух
трепыхавшихся рыжих петухов со связанными ногами и завел мотор. Пассажиры заняли
места, катер заревел, как раненный динозавр, и взрезал гладкую поверхность озера,
словно ножницами. Берега уже не было видно, когда они высадились на голом камне
шагов двадцать-тридцать в длину и еще меньше – в ширину. По центру, в естественном
углублении, стоял на кучке дров небольшой широкий казан с плоской крышкой. Касым
налил в него из канистры хлопкового масла и начал разводить огонь, а шофер в
мгновение ока отсек головы несчастным петухам и принялся обдирать перья вместе с
кожей.
Горожанка Вилора с любопытством наблюдала за незнакомым процессом, Ева
отвела глаза: всеядные не имеют права называть убийство животных жестокостью, оно
узаконено, однако смотреть неприятно. Магазинные замороженные куры были товаром и
не вызывали у нее жалости, а эти казались невинными жертвами. Она пошла на другую
сторону крошечного острова, осторожно спустилась к самой кромке воды и присела на
корточки. Вода была неестественно прозрачной, далеко внизу - пугающе темной и даже
на взгляд холодной. Ева осторожно провела по поверхности ладонью и почувствовала
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
субстанцию такой плотности, будто прикоснулась к стеклу. Ни рыб, ни растений. Мертвое
безмолвие.
Момент вневременья был настолько отчетлив и всеобъемлющ, что хотелось
раствориться в нем, прыгнуть в озеро и уйти на глубину, где, наверняка, можно каким-то
образом дышать и легко переносить с места на место свое почти невесомое тело, плавно
взмахивая руками как крыльями. Глубина казалась такой значительной, что, возможно, в
ней жил Бог. Глубина манила. Ева с трудом подавила в себе соблазн нырнуть вниз
навсегда.
Как чудесен и таинствен этот мир! Зачем ему человек, который хочет распороть
прекрасной кукле живот и посмотреть, что внутри?
Ева долго сидела одна, наслаждаясь покоем и сладким чувством принадлежности
самой себе и никому более. Миг одиночества, которое не пугает, а влечѐт обещанием
благодати. Мысли постепенно ушли, и она почти не ощущала себя. Ни желаний, ни
волнений, ничего, что обязывает кем-то быть. Время сплющилось и остановилось.
Гармония находилась где-то совсем близко.
С другого конца острова едва доносились приглушенные звуки - Вилора лениво
флиртовала с шофером, потрескивали дрова в костре. Единственные знаки прошлой
жизни. Они не мешали, хотя и напоминали о неизбежном возвращении, о том, что всѐ
кончается, даже плохое, а уж тем более хорошее, чтобы уступить место новому плохому
и новому хорошему.
«В том месте пространства, где я умру, образуется пустота. Интересно, чем
заполнит ее время?» - подумала Ева. Неслышно подошел Касым, присел рядом и тоже
стал глядеть в воду. "Спасибо, что так долго не мешал. Нормальный мужик, никакой не
стукач. Тактичный событий не торопит, как бы предлагая ей убедиться в его
достоинствах и
принять взвешенное решение." Это импонировало и забавляло
одновременно. Ева улыбнулась про себя: "он думает - далеко от дома, лето, непривычная
обстановка, красота природы, случайная встреча и безболезненное расставание. Ах,
милый, удовольствия без боли не бывает! Это я уже крепко усвоила."
Оттуда, где в хлопковом масле варился казненный петух, тянуло дымком и
незнакомыми специями. Камалов сидел тихо, но тут вдруг Вилора закричала капризным
голосом:
- Ева Егоровна! Хватит созерцать!
Заедим духовный голод свежатинкой потаджикски. А если еще и выпить – жизнь сделается вполне осмысленной. К столу, к столу,
то бишь к котлу!
Благодать схлопнулась, как звездное вещество. Словно порвались невидимые
струны и музыка жизни распалась на отдельные нестройные звуки. Касым молча подал
Еве руку, и они пошли в сторону костра.
Приготовленное блюдо оказалось необычным на вкус и очень сочным.
- Почему не курица, она нежнее.? – поинтересовалась Вилора, прожѐвывая
обжигающее рот мясо.
- Куриц мы бережем. От них можно иметь много других удовольствий, которых
нельзя получить с помощью петуха, - ответил Касим, наклонившись к рыжей девице и
ясно показывая, что двусмысленные слова - только для нее.
Та хотела ответить нахальному Эзопу что-нибудь ядовитое, но раздумала: все-таки
организовал замечательное путешествие да еще есть надежда, что соблазнит Еву, а то в
Москве опять начнутся терзания и разговоры об одном и том же.
На обратном пути Вилора села рядом с водителем и всю дорогу пыталась на слух
определить обстановку за спиной, но хорошо выдрессированный шофер
включил
радио.
Касым прикрыл узкие глаза. Время, предоставленное случаем, истекало. Теперь
или никогда. Если удача улыбнется, приятное знакомство продолжится – командировку
в Москву на его уровне организовать несложно. Касым погладил пальцами щеку
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
женщины, она посмотрела вопросительно, и тогда он потянулся, чтобы поцеловать. Ева
отвернулась.
- Не надо.
Ей было неловко, и слова прозвучали мягко, даже с извинительной интонацией.
Камалов часто слышал подобное. На самом деле эти слова могли означать что угодно «подожди», или «не здесь», или даже «надо», поэтому он развернулся к ней всем
телом и опять наклонился.
Ева резко отстранилась, не представляя, что в таких
случаях надо делать, спросила:
- У вас есть жена?
- У меня есть всѐ, кроме тебя, - ответил он нежным шепотом, стараясь не
разрушить интимность момента. - Поедем в мой загородный дом.
Теперь она ответила очень определенно, даже строго:
- Исключено. Мы уже говорили об этом.
Касым выпрямился и повѐл могучей шеей, словно внезапно онемевшей. Это
был единственный жест, выдававший досаду.
- Странный вы народ, женщины, никогда не делаете сразу, чего хотите. Потом
будешь жалеть.
- Сомневаюсь, - сказала Ева и подумала, что да, будет, как только узнает об
очередном похождении Шубина. К тому же мужчина ей нравился, но этого мало,
чтобы позволить трогать или даже целовать себя.
- Что тебя смущает?
- Я не сумею объяснить.
Она придумала бы ответ получше, но нужно время. Это у Вилоры ум быстрый,
как компьютер, а у нее программа зависает.
- Боишься ревнивого мужа? – предположил Касым. – Он не узнает. Хочешь, мы
больше не увидимся.
- Но я уже не смогу вас забыть.
Мужчина откинулся на кожаные подушки. Бросил почти презрительно:
- И напрасно. Это же всѐ несерьезно.
Таджик ничего не понимал. Ева уточнила:
- Я, я буду помнить свой стыд. А если это пустое, необязательное, если может
быть, а может не быть, то зачем?
Камалов усмехнулся своей ошибке: есть тип незрелых женщин, которые
любовным ласкам предпочитают интеллектуальную болтовню. Впрочем, он приятно
провел выходной.
- Наивный вопрос. Чтобы получать удовольствие. Иначе какой резон делать
карьеру, зарабатывать деньги, вообще - жить?
- Неужели смысл жизни так чудовищно прост? Секс как оправдание божьего
замысла... С такой своеобразной трактовкой я еще не сталкивалась.
- Не нужно смешивать философию и секс. И не придавайте сексу такую
пугающе значимость. Важен лишь сам процесс. Свободная любовь обеспечивает
совсем другое качество жизни, жизни для радости, а не для страданий и проблем. Вы к
ней не готовы. Закроем тему. Утром мой шофер отвезет вас в аэропорт. Когда рейс?
- Не беспокойтесь. Такси заказано.
Расстались холодно. Пока Камалов ловко вынимал из машины грузное тело,
Ева смотрела на его большие ноги в дорогих черных ботинках, в начале путешествия
блестевших, как зеркало, а теперь покрытых пылью, и внезапно испытала грусть, для
которой, казалось, не было никакой очевидной причины. Кроме той, что это время
ушло безвозвратно и никогда не повторится, даже если приехать сюда еще хоть
десять раз.
Измена - не великая плата за свободу совершать поступки. Но получит ли она
желаемое, переступив черту? Почему она живет и делает так, а не иначе? Потому что
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
она такая, или потому, что так принято? Но кем принято, когда, и отчего другие
должны служить ей указом? Сегодня никто не указывал - запрет сидел где-то внутри и
неизвестно откуда взялся.
В гостинице Ева сообщила подруге:
- Я отказалась лечь с ним, а он оскорбился, словно я нарушила союзную
конституцию.
- Чего же вы хотите: так старался - и мимо. А я надеялась, вы всю дорогу
целовались.
- Нет. Разговаривали, - сказала Ева и отвернулась, чтобы скрыть
замешательство.
- Напрасно. «Друг мой, бессильны слова, одни поцелуи всесильны».
Ева погасила свет и, думая о Камалове, спросила темноту:
- Зачем мы устроены так, что ищем смысла жизни, вместо того, чтобы просто
жить?
Вопрос был риторическим, и Вилора оставила его без комментариев.
В Ташкенте конференция планировалась среди преподавателей и студентов
Института культуры. Ректор и проректор - два пузатых бая в цивильных костюмах –
дали столичным дамам короткую аудиенцию,
поручили своим подручным
организовать необходимую читательскую аудиторию и откланялись. Подруг поселили
не в «Интуристе», а в обычной гостинице с ржавой довоенной сантехникой, где по
коридору шныряли фольклорные узбеки в засаленных халатах с чайниками, всю
ночь кто-то дергал хлипкую дверь, а Ева думала, что бы сказал Шубин, если бы мог
представить, где она находится. Наметились полтора пустых дня. Погуляв пару часов
по старому городу и купив на Алайском рынке килограмм экзотического для
москвичей дамского пальчика, Ева позвонила в республиканскую медицинскую
библиотеку и попросила, чтобы кто-нибудь из библиотекарей Самарканда показал им
городские достопримечательности.
- Мы летим в Самарканд? - удивилась Вилора. – Ну, вы, начальница, и
авантюристка!
Ева засмеялась:
- Есть немного. Когда уезжаю из дома. Моя домашняя лягушачья кожа здесь не
годится, и я ее меняю.
- А вдруг не успеем вернуться?
- Туда маленьким самолетиком всего двадцать минут лѐту. Билеты в рабочий
день купить не проблема, а обратные там достанем.
Летели
низко и
медленно, словно на воздушном шаре, но когда солнце
прогрело прохладный утренний
воздух, началась болтанка.
Вилора в испуге
зажмурилась.
- Кстати, - сказала Шубина, чтобы ее отвлечь, - о твоем эссе. Признаюсь, для
меня новость, что тема еврейства тебя волнует. Что ты хочешь в ней открыть? Чего
ищешь? Самоутверждения, тщеславия, удовлетворения, мести, справедливости? Есть
огурцы, помидоры, картофель, ты любишь яблоки, я виноград. Нет ни одного лучше
другого. Зачем Иисусу или Пастернаку национальность? Им достаточно разомкнуть
уста, чтобы в наши сердца проник нездешний свет.
- Тогда с какой стати в вашем рассказе «Ошибка» Женщина еврейка?
- Просто так. Как и всѐ – по наитию.
- Вот-вот. Вы искали для героини какое-то отрицательное качество, за которое
Пилот не мог бы ее любить. Могли написать «уродка» или, что у нее СПИД, а
написали «еврейка».
Ева смутилась. Не на уровне логических рассуждений, а в окружающей жизни
проблема все-таки существовала. С детства она слышала, как родители говорили о евреях
со скрытым презрением: после нашумевших расстрелов командармов Тухачевского,
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Якира, Уборевича в 37-м году в армии на командных должностях евреев практически не
осталось и антисемитизм среди военных был распространен достаточно широко. Шубин
тоже любил говорить, что евреев везде слишком много, во много раз больше, чем
полагается в процентном отношении к населению страны, они расселись у самого края
сладкого пирога. Казалось неловким, даже стыдным объяснить мужу, что она этого
соображения не разделяет, то есть, в процентах, наверное, так и есть, ну и что? А теперь
еще Лора!
- Да ничего такого я не думала, - повторила Шубина и начала краснеть.
- Тем хуже. Это генетика.
- Напрасно ты подозреваешь меня в скрытом антисемитизме. Мне совершенно все
равно, кто ты. Но не надо затыкать мне рот. И забудьте вы все вообще о своих
национальностях!
- Это утопия. Этого не будет никогда.
- Но почему, почему? Если я могу, то и другие тоже! - воскликнула Шубина с
некоторым раздражением
- Потому что интересы личности и народа не совпадают.
Ева устала спорить.
- Хорошо. Я русская и мне это нравится, тебе нравиться быть еврейкой – будь.
- Я считаю себя еврейкой именно потому, что быть ею не хочу. Но я так родилась.
Вам не понять. Вы большой народ на своей земле.
- Все исторические ситуации преходящи. Великое и малое меняются местами во
времени.
- И в чем же тогда ошибка? В том, что Пилот полюбил еврейку, а она, в свою
очередь, не догадывалась, что любовь есть зло?
- Откуда мне знать? Истинная любовь не может быть злом. Но у каждой любви
своя история. Жизнь любого из нас есть история любовей, а если их не было, то не было и
жизни.
Вилора задумалась, потом произнесла:
- А можно вам дать совет? Чисто литературный.
- Валяй, - бросила Ева, не находя лучшего тона, чем шуточный.
- Перестаньте в своих сочинениях разыгрывать драму собственной души. От этого
все главные героини похожи друг на друга и схематичны. Они – носители идей, а не
выражение характеров. Вы не обиделись?
- Я в восторге! – произнесла Ева с сарказмом. - Почему ты не пишешь сама? Такая
умная!
- Потому и не пишу.
Самолетик приземлился так же легко, как взлетел. В Самарканде на выходе с
летного поля маленький человечек с коричневым от южного солнца лицом, чтобы не
затеряться в толпе встречающих, выпрыгивал из разношенных парусиновых туфель и с
воодушевлением выкрикивал:
- Шубина! Шубина!
Директор библиотеки медицинского училища Эпштейн, был узбек и еврей в одном
лице, и обе эти ипостаси, одинаково ярко выраженные, делали его облик неповторимым.
Одетый в видавший виды полотняный костюм и дешевую капроновую шляпу с мелким
вентиляционными дырочками, он приехал на раздолбанном «Запорожце» первого
выпуска, за рулем которого сидел юноша невероятной красоты, по-восточному
молчаливый и невозмутимый.
- Мне поручили обеспечить вам приятные впечатления о нашем городе, воскликнул Эпштейн и облобызал молодых женщин как родных дочерей.
Первым долгом он
заботливо накормил
их в студенческой столовой
непритязательным обедом с обязательным компотом на третье, а потом сам провел по
всем памятникам, музеям, мавзолеям, мечетям и архитектурным ансамблям – в
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
молодости он работал гидом и знал много интересного. От блеска бирюзовых куполов и
неповторимости изысканных орнаментов захватывало дух. Эпштейн не поленился
доставить столичных гостей за город, на развалины знаменитой обсерватории, где
принялся горячо доказывать, что Улугбек был не таджиком, а узбеком, потому что жил и
работал на здешней земле.
Старый спор – какому народу принадлежат великие люди – никогда не кончается.
- Хотите поделить прошлое. А зачем? - заметила Ева. – Прошлое одно на всех, как
время и пространство. Так же лучше. Разъединять больно и неконструктивно.
- А объединять больно, но приятно? – мимолетно усмехнулся Эпштейн.
- В 15 веке Самаркандское ханство вообще было самостоятельным, - поддержала
подругу Вилора.
Добровольный гид хитро улыбнулся:
- Внук Тимура говорил на узбекском языке, который относится к тюркским, а
таджикский – к иранской группе индоевропейских. Улугбек – наш!
Обратных билетов
в кассе, конечно, не было. Эпштейн подкатил к зданию
исполкома КПСС и на час застрял внутри. Машина целый день калилась на солнце, и
пассажирки чувствовали себя внутри, как в консервной банке, брошенной в мартеновскую
печь на переплавку. Они стонали и обмахивались газетой, у парня за рулем на сиреневой
рубашке темнели огромные влажные круги. В полной невозмутимости он откинул голову
на спинку сидения и, похоже, дремал.
Подруги вышли из «Запорожца» и хотя тени не нашли, но дышать стало немного
легче.
- Вы куда это, Ева Егоровна, всѐ время смотрите? – с ехидцей спросила Лора.
- У него такое умиротворенное лицо. Как у индийского бога.
- О, опять?! Умоляю, оставьте богов в покое - в конце концов это плохо кончится.
- Я не могу отвести от него глаз. Даже пятна пота подмышками впервые меня не
отталкивают.
- Это становится неприличным, - сказала Лора. – Но, надо отдать должное, вы
долго держалась. Однако, где же наш Сусанин? Боюсь, мы навсегда останемся среди
чужих мусульманских святынь. Я предупреждала.
Ева, с ее опытом командированного, исколесившего пол Союза, не волновалась.
- В маленьких городах все местные вопросы решаемы.
Действительно, вскоре появился Эпштейн, восторженно размахивая в воздухе
обрывком мятой бумажки, открывавшей ее обладателю неограниченные возможности. До
отправления рейса оставалось полчаса, но добряк заехал на рынок и вручил каждой
подопечной большой бумажный кулек с дарами Востока, увенчанный огромным
плюмажем из зеленого лука и чеснока. Все это он покупал на свои деньги, как ни
сопротивлялись гостьи, и заставил шофера донести подарки до самолетного трапа.
Когда они обернулись, чтобы помахать рукой своему душевному проводнику, то увидели,
что старик плачет, а парень в сиреневой рубашке улыбается, сверкая безупречными
зубами. Ева застыла у входа в самолет.
- Очнитесь, - с притворной строгостью сказала Лора.
- Не могу, - возразила Ева. – Я подобной красоты не видела и никогда больше не
увижу.
- Видели, но не осознавали. О! У вас даже глаза на мокром месте!
- Это к нему не относится. Меня растрогал Эпштейн. Я мечтала о таком отце.
- Бросьте! Просто вы наконец созрели. Еще немного и кролик упадет в пасть удава.
«Кажется, на этот раз Чехов», - с внезапной неприязнью подумала Ева.
Глава 9
Желтая тетрадь
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В Москве, выбрав свободный вечер, Ева перевернула клеенчатую тетрадь вверх
ногами и прочла:
Свободное эссе
"Я
мало знаю о своем народе, но до зуда хочется, пусть схематично,
разобраться, что к чему, разложить по полкам хотя бы ту труху, что уже есть в голове.
Почитать нечего. Да я специально этим и не занималась – нужно лезть глубоко в
архивы, к которым полагается получить доступ. Да кто ж мне его даст? В нашей стране
национальный вопрос – тайна мадридского двора. Но кое-что удалось накопать,
главным образом во вторичных источниках, так что за точность не ручаюсь. С этими
своими смехотворными однобокими знаниями я еще стараюсь быть объективной.
Философы и просто умные люди постарше меня утверждают, что объективности не
существует по определению, значит нет и истины как объективного содержания
человеческого познания. Действительно, есть ли в мире что-нибудь сомнительнее
истины? Прежде всего, истин много, как бесчисленно число объектов познания. Кроме
того, истина никогда не приходит к нам голой, не прикрытой иронией, не разбавленной
сомнениями, не приправленной случаями из личной жизни. Истина интересна как
объект философии, в реальности от нее мало проку.
Но всякий человек имеет право на мысль, не я одна задумываюсь над вечными
вопросами, и каждый судит о них, как умеет, исходя из конкретного опыта. Понимаю,
что выскажу немало глупостей и никогда не буду правильно понята всеми сторонами.
Впрочем, это дневник, и судий у меня, кроме собственной совести, нет.
Начнем, пожалуй.
То, что устройство мира продумано плохо, с этим уже давно никто не спорит.
Люди приходят в него с изначально неравными возможностями, что в значительной
степени предопределяет их дальнейшую судьбу. Дети рождаются у миллионеров, у
немытых цыган-попрошаек, у интеллектуалов
и сильно пьющих дворников. От
природы дети бывают красивыми, глупыми, талантливыми, больными и уродливыми.
Меня угораздило появиться на свет еврейкой в России.
Это не лучший, но и не худший вариант: по сравнению с Европой или арабским
Востоком антисемитизм здесь всегда проявлялся умеренно. Впрочем, любая оценка
национальной
ситуации в большой степени зависит от того, на чьей стороне
наблюдатель. Во мне нет ни гордости, ни сожаления в связи со случившимся еврейством,
скорее всего я просто выдумываю интересную для размышлений проблему. Впрочем,
подспудно ощущаю замороженную во времени угрозу, поскольку живу внутри большой
нации, которая стремится переварить любую возможную пищу, чтобы поддержать свой
размер. А уж способы бывают самые разные – от геноцида до льгот.
Меня лично как еврейку никто пока не задевал. Я всегда подшучиваю над своими
еврейскими корнями, тем более что внешне похожа на русскую маму, а унаследованное
от отца подлинно еврейское чувство юмора – хороший амортизатор на все случаи жизни.
Но проблема обитает в моем подсознании и влезла туда помимо воли. Никакой ум,
никакая ирония не властны над тем, что пришло из глубины веков вместе с током крови.
Меня раздражают «еврейские» анекдоты, в которых евреев выставляют недоумками, или
сетования на то, что телевизионщики, врачи, шахматисты, музыканты и юристы сплошь евреи. А если и так? О чем это говорит? О природных способностях и умении
трудиться. Пока русский спросонья чешет
прямую, как пень, потылицу, еврей уже
делает карьеру или деньги, и за это его обзывают жидом. Интенсивность и изворотливость
не есть органические, а только приобретенные черты характера, обеспечивающие
гонимому возможность выжить среди чужих. А чужие – везде, своей земли нет со времен
Ветхого Завета. Поэтому евреи сверх амбициозны. Чего только стоит заявление
Троцкого: «Россия еще не созрела для того, чтобы ею управлял еврей», хотя во время и
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
после социалистической революции практически так и было и ни к чему хорошему не
привело. России нужна дубинка варягов, которые будут управлять, а не воровать, как
евреи - у русских, а русские - у самих себя.
Еще евреям вменяется в вину два прямо противоположных преступления. Первое что они выдумали Христа. Борхес в «Deutsches Requiem» написал: «Гитлер считал, что
сражается ради одной страны, а сражался во имя всех, даже тех, кого преследовал и
ненавидел. И неважно, что он об этом не догадывался. Это знала его кровь, его воля. Мир
погибал от засилья евреев и порожденного ими недуга – веры в Христа». Талантливо
сформулировано, красиво, черт возьми, ничего не скажешь! Кстати, лично я тоже отнесла
бы изобретение христианства, как и вообще всякую продуманную религиозную систему, к
преступлению против человечества, хотя и по другой причине, не буду ее здесь
рассматривать, поскольку она не в русле темы. (Замечу лишь, что, вообще-то, Гитлер
евреям сильно помог – после него обижать еврея в цивилизованных странах стало
неприличным. Старый закон равновесия сущего – нет худа без добра. Если уж столько
наших полегло, так хоть не бестолку. Кстати, почему эти самодовольные немецкие
бюргеры, не покаялись перед славянами, которых они уничтожили не меньше чем евреев
и так же целенаправленно? Информация к размышлению, как любит выражаться Юлиан
Семенов.)
Второе злодеяние - евреи Христа распяли. Спохватились! Во-первых, не евреи, а
иудеи. Во-вторых, цивилизованные народы сто лет обходятся без Бога, а если и посещают
церковь, то больше по традиции. Россия вообще свои храмы порушила, а священников
истребила и сделала атеизм государственной религией. Не вожди, а вчерашние мужики,
которые ломали шапку перед попами и ручки им умильно целовали, в ажиотаже срывали
кресты с церковных маковок - нашли, наконец, врага нищей жизни. Дозволено
начальством Бога прищучить - значит, не грех! Но при чем тут евреи, которые ни друг
друга, ни своих святынь никогда не предавали? Не имея собственной территории,
государственности, они пережили тысячелетние гонения и остались народом! Второго
такого примера в мировой истории просто нет. Разные там цыгане, берберы – не в счет,
они кочевники, а у последних даже есть ареал, за границы которого кочевья не выходят.
Наверняка неправильно - толковать историю народа вне контекста с его
религией. Но увы, не буду лукавить перед собой - я атеист в такой степени, что даже
чтение Библии навевает на меня скуку, что уж говорить о богословской и теософской
литературе. Я вообще подозреваю, что роль религии в жизни неортодоксальных евреев
сильно преувеличена, в лучшем случае, она тоже всего лишь традиция. Современный
еврей не более религиозен, чем коренной житель любой страны.
Просочившиеся на Русь с запада и частично юго-востока сыны племени
израилева оказались работящими и склонными к хитрости, а если наклевывалась
выгода, то и безжалостными. Эти качества простодушные и туповатые славяне и русы
ни в какие времена не почитали. Евреи освоили специфическую нишу посредников
между покупателями и продавцами. Вроде, нужны, но ни у тех, ни у других энтузиазма
не вызвали. Долгие годы иноверцы с пейсами соблазняли православный люд шинками
и деньгами в долг, имея от властей ряд существенных поблажек, вполне
уравновешивающих наличие черты оседлости. Споили жиды русских и деньги отняли
– три гроша займешь, а четыре отдай! За какой, спрашивается, труд? Деньги в сундуке
лежат, каши не просят. Как тут не осерчать коренному населению?
В массе своей, писал Горький, народ наш подл и завистлив. Хотя отдельные
его представители вполне приличные люди и к евреям относятся без предвзятости.
Кстати, тоже чисто русский феномен: хорошо относиться к конкретному еврею и, пусть
пассивно, но не любить нацию. Например, моя симпатия к Е.Е. первоначально выросла
из того, что для нее китаец так же хорош, как негр, если не делает стилистических
ошибок. Однако некоторые сомнения на этот счет у меня всѐ же есть. С какой целью в
стандартную редакционную карточку автора статьи она включила графу «партийность»
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и «национальность»? Показатель благонадежности, которой никто от нее даже не
требовал? На очередность публикаций или величину авторского гонорара эти данные
никак не влияют, суммировать и представлять их в первый отдел ни разу не просили,
к тому же карточка – не анкета по учету кадров, где за вранье можно залететь на
нары, и каждый волен назвать себя
хоть чукчей. Правда, советские люди
выдрессированы писать лишь то, что зафиксировано в паспорте, ибо неизвестно, чем
завтра обман обернется. И при этом
даже
государственная статистика не
соответствует действительности. На самом деле существует четыре варианта
еврейской паспортной фантазии.
Книговед Арон Яковлевич Черняк еврей по
документам и по обличию. Полукровку Абрама Соломоновича Гершензона русская
мама записала русским, имела право, хотя еврейская фамилия и внешность выдают
его с головой. Леонид Захарович Соколов несмотря на белокурые волосы и голубые
глаза письменно подтвердил свою гордую принадлежность к избранному народу.
Наконец, Иван Иванович Иванов, который и по паспорту числится русским, и облик
имеет вполне среднеевропейский, явившись в
редакцию, дружески кивнул нам
рыжей кучерявой головой и сказал специфически грассируя: «Здгавствуйте, мигые
дамы!» Вообще, менять имена и фамилии – маскарад с 17-го года чрезвычайно
популярный, хотя бессмысленный, как ни поверни. Разве Троцкий благозвучнее, чем
Бронштейн, или Яков Свердлов лучше Янкеля Свердлова?
Мой отец ничего не менял. Сапожниковы, тоже, к примеру, и Коробовы,
фамилия исключительно еврейская, хотя происходит от русского корня и создана по
правилам русской грамматики. Это указывает на то, что наши предки поселились на
данной территории в незапамятные времена и при переписи были учтены под
профессиональными прозвищами. Собственная фамилия, как и фамилии великих, изза частого употребления теряет в нашем сознании связь со словообразующим
предметом. Разве, произнося «Пушкин», вы представляете себе пушку?
То же
«Горький» - не вызывает горечи, с таким же успехом он мог быть сладким или кислым.
Никто не думает, что у Ленина мать Лена, а предки Льва Толстого были пузатыми.
Но какой бы глянец цивилизации не лежал на Киссинджере, ясно, что в его жилах
течет еврейская кровь.
После торжества красного Октября русские евреи вздохнули полной грудью –
наконец-то все гражданские ограничения для них были сняты. Но антисемитизм
законам не подчиняется, он как был, так и остался, даже сделался ожесточеннее, не в
последнюю очередь из-за того, что теперь неевреям приходится соревноваться с
евреями на равных, а это совсем непросто, и победителями чаще всего выходят …
понятно кто. Бытовой антисемитизм в России не умрет никогда, и в этом виновата
только история. Не иначе, как по иронии судьбы, мой отец именно историк, хотя его
правильнее было бы назвать псевдоученым, поскольку он всю жизнь занимался
научным коммунизмом.
Коммунисты на словах евреев не ущемляли, да и не деле им доставалось
затрещин не больше, чем остальным, а во второй половине 20 века опасность уже и
вовсе грозит евреям не со стороны власти, а от растущего русского
националистического, в том числе
православно-монархического
движения,
зародившегося в литературной среде – таковы особенности нашего менталитета.
Достаточно назвать общество «Память».
Умом я признаю абсурдность или, во всяком случае, аморфность еврейской темы
в СССР, которую будут муссировать до тех пор, покуда у нас не возродится якобы давно
загнивший и даже почивший в бозе капитализм. Тогда будет все равно, кто ты по
национальности - определяющим станут деньги. Правда, парадокс в том, что при деньгах
– могу поспорить - окажутся опять-таки евреи. Но до этого времени еще надо дожить. А
пока анекдот. Еврей рассказывает русскому: «Знаменитый венгерский композитор Имре
Кальман родился в бедной еврейской семье и когда стал проявлять способности к музыке,
94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отец купил ему дорогой рояль, а потом отправил учиться в парижскую консерваторию». «Вы же сказали, что он родился в бедной семье!» - «Я сказал – в еврейской». Не все
еврейские анекдоты плохие.
Что касается евреев в России, то здесь всѐ хотя и не просто, но понятно.
Сложнее с тем, кто же евреи есть на самом деле и откуда они взялись, где их родина?
На многих континентах миграция рас и национальностей в
места с хорошими
природными условиями была так велика, длительна и запутана, что в большинстве
случаев бессмысленно сегодня ставить вопрос – кто пришлый, а кто коренной. В
России скифы, славяне, прибалтийские немцы (русы), скандинавы, татары и мордва
так перемешались во времени и пространстве, что создали неразделимую гремучую
смесь. История Израиля уходит в века еще глубже, поэтому нельзя утверждать
сколько-нибудь определенно, кто первый пришел в землю Ханаанскую ( территория
Палестины, Финикии и Сирии) – евреи или палестинцы. А главное – важно ли это? В 13
в. до н.э. Ханаан завоевывают еврейские племена, в 12 в. до н.э. на
побережье
поселились филистимляне ( по древне-еврейски – пелиштим, т.е. палестинцы), а 11 в.
до н.э. на остальной территории создается Израильско-Иудейское царство, которое
потом распалось на два самостоятельных. Палестина входила в состав государств
Ахеменидов, Птолемеев, Селевкидов, Рима, Византии. В 7 в.н.э. ее завоевывают арабы,
в 12 в. – египетские султаны, с 1515 г. она входит в состав Османской империи, с 1917
существует под протекторатом Великобритании, когда в 1947 году по решению ООН
на территории Палестины созданы два государства – еврейское и арабское. Так пишут
историки. Спорить особенно не о чем. Но именно тогда спор и начался.
Библия всѐ запутывает, начиная с того, что исход евреев из Египта (где они
тоже были чужаками, но откуда явились - неизвестно), описанный Моисеем в
Пятикнижии, происходил, по-видимому, в 13 в. до н.э., хотя сам Моисей по
историческим свидетельствам жил в 15 веке, то есть на двести лет раньше. Причем на
нынешнюю территорию евреи пришли не как завоеватели, а как гонимые, ищущие
пристанища, за сорок лет пути из египетского рабства, им ни одно племя
не
разрешило осесть рядом, другие земли они отвергали сами, как мало плодородные, а
арабы взяли и пустили на свою каменистую почву – живите, бедные изгнанники! По
мнению известного математика Фоменко, никаких евреев в современном понимании
до нашей эры не существовало, это не нация, а ранне христианская секта,
образовавшаяся из представителей некоторых этнических групп Средиземноморья, а
ebreo переводится как изгнанный. Причем изгнаны они были за веру, которую блюли в
первозданной чистоте. Значит, евреи пришлые, к тому же неблагодарные - выживают
хозяев или, по меньшей мере, братский народ, принадлежащий, как и евреи, к
семитской расе и имеющий схожие права на эту землю.
Но! Как быть с языком? Язык – не летописец, который всегда толкует текущие
события так, как требуется для его времени (в лучшем случае, как он субъективно их
понимает), а через тысячи лет эти сомнительные свидетельства принимаются учеными
за чистую монету. Язык же лгать не может. Так вот, древнеханаанский язык ближе
всего к древнееврейскому, а единственный живой язык, оставшийся из группы
ханаанских, иврит, на котором сегодня говорят евреи. Для меня это свидетельство
более убедительное, чем все доказательства историков.
И вообще: имеет ли вопрос о еврейском происхождении будущее теперь, с
созданием независимого еврейского государства? Или только прошлое? Если можно
переехать из страны, которую ты по исторической фабуле долгое время называл
родиной, хотя родиной не считал, в ту, которую ты никогда не видел, но родиной
ощущаешь, в чем проблема?
Почему евреи из России едут не в Израиль, а всѐ больше в Америку или в
Германию. В Германию намылился
мой старший и, к сожалению, не слишком
сообразительный,
брат Иосиф. Поверил раскаянию немцев и хочет получить
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
унизительное право жить среди людей, которые полвека назад уничтожали евреев, как
мух. Да пусть евреи едут хоть на острова Фиджи, но, получив немецкое гражданство,
еврей совершил кощунство, словно сделал себе заздравную чару из черепа врага, не
побежденного, а объевшегося цивилизации и умершего от расстройства желудка. Коротка,
визуально коротка, человеческая память. Вспомните уроки истории - гонимые прежде,
будут гонимы снова.
Почему ни один немец не сказал, что лучше бы ему быть испанцем, черногорец не
стремиться стать хорватом, а индус японцем, только еврей способен думать: как же мне
так страшно не повезло, что я родился евреем! Так не лучше ли уже сделаться немцем?
Или
проблема в том, что наши евреи скрытно пестовали в себе чувство
превосходства над русскими, а в Израиле эмигранты из России стали равными среди
последних? Сукин еврейский сын
Борис Хазанов, удалившись на безопасное
расстояние, чтобы не дали в морду, написал: «Шелудивые русские. Русская идея без
антисемитизма – вроде и не русская идея. Душевность русских – универсальный продукт
вроде паюсной икры». (ж-л «Время и мы», 1976, Тель-Авив, 1982, Нью-Йорк). А ведь
сколько лет прожил в России, хряпал эту самую икру и помалкивал, а теперь вырвался на
свободу и отрыгнул помоями! Да не свобода это, всѐ проще: поднесли ведро, пачку
долларов и дали рвотное.
Быть может, проблема в том, что война израильтян с арабами - навеки? А кто
из наших рвется воевать? Но если ты признаешь, что Израиль – родина евреев и сам
еврей, не обязан ли ты вовеки ее защищать!
И всѐ же это частности. Мне кажется, проблема в том, что история никогда не
останавливается, ее тяжелое старое колесо со скрипом поднимает сегодня на высшую
точку мусульманский мир. И евреи избранный народ еще и потому, что в назидание
другим, первыми приняли на себя жгучий плевок ислама. Вроде того, как русские на
собственной шкуре показали всем, что значит большевизм на практике.
Легко рассуждать о прошлом – его можно хоть как-то обозреть и осмыслить,
труднее
о настоящем, от которого еще нужно отойти на некоторое оптическое
расстояние, и совсем невозможно рассуждать о будущем. Там ворожат прорицатели и
лжецы. Поэтому закроем тему. Но под занавес всего два слова.
Пока существуют люди первого, второго, третьего, n-ого мира, разные традиции,
расы и разные боги, несовместимая ментальность и противоположные взгляды на
жизненные ценности, всѐ то, что мы называем безразмерным словом культура, до тех пор
будут процветать национализм, шовинизм, фашизм, антисемитизм, терроризм и прочие
измы, сплетаясь в жуткий запутанный клубок. И хотя я семитка, то есть одной расы с
арабами, и к тому же атеистка, для них главное, что я еврейка, и уже только поэтому враг,
подлежащий физическому уничтожению.
На улицах и в тесных грязных кишлаках Ближнего Востока, во всем мире, где есть
дворик бедной мусульманской семьи, как болезнь, зреет протест. Из-под крышки
гигантского котла пробиваются отдельные струйки пара, но когда рванет по-настоящему,
будет поздно. Евреи это понимают – они битые. Непонимающие спят безмятежно или
вкушают лосося под соусом бешамель.
Конечно, не всѐ совершается так скоро, но в данном случае длина времени не имеет
принципиального значения. Сладкая жизнь наших властителей и блеск золота портят
зрение, и однажды они ослепнут. А все остальные – так они и раньше сидели низко, в
таком узком и темном месте с неприличным названием, что ничего не видели. Их мнения
никто не спрашивал и они разучились задавать вопросы.
Теперь всѐ.
Быть может, я ошибаюсь. Глубоко ошибаюсь. Иначе как счастливым везением
подобную ошибку не назовешь. Был такой старый неприличный анекдот, который
кончался словами: «У моей Сары задеты легкие? Ах, доктор, вы мне льстите»!
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 10
Иллюзия свободы
Самолет из Ташкента прилетал
поздно. В аэропорту
женщин встречал
Шубин. Он стоял в стороне от взволнованной толпы, с независимым видом, по
привычке засунув руки в карманы, однако, увидев жену, оживился, шагнул навстречу,
крепко, чувственно, поцеловал в губы.
- Ева, - прошептал он, - Ева. Я так соскучился…
У нее сладко обмерло внутри, но как всегда, когда муж делал это на людях, она
смутилась. Шубин засмеялся и в наказание поцеловал еще раз, только потом небрежно
кивнул Вилоре:
- С приездом, барышня.
Этой ночью Шубин обнимал жену с позабытой страстью. А Ева, очутившись в
привычном пространстве и времени, вдруг обнаружила неуловимые перемены. Словно
она отсутствовала не десять дней, а неопределенно долго, и возвратилась к чему-то
давно прошедшему, может быть, даже изжитому. Среди лазоревых мечетей Самарканда
и на Нурекском небе-море она ощущала себя личностью. Она могла сказать Касыму
«да», и Шубин никогда не узнал бы, но бы знала она, и тогда его странная власть над
нею могла кончиться. Но Ева последовала не логике ума, а своей природе и сказала
«нет», и это «нет» тоже независимое решение, поскольку "нет" - тоже ее выбор,
который заключал в себе зерно свободы.
После бурной встречи, она приняла душ и лежала без сна, пытаясь разобраться
в своих чувствах.
- О чем ты думаешь? – вдруг требовательно прозвучало в тишине.
Ева, уверенная, что муж спит, от неожиданности вздрогнула.
- Мечтаю.
По установившейся паузе стало ясно, что Шубин иронии не понял и
переваривает сказанное.
- Ты какая-то странная. О чем можно мечтать посреди ночи? Я покажу тебя
психиатру.
Она позволила себе взбунтоваться.
- Разве нормальный человек не имеет права мечтать? И что значит – покажу!
Словно я ребенок или твоя вещь!
- Ты моя женщина, - примирительно сказал Шубин, протянул руку, нащупал
женину грудь и стал мять ее пальцами. Но он уже перевыполнил норму, а завтра у
показательная операция - хирурги из Прибалтики хотят увидеть ангиопластику. И он
не стал разогревать себя дальше. – Ладно, спи.
Но Ева еще долго не могла заснуть, пытаясь разобраться, что же ее не
устраивает – вроде всѐ было как всегда.
Утром, проводив мужа в институт, она решила посвятить выходной домашним
делам. За десять дней скопилось много пыли, а домработница явится только
на
следующей неделе, и Ева вооружилась пылесосом. Механическая работа всегда
вызывала в ней поток мыслей. Только во время глажки думать не получалось – все
время приходилось соображать, как повернуть вещь, чтобы не пропустить морщинку
на бесконечных сорочках Шубина и не наделать новых складок. Напряжение
тормозило свободное течение сознания, рождало недовольство, всплывали обиды,
которые копились и грозили перелиться через край, получив новое качество. Но
сейчас, после командировки, Ева чувствовала себя обновленной и почти счастливой.
Ночью Шубин напомнил ей молодого, такого она уже стала забывать. Или сама
виновата, или дело в разлуке? А может ли вообще что-то надолго оставаться
стабильным? Всѐ куда-то движется, и часто даже трудно сказать – в худшую или в
лучшую сторону. Просто изменяется. Дочь прислала письмо из пионерского лагеря в
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Крыму, очень благоустроенного, ведомственного, от Академии наук, Наташке там
нравилось. Ева чистила ковер под кроватью в спальне и думала о том, как загорит и
вырастет за лето девочка, вернется ли Шубин к обеду и будет ли снова таким же
пылким. Сегодня выходной, значит, обязательно пропустит рюмочку, чтобы отметить
успех у прибалтийских коллег, тем более не на муляже демонстрирует, операция хоть и
отработанная, но серьезная, опять перенервничает. Нужно сбегать в булочную за
"бородинским" хлебом, потому что в холодильнике стояла банка атлантической
сельди пряного посола, которой муж любит закусывать «Столичную», он рассердится,
если хлеб белый.
Неожиданно в трубке пылесоса громко звякнуло, видно, засосало какой-то
металлический предмет. Ева не представляла, что бы это могло быть, выключила
мотор, откинула крышку и - остановилась, словно споткнулась, неприязненно глядя
на раздутый пылесборник, потом быстро, даже не надев резиновых перчаток,
высыпала содержимое на газету - большая куча мохнатой серой пыли. Она погрузила в
нее руки и извлекла миниатюрные женские часики на шейной цепочке, головку для
завода украшала капелька бирюзы. Приятная вещица. Ева даже помнила, на ком ее
видела – на жене Прокофьева. Часики игриво поблескивали позолоченными боками на
серой ладони, и Еве вдруг отчетливо представились припорошенные пылью ботинки
Камалова. Она бросила находку обратно в кучу, выкинула мусор в ведро, вымыла руки
и позвонила Вилоре.
- Как хорошо, что ты дома! - Ева почти кричала. – Мне срочно надо тебя видеть!
Ты можешь зайти? Я одна.
- После обеда.
- Умоляю, поскорее, а то я с ума сойду!
Несмотря на то, что они расстались только вчера, Вилора отнеслась к призыву
с пониманием – опять что-то случилось. Впрочем, случалось всегда одно и то же. Сама
Вилора о личных делах Еву никогда не расспрашивала - в ней с детства поселилась
особого рода деликатность, воспитанная папой Сапожниковым как противоядие от
бестактности супруги – не лезть в чужую жизнь. Но если просят…
- Тогда приходите ко мне, а то я жду звонка.
И вот Шубина уже взбегала на пятый этаж. Как удачно, что они живут рядом,
всегда есть возможность вместо того, чтобы немедленно удавиться или выпрыгнуть из
окна, излить душу, а то и получить дельный совет, даже можно предугадать какой, хотя
следовать ему она не станет, не сможет нарушить свой внутренний нравственный закон.
Выслушав сбивчивый рассказ, Лора задумчиво сказала:
- Жить с гением всегда трудно, будь то гениальный математик или гениальный
спортсмен. Ваш муж хирург, а мог быть поэтом – ничего бы не изменилось, раз он
гений. Такие люди по определению выпадают из ряда нормальных и у них почему-то,
как правило, перевозбужденный фаллос.
- Кирилл Николаевич говорит: много гормонов.
- Ну, вот видите. Но должно быть противоядие. От всех болезней есть
лекарства, в том числе и от измен. Признайтесь, что вы хоть раз желали другого
мужчину.
Врать Еве не хотелось.
- Ну, возможно. До замужества. Или в воображении, когда ревновала и мечтала
отомстить. Вот если бы я могла разлюбить мужа! Но не получится. А лекарство,
которое ты имеешь в виду... Нет-нет. Не умею и не стану.
- Вы, Ева Егоровна, как меч Сида, на одной стороне которого написано «Si!
Si!», а на другой «No! No!» Вам и хочется и колется. Постарайтесь мыслить шире и
выпрыгнуть за рамки узкого мирка, пусть даже освещенного гением Кирилла
Николаевича. Иначе рискуете сделаться ущербной.
Ева помотала головой.
98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Душе нужна провокация, – продолжала убеждать ее Лора. - Один поступок,
который разрубит все узлы. У вас есть на примете мужчина, который годится на роль
хотя бы одноразового любовника?
- Нет, конечно!
- Кстати, как вы относитесь к Гамлету? - спросила Вилора, как бы между
прочим.
- К Пухову?!
- А к кому же еще? Принца Датского давно съели черви. Послушайте, вы
красивая, замечательная и так мучаетесь! И конца этому не видно.
Ева чуть не плакала. Она долго гнулась, страдала, терпела и вдруг с ужасом
почувствовала, что, действительно, еще немного – и сломается. Ей стало нестерпимо
жаль себя, и она согласилась.
- Я сейчас же ему позвоню, - торжественно заявила Лора.
- Как… где… когда… - заикаясь пробормотала Шубина.
- Здесь и сейчас! Мои старики застряли на даче. Папе, видите ли, там пишется
по-большевистски. Можно подумать, в городе он превратится в оппортуниста. Но не
будем терять времени: сегодня выходной, Пухов, наверняка, дома.
Вилора понимала, что нельзя дать Еве опомнится. Она положила за щеку
грецкий орех, чтобы изменить голос, и набрала номер:
- Алло! Гамлет Иванович? Вы меня не знаете. Прослушайте информацию к
размышлению: Ева Егоровна нуждается в вашей моральной помощи и просит
встретиться. Прямо сейчас. Спасибо – «да» или спасибо – «нет»? Ах, все-таки «да».
Тогда записывайте адрес.
Ева сидела ни жива, ни мертва. «Придется приводить в чувство»,- решила Лора.
- Вам валерианочки или пару глотков коньяку?
- Коньяку, - ответила непьющая Шубина.
Она даже не почувствовала вкуса напитка.
- Ну, как?
- Нормально.
- Слава Богу. Прием – в моей комнате, а я запрусь на другой половине.
Запомните: меня нет.
Пухов явился минут через двадцать – наверное, гнал всю дорогу – в воскресенье
машин мало, и быстро поднялся по крутой лестнице. Он запыхался и потерял контроль
над лицом, на котором читалось сомнение - а не розыгрыш ли ему подбросили, но,
увидев даму сердца, растерял настороженность к этой странной затее – назначить
встречу без всяких предварительных договоренностей, когда даже ни одного поцелуя
еще не было. Рыжие усы расползлись в улыбке: он ясно увидел мысленным взором,
что сейчас будет лежать на боготворимой женщине, и в глазах Пухова отразился
сладкий ужас. Он готовился немедленно заключить ее в объятия.
Ева, напротив, оказавшись в рискованном положении, внезапно нашла выход,
ощутив себя театральным персонажем. Наблюдать за собой со стороны оказалось
легче, чем изнутри. В пределах сценария это давало полную свободу чувствам и
поступкам. Романтический подъем Пухова она разрушила классической прозой:
- Прямо по коридору, ботинки можете не снимать, - небрежно сказала она, входя
в роль. – Только потрите хорошенько о коврик.
В своей комнате Вилора после бегства Савина-Красовского
ничего не
меняла, скорее от нежелания заниматься необязательными делами, чем в надежде, что
«настоящий мужчина» еще вернется, изменив своим принципам. Поэтому здесь все
выглядело несколько необычно. Самое сильное впечатление на Пухова произвел
акварельный портрет
человека невнятного возраста, обрамленный деревянным
сиденьем от унитаза. (Савин баловался живописью, добавляя к собственной внешности
недостающие яркие детали, вроде тараканьих усов Дали.) Гамлет решил, что
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
художественный вкус у знаменитого хирурга несомненно оригинальный, с уклоном в
сюрреализм, а вот мебелишка дешевая, да и дом без лифта, и этаж последний. Но адрес
точный – из личного дела он помнил, что Шубина живет где-то на Трубной.
Разглядывая загадочные раритеты, Гамлет ходил по комнате важно, чуть
надувшись, чтобы выглядеть солидно и заодно побороть чудовищный страх. Ему все
время казалось, что сейчас откроется дверь и войдет муж красавицы Шубиной с
шашкой наголо, в крайнем случае с пистолетом в руке. На книжной полке стояла
вполне традиционная фотография немолодого представительного еврея в мягкой,
лихо заломленной велюровой шляпе на фоне Бруклинского моста.
Пухов присмотрелся и осторожно спросил:
- Ваш супруг бывал в Америке?
- Ну, Гамлет Иванович, у вас и ассоциации! Это отец моей подруги! –
воскликнула Ева и, увидев выражение лица гостя, чуть не расхохоталась. – Не
подумайте плохого – просто квартира не моя.
Пухов совсем растерялся. Час от часу не легче! На вешалке висели чьи-то вещи,
валялась обувь, когда шли по коридору, из-под дверей пробивался свет. Значит, там
кто-то есть! Но нельзя же спросить! Как это всѐ, по меньшей мере, странно. Его
пригласили на любовное свидание, время бежит, вожделенная женщина рядом, а он
даже возбуждения не чувствует. Для разминки Пухов рассказал пару старых анекдотов,
а Шубина
спросила, видел ли он последний фильм Антониони. Острота мгновения
отодвигалась. Гамлет Иванович воспрянул духом и даже раскурил трубку - ввиду
торжественности момента он взял с собой «Данхилл». Разговор пошел живее,
потенциальные любовники даже немного поспорили.
- Он нащупывает высший смысл личности как мира в себе. Ценность
человеческой души для него важнее процветания общности. Необычайно тонкая мысль,
- глубокомысленно изрек Пухов.
- Такая тонкая, что ее как бы уже и нет совсем, - сердито возразила Ева.
Она нервничала. Будет ли Гамлет ее уважать, если она изменит с ним мужу?
Почему он рассуждает о кино, а не клянется ей в необыкновенной любви, в такой,
которая могла бы оправдать ее падение хотя бы в собственных глазах? Больше она
никогда не станет следовать советам Лоры. Тоже мне, психолог!
Сделав над собой усилие, Ева сказала:
- Я позвала вас, но не уверенна, что это правильно.
Она отвернула голову, ее лицо и шею заливала краска. У Пухова слабость
очаровательной женщины вызвала прилив энергии. Он взял ее руку и выразительно
поцеловал, ощущая, как наконец нешуточно в нем разгорается любовный пыл.
Аккуратно положив на книжную полку курительную трубку, он уже вознамерился
обнять объект своей страсти, как вдруг за стеной раздался страшный грохот.
Гамлет Иванович вскочил с дивана.
- Что это?!
- Кошка, - ответила Ева с огромным облегчением. – Вы боитесь?
- Нисколько, - воскликнул Гамлет, топорща усы. – Но согласитесь, это так
неожиданно!
Еве хотелось смеяться. Да, он смешон ужасно! Она силилась и не могла
вспомнить, что привлекало ее в Пухове прежде. Посмотрела на ручные часики и
сказала:
- Ну, мне пора. Спасибо, что зашли. Я приятно провела вечер.
Сбитый с толку кавалер возражать не стал и ретировался так поспешно, что
даже забыл трубку, и Ева сунула ее к себе в сумку.
Когда за Пуховым захлопнулась дверь, из кухни выглянула Вилора.
- Ушел?
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чувство ложного стыда заставляло Шубину держаться и говорить так, будто
она вкусила от запретного плода:
- Что ты тут уронила? Его чуть кондрашка не хватил.
- Да кастрюля с полки свалилась – я сигареты искала, свои забыла в комнате.
Пока вы там больше часа обнимались, я без курева чуть с ума не спятила. Чаю
выпьете?
Ева кивнула:
- Налей. - И неожиданно добавила: - Я бы сказала, что Шубин как мужчина
намного интереснее.
Лора молча наклонила голову. Выражала согласие, или просто приняла к
сведению, а может, удовлетворилась делом своих рук - было не понять.
Собираясь уходить, Ева случайно посмотрела в окно и вздрогнула: на
противоположной стороне улицы стояла машина мужа. По закону подлости он уже
вернулся. Ева запаниковала:
- Лора, пойдем со мной! Лора, пожалуйста!
- Ну, что вы, как маленькая, ей-богу!
- А если спросит? Я врать не умею.
- Учитесь. Не буду же я врать за вас. И о чем он может спросить, подумайте
сами!
- Умоляю!
- Ну, хорошо.
В булочной на углу Ева купила бородинский хлеб и в качестве прикрытия торт. Открыв дверь своим ключом, сказала с наигранным удивлением:
- Ты уже дома? А мы с Лорой гуляли по бульвару и вот собрались чайку попить.
И она потрясла картонной коробкой с тортом, при этом сумочка соскользнула
с плеча, упала на пол и из нее вывалилась не записная книжка, не пудреница, а
именно курительная трубка Пухова. Ева в панике посмотрела на подругу, ожидая
помощи, но та словно в рот воды набрала.
- Забавно, - произнес Шубин, поднимая трубку, и для интересу даже еѐ понюхал:
– И кто же из вас курит«Данхилл»?
Ева незаметно толкнула Лору в бок, но та продолжала молчать. Пришлось
соображать самой.
- Видишь ли, перед командировкой, Гамлет Иванович забыл трубку у нас в
редакции, а Лора взяла домой, чтобы не пропала, и я сегодня взяла у нее, чтобы завтра
ему отдать…
-Легкомысленный человек ваш начальник, такими дорогими
вещами
разбрасывается. - И Шубин аккуратно положил трубку в сумочку жены. – Ну, что,
девочки, будем торт есть? Какой?
- «Прага», - бесчувственными губами произнесла Ева.
- О, тогда еще по рюмочке коньячку. Как, Лора? Жену я не спрашиваю, она
трезвенница.
- Почему бы и нет?
Ева с удивлением услышала голос подруги, которую уже зачислила в немые.
Интересно, Лора подставила ее сознательно или не успела ничего придумать? Не
успела? Эта она-то? С компьютером вместо мозгов? Непонятно.
Торт съели, гостья ушла, а Ева сначала вымыла посуду, выбросила мусор и
подмела в кухне, потом долго стояла под душем, ощущая физически, как остановилось
время, и наконец легла рядом с мужем, просматривавшим труды американского
кардиологического общества. Инцидент с трубкой казался благополучно забытым,
только почему-то сердце бьется учащенно и Шубин не спешит ее целовать.
- Будем спать? – спросила она и притворно зевнула.
101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он отложил журнал, некоторое время внимательно изучал жену и сказал с
каким-то радостным изумлением:
- Ева, ты мне врешь! Может, у тебя с твоим начальником роман?
Ева смотрела на мужа расширенными от ужаса глазами. Неужели он дьявол и
видит ее насквозь? Она чувствовала себя виноватой. В отличие от нее Шубин никогда
не лжет, он просто не сообщает об изменах, чтобы не причинять ей боль. Но как он
поведет себя, если узнает про Гамлета?
- Тебе не стыдно так низко думать обо мне! – возмутилась она и покраснела. –
На себя бы оборотился! Старого приятеля Прокофьева и то не пожалел!
У Шубина даже бровь не дрогнула, и выяснять источник информации о
последней любовнице он не стал.
- Был приятель да сплыл. Может, я ему отомстить хотел.
- Ты неисправимо порочный человек. Жалею, что никогда тебе не изменяла.
- Не изменяла, но хотела? - криво усмехнулся Шубин, найдя наконец нужный
тон. - И еще считаешь, будто я грязный козел, а ты чистюля! Между прочим,
воображение более греховно, чем действие, потому что не знает границ. Мы с тобой
чувствуем одинаково, только выражаем себя по-разному. Ты скована предрассудками, а
я внутренне свободен. Я воплощаю то, что думаю, и даже то,чего не думаю, а ты
пасуешь перед действием, и оттого мысль твоя работает с утроенной силой, чтобы
насытить несбыточное желание. Вот и всѐ отличие. Так что мы похожи, нравится тебе
это или нет.
В ту ночь он к жене не прикоснулся.
Наутро зав редакцией по собственной инициативе явилась к Пухову и выложила
трубку на стол. Он обрадовался, как ребенок, а она сказала:
- Всѐ. Оставим эти игры. Больше не приглашайте меня в кабинет просто так,
только по делу.
Пухов напряженно глядел ей в глаза, толстые губы его кривились в обиженной
улыбке.
- Я в чем-то виноват?
Шубина помотала головой и произнесла непонятное:
- Виновата я. От любви нет лекарства.
И пошла к двери. Гамлет, держась за вновь обретенную трубку, словно за
спасательный круг, в недоумении молчал.
Уже в коридоре Ева подумала с внезапной неприязнью: такой легко переживет
отставку, у него тут и без нее достаточно симпатий. Однако через несколько месяцев
Пухов перешел на работу в Институт информации, говорили - на престижную должность.
Было ли это связано с задачами карьерного роста, последними политическими
подвижками в стране или с тем, что произошло лично между ними, Шубина никогда не
узнала.
Глава 11
Поверженные запреты
В отношениях Евы с мужем, на первый взгляд, ничего не изменилось. Она попрежнему пугалась его хмурого взгляда и, презирая себя, готова была терпеть что
угодно. Был ли это своеобразный гипноз или чувство животной опасности, страх за
ребенка, а может быть, просто неготовность души к самостоятельному выходу в
свободное пространство? Она не понимала. Однако время шло, шло и пришло. Время
всегда приходит - рано или поздно, и Ева в какой-то момент вдруг осознала меру своего
внутреннего рабства, ужаснулась, и почувствовала необходимость его разрушить, чтобы
дышать полной грудью.
102
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шубин, и прежде неразговорчивый, в связи с политической смутой в стране,
отражавшейся на институте, стал совсем замкнутым, они все реже разговаривали и все
чаще ссорились, но если раньше причиной были его измены, то теперь Еву особенно
раздражало невнимание. Настал день, когда она резко сказала:
- Такое впечатление, что ты живешь не со мной, а с самим собой и тебя это вполне
устраивает. В конце концов, это неестественно. И не зови меня больше «алѐ!», - добавила
она на волне взыгравшей смелости, - и не свисти, как собаке, у меня имя есть!
Сказала, привычно съежилась, но мужественно приготовилась противостоять, а
Шубин ответил неожиданно миролюбиво:
- Ну, извини. Ты как всегда права, хотя не вижу разницы. Чем мы лучше собак?
Похоже, ничем. В последнее время Ева и уставала, как собака. С тех пор, как муж ,
чтобы доказать презрение к Амлинскому, демонстративно покинул кресло заместителя
директора института и перешел на заведование отделением, домработницы стали им не по
карману. Уборка, кухня, очереди за продуктами, талоны на сахар, сигареты и водку - всѐ
свалилось на Еву. Дочь торчала на продлѐнке, хватала двойки по математике, часто
простужалась, маникюр теперь Ева делала себе сама, потому что от стирки он больше
двух дней не держался. Правда, белье - от пододеяльников до мужских носков - можно
было сдавать в прачечную, как делала Вилора, и стоит копейки, но Шубин такого
белья не признавал.
Утром, прихлопнув ладонью будильник, чтобы не бренчал и раньше времени не
разбудил храпящего супруга (и где в таком небольшом человечке образуются такие
трубные звуки?), она шла выгуливать собаку, потом принимала душ, провожала дочь в
школу и мчалась на работу, стараясь обеденный перерыв совместить с походом в
«Кулинарию» при ближайшем ресторане, где можно купить хоть что-то мясное. Вечером
снова мчалась выгуливать пса, который уже закручивал ногу за ногу, готовила собачью
еду и ужин, вместе с семьей садилась за стол, потом ложилась с мужем в постель, а когда
он засыпал, вставала и гладила бесконечные белые сорочки Шубина. Она настолько
освоила это ремесло, что научилась под монотонность механических
движений
обдумывать очередной сюжет. Прикосновение к творчеству придавало сил.
Писала Ева в рабочее время – другого она найти не могла. Журнал от этого не
страдал. Общество переваривало перестройку, рушились старые запреты, но технических
библиотек перемены по сути коснулись, просто их стало меньше вместе с постепенным
уменьшением числа производственных и научных объектов, при которых они состояли и
которыми финансировались. Новый главный редактор, доктор технических наук и
отставной полковник, пришел из хиреющего НИИ, где в пору расцвета, кроме
продукции, выпускали собственные труды. Нужность трудов
новый зам по науке
понимал, но зачем еще одно издание, причем массовое? Как большинство военных, он
был не слишком культурен, но, в виде исключения, умен. Поговорив с Шубиной и
убедившись в ее профессионализме, принял соломоново решение:
- Действуйте, как считаете нужным. За час до заседания редколлегии посвятите
меня в курс проблем, но вести заседания будете сами. Надеюсь, справитесь.
Итак, ей опять повезло с начальством. Жизнь редакции, четко организованная и
отлаженная, продолжала катиться по хорошо смазанной колее без сбоев и остановок. В
таком виде журнал просуществует еще некоторое время, а дальше Шубина не загадывала.
В еѐ столе лежала неоконченная пьеса, почти готовый роман и несколько рассказов.
Заняться литературным трудом всерьез, живя по тем правилам, которые установил
Шубин, не удавалось, к тому же Ева вполне искренне причисляла себя к графоманам.
Однако заполнение чистых листов бумаги своими фантазиями приносило ни с чем не
сравнимое удовольствие и каким-то волшебным образом превращало еѐ в
самодостаточную личность, храбрую, свободную и никем не униженную.
Внутренняя жизнь Евы начала существовать автономно от жизни мужа. Говорить
ему о своих литературных опытах она не решалась: в лучшем случае не поймет, а в
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
худшем высмеет. Да и не нужны ей чьи-то одобрения, достаточно мнения Лоры. Их
дружба заметно окрепла. Совпадали взгляды и восприятие действительности, оттого и
пятнадцать лет разницы не мешали. Младшая щедро делилась
природной свободой,
которую имела в избытке, и заодно поддерживала в старшей протестные настроения.
Не далее, как вчера вечером, они вместе шли по Трубной, и возле дома Вилора
спросила:
- Повелитель придет поздно? Может, зайдете? Кофейку попьем. Мои старики, как
всегда на даче, а новый супруг, увы, еще даже не проклюнулся.
Шубин редко являлся раньше восьми, у дочери сегодня дополнительный
английский, потом урок в музыкальной школе,
и Ева смело приняла предложение,
махнув рукой на домашние дела, которых всѐ равно не переделать, а с Лорой они давно не
беседовали по душам. Вилора в последнее время опекала Машку: вдвоем отправлялись
обедать, вместе уходили с работы. Все время шепчутся. Кажется, у Машки серьезный
роман, а это дело молодое. Дай Бог бедной фантазерке хорошего мужа. Только бы Лора не
сбила ее с толку своим отрицательным опытом.
Пока поднимались на пятый этаж по крутым ступеням, Ева начала задыхаться.
- Плохо заботится знаменитый доктор о своей собственности, - съехидничала
Вилора.
Шубина рассмеялась:
- Прописал какие-то травки, я попила и бросила. Зачем лечить следствие? В пору
безоблачного семейного счастья мое сердце билось нормально.
Они пили кофе с печеньем и говорили до темна, пока Ева не спохватилась:
- Уже поздно, я пойду!
- У меня еще мороженое есть.
- Нет, спасибо. Пора. Он привык ужинать вовремя.
Вилора поморщилась:
- А один поесть не может? У вас, как и у него, должно быть личное время.
Позвоните.
Еве совет понравился. К телефону подошла Наташа:
- Ты где? Папа рвет и мечет.
«На редколлегии, на редколлегии», - тихо подсказала Вилора.
- Я на редколлегии, - покорно повторила Ева. – Только закончилась. Скоро буду.
- У тебя же редколлегия по средам, - удивилась дочь.
- Перенесли. Ты ему свари пельмени, в морозилке лежат на всякий случай, в
зеленом пакете. А сметана в пол-литровой банке.
- Ты же знаешь, он пельмени не любит.
- Захочет есть - полюбит, - крикнула Лора из кухни, гремя посудой.
- Полюбит, если больше ничего нет, - повторила Ева и почувствовала себя героем
гражданской войны.
Дома она ожидала выволочки, но, как только переступила порог, муж, вопреки
правилам, заговорил о своих делах:
- Представляешь, эти ничтожества меня снова прокатили - накидали черных шаров!
Выбрали в академики какого-то бездарного болвана. А ведь, казалось, я был так близок к
цели! Больше мою кандидатуру не выставят – придется умирать член-корром.
Бедный Шубин, на него было больно смотреть. Ева обняла мужа:
- Но если умирать все-таки придется, то какая разница – кем? И потом, членкорреспондент - совсем не так плохо, многие захотели бы оказаться на твоем месте.
- Ты шутишь, а я серьезно.
Ева вздохнула:
- Ну, если серьезно, то непонятно, чего ты ждал, после того, как поругался с
шефом на сессии и сам ушел из замов? Чего тебе, в конце концов, не хватает? Карьеру
блестящую сделал, имя твое и методики останутся в истории медицины, оперируешь по
104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выбору. Что ты еще хочешь доказать? Относись ко всему проще. Давай больше времени
будем проводить вместе, мы совсем перестали жалеть друг друга.
Шубин достал из буфета бутылку водки и выпил полстакана, не дожидаясь ужина.
Сказал угрюмо:
- Чувствую руку Амлинского. Окружил себя своими. Из каких щелей повыползали?
Лернер, Мурашковский, Бачелис. Ходят в белых халатах за папенькой как цыплята,
записывают указания. Они же знают новые приѐмы, видели мои операции, они же
учились и понимают, что такое наука. Но хотят сделать карьеру и дерутся за мое место,
поэтому выполняют предписания этого еврея!
Ева вспыхнула:
- Твой антисемитизм отвратителен!
- А русофобия приятнее?
- Ты же сильнее, а сильный и ошибается чаще, и прощать должен легче. Твой
любимый Фурасев тоже еврей!
Шубин насупился:
- Сашка – не еврей, Сашка - это Сашка. Надо понимать разницу. А Амлинский
знаешь, что мне сегодня сказал?! «Вы бросьте эти свои русские штучки!» А? Каково?
Получается, что малые народы не тронь, иначе ты шовинист, а если большие пытаются
отстоять свое достоинство, то это нарушение интернационализма. Хорошо устроились!
Ну, чего ты замерла? Давай жрать.
Сочувствие Евы сменилось раздражением. Она расставила на кухонном столе
приборы и взяла с плиты сковороду с жареной курицей, рука ее дрогнула и положила на
тарелку мужа окорочок.
Он удивился:
- Ты же знаешь, я предпочитаю грудку.
- Как ни странно - я тоже, - возразила Ева. – После двадцать лет добровольных
жертв мне тоже хочется приобщиться к касте высоких персон.
Шубин не ответил и начал есть.
Victoria! Случилось то, чего она давно ждала, но победа почему-то казалась
безрадостной. Ева смотрела на низко склоненную над куриной ногой лысеющую голову
мужа, на длинные нервные пальцы, держащие вилку так изящно и ловко, словно это был
хирургический инструмент, и подумала: «Какая же я сволочь. Мне мало его любить, я еще
хочу за это благодарности».
Ночь как всегда их примирила.
Нравственной опорой в дневной жизни оставалась Вилора. Ева, не стесняясь,
подражала ей, наблюдала как зритель за любимым актером, подмечая нюансы поведения,
реакции – всегда нестандартные, сарказм, забавные словечки и фразы, идеи, заметки
острого ума. Она не без оснований полагала, что в том и состоит талант наблюдателя и
интерпретатора – подмечать, запоминать везде, где можно, то, чего не имеешь сам.
Собственно, подобное умение и составляет магическую формулу писателя. «Ну, как же, иронизировала Лора в кругу общих знакомых, и Шубина смеялась вместе со всеми, конечно, я завидую, что моя начальница пишет о том, что подсмотрела и подслушала у
меня!» Ева чувствовала отрицательную реакцию подруги, слегка смягченную шуткой, но
идти против своей натуры не находила причин. Она впитывала всѐ, что видела вокруг и,
если нужно присваивала, не разбираясь – чьѐ, и не спрашивая разрешения. Наверное, так
нельзя, но так единственно правильно.
У Вилоры она училась лучше относиться к себе, не напрягаясь, разговаривать с
мужчинами и начальством, подмечать в людях забавное. Чужие шутки она понимала
сразу, но молниеносно изобрести остроту, как это умела Лора, не могла, ей надо было
подумать, найти несколько вариантов и выбрать лучший.
Ева советовалась с подругой и в житейских ситуациях. Однажды на работе мыла
руки, перепачканные лентой для пишущей машинки, и сняла золотые швейцарские часы
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на золотом браслете, подарок Шубина,
положила на полочку в туалете и забыла.
Спохватилась быстро, но часы исчезли. Ева заглядывала во все отделы, спрашивала: «не
видели?» – «нет» пожимали плечами обитатели десятка комнат и сочувствовали - «ах,
как жаль!» Жаль им! Ведь кто-то же взял? Она написала объявление и повесила в
коридоре. По прошествии недели стало ясно – часы не вернут. Пока Шубин не заметил,
надо рассказать. Господи, как неприятно! Лора подсказала выход.
Вечером Ева огорошила мужа:
- На меня в подъезде напали два мужика, отняли сумку, к счастью денег было
немного, но часы сняли, твой подарок!.. Мне так обидно!
Она почти плакала оттого, что приходилось врать, хотя ей совсем не было жаль
часов - ну, потеряла и потеряла, что ж теперь делать? Есть старые, на кожаном ремешке.
Это она лишилась красивой вещи, казалось, ее и нужно пожалеть, но Шубин сказал
уничижительно:
- Только идиотки надевают дорогие вещи без надобности. При таком уличном
бандитизме могли и за меньшее убить. А почему кольцо оставили? – спросил он
неожиданно.
- Не успели, - не без труда нашлась Ева. – Наверху кто-то дверцей лифта хлопнул.
- Когда точно это случилось? – продолжал допытываться Шубин, поднимая
телефонную трубку. – Позвоню начальнику МУРа, я его матери операцию делал. Ты хоть
способна описать внешность?
Она представила, что это – всего лишь эпизод из какого-нибудь рассказа и легко
сочинила дальше:
- Нет. Они в подъезде свет выключили.
- Почему с тобой всегда приключаются какие-нибудь истории?
- Не только со мной, с Лоры зимой шапку меховую сняли, из лисы.
- Сравнила! Твоя подруга поблядушка и неизвестно где по ночам шляется.
От неожиданности Ева не нашлась, что ответить, ей всегда казалось - Шубин
хорошо относится к соседке. И потом, если женщина живет без мужа, это не значит, что
она легкого поведения, Лора очень разборчива в связях. Наверное, Шубин просто
чувствует постороннее влияние и сердится. Не так давно Ева сама начала испытывать к
подруге нечто похожее на ревность.
Во-первых, из-за диссертации. Вилора беспрерывно что-то строчила в очередной
желтой тетради. Таких в каждом писчебумажном магазине по сорок восемь копеек – бери
не хочу - всех цветов радуги, она почему-то предпочитает только желтые и в клеточку.
Диссертацию по журналу "Специальные библиотеки" Сапожникова написала
подозрительно быстро. Как такое может быть? Конечно, она умница, но чтобы без
видимых усилий? Ева терялась в догадках: за всѐ время Лора не только с нею не
посоветовалась, но вообще скрывала свою научную деятельность и даже не пригласила на
защиту. Независимо от причин, это выглядело унизительно и оставило неприятный
осадок.
Во-вторых, из-за Машки. Разумеется, в том, что девчонки нашли общий язык,
ничего странного нет, и отчитываться никто не должен, но при это Лора дала полную
отставку старшей подруге, делала отсутствующий вид и старалась избегать встреч. Ева
переживала. Вот и сегодня они отправились, судя по шепотку, в «Узбекистон» есть
шашлыки, ее, конечно, не пригласили и, наверняка, опоздают. Да и остальные куда-то
разбежались - дурной пример заразителен.
Ева и не предполагала, что Вилора, в свою очередь, терзалась соперничеством с
молодой секретаршей. И личико у нее, оказывается, прелестное, и стихи талантливые, и
перспективы радужные. Ну, стишки неплохие, это правда, и что из того? Дошли слухи,
Шубина назвала Одесскую своей преемницей. Тщеславие Вилоры взыграло: за всѐ золото
мира она не собиралась застревать в этой пошлой редакции и после защиты диссертации
уже тайно подала заявление на журфак МГУ. Но выходит, Ева, подруга, ее предала.
106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Почему? Ведь Машке до нее, Вилоры, далеко. Что Шубина знает такого, что отдала
предпочтение другой?
Шубина обедать не пошла - попила чаю на ходу, поскольку собиралась в конце
дня напечатать на машинке новый рассказ, а надо еще составить график сдачи очередного
номера. Она поискала линейку, и не нашла. Кажется, у Лоры была. Ева подошла к ее
письменному столу и выдвинула
ящик. Там, открытая на середине, лежала желтая
тетрадь, где крупными Лориными каракулями сверху страницы было написано: «…она
любовница Пухова. При знаменитом муже соблазнилась толстым тупым мужиком, лишь
затем, чтобы получить власть над шестью библиотечными дурами. И самое забавное довольна. Стучит ноготком по часикам, как надсмотрщица в концлагере… Пухов – шут
гороховый, а муж ей, действительно, не по слабым зубам, потому и ходит налево…»
Еву бросило в жар. В тот момент она даже не думала, что совершает нечто
запретное, и хотела перевернуть страницу назад, чтобы прочесть начало фразы, но в
коридоре послышались шаги, и, судорожно задвинув ящик, она с бьющимся сердцем
села в свое кресло.
Возвратилась Глина, которая ходила мыть посуду, и начала ворчать, вроде бы про
себя, но так, чтобы слышала заведующая:
- Этой Сапожниковой на всѐ наплевать! Опять воду из мыльницы не вылила и
мыло раскисло. Опять надо деньги собирать.
Со второго этажа после перекура пришел весь пропахший табаком Павел Вержук
и продолжил сосредоточенно рисовать чертей. Наконец заявились Вилора с Машкой и, не
наговорившись за время обеда, принялись шушукаться. Ева, тупо гладя в лист с графиком,
до шума в ушах пыталась уловить, что они обсуждают – неужели ее?– но ничего не могла
разобрать. Потом началась обычная редакционная текучка, звонки, визиты авторов,
согласование сроков верстки. За пятнадцать минут до конца рабочего дня все уже
закинули рукописи в столы и, сложив руки на сумках, скучали в ожидании, когда стрелки
часов покажут ровно семнадцать тридцать. Шубина демонстративно продолжала читать
материалы конференции молодых специалистов по классификации научной литературы.
- Вы не идете домой? – спросила Лора, как ни в чем не бывало.
- Нет, - сухо ответила Ева, не поднимая глаз. – Хочу закончить, тут немного
осталось.
Когда топот ног в коридоре затих, она отпустила язычок французского замка, с
пересохшим горлом подошла к столу Вилоры и потянула на себя ящик – он был пуст.
Естественно.
Домой Шубина возвращалась в полном отчаянии. Потерять единственную близкую
подругу таким ужасным способом! Она читала о предательстве и даже сама пыталась
описывать чувства человека, которого предали, но такого жуткого ощущения не
предполагала. Теперь ясно, что она не просто дружила с Лорой, но любила ее, поэтому
видела в ней лишь то, что хотела. «Но почему она меня не любит, а главное – зачем
обманывала? Что я ей сделала? - задавала сама себе Ева бессмысленные вопросы. - И как
нам теперь общаться?».
В добавок к душевным пыткам, Ева попала в непривычную для себя ситуацию.
Много лет за нее всѐ решал муж, затем образцом для поведения и советчиком стала
подруга. Теперь приходилось мыслить абсолютно самостоятельно, а действовать по
оригинальному сценарию. Как ни странно, она оказалась к этому готова, поскольку всегда
в любое дело бессознательно вносила поправку на собственную индивидуальность, а та
же Вилора расчистила ей дорогу к независимости.
Между тем трудности
общения между подругами отпали сами собой.
Сапожникова была явно занята какими-то важными делами на стороне, часто
отпрашивалась с работы, возможно, искала новое место, и Шубина ей не препятствовала.
Каждый занимался своими проблемами,
том числе - и время. Оно шло, не
останавливаясь, до того момента, когда Ева, выйдя к мусоропроводу с ведром, увидела в
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лестничное окно противоположную сторону Трубной улицы и Шубина, воровато
ныряющего в неосвещенный подъезд дома Вилоры. Ева замерла, не веря собственным
глазам. Случиться могло что угодно, только не это! Это находилось за гранью.
В действительности, уже несколько месяцев Шубин и Лора встречались. Впрочем,
если бы Вилора жила двумя кварталами дальше, интрижка вряд ли состоялась. Но их
дома стояли почти друг против друга, чуть наискосок, окна квартир смотрели в одну
сторону, поэтому Шубин мог не опасаться, что его заметит жена, и не тратить на
очередное свидание лишнего, такого драгоценного, времени.
Лоре он давно нравился, но с мужем подруги любые проекты исключались по
моральным соображениям. Однако с тех пор много чего изменилось, а в тот поздний
вечер они столкнулись нос к носу: Шубин возвращался из клиники, она с вечеринки,
разогретая спиртным и запрещенными песнями модного гитариста. Спросила первой:
- Не признали? Конечно, я личность неприметная.
Плутовка смиренно потупилась, а мужчина с досадой повел рукой, протестуя и
извиняясь одновременно. Вилора поняла, что не зря штудировала работу Дейла Карнеги
«Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей».
- Думали, больше меня не увидите?
- Я вообще ничего не думал.
- И как это вам удается? – спросила она, переходя на насмешливый тон. – Научите.
Язык, как всегда, бежал впереди неѐ. Лора любила экстрим и в пылу словесного
соперничества часто переступала черту, когда за словом уже следует действие. Шубин
прищурился, как бы прикидывая дивиденды, и бросил коротко:
- Пойдем, научу.
В нем мгновенно проснулся азарт охотника. Жертва подвернулась неожиданно, но
упускать случай было не в его стиле. Подстегивала необходимость постоянно ощущать
себя победителем. Адреналин, продлевающий молодость, уже поступил в кровь.
Обычно Шубин подсознательно выбирал в любовницы высоких женщин - что за
труд подчинить своим прихотям маленькую. Самец должен демонстрировать силу. Но
эта малышка ему глянулась: без тормозов, честолюбивая, с тяжелой грудью – не то, что
Евины козьи сиськи. Ручки и ножки, правда, желательно слегка удлинить, но коротышкой
она не казалась. Еще пару лет назад, когда Ева привела Лору в дом знакомиться и он
увидел вызывающе обтянутый джинсами крутой зад и услышал цитату из Бердяева, то
сразу понял, что закидывается крючок с наживкой и девочка сама плывет в руки.
Глупенькая, она слишком хорошо о себе думает. Он знал, как с такими обращаться.
Пришло время доказать на деле.
Опытный любовник удостоверился, что в квартире никого нет, снял галстук,
полуботинки, устроился в кресле и попросил чашечку кофе. Пошевелил утомленными
пальцами в тонких черных носках и, щурясь от сигаретного дыма, сказал с наигранной
откровенностью:
- Я нетривиален в выборе партнерш. Мне умные интереснее и в постели тоже.
Интеллектуальная женщина задевает самые тонкие струны души, от которых зависит
главная мелодия желания.
Вилора покраснела от удовольствия. Обычно ей приходилось скрывать от
любовников свой ум, чтобы они чувствовали себя героями хотя бы временно, а тут такое
приятное исключение! В приливе чувств она ляпнула:
- Отчего же вы женились на Еве Егоровне?
- Ты находишь ее глупой? – удивился Шубин. – По-женски она, бесспорно, умнее
многих. К тому же, я ее люблю.
Неудачное начало. Так можно всѐ испортить. Пришлось Вилоре выкручиваться.
- Но признайтесь - глупые женщины ужасно смешны!
- Признаюсь, - захохотал любвеобильный хирург. – А глупые мужчины?
108
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Вызывают жалость. Умный мужчина хорош, независимо от реальной внешности,
- сказала Вилора и поморщилась: сегодня чувство меры ей изменяло.
Шубин, небрежно пропустив сомнительную похвалу, не мигая, смотрел женщине
в зрачки:
- Через тебя прошло достаточно партнеров, чтобы делать такие обобщения?
Она предпочла не обидеться, а кокетливо пустить в ход низкое вибрато:
- Уж лучше грешной быть, чем грешной слыть.
- Это мы сейчас проверим. А то иные дамочки лучше владеют словом, чем телом,
- прищурился Шубин и добавил: - Неравнодушна к Шекспиру?
- Кажется, действительно, это сказал Уильям, - кисло согласилась Вилора.
Она никак не ожидала, что ее раскусят так быстро, тем более кто? – не
гуманитарий, не эрудит - медик! Теперь она уже не сможет произвести на него
необходимого впечатления. Между тем он менее всего в этом нуждался и уже
расстегивал белоснежную сорочку, отглаженную старательной рукой Евы, а цитату из
Шекспира узнал потому, что ее, в подражание своей подружке, часто повторяла жена.
- А у вас сколько было женщин? – решила разыграть Лора чужую партию.
- Я не бухгалтер, - отрезал Шубин и грубо запустил ей руку между ног. – А тебе
зачем?
- Может, я любопытна? Вы все такие разные.
- Это точно, - подтвердил Шубин. - В противоположность женщинам, которые на
удивление однообразны. Кроме одной.
Вилоре достало ума понять, что речь не о ней. Кажется, эту птичью королеву по
имени Ева - не переплюнуть. Она хотела что-то возразить, блеснуть умом и поспорить с
Шубиным, но он бросил нетерпеливо:
- Ты в состоянии хоть ненадолго умолкнуть? Я уже имею представление о твоих
достоинствах и недостатках, в том числе о познаниях в литературе.
И он молча занялся тем, ради чего поднимался на пятый этаж без лифта.
Ошеломив Вилору своей неутомимостью и мощью экстаза, он прикрыл глаза, собираясь
отдохнуть, и приложил палец к губам, чтобы она не вздумала разговаривать.
Подремав минут десять, пояснил:
- Я молчу потому, что в отличие от тебя не ищу в коитусе ничего, кроме
сиюминутного удовольствия. Тем более философской поддержки.
Вилоре захотелось ударить лежащего рядом с нею мужчину, но Шубин, пожалуй,
может в ответ и по шее дать.
- А вы циник.
- Мы все немножко циники. Это не так плохо, как считается. Здоровый цинизм
защищает от влюбленности в собственные добродетели.
Только теперь Сапожникова по-настоящему поняла подругу. С таким мужчиной
трудно жить и еще труднее его бросить. Но он никого не жалеет.
Очень скоро Вилора убедилась, что связь с Шубиным не принесет ей лавров.
Встречи всегда оставляли чувство неудовлетворенности, поскольку переиграть мужчину
не удавалось. На хирурга игры женского ума нагоняли тоску, и он сразу пресекал все
попытки. Они встречались - с большими и малыми интервалами - около года, при этом
его не интересовало, с кем она спит в перерывах. Расстались по обоюдному согласию,
устав от необъявленного противостояния. Она – со скрытым сожалением и затаенной
обидой, он - как всегда без усилий и угрызений совести. Но в тот день, когда законная
жена увидела мужа, входящего в дом напротив, роман был еще в самом разгаре.
Ева брякнула помойное ведро об пол, и на несколько мгновений вращение земли
вокруг солнца для нее остановилось. Казалось, она сражена скорее неожиданностью, чем
сутью произошедшего: после того, как рухнула дружба, эта боль показалась не такой уж
сильной. Собственно говоря, какая разница – Лора или другая женщина? Лора даже
лучше, она не чужая и не опасна - совсем не в его вкусе. Что в ней может прельстить?
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лупоглазая кукла ниже среднего роста. Если только бюст. Но разве это красиво – пятый
номер? Без лифчика отвиснет до колен.
Уговаривала себя Ева не без причины: она никогда не боялась, что какие-то там
неведомые любовницы отнимут у нее Шубина, но Вилора, остроумная, темпераментная,
талантливая - эта может. Ева и теперь любила обоих, но стоило представить их в
объятиях друг друга, как ревность начинала шуметь в ушах, сбивать дыхание. Надо
сказать мужу, что Сапожниковой хоть и присвоили звание кандидата наук, но
диссертация, по отзывам, очень поверхностная. Просто для гуманитариев постановка
проблемы показалась свежей, поэтому ее и поддержали, да еще черный рецензент –
знакомый отца.
Какая ерунда! Разве она, Ева Шубина, жена знаменитого хирурга и мать Наташи,
способна на такую низость? О, да! Она способна и на большее. В аптечке мужа стоял
клофелин, который можно накапать сопернице в чай! Ева принесла на работу пирожные,
нарезала лимон, собрала все чашки, положила по два куска сахару – Лоре три, она любит
послаще – и разлила кипяток. Незаметно добавить отраву – проще простого.
Подавляя возбуждение, сказала сотрудникам:
- Угощаю!
- По какому случаю? – поинтересовалась обстоятельная Копытова.
- Секрет! Один маленький, но радостный семейный праздник. Пиррова победа.
Вилора молчала, словно знала, о чем речь. Ева с замиранием сердца следила:
выпьет или не выпьет? Вот полные губы соперницы осторожно, чтобы не обжечься,
втягивают в себя отравленную жидкость, вот она начинает прихлебывать и вдруг –
остановилась. Задумалась. Такого количества мало для смертельного исхода! Наконец она
делает большой глоток и выпивает все без остатка: «Хорошо! Вкусно! Спасибо» благодарит Лора и смотрит на Шубину безмятежным взглядом, не зная, что убита.
Ева почувствовала смертельный ужас. И это только мысленная репетиция, а
осуществить подобное, она не сможет никогда. Однако от мук ревности и позывов к
убийству следовало
избавляться. И Ева выбрала единственно ей доступный и
действенный путь - написала рассказ, где женщина заводит роман с мужем подруги,
который, в конце концов, ее унижает, убедившись, что любит жену, а кончается всѐ
трагически. Стало как будто немного легче, к тому же она давно не видела Лору: та
сначала взяла отпуск, потом приурочила к нему неиспользованные две недели от
прошлого года. Это было против правил, но Шубина не препятствовала, предпочитая
видеть ее как можно реже, а еще лучше не видеть совсем.
Только не напрасно они жили рядом. В выходной день, направляясь в гастроном на
углу Трубной площади, Ева неожиданно столкнулась с виновницей своих нравственных
мук. Бывшие подруги приняли безмятежный вид, и если бы Вилора не заговорила,
просто разошлись бы в разные стороны.
Ева, разумеется, знала, что муж бывает в доме напротив, но оставалась
малюсенькая теоретическая вероятность, уловка фантазии, успокоительный самообман.
Когда видишь рухнувший дом или дорогого человека, который погиб, вдруг появляется
ощущение, что это дурной сон, и нужно только поскорей проснуться. Ева проснулась, но
упорно хранила лазейку для сознания - мало ли какие бывают ошибки. Ну, ходит он к ней
в гости поболтать на литературные темы. Или делает уколы, перевязки. Мало ли какие
бывают тайны!
К моменту встречи бывших подруг роман хирурга с Лорой закончился, она
осмелела, к тому же сказалось интеллигентное папино воспитание: надо признавать свою
вину и уметь извиняться. Всѐ правильно, только Вилора плохо изучила Еву, будучи
уверенной, что изучила хорошо.
- Простите меня, Ева Егоровна, я скотина, - сказала Лора искреннее. - Сама не
знаю, как вышло. Кирилл Владимирович не виноват, это всѐ я, неразумная.
110
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шубина была так потрясена, словно измена произошла не год назад, а только
сейчас. И не оставалось больше никаких зацепок. Значит двойное предательство - всѐ
правда.
- Простить? Эту гадость? - взвилась Ева. - Ты считаешь, что подобное нужно
прощать?
Она увидела, что простые слова не могут выразить истинного возмущения, и
крикнула, озвучивая что-то обжигающее, рвущееся из глубины:
- Конечно, чего же еще можно ждать от жидовки!
Вилора дернулась, словно ее ударили.
- Эх, вы…
Повернулась и быстро пошла прочь.
Шубина,
испытав расслабляющую сладость отмщения,
очень быстро
почувствовала презрение к себе. Она тоже побежала - скорее и дальше от этого
страшного места. Теперь его нужно обходить стороной, как Бермудский треугольник, в
котором свершаются вещи, неподвластные сознанию. По лицу ее струились жгучие
слезы, к счастью, ни для кого не заметные, потому что Неглинным бульварчиком,
крошечным и неудобным, редко пользовались прохожие.
Как она могла так сказать? Значит, она другая, способная на низость, а не та,
какой себя считала и жалела. Низость мало чем отличается от предательства. Облегчить
свои страдания, оскорбив другого, чтобы терзаться новой болью, отодвинув старую?
Какой в этом смысл? Вилора тут ни при чем, Вилоре досталось рикошетом от того удара,
который Ева наносила по Шубину. Она больше не могла себя сдерживать. Любовное
копье, которым когда-то пронзил ее муж, обломилось, и окровавленная жертва
выскользнула. Но чтобы снова не дать себя поймать и сделать рабыней, надо довести
дело до конца.
Ева нетерпеливо преодолела короткую Неглинную, воображая жуткие сцены
страсти и сладость измены. На пересечении с Кузнецким Мостом, возле своей
библиотеки, остановилась, посмотрела на внушительный серый фасад с полуколоннами
и чугунными решетками ложных балконов: в окне директорской приемной горел свет –
там находился Вержук, сегодня он дежурный, поэтому завтра у него по расписанию
отгул.
Шубина поднялась на лифте и толкнула
тяжелую, обитую дерматином,
двустворчатую дверь. Павел сидел на черном кожаном диване и читал книгу. Он поднял
глаза, изобразил удивление, но не встал.
- Здравствуйте. Чем обязан?
Ева не ответила, подошла и стала разглядывать его в упор. Павлик не смутился,
напротив, усмехнулся и отложил в сторону томик Ремарка. Тогда она опустилась рядом,
продолжая смотреть ему в зрачки – так практиковал муж - но неожиданно там, в глубине,
увидела боль, не меньшую, чем ее собственная. Глупые мысли, которые привели ее сюда,
вспорхнули, как вспугнутая стайка воробьев, и разлетелись в растерянности, но Вержук
уже взял заведующую за плечи и развернул к себе. Ева почувствовала скрытую энергию
его рук и легкое головокружение от сознания, что сейчас он заключит ее в объятия и она
не будет этому препятствовать. Она первой обняла массивную мужскую шею с крутыми
завитками волос, которые всегда ее тревожили. Большие, крепкие и очень горячие губы
полностью накрыли аккуратный рот Шубиной. Бугры мускулов под рубашкой вызывали
у нее непривычное ощущение грубой силы и отзывались острым женским любопытством.
«Это гормоны или защитная реакция организма, которому не хватает положительных
эмоций?» - подумала Ева, и почувствовала, как мужские пальцы нащупывают молнию
на ее джинсах.
В это время дверь приемной отворилась, и в плохо освещенном проѐме возникло
белое, как непропеченная пшеничная лепешка, лицо Копытовой. Галина несла любовнику
домашнюю еду,
собираясь поужинать вместе с ним и заодно прояснить кое-что в
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отношениях – она не сомневалась, что составит счастье инвалида, и лелеяла надежду в
скором времени переманить его к себе окончательно.
Сейчас она напряженно рассматривала заведующую на коленях у своего кумира,
размазанную по их лицам губную помаду. Павел поднял темные, зло блеснувшие глаза:
- Ты зачем сюда явилась? Убирайся!
Копытова немного потопталась на пороге, словно убеждаясь, что это не обман
зрения, потом неловко развернулась и тяжело побежала вниз по лестнице, стуча грубыми
туфлями и судорожно прижимая к груди теплый пакет с голубцами.
Ева передернула плечами, как в ознобе, встала и надела куртку.
- Надо думать, продолжения не будет? – с кривой улыбкой оскорбленного в
лучших чувствах спросил Вержук.
- Надо.
- Я считал, вы свободны от условной морали.
- Сожалею, что не оправдала твоих надежд, - сказала Ева и пошла к выходу. Он
проводил ее мрачным взглядом, не пытаясь остановить.
Копытова спустилась вниз и вышла на улицу раньше Шубиной. В виски тупо
стучалась боль, глаза резало и пробивало слезой, словно она крошила репчатый лук.
Галина стояла столбом посередине тротуара, остро ощущая свою ненужность этому миру.
Толпа обтекала ее с двух сторон, даже не задевая, люди перекидывались репликами,
смеялись. Интересно, что смешного они вдруг могли узнать? У всех было что-то важное,
веселое, только не у нее. Чужая радость усиливала страдание, от которого хотелось
избавиться. Заставить расплачиваться за случившееся Павлика, Галина не могла, Павлика
она любила больше себя и этим объявляла вне вины, но головная боль делалась
нестерпимой. На противоположной стороне улицы, возле магазина «Светлана», Копытова
втиснула обширное тело в телефонную будку, поплотнее закрыла за собой дверцу, словно
собиралась передавать шпионскую информацию, и набрала номер домашнего телефона
Шубиной.
- Алло! – откликнулся мужской голос.
И тогда Галина сказала… Повесив трубку, она не могла припомнить, что же
именно, и долго стояла в вонявшей мочой стеклянной кабинке, постепенно осознавая
свершившееся. Но, может, она только хотела сказать и не сказала? Нет, сказала. А если
позвонить еще раз и признаться, что она всѐ придумала, так, шутки ради? Будет еще хуже
– слово произнесено с определенной целью и
имеет конкретный смысл, это ясно
каждому дураку, а ей стало понятно только теперь, когда вернуть уже ничего нельзя.
Пошатываясь, Копытова шла по улице, словно искала, куда спрятаться от
несправедливости в этом перевернутом мире, на самом деле ноги привычно несли ее к
метро. Действуя механически, она показала проездной билет контроллеру, спустилась по
эскалатору и встала на краю платформы
в ожидании поезда. Внизу сверкали
отполированные колесами стальные рельсы. Галина даже наклонилась: блеск притягивал,
словно взгляд дьявола. Она бы смотрела еще, но помешал прибывший состав, и лавина
пассажиров затолкала ее в вагон.
Та Галина, которой она была прежде, должна была добраться до «Новокузнецкой»,
сделать переход на «ВДНХ», а дальше проехать четыре остановки на трамвае № 7. Новая
Галина всѐ это проделала в точности и, выйдя в привычном месте под дождь, который
собирался еще с утра, но пролился только теперь, удивилась: она не помнила, как здесь
оказалась. Осталось пересечь трамвайные пути – ее дом находился на другой стороне
Ярославского шоссе. Но тут на Копытову словно
столбняк нашел. Несколько раз
переключался светофор, и толпа нетерпеливо бросалась вперед, а она все стояла в
задумчивости.
Вдоль дороги теснились высокие безликие дома – их она припоминала, неслись
уродливые машины - тоже где-то видела. Вот люди - люди были совсем незнакомые,
некрасивые и старые, только одна молодая женщина держала за руку беленького
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мальчика, похожего на Вовика в детстве. Впрочем, Галина плохо различала лица,
словно смотрела в перевѐрнутыѐ бинокль с расстроенным фокусом: два светлых кружочка
- две маленькие
картинки, а вокруг
черные кольца. Светлые пятна постепенно
сужались, уступая место наползающей со всех сторон темноте. Копытова, здоровая,
сильная физически и совсем не слабонервная, похоже, готовилась упасть в обморок. В
этот момент мальчонка, напуганный скрежетом автомобильных передач, оторвался от
матери и бросился вперед, не видя сбоку бесшумно скользящего по рельсам трамвая.
Противно завизжали тормоза, пронзительно закричала женщина, но прежде всего этого,
Галина быстро и легко, почти горизонтально, бросила вперед свое большое тело и,
вытянув руки, вытолкнула ребенка из-под колес. Она не почувствовала боли, только
сильный толчок, и кольца тьмы, дрогнув, наконец сомкнулись в ее глазах.
В это время Ева входила в свою квартиру. Шубин стоял, засунув руки в карманы
домашней куртки и, похоже, ждал ее. Конечно: она ушла в магазин, а отсутствовала
несколько часов, естественно, муж волнуется. Но он спросил с неожиданной издевкой:
- Ну, и где ты была? Чем занималась? Только не ври. Ты же не умеешь.
Сердце Евы судорожно сжалось, готовое остановиться: Шубин все знал. Неважно
откуда, но знал. Он дьявол. Однако вместо испуга она вдруг ощутила знобкий холодок
вседозволенности и, руководствуясь каким-то неодолимым побуждением,
сказала,
словно прыгнула в пропасть:
- Я тебе изменила.
Шубин смотрел, не мигая. Ева мучительно покраснела. До настоящей свободы
было еще далеко, но она больше не испытывала зоологического страха. Чувство
грядущего освобождения не зависело больше ни от каких внешних причин и даже от нее
самой, оно уже находилось внутри и было ее частью.
- Я изменила тебе, - повторила она твердо.
- Блядь, - громко выдохнул наконец Шубин. – Такая же блядь, как все остальные.
Долго же мне пришлось ждать, чтобы в этом убедиться.
Она говорила, как парила в невесомости странного сна:
- Ты сам говорил - мы с тобой одинаковые, разница только в точке зрения.
Помнишь?
Шубин не помнил или не хотел помнить, он вообще ничего не хотел, кроме имени
ублюдка, осквернившего его женщину.
- Как зовут это ничтожество?
- Елпидифор. А как твоих девок ...
Ева не успела закончить: муж ударил ее по щеке. Рука у него была тяжелая.
От неожиданности она вскрикнула, но не заплакала, хотя очень хотелось, а
спросила тихо, с вызовом:
- И что дальше?
Шубин не ответил, развернулся и ушел в кабинет, щелкнув замком. Это был
совершенно новый для слуха Евы звук, похожий на выстрел из пистолета с глушителем.
Стреляли в нее, но боли она не почувствовала, а пошла на кухню, достала из
холодильника пирожное и съела его стоя. Потом еще одно. Она зверски хотела есть,
словно пробежала марафонскую дистанцию.
Всю ночь Ева не сомкнула глаз. Ворочалась на огромной кровати, которую Шубин
гордо называл «наш траходром», и мучалась сомнениями: зачем так сказала? Кому
сделала хуже – ему или себе? И как вообще теперь жить? Утром встала с больной
головой, а когда вышла из ванной, муж сидел в своем кресле напротив холодильника и с
мрачно читал «Известия».
- Здравствуй, - на всякий случай сказала Ева.
Он буркнул, не отрываясь от газеты:
- Завтракать пора.
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Она напряглась - может, обойдется? – и суетливо загремела кастрюльками. Через
пять минут Шубин уже ел овсянку, а Ева настороженно наблюдала за ним, путаясь
мыслями и пытаясь просчитать, что будет дальше. Покончив с сырными тостами, он
вытер губы крахмальной салфеткой и сказал, глядя в сторону:
- Ты дай мне две простыни, какие не жалко, я сам буду сдавать их в прачечную.
Ну, вот и всѐ. Катастрофа все-таки свершилась, и масштабы ее были чудовищны.
Еве захотелось встряхнуть мужа за плечи, закричать: «Ты что?! Ничего же не было!», но
вместо этого ответила:
- Лучше четыре. Тогда не будет проблем. И еще наволочки и сорочки.
Стрелки на часах ее жизни начали отсчет нового времени.
Глава 12
Павлик
Двухэтажный домик на Варшавке, построенный еще при Александре Третьем в
небольшом перелеске, давно вошел в черту города, но так и остался далек от благ
цивилизации. Видимо, это была часть купеческой или даже дворянской усадьбы, от
которой ничего кроме обшарпанного флигеля из белого камня не сохранилось. Здесь не
знали ни водопровода, ни канализации, комнаты отапливались обыкновенной дровяной
печью, но работала газовая плита. Помещения внутри много раз перегораживали,
подгоняя под коммунальный быт, и понять
теперь их изначальное назначение не
представлялось возможным, да никто из обитателей и не маялся подобной блажью.
Жильцы подобрались простые, судьбой не избалованные – кочегар, смазчик вагонов,
складской рабочий, слесарь трамвайного депо, сапожник. Один только Павел Вержук филолог, слыл тут чужаком и интеллигентом. Его если не презирали в открытую, то во
всяком случае сторонились, и совсем не из-за непонятной профессии или деревянных ног,
а из-за того, что Павлик «не употреблял». Все, включая водителя, любили крепко выпить с
зарплаты, а выпивши, дрались друг с другом и с женами в охотку, до ублажения горящей
души. Жены, обычно составлявшие за бутылкой компанию благоверным, в свою очередь
поколачивали тех, кто стоял ниже на лестнице семейной иерархии, говоря проще подвернувшихся под руку детей, которых в семьях водилось без счету. Здесь полагали,
что легче родить, чем искать деньги на подпольный аборт, а предохраняться не было
привычки.
Дом когда-то возводился с толком и под присмотром, то есть без воровства,
потому, несмотря на преклонный возраст, выглядел крепким, и обещаниям городских
властей переселить семьи в новостройки с удобствами люди не верили, и правильно
делали. Они давно приспособились запасаться дровами, носить воду из колонки, бегать
«до ветру» в любую погоду и поджигать сажу в трубе, чтобы приехали пожарные – они
тушили огонь и заодно чистили дымоход, а больше некому. В общем, жили нормально:
летом слушали пение соловьев, облюбовавших кусты сирени вокруг дома, еду готовили
во дворе на керосинках, тут же кипятили белье в выварках и потом достирывали в
оцинкованных корытах. А случись жаркое лето, даже спали по очереди в порядке
номеров квартир
под легким навесом из фанеры, добродушно позволяя особо
любопытным наблюдать ночью некоторое подобие эротических сцен.
Павел
оказался
на Варшавском шоссе несколько лет назад по печальному
стечению обстоятельств, в самый короткий срок круто изменивших течение его жизни.
История семьи Вержуков, казавшейся вполне благополучной, прослеживалась с
Отечественной войны 1812 года, когда капрал из теплого и благодатного Прованса
Шарль Вержо, отступая вместе с наполеоновской армией, напрочь отморозил кончик
носа и застудил легкие на бескрайних российских просторах. Но недаром фамилия Вержо
означала «везунчик», «счастливчик». Он лежал припорошенный снегом, уже теряя
сознание, когда вольная крестьянка, из смоленского предместья, молодая и вдовая,
114
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прельстилась синими шерстяными штанами, но когда стала их стаскивать, получила
неопровержимое доказательство, что французишка еще жив и отморозил себе далеко не
все части тела. Семейная легенда, пересказанная за двести лет многократно и не без
фантазии, содержала разные подробности, в том числе не совсем пристойные. Короче,
Шарль выздоровел, женился на своей спасительнице, и с тех пор кровь галлов, хоть и
сильно разбавленная временем, текла в жилах представителей рода Вержуков - так на
свой лад перевели смоляне странно звучащую для славянского уха фамилию Вержо.
Место рождения и окружающая среда праправнуку капрала были выбраны в
России удачно, если иметь в виду исходную привязку к конкретной местности: не
захолустный поселок, где нет дорог и электричества, а столица, отец - не пьющий
дворник или скромный бухгалтер, а приятной наружности ученый-физик, старший
научный сотрудник лаборатории при Академии наук и член КПСС, мать - мастер спорта,
тренер волейбольной команды, женщина смуглая и бесшабашная как цыганка. Семья
являлась образцом социалистического благополучия: просторная квартира, дача и
машина, выделенная спортсменке за успехи в международном матче. Павлик был
единственным ребенком занятых карьерой родителей, долгожданным и балованым. Он
рос свободным в желаниях, которые по большей части удовлетворялись. Учился в школе с
математическим уклоном и по окончании готовился поступить в Физико-технический
институт, поскольку увлекался термодинамикой. За золотую медаль – а она, можно
считать, лежала в кармане – ему обещали мотоцикл. Мать научила его на пустых
загородных дорогах водить автомобиль, и он упивался предвкушением скорости и
самостоятельности. Павел занимался спортом, был хорошо развит физически и по-мужски
привлекателен. Натура эмоциональная, страстная, в свои семнадцать лет он уже испытал
радость обладания первой женщиной и первую взаимную романтическую любовь к
однокласснице, что делало жизнь почти сказочной.
Накануне выпускных экзаменов на школьный аттестат зрелости мама с сыном
ехали воскресным вечером с дачи в Москву. Как обычно, машин скопилось много, и
спортсменка, нетерпеливая и склонная к лихачеству, пошла на запрещенный обгон.
Первая же выехавшая на встречную полосу легковушка снесла «Жигулям» Вержуков
левое крыло и развернула поперек дороги, а следовавший за нею грузовик ударил в
правую дверь. Женщина не пострадала, а парня вырезали автогеном. Жизнь ему спасли,
ноги – нет, их ампутировали до колена.
Осознав непоправимость беды, Павел впал в депрессию и искал способ покончить
с собой. Проще всего - отказаться от пищи. Хватило трех дней, чтобы понять: он на это
не способен, а значит, обречен жить калекой. Но для примирения со страшной
действительностью требовалась точка опоры, и он нашел ее в отвращении и злобе к той,
которая стала причиной его несчастья.
- Дрянь! Убийца! – кричал Павел матери. – Ненавижу тебя!
Мать казнилась:
- Прости меня, мальчик! Я виновата, я всю жизнь буду носить тебя на руках!
- Ну, да, и к бабам тоже? Или ты сама ляжешь ко мне в постель?
Он не позволял ей до себя дотрагиваться. Ему наняли сиделку – молоденькую
медсестру из больницы. Павел с удовольствием садиста наблюдал, как она, брезгливо
морща носик, вынимала из под него судно, обтирала интимные места влажной губкой.
Чтобы сменить белье на постели, ей приходилось пересаживать его в кресло, просовывая
руки в подмышки, а он с силой сжимал тонкую девичью талию и шептал на ухо
скабрезности. Медичка густо краснела, но терпела, не желая потерять
хороший
заработок.
Мать рыдала за закрытой дверью.
- Стерва, - с улыбкой говорил Павел медсестре и кивал в сторону коридора.
Отец всегда играл в семье вторую скрипку, и теперь только вздыхал и гладил по
волосам то сына, то жену. Через год, когда Павел, ругаясь матом, осваивал протезы,
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
спортсменка подала на развод, вышла замуж за чешского пловца и навсегда покинула
родную страну. Старший Вержук, дождавшись, пока покалеченное чадо прочно встанет на
искусственные ноги и окончит институт, теперь уже Педагогический, куда инвалидов
зачисляли без лишних проволочек, посчитал отцовский долг выполненным и привел в
дом новую жену, свою аспирантку, похожую на карандашный рисунок, который
обработали ластиком, но не стерли до конца. Примерно одного возраста с Павлом,
плоская, с золотистыми ресницами, блеклыми глазами и белесым пушком на прозрачной
коже, мачеха походила на удлиненную модель моли. Ее руки, ноги и спину - а наверняка,
и остальные места – украшала густая россыпь серых веснушек и коричневых родимых
пятен. В дополнение к этой неэстетичной гамме Моль предпочитала одежду желтых и
зеленых оттенков, а от маникюра болотного цвета
ее вялые пальцы, казалось, уже
начали отгнивать с концов. Ходила она неторопливо, разговаривала вполголоса,
извиняющимся тоном, но возражений не допускала. Беззастенчиво сняла со стен
семейные фотографии и вывернула дом наизнанку в соответствии со своими понятиями о
красоте и уюте. Профессор держался неуверенно, суетился и старался молодой жене
угодить, хотя вначале еще оглядывался на сына. Сын угрюмо молчал.
Всякое утро, открыв глаза, Павел видел новые желтые занавески на окне своей
комнаты и чувствовал изжогу. Он расценивал женитьбу отца как предательство
по
отношению к себе и к бросившей их матери, которую хоть и не простил, но считал
кощунственным даже сравнивать с нынешним насекомым, спавшем в ее постели.
Возникшее между мачехой и пасынком напряжение со временем не сглаживалось, а
только росло. День начинался с обоюдных иронических замечаний и сарказма, а кончался
колкостями и издевками. Однажды хромой юный мужчина сказал отцовской избраннице:
- Ты, конечно, бесцветная, но молодая. Охота тебе из-за денег со стариком
путаться? И детей нет. А хочешь, я тебя трахну? Может, забеременеешь?
Моль, которая всегда четко следовала поставленной цели, хамства не простила,
потребовала разделить лицевой счет и разменять профессорскую квартиру. Себе она
подобрала «двушку» в зеленых переулках у метро «Динамо», а наглому мальчишке
нашла комнату без удобств на окраине. Она не стремилась его унизить, но иначе не
получалось, и провальный вариант был предложен Павлу на всякий случай. Однако,
вопреки ожиданиям, он возражать не стал, чем заслужил признательность с примесью
озадаченности, и, когда профессора пригласили на пару лет с курсом лекций в
новосибирский Академгородок, Моль милостиво разрешила калеке попользоваться
отцовским жильем, преследуя, впрочем,
вполне прозаическую задачу – сохранить
имущество от воров. Шутка ли, бросить квартиру на такой срок!
- Пусть мальчик поживет в нормальных условиях, - сказала молодая женщина с
бесцветными глазами.
Стареющий супруг чуть не заплакал от благодарности к своей добросердечной
половине.
Павел артачиться не стал. Его жизнь и мечты давно полетели кувырком, и
соблюдать при этом принципиальность или гордость было просто смешно. Он устал от
коммунального быта без удобств, от соседских пересудов. Этих ничтожных людишек,
фамилий и имен которых он даже не пытался запомнить ввиду их бесконечного
математического количества, кровно интересовало, как Павел проводит время и кого к
себе водит. Чтобы хоть частично разрядить в себе зло, калека обкладывал соседей
иностранными ругательствами. Заморские словечки ставили любопытствующих втупик,
но не отбивали охоты вникать в чужие проблемы.
В свое время Павел отверг Фихтех, чтобы не будить в памяти призраки прошлой
жизни, хотя теоретическую литературу по термодинамике для удовольствия почитывал.
Он преподавал в школе русский язык, которого не любил, как и педагогику вообще,
терпеть не мог
с любопытством косящихся на его ноги детей, они отвечали ему
взаимностью. Пришлось профессору устроить сына в научно-техническую библиотеку,
116
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
но и там Павел чувствовал себя изгоем и в свободное время украшал дрянную жизнь
дрянными женщинами, случайными или дешевыми. А какие еще могут быть у
неудачника? Это его тем более озлобляло, что ущербным он себя не ощущал, хотя
постоянно был вынужден считаться со своим увечьем.
Для баб, понятно, самый привлекательный мужчина – успешный, не важно, поет
он в опере или торгует морковкой. Или смелый. Удачливым Павлика назвать было нельзя
ни с какими натяжками, а смелость – понятие многослойное. Тех, кто рискует жизнью
впустую –
всяких там альпинистов, гонщиков, адреналинщиков из Книги рекордов
Гиннеса, без страховки балансирующих на проволоке между домами, и прочих чудаков он презирал сам. Что они хотят доказать - что не такие, как все? Такие, такие, и пьют, и
женам изменяют, и в сортире с книжкой сидят. А рискуют, потому что ни черта не
понимают в жизни, думают, физическое здоровье даровано им от рождения навечно,
вместе с руками-ногами. А вот он, Павлик, точно другой - у него ног нет. Попробовали
бы эти любители острых ощущений на месячишко отказаться хотя бы от одной руки, не
надеясь, что конечность вернется, им достало бы адреналина на всю оставшуюся
жизнь.Убить какого-нибудь мужика, который его оскорбит – на это у него смелости
хватит. Но пока его не трогали – посмотрят в глаза, полные злобы, на кулаки со сбитыми
от тренировок костяшками, и убираются по быстрому. Понимают, что такой не
остановится. Вот и выходит: он умный, сильный, может доставить удовольствие
женщине, а бабы о нем, скорее всего, думают: дурак, урод, ни на что не годный. За это он
всех без разбора ненавидит. Ненавидеть легче, чем любить. Ненависть хотя бы ни к
чему не обязывает. И с женщинами держится грубо, чтобы не лелеять в себе пустые
надежды, не распускать слюни. Получил удовольствие, застегнул ширинку – и катись!
Как-то в подъезде отцовского дома, где он временно обитал, начали ремонт: две
веселые малярши целую неделю, взобравшись на козлы, размывали потолки, споро
шуршали шпателями, обдирая старую краску. В субботу пришла одна, та, что поменьше.
Павлик возвращался из магазина с нежно любимым тортом «Полено» и ждал, пока она
перестанет махать кистью у него над головой, но девушка не замечала – высунув кончик
языка, старательно красила угол. Он не спешил, стоял и смотрел, запрокинув голову, хотя
смотреть, собственно, было не на что: фигуру скрывала бесформенная, заляпанная
белилами роба, голова глухо повязана платком до самых бровей.
Наконец девушка увидела мужчину внизу, сверкнула в полуулыбке редкими
зубами:
- Извиняйте! Проходите, я погожу.
Положив кисть в ведро, она поправила грязным пальцем платок. Павел не
воспользовался лифтом, а поднялся пешком на один пролет лестницы и обернулся –
теперь маленькая малярша оказалась ближе.
- А что это ты в выходной день?
- Так платят же вдвойне.
- А отдыхать?
- От чего? Я не устала, да и негде. В общежитии вповалку спим. Мы из-под
Владимира.
- Дома что ли работы нет?
- Работа есть. Платят мало. А то и совсем ничего.
- Пойдем ко мне, чаем угощу. С тортом.
Для убедительности он посигналил картонной коробкой. Малярша засмеялась и
бросила пробный шар:
- А как ваши заругаются?
- Не заругаются. Один живу, - сказал Павел и дальше уточнять не стал - какое ей
дело?
- Неженатый разве? А такой справный мужчина.
- Не совсем, - сказал Павлик и неожиданно добавил: - У меня вместо ног протезы.
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И для убедительности
постучал ботинком по бетонной ступеньке. Звук был
глухой.
Девушка не смутилась, даже пошутила грубовато:
- Что ж такого? Ноги не последнее дело, но и не первое. Если всѐ другое в порядке,
так вы жених хоть куда.
Павлу понравилась, что девица бойкая, значит бывалая. Так проще. Он взбодрился:
- Я жду.
- Не. Не приду. Делов много. И бригадирша заглянуть может, она строгая – а меня
нет.
- После смены заходите, - не сдавался Павлик. - Квартира десять, на четвертом
этаже. Как зовут?
- Света.
- Ну, так как, Света?
- Ладно.
Она пришла, тщательно смыв с себя в строительном вагончике ненавистный запах
олифы. В платье Павел ее не узнал. По традиции он считал, будто самая привлекательная
женщина – пышнотелая блондинка, даже если крашеная. Света была коротконогая, худая
и, в полном несоответствии с именем, черная, как галчонок, но глаза удивительные –
голубовато-сиреневые, словно выцветшие незабудки. Села в кресло, пряча некрасивые
натруженные руки в коленях, улыбаясь смущенно и беззащитно. Павлик сначала
удивился, потом испугался, почувствовав бешеные скачки своего сердца и нежность к
этой нескладной девочке. Прежде с ним подобного не случалось. И вдруг ему показалось,
что она честная и нетронутая. Правильно показалось: еще совсем недавно она и была
такой, пока нищета не выгнала ее из деревни. Даже не в постель, а прямо под ноги
большому городу. Потоптал, потоптал ее город грязными подошвами, но она выжила,
сделалась хитрой и нечувствительной, а иначе – помирай.
- Складно живете, - с завистью сказала Света, обводя глазами обстановку. Комнаты большие, телевизор большой, скатерть шелковая и простыни цветные, – она
кивнула в сторону неубранной кровати, - я такого еще не видела, у нас дома всегда белые,
подсиненные.
- На цветных веселее. Хочешь попробовать? – спросил Павел, с трудом
преодолевая волнение.
Гостья ломаться не стала, прошла в спальню и начала раздеваться. Быстро сняла с
себя все, до последней тряпицы и сделалась еще более нескладной и меньше пичуги.
Павлу вдруг до слез стало ее жаль, но отступать было поздно - ловкие женские пальцы
уже раздевали его, споро расстѐгивали ремни протезов, гладили живот. Это как-то не
вязалось с ее по-ребячьи невинным обликом. Смесь детскости и порока придавала
малярше особую притягательность. С непривычной робостью он заключил в объятия
хрупкое тельце и забыл обо всем на свете.
- Я боялся, что надену тебя на член, как на шампур, а ты, оказалась бездонной шептал он в маленькое ушко, перемешивая счастливое удивление с нежностью. В ушке
сверкала красненькая стекляшка на стальном ободке.
Чай пили далеко заполночь и торт съели весь, но не насытились и зажарили
десяток яиц, а потом снова занялись любовью.
Через месяц счастливых игр малярша неожиданно заявила:
- Больше не приду, не ждите.
Павел чуть не лишился дара речи.
- Это как?!
Маленькая черненькая головка грустно качнулась на тонкой шейке:
- А так! Привыкнуть боюсь. Да и перебрасывают нас в другое место – ездить
далеко.
118
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Понял Павел, что иного выхода продлить счастье, как жениться, нет, и они со
Светой расписались, а через месяц она забеременела, посчитала, что так вернее. Павел еѐ
не отговаривал – ребенок, так ребенок - всѐ, что исходило от этой женщины, отныне
представлялось ему благодатью. Света ушла с работы, занималась хозяйством и с
восхищением наблюдала, как растет живот, надежда и опора, тем более выяснилось, что
в квартире они живут не одни - родители мужа в длительной командировке, поэтому
прописаться без их разрешения пока нельзя. О существовании комнаты на Варшавке
Света даже не знала.
Как только ребенок начал шевелиться и бить ножками, она стала с ним
разговаривать и отказала мужу в близости – не дай Бог чего испортит. Когда родилась
девочка, крохотная и болезненная, муж и вовсе перестал Свету интересовать. Она таскала
малышку по врачам и массажистам, часами гуляла с нею в парке, засыпая от усталости
на скамейке, не мучаясь сознанием, что дома гора дел и грязного белья, в том числе и
мужниных подштанников – сам постирает, управлялся же он как-то с хозяйством до
женитьбы – свежий воздух для ребенка важнее. Посередине кухни на веревках сушились
пеленки, ползунки, распашонки, целыми днями на плите кипятились подгузники. Павел,
придя с работы, не мог даже чаю напиться – все конфорки заняты, негде согреть воды. К
телу жена допускала мужа изредка и неохотно, ласки отмеривала скупо, а после того, как
обман с квартирой раскрылся и пришлось переехать
на Варшавское шоссе, стала
поглядывать враждебно. Между тем Павел по-прежнему испытывал к маленькой женщине
непреодолимое влечение, только теперь оно освещалось не нежностью, а злостью,
желанием причинить ей физическую боль, хоть немного сопоставимую с той, душевной
болью, какую испытывал он. Да, Света оказалась хитрой, лживой, испорченной, падкой до
вина. Но он ее любил. Ее одну. И никем не мог заменить.
К этому унижению добавлялась обида от мизерности зарплаты младшего
редактора, которая даже для инвалида была оскорбительной. Сумма не менялась уже
четыре года, а перемены к лучшему не намечались. Но что он мог сделать? Только
вымещать обиду на жене, которая, получая из его рук деньги, каждый раз кривилась,
словно раскусывала острыми зубками лимон.
- Я колбасы твердокопченой хочу, пирожных и шампанского настоящего, а не той
кислятины, что тебе выдали на работе к Новому году! Одни сапоги третью зиму ношу,
скукожились все от соли, про пальто уж не говорю - еще из дому привезла. Сама себя, в
зеркало глядя, стригу, дочке платьица из ситца шью, а хочется шелковые.
- Пить надо меньше, тогда и на пирожные хватит. Да и по дому ты не слишком
надрываешься, грязным бельем вся корзина забита.
- Что ты понимаешь, профессорский сынок! Я с пяти лет коров пасла, за тугие
титьки дергала, свиней вонючих кормила, хлев драила, огород с рассвета до заката
полола. У меня в двадцать лет стаж – на пенсию можно выходить! Ты повкалывай с мое –
тоже притомишься, на печку захочешь. И потом, если я пьющая и непутевая, чего ты за
меня держишься?
- Люблю тебя и дочку.
- Любвеобильный какой выискался! Тогда бросай свою бабскую работу, займись
торговлей или воруй, но обеспечь семью. А тебе, козлу интеллигентному, лишь бы свою
косую задницу не отрывать от стула!
Павел не выдержал. Так она заработала первую тяжелую оплеуху. С тех пор он бил
ее регулярно и с удовольствием, обливаясь в душе слезами. Избив и надругавшись, он
становился перед нею на колени, целовал жидкие вздрагивающие бедра в синяках,
втянутый до позвоночника живот, стертые работой пальцы. Он так обожал ее – почему
же она его не любит? Казалось, несчастнее нет человека на земле. Он даже любовницу
себе завел в редакции: должен же кто-то его утешать, ненависть гасить. Галина –
единственная его понимала и сочувствовала, ему с ней хорошо, но Галина - старая,
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
забыть об этом, чувствуя под собой ее потерявшее упругость тело, не получалось. Как
нежно она его ни любила, он ее только терпел. Однажды Копытова ему сказала:
- Почему бы тебе уйти из библиотеки? В женском коллективе мужчине не место. В
Москве столько возможностей! Будешь больше зарабатывать и лучше себя ощущать.
Вержук посмотрел исподлобья – и эта туда же! Женская суть неизменна, в ком бы
ни сидела. Можно подумать – он не пробовал, да кому безногий нужен!
Света терпела издевательства мужа стоически – деваться ей все равно некуда, да и
нынешние отношения были привычнее, чем предыдущие телячьи нежности, выносить
которые от нелюбимого можно, только преследуя конкретную цель – зацепиться за жилье
в сытой Москве, где в магазинах продают колбасу и даже сыр, а мяса с костями в одни
руки отпускают по килограмму с гаком. Но хитрый муж и в коммуналке ее прописывать
не спешил, кормил посулами.
- Иди сюда, - звал он ее после ужина в постель. - Чего кочевряжишься? Это
порядочные женщины с убогим спать не хотят, понятно, а ты – бездомная тварь?
И как обычно, она пассивно сопротивлялась:
- Нет.
- Не бойся. Бить не буду. И пропишу.
- Ты уже сколько раз обещал.
- И опять обещаю. Теперь уже точно. Иди давай, скорее!
Она пришла и легла рядом. Он не стал медлить и взял ее, намеренно делая больно,
она сжала зубы, только время от времени, когда мужчина был особенно жесток, мычала.
Света давно решила, что отомстит. Как? Там видно будет. Но отольются ее слезы
безногому, ох, отольются! Только сначала надо получить право на площадь.
Наконец, Вержук, и правда, ее прописал, однако лучше не стало. Разводиться не
имело смысла – из комнаты без удобств две не сделаешь, как ни крути, но и терпение
истощилось до предела. Света напрасно жаловалась в библиотеку, в милицию - кому дело
до семейных неурядиц вчерашней лимитчицы. От безисходки стала к бутылке
прикладываться – практиковали они прежде такое с товарками по работе. Портвейн сладкий и недорогой, а веселит хорошо, потому и принять могли изрядно. Но теперь
только немножко, чтобы тоску заглушить, теперь иное дело: у нее на руках дочка,
драгоценное законнорожденное дитя, москвичка по всем документам, уж она-то должна
вырасти счастливой! Вот только бы собственных квадратных метров хоть маленько
заиметь.
Павел спиртного на дух не переносил, колотил и за выпивку тоже - да уж одно к
одному, стремления к цели он в ней все равно не задавит.
Однажды ссора разгорелась не на шутку.
- Уходи! – крикнул Павел в приступе ярости.
Жена уперлась руками в бока:
- Это куда же?
- Куда хочешь, главное, чтобы тебя не видеть.
- А некуда мне идти, - почти пропела она и сказала радостно, как несмышленышу:
- Ты, верно, забыл, хрен безногий? Я и прописана тут, и девочка тоже. Всѐ, ушел твой
поезд!
Глаза у Павла потемнели.
- Убирайся! Добром это не кончится - убью я тебя, Света. От любви и убью.
- Ах, ах, какие мы грозные! Людей-то не смеши. Лучше бы дитя пожалел, ирод.
Если такой нервный, съезжай на родительскую дачу, все равно стоит заколоченная,
ничего, что не зимняя, подправишь. Тебе, убогому, больше не надо. На работу в
электричке доберешься, билет как раз инвалидный, бесплатный.
Они летом как-то туда ездили - Света думала с ребенком за городом пожить, но,
увидев хлипкое дощатое строение, разочарованно протянула:
120
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Дачка-то дерьмовая. Однако надо бы отсудить у твоего папашки. Его новой
фифе тут делать нечего, а шесть соток всегда продать можно.
Судиться Павел отказался, а вот на предложение поселиться там неожиданно
согласился, как когда-то без лишних слов переехал на Варшавку. Он плохо представлял,
как будет обходиться без жены, насилие над которой и побои стали горькой привычкой,
но, видно, наступил предел всему, что составляло его жизнь. Его даже тянуло на новое
место – а вдруг там ждет что-то иное, избавляющее от душевной боли? В последнее
время Павел с интересом ловил себя на мыслях о смерти, хотя вовсе не собирался
умирать, но
сладко думалось, что если такое случится
и
смерть будет легко
остановить, он ее не остановит.
Стояла середина сентября - ясное и теплое бабье лето. За город супруги
отправились вдвоем. Дочку Света оставила соседке (за бутылку денѐк присмотрит),
сама прихватила побольше вещей, всѐ, что может мужу понадобиться. Взгромоздила на
плечи здоровенный рюкзак, сумки неподъемные в обеих руках тащила - веса не
чувствовала. Предвкушение свободы развязало язык.
- Счас приедем, - бойко тараторила она, - протопим, я полы вымою, приберусь,
занавески повешу – с собой взяла. Холодильник не нужен – погреб есть, на станции
молока купим, булку белого хлеба, сдобы с повидлом и с маком, как ты любишь. Дров
целую машину закажем. Освоишься. А морозы вдруг начнут лютовать, так к нам милости просим! – не чужие.
Павел молчал, глядя на пестрое золото осеннего леса за окном электрички.
Штакетник, калитка на веревочной петле, дорожка к дому по колено заросли
снытью. Простой амбарный замок отомкнули без труда, и Света сразу ринулась открывать
форточки – выветривать из комнат затхлый дух, а потом – во двор, собирать деревянный
хлам на растопку.
Павел открыл заслонку. Из темного стылого нутра кирпичной печи, мазаной
глиной, на него кисло пахнуло застоявшейся сажей. Он сидел на маленькой скамеечке,
сколоченной отцовскими, еще молодыми руками, неподвижно глядел в жирный зев и
мучительно напрягал мысль: что ему напоминала эта дыра? Что?! Черное пятно боли,
когда ноги в автомобиле сдавило железом, словно пыточными испанскими сапогами?
Или детство, когда они всей семьей приезжали сюда в мае? Отец умел растапливать печь
быстро, без дыма. Открывались ставни и окна, распахивались двери, солнце светило в
каждую щель, среди прошлогодней травы уже зеленели розетки одуванчиков. Сколько
было радости! Не то, что теперь. Павел заплакал. Вся душа у него перевернулась от
странного предчувствия важности и ужаса происходящего.
Когда жена принесла остатки гнилых досок с гвоздями, толстые сучья, обрезки
горбыля, он по-прежнему сидел, нагнувшись к грязному квадрату топки, и плечи у
него тряслись. «Издевается, - решила Света, вмиг растеряв хорошее настроение. –
Наверно, придумал очередную пакость - не зря ж так быстро согласился ехать, а теперь,
видать, намылился обратно. Ну, уж назад пусть свое барахло сам тягает, дураков нет».
- Чего ржешь? - грубо крикнула маленькая женщина. - Даже лучины не нащипал,
хромой урод!
Павел вытер мокрый нос тыльной стороной ладони и, не поднимая головы, все еще
вздрагивая телом, набил печь дровами, а потом взялся за полено. Суковатое – оно
сопротивлялось, и Павел так яростно стругал его, что острая щепа вонзилась в ладонь.
Он резко отбросил нож и стал зубами вынимать занозу.
Света словно обрадовалась:
- Вот недоделанный, даже печку растопить не умеешь! Как у тебя ребенок-то
получился? А может, он и не твой, а?
Вержук блеснул антрацитовыми глазами, наотмашь, с силой, ударил жену по лицу.
Она завизжала и отлетела в угол кухни. Под руку ей попался нож, и, лежа на спине, она
выставила его перед собой, защищаясь:
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Не подходи! Не подходи!
Павел засмеялся:
- У тебя же силенок не хватит со мной справиться!
Он встал перед ней на колени. Начал мягко, тихо, словно уговаривал.
- А хочешь я отца с мачехой убью, и квартира ихняя по новым законам за нами
останется? Он всѐ равно несчастен с этой пакостной Молью.
Света соображала быстро, но на этот раз чудовищный план в голове у нее
укладываться не хотел. Убить собственного отца?
- Тебя ж посадят!
- Посадят. А тебе не все равно? С ребенком-то, законной внучкой, квартира твоя
будет.
Света никак не могла успокоиться.
- Убьешь отца ради квартиры?
- Ради любви к тебе.
Света испугалась. Какая любовь?! Господи, как жутко!
- Пусти, мне страшно. Врешь ведь, не убьешь!
Павлик сказал почти нежно:
- Вру. Иди ко мне. – И протянул руки. – Ну, иди! Что мне сделать, чтобы ты стала
счастливой, как тогда, вначале, когда еще шел ремонт на лестнице и ты приходила на
ночь? Я буду ласковым, только люби меня опять по-настоящему.
Известно – сначала поманит, а потом берет силой и измывается. Жалобная
тональность слов не обманула Свету, и она ответила грубо:
- Вспомнил прошлогодний снег! Нет уже того и не будет. А может и не было.
Жить как-то надо.
Павел словно протрезвел, уставился на нее темными влажными глазами и стал
медленно надвигаться, бормоча:
- Ну тогда зарежь меня, не мучай. Нож у тебя … Ну, пожалуйста! Прошу…
Она задрожала и в страхе стала отползать спиной дальше в угол: зря нож
схватила, всѐ одно отнимет, да еще пырнет, коли родного отца не пожалел! Павел уже
навис над ней, силой развел ей колени, словно не замечая ножа или не придавая ему
значения. А, быть может, он только нож и видел.
- Не трогай! Кольну! – пискнула Света и зажмурилась от ужаса.
- Пичуга, - вдруг сказал он печально, собрался с духом и неожиданно, грузно,
всем телом упал на жену. Узкое длинное лезвие вошло ему выше пупка слева, в
подреберье. По самую ручку.
Павел замер и отяжелел. Женщина полежала несколько минут, соображая, потом
сбросила мужа с себя, опрокинув навзничь, но еще долго не решалась встать, задыхаясь и
обливаясь холодным потом. Ее трясло, мысли бешено крутились в поисках правильного
решения. Наконец она встала и украдкой посмотрела на лежащего: совсем нестрашный,
только из угла рта тянулась тоненькая струйка крови. Жив и даже улыбается, глядя ей
прямо в глаза.
И правда, взгляд Павла посветлел, злость ушла, а на лице проступило выражение
одной бесконечной любви, которое женщина приняла за насмешку. Она подошла к мужу
и, стараясь не смотреть ему в глаза, на всякий случай отстегнула протезы. Потом бросила
свой, запачканный кровью плащ, на
поленицу дров, полила сверху керосином из
примуса и чиркнула спичкой. Загорелось хорошо - сезон дождей еще не наступил и в
доме сухо.
Света постояла, подождала, пока
тугие язычки огня не лизнули фанерную
переборку и потянулись вверх, к стропилам. Теперь уж наверняка. Одни головешки
останутся, никто ничего и не поймет. Тем более, здесь ее не видели – день осенний,
будний, в соседних дачах окна заколочены. Можно уезжать. И она поспешила на
станцию.
122
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Павел был в полном сознании и следил за женой до последнего движения, слышал,
как она запирает снаружи дверь на висячий замок, дергая для прочности за дужку, как
стучат каблучки по деревянным ступеням. Казалось, он уловил шорох осенних листьев, в
которых она путалась ногами пока шла по короткой тропинке. Он долго ждал скрипа и
деревянного стука калитки, но так и не дождался, словно уши ему забили ватой. Горький
дым быстро заполнял помещение и заползал в легкие, хотя внизу, у пола, первое время
дышалось легче. Павлик лежал и улыбался, чувствуя невыразимую сладость – умереть от
руки женщины, которую любил больше своей жалкой жизни. Скривившись, слабыми
пальцами он кое-как вытащил из тела нож, чтобы кровь хлынула в полную силу, и жизнь
успела покинуть его тело еще до того, как до него доберется огонь.
Хоронить Вержука ходили всей редакцией,
заказали небольшой венок из
искусственных цветов и ленту с надписью. Ева Егоровна в последний момент сказалась
больной. На другой день
Эммочка, хотя ее никто не просил, описала Шубиной
церемонию и дала характеристики родственникам.
- Гроб был, естественно, закрытый, цветов много, но наш веночек оказался к месту.
Отец – седой, в дубленке, известный физик. Кто бы подумал? Павлик никогда
родительским именем не щеголял, а, наверное, мог бы. Я же говорила, что он чрезвычайно
порядочный и тактичный, а вы, Ева Егоровна, да и все остальные, его не жаловали.
- Не преувеличивай.
- Я не преувеличиваю. Просто, я, как всегда, оказалась права. Мачеха была в
золотистой норке и такой же шляпке. Очень милая, просто обаятельная, я с нею
разговаривала, она так переживает, что Павлик решил от них съехать. Если бы они жили
одной семьей, возможно, малярша не напилась бы и трагедию удалось предотвратить.
Хорошо хоть девочка теперь будет обеспечена и счастлива.
- Ну, да – останется со старым дедушкой и юной бабушкой, повизгивая от счастья,
что отца зарезали, а мать в тюрьме, - сквозь зубы процедила Машка, устав от глупой
болтовни.
- Это ведь только слухи, что она его убила. Следствие еще не закончено, - сказала
Шубина.
Через неделю Света пришла получать зарплату мужа. Красными от постоянной
стирки руками, она аккуратно пересчитала бумажные банкноты и даже мелочь. Ева
смотрела на ее остренькое личико с убегающим взглядом, на плохо стриженые черные
волосы и чувствовала тоскливую жалость. Она старалась, но не могла отыскать в ней
особой прелести или необычайной притягательности, за которые мужчина готов платить
жизнью.
Ночью она увидела покойного во сне. Он лежал в белом гробу, украшенном
белыми цветами. Смуглость лица ушла, и бледный образ лишь отдаленно напоминал
того Павла Вержука, который ее целовал.
Глава 13
Время быть собой
В пространстве и времени много вещей, недоступных нашему уму, что нисколько
не умаляет их право на существование. В любой жизни заложен смысл, даже если мы не
способны его распознать. И в соответствии с этим замыслом человек к чему-то стремится
и ищет себя. Только большие поэты приближаются к постижению смысла жизни и
вселяют в нас надежду, что он хотя бы существует. Мы засыпаем, убаюканные иллюзией,
но, ах! Поутру смысл опять ускользает и мучает непостижимостью.
Ева долгое время была отвлечена от своей сути любовью, безумной,
всепоглощающей любовью к Шубину, которая заменила ей весь мир. Превратности этой
любви, горькие открытия и переживания пробудили в ней природный дар. Писать она
начала от отчаяния, в страхе потерять себя, поэтому ее ранние вещи обладают завидной
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
энергетикой. Страдания души, обернулись благодатным опытом. Ничего не оставалось,
как мысленно сказать спасибо Шубину за душевное неустройство, откуда она вынимала
свои сюжеты и характеры. Она сожалела о том прекрасном чувстве к мужу, которое он
погубил, но, случись любовь безоблачной, возможно, ей никогда не сочинить бы ни
строчки.
Как-то, уже на склоне лет, Ева задумалась: если бы был выбор, что бы она
предпочла? Ответ на этот вопрос невозможен вне конкретного времени, да, скорее всего,
выбора и не было – мы делаем то, что назначено. Кем? Если б знать! Одно совершенно
точно - болезненный зуд сочинительства Ева ощущала с тех пор, как себя помнила.
Мечты, неопределенные картины и образы бродили в ней постоянно. Когда мама
ровно в девять вечера тушила в детской свет, Ева не засыпала сразу, а придумывала
разные истории, которые плавно переходили в сон и продолжали раскручиваться на
уровне подсознания, поэтому отпечатались в памяти навсегда. Детализация детских
вымыслов поражает. Героини были одеты в платья и шляпки конкретных расцветок и
фасонов, в красивые туфельки с пуговками и шелковые носочки в полоску, читали
конкретные книжки, катались на лодках, какие давали напрокат в ближайшем пруду,
ходили по знакомым улицам и переулкам. Мальчики, умытые, с тщательно зализанными
вихрами, выглядели серьезно, носили длинные брюки и галстуки, дарили голенастой
некрасивой Еве цветы. А вот говорили персонажи вещи, за которые мама тут же дала бы
ей по губам - это были взрослые слова, часто сокровенные, иногда
горькие и
трогательные.
Дневные фантазии и похожие на реальность сны сопровождали Еву безотчетно,
независимо от того, чем она занималась и как складывалась ее личная жизнь. Но
перенести свои видения на бумагу мешали нерешительность, диктат сначала родителей,
потом мужа, отсутствие свободного времени и отстраненного сознания. Одно время ее
пугали чистые листы бумаги: в уме всѐ выстраивается так ладно, а возьмешь ручку и
изобразишь первое предложение – мысль убегает в сторону, ветвиться и вязнет в
подробностях. Исключительно из этих соображений она
иногда лишь коротко
набрасывала идеи и фразы на каких-то клочках, оборотных сторонах старых счетов и
листков из календарей, где ее собственные слова чувствовали себя скромно, но уютно.
По прошествии времени, записанные вгорячах слова становились неразборчивы,
неубедительны. Казалось смешным, что их породили высокие чувства - то ли эмоции
недотягивали, то ли портрет слабо походил на оригинал. Между тем желание писать и
давление изнутри были так велики, что одно время Ева боялась переходить улицу:
собьет машина, а она так ничего и не написала! Почему писать представлялось ей таким
важным, она не взялась бы объяснить.
Однажды, во время дежурства по библиотеке, когда впереди маячили десять часов
запланированного одиночества, Шубина дрожащими руками вставила лист бумаги в
пишущую машинку секретаря директора, глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и
сочинила свой первый рассказ, который на другой же день прочла в редакции – она
просто не могла ждать.
Сотрудники, казалось, были приятно удивленны и бодро зааплодировали –
искренне или нет, Ева уже не могла анализировать. Удачный опыт вдохновил, она
увлеклась, написала еще несколько рассказов, потом повесть и начала раскрепощаться,
постепенно нащупывая в себе то главное, что делало жизнь осмысленной. Она
чувствовала себя внутри своих сочинений, вживалась в роль, как хороший актер, и
каждый раз была не тем, кто пишет, а тем, о ком пишут, всеми персонажами сразу,
которые по мановению ее же руки говорили и делали то, чего она себе в реальности
позволить не могла. Кайф! Ева немного стеснялась
своего дара, однако без тени
смущения
откровенно изображала интимные предметы и действия, поскольку
воспринимала изложенное на бумаге исключительно как литературу явление
124
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
совершенно самостоятельное, существующее по собственным законам и потому не
имеющее никакого отношения ни к чьей частной жизни, даже если с нее списано.
Свои первые сочинения Ева давала читать друзьям, вначале Вилоре, а публиковать
и не думала, пока один из ее рассказов случайно не увидел шустрый бездарный
журналист, подвизавшийся на посредничестве. С собственными восторженными
комментариями он напечатал рассказ в литературном еженедельнике. С этого началась
профессиональная писательская стезя Евы Мухиной.
Теперь она более или менее нормально существовала в перерывах от одной вещи
до другой – три дня, максимум неделю - потом всѐ начиналось сначала. Она излагала
очередную фантазию словами, чтобы освободить наконец бедную голову и позволить
устроиться там новой идее, настойчиво просившейся наружу. При этом Ева испытывала
ни с чем не сравнимую радость от воплощения своих мыслей в слово, особенно если
слово было удачным, точным. Она могла помногу раз переписывать
предложение,
добиваясь, чтобы оно читалось на одном дыхании и ласкало слух созвучиями и
гармонией. Образы, слова, выражения, впечатления, которые она безотчетно собирала
всю жизнь, толпились в сознании, ожидая приглашения в сюжет.
Обнаружилось, что любовь почти безболезненно можно заместить творчеством.
Хорошо бы иметь впереди лет 20, а еще лучше – 50, удалось бы многое сделать, не
понукая себя, не комкая воображение, а теперь – только то, что успеется. Впрочем,
Пушкин прожил 36, Шелли 30, Камю 47. Гениальность не зависит от долготы времени.
В отношении себя Ева не обольщалась, несмотря на то, что писатели признали ее
своей и приняли в профессиональный союз. Первый секретарь дал рекомендацию:
«Мухина умеет сопрягать судьбу и время во всем драматизме, а порой и трагизме,
докопаться до глубинных мотивов человеческого поведения и темных закоулков души,
пластично строит фразу и держит читателя на крючке простого интереса – чем же всѐ
кончится? Время и пространство ее прозы сжаты до предела, а язык чист и естествен. Она
пишет обо всем, но всегда получается, что о любви. И это понятно - без любви
несостоятельна ни одна жизнь. Любовь – это ее тема».
Ева прочитала и подумала: «Красиво. Неужели, про меня?» Вскоре ей даже
вручили литературную премию за
рассказ, опубликованный в малотиражном, но
престижном журнале – драматическая история о мужской дружбе и ненависти, о
жертвенности и метаморфозах любви. Для достоверности характеров потребовалась
ненормативная лексика, и Ева скопировала речь одного из собутыльников
мужа,
невоздержанного на язык. Коллеги-литераторы сыпали комплиментами: невозможно
представить, что подобное написала женщина, да еще интеллигентная, а не из нынешних
молодых. Для тех матерные слова стали средством эпатажа, а часто они других просто не
знают, иначе им пришлось бы читать словарь Ушакова, не говоря уже о Дале.
Но, вообще-то, издателям, писателям, поэтам было до Шубиной мало дела, и она,
с открытой радостью бросившаяся в их объятия, скоро тоже остыла и даже сердилась на
себя за подобную наивность. Возможно, она этим людям просто неинтересна, потому что
они только сами для себя и были важны. Исключение составляли те, кто писал лучше
нее – эти иногда выкраивали время для разговора и даже помогали начинающему
прозаику напечататься. Позже и некоторые критики до нее снизошли. На эту категорию
литераторов Ева смотрела снисходительно: они всерьѐз объясняют писателям, что же те
написали, хотя, по мнению критиков, хотели написать совсем другое. Оттого читать
критические материалы было жутко любопытно.
К похвалам Ева относилась трезво. Да, стилистически она пишет лучше многих
раскрученных авторов. Что из того? Это лишь одно из условий. Умение писать она
тратит
на ничтожные идеи, ей никогда не
потрясти воображение, не исторгнуть
облегчающие душу слезы. В литературе отражается прежде всего личность писателя.
Нужно быть Толстым или Астафьевым, чтобы подарить миру гениальные прозрения и
великие обобщения. На такую личность она не тянула. Потому что женщина? И это тоже,
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не в последнюю очередь. Не доложил чего-то Бог в ее тезку-праматерь, поскупился,
назначил ей скромную, хотя и кровавую, роль роженицы. Поди теперь, выкрутись! А
неймѐтся-то как! От женщин-писательниц в глазах рябит, но серьезных - более двух-трех
не наскрести, и те выше беллетристики не прыгнули. Ульяну Простову читаешь и
чувствуешь – писано мелкой пакостницей, которая всех презирает, однако за сказочку о
нашем будущем можно простить всѐ. У Дианы Границкой таких вещей нет, она - мастер
слова, но с идеями туговато. Ее последний роман увяз в необязательных подробностях и
второстепенных персонажах. Многословием она словно совершает насилие над душой
читателя, к тому же неоправданно часто, в мельчайших подробностях, изображает
половые органы. Можно ценить изобретательность, с которой автор это делает, но само
пристрастие выглядит болезненно, если только это не кость, брошенная вульгарной
публике. Ева почувствовала нежность к своим нерастиражированным, но пристойным
героям. Ничего не поделаешь, мои милые! Это - как деньги: приятно быть богатой женой
Абрамовича, но видеть противную небритую рожу каждое утро в постели – жить не
захочется. Еще Щербатова - крепкий интересный автор, Инна Рудина – просто
замечательна во всех отношениях, но никто из них «Мертвые души» или «Мастера и
Маргариту» не сочинит. Масштаб не тот. Да и мужик-прозаик нынче выродился, и, по
сравнению с женщинами, у него, чаще всего, нет вкуса. Особенно на слова. Некоторые
просто не подозревают, что в октаве двенадцать тонов и полутонов, а в русском алфавите
тридцать одна звучащая буква и два вспомогательных знака, что вся музыка звуков и
слов
связана между собой очень тесно, но не всегда явно, и не всякому дано
почувствовать мелодию на стадии сложения.
Читателю, разумеется, знать этого не надо, ему важен результат. Но когда целый
день на экране телевидения мельтешат недозрелые особи (чаще всего с гитарами),
словно выскочившие из подворотни, когда в моду входит блатняк, а публика стоя
рукоплещет и подпевает им, раскачиваясь в экстазе, потому что ей кажется (и совершенно
справедливо), что она тоже так может, наступает время икс-культуры. И классный
пианист, который по шесть часов в сутки отрабатывает чистоту звучания двух тактов, не
соберет в провинции и трети скромного зала, а в столице он афишу получит раз в
несколько лет. Ему платят, если платят, на два порядка меньше, чем щербатому
сочинителю пошлых виршей с матерными словами в сопровождении одного аккорда,
неправильно сформированного с точки зрения гармонии.
Где тут воткнутся с размышлениями о сути вещей!
Наивно пытаться спасти мир – впору спасти себя, и это Еве Шубиной, кажется,
удалось. Всякий ли может похвастаться, что занят любимым делом? Творчество
поддерживает жизненную силу, как дрова - огонь, и позволяет оставаться вне времени:
для любого творца – большого или малого - время как таковое не важно, важны
ощущения, которые он от времени получает. Ева не задумывалась, для кого пишет, но как
любой писатель осознано или бессознательно искала тех, кто думает и чувствует похоже.
Даже если ты владеешь пером и тебе есть, что сказать, этого никто не хочет слышать,
потому что у каждого болит своѐ, намученное и невысказанное. Только прямое
попадание в эту боль даст эффект. Толпами тут не пахнет, но такие люди все-таки есть.
Однажды в метро Ева увидела свою книгу в руках женщины лет тридцати пяти,
по-русски раскормленной, одетой незамысловато, даже бедно.
Толстуха читала
внимательно, аккуратно переворачивая страницы, но на ее милом круглом лице не
отражалось никаких эмоций. Шубина скосила глаза, пытаясь определить, на каком именно
месте раскрыта повесть, даже проехала свою остановку, но вагон трясло, а без очков она
видела плохо. «Вот ведь, не пожалела денег, чтобы купить книжку незнакомого автора, а
книги нынче сделались ой как дороги, значит, надеется получить удовольствие, размышляла Ева. - Но что простая женщина может там найти для себя интересного?
Художники, музыканты, актрисы, генералы, ученые - личности всегда неординарные,
одаренные, выпадающие из общего ряда, а этой тѐтке, наверное, хотелось прочесть про
126
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
слесарей, трактористов, солдат, провинциальных девиц с начальным образованием –
простая жизнь без выкрутасов, с семейными традициями. Но я в этом сама ничего не
смыслю.
Хорошо было русскому писателю-помещику, который с «народом» разговаривал
каждый день. Нынешнее общество сильно расслоилось, каждый пласт привержен своему
острову обитания и знается с себе подобными. Но, быть может, это ложное ощущение, и
таксист ненавидит не менее страстно, чем мавританский генерал Отелло? Иначе следует
признать, что худой любит не так, как толстый, а богатый и бедный страдают от
душевной и физической боли по-разному. Нет, мы все из одной глины, и если писать
предельно прозрачно, то крановщицу должна увлечь судьба валторниста. В жизни они
разделены средой и воспитанием, но души их соприкасаются на другом уровне и,
возможно, ближе, чем кажется на первый взгляд".
Естественное желание быть понятной каждому – вряд ли разумно. Ева всячески
сопротивлялась зависимости от читателя, зная по опыту, что путь угождения чужим
вкусам и жажда ответной любви пестрят вехами разочарований. Хорошо кошкам - им
для счастья не требуется внимание себе подобных, да и всех других тоже. Сколько себя
помнила,
Ева задавалась вопросом: почему мы так убийственно одиноки? Вокруг
столько людей, кажется, протяни руку - обретешь родную душу, понимание и утешение.
Ан нет. Она стала подозревать в этом какой-то сакральный смысл. И вот творчество
чудесным образом превратило одиночество из страшилки в благодать: никого нет – так
ведь никто и не нужен! Теперь в ней самой сосредоточено всѐ, что требуется. Осталось забыть о читателях. И она искренне, но безуспешно пыталась внушить себе эту мысль.
Знакомые сомневались, что она не прилагает и не хочет прилагать хоть скольконибудь усилий, чтобы пробиться, напечататься, примелькаться, завязать в
окололитературной среде нужные знакомства. Между тем так было на самом деле,
поэтому Мухина оставалась известной в основном узкому кругу писателей и журналистов,
которые ее ценили, а книги хоть и печатались, но со скрипом, малыми тиражами, дохода
не приносили и шумного успеха не имели, покупались средне, в основном
любительницами любовных историй. Однако этим дамам ее проза казалась сложной,
поскольку предполагала работу ума, тогда как для большинства чтение давно перестало
быть процессом размышлений и сопереживаний и из потребности души превратилось в
фаст-фуд, в способ убить время, отгородиться от вечной смуты и отвлечься от серости
будней.
Вилора, когда они еще дружили, говорила:
- Уверена, к вам придет признание. Это вопрос времени.
Ева смеялась:
- Ну, конечно, после смерти многие вдруг становятся незаслуженно хороши.
Теперь модно называть великими даже третьеразрядных киноактеров. Не жалко, но
глупо, особенно на фоне забытых больших.
- И все-таки многие ваши повести в сто раз лучше, чем признанные и
премированные из современных. Проза у вас умная, что нынче большая редкость.
- Спасибо. Я буду это повторять на ночь вместо молитвы: если случится умереть во
сне – уйду с чувством не зря прожитой жизни.
- А это важно?
- Таков стереотип мышления.
В тот период общение с Вилорой составляло часть писательского бытия Шубиной.
Когда они поссорились, Ева ощутила не только душевную, но интеллектуальную пустоту.
Остались профессиональные симпатии, кратковременное приятельство, но таких, как
Лора, больше не было. Жизнь стала труднее, но время перемалывает потери
и
продолжает двигаться в пространстве
до намеченной точки, к счастью, нам не
известной.
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ева не ждала пресловутого вдохновения, а каждый день брала в руки перо и
погружалась в процесс. Она продолжала писать, по большей части «в стол», потому что не
писать не могла, - творчество наркотик посильнее героина. Противоестественность этой
ситуации время от времени заставляла ее посылать свои опусы по разным адресам.
Поговорив с теми издателями, которые по остаточном уважении к пишущей братии что-то
невнятно обещали, и с теми, которые откровенно не обещали ничего, Ева опускала руки.
Зачем она вообще этим занимается? Но если бы она знала ответ, то, наверное, бросила
писать, а она не знала и поэтому, немного успокоившись, снова принималась за старое.
В писательском союзе добротные писатели среднего и старшего возраста гуляли
пачками. Один из них за рюмкой в буфете ЦДЛ как-то признался Еве: знаете и сейчас
можно напечататься, есть разные проекты, но только для молодежи. В отжившее
поколение никто деньги вкладывать не будет. Мы с вами встретились уже на
литературной свалке.
В одном модном издательстве, к тому времени
коммерческом, с Мухиной,
писательницей не совсем уж безвестной и время от времени попадающей на страницы
толстых журналов, снизошли до обстоятельного разговора:
- Вещички ваши стали тяжеловаты. Вы ориентируетесь на читателей, которые в
силу возраста вымирают, как динозавры. И еще эта странная тяга к изображению
отрицательных героев. Глубоко копаете. Чего ищете в человеке? Там ничего приятного
нет. Первые рассказы были психологичны в меру, а тут, - он потряс пухлой папкой
последних сочинений Евы, - чѐрте чего понамешано, откуда-то взялась неоправданная
многозначительность. Оставьте политику журналистам, а философию философам.
Посмотрите на наших обывателей - они что, это поймут? Пишите приземлѐннее,
радостнее. Они хотят полюбоваться красивым семейным счастьем, которого не имеют, а
у вас, что ни рассказ – персонаж помер!
- В человеке божественного гораздо меньше, чем дьявольского, а вам подавай
высокое, даже если это не соответствует действительности. Вся стоящая русская
литература заканчивалась гибелью героев. Хэппи энд – ананас на рязанском огороде:
народ задавлен нищетой, а вы ему – сбоку бантик.
- Тот народ, о котором вы печѐтесь, книжек не читает. Понаблюдайте, к чему тянет
ручку читатель с денежкой – детективы, милиция, жулики, братва, любовные сопли, еще
простенькие аллегории, эзотерика, мистика, страшилки. Вы в этот ряд не вписываетесь.
Кто же вас будет печатать?
- Читатель потребляет то, что вы ему даете. Мусор на книжных прилавках - мусор в
голове. Или наоборот, как хотите. Детективы да компьютерные игры – все словно с ума
посходили. На этих побрякушках нормальные мужики деградируют, и только тот, кому
выгодно этого не замечать, не замечает. Какое поколение
вырастет на духовной
макулатуре? Поганки?
- Почему я должен воспитывать читателя за собственный счет? Я не меценат, тем
более не альтруист. Признаюсь, у меня в портфеле есть несколько гениальных
произведений, но печатать их я не буду. Зачем? Автор неизвестен, в раскрутку нужно
вкладывать средства, а когда еще они обернутся? Если обернутся.
- Но ведь Хемингуэй тоже долго был не для каждого. А можно ли сегодня
представить мир без Хемингуэя?
Издатель даже обрадовался и поднял вверх не очень чистый указательный палец:
- Вы попали в точку. На этот вопрос молодое поколение отвечает мгновенно и
утвердительно – да запросто! Теперь другие авторы и иные кумиры. Ориентируйтесь
лучше на средний возраст. Кстати, почему бы вам не написать роман? Романы идут не
плохо.
- Я давно отказалась от этого жанра. Кто же в эпоху бешеных скоростей читает
романы? – удивилась Ева.
128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- "Сделаем это по-быстрому", да? Ошибаетесь. Интерес к роману устойчив уже
почти три века. Не случайно Букера дают за романы, а не за малые формы.
- Хорошо, что хоть где-то что-то дают, а то большинство только отнимает. Я
подумаю, - сказала Ева.
Не Букер ее соблазнил (известно, что премия - вопрос литературной тусовки, к
которой Мухина не имела отношения), но стало любопытно попробовать себя в новом
качестве. Роман, написанный очень давно, в самом начале, был неудачным и опытом по
сути не являлся. Всѐ придется начинать сызнова. Главное, не увлечься атрибутами жанра:
подробностями, которые можно опустить без ущерба для развития сюжета, избыточными
боковыми линиями и второстепенными персонажами. Нельзя затягивать развитие
действия, иначе так и манит заглянуть в конец: а может, развязка – мыльный пузырь и не
стоит тратить время? И композиция тоже должна быть интересна сама по себе и
являться частью замысла.
Скоро выяснилось: чтобы писать романы, нужно иметь адское терпение, здоровый
позвоночник и активную память в несколько килобайт. Эти трудности Ева преодолела со
спортивным азартом, но вопреки предостережению редактора, новое произведение, как и
прежние, населяло мало мужчин и женщин приятных во всех отношениях. В жизни
славные экземпляры, конечно, встречаются, но не чаще, чем незабудки во ржи, и не они
формируют мироощущение. Ей как писателю интереснее те, которые нарушают нормы:
почему они так поступили и могли ли поступить иначе? Да, это не очень хорошие люди,
но мы все не очень хороши, в людях вообще мало совершенного. Это естественно и
нечего смущаться. А если нам демонстрируют чистейший образец, значит что-то
обязательно скрыли или недоговорили. Не исключено, что литература должна побуждать
стремление к идеалу, но у Евы и литература как учебник жизни, и идеал как пример
для подражания вызывали ощущение фальши.
Через год тот же самый редактор ее роман прочел.
- Знаете, мы сейчас не можем это напечатать, - кисло сказал он по телефону. Подвели итоги за прошлый год и прослезились. А тут еще налог на добавленную
стоимость ввели, аренда подскочила до небес.
- Бедные небеса.
Редактор пропустил реплику мимо ушей.
- Подождите годик-другой пока всѐ утрясется, тогда вернемся к этому разговору.
Или обратитесь в другое издательство. У вас, несомненно, есть будущее.
«А у вас – доход на бездарных детективах триста процентов и судороги в животе
от страха потерять хоть одну копейку. Год! Да вы знаете, сколько мне лет?!» - хотела в
ярости крикнуть Ева, но обронила сухо:
- Настоящее меня устроило бы больше.
И повесила трубку.
За долгую жизнь ей столько раз обещали прекрасное завтра, что она устала от этой
классической лжи. Папа говорил: ты способная, старайся и многого достигнешь. Мама
утверждала: вот выйдешь замуж и будешь счастлива. В школе прочили золотую медаль,
которая откроет все двери, в институте выдали красный диплом, бездумно полагая, что
цвет – это аргумент. Пухов сулил золотые горы. Коллеги-литераторы называли крепким,
сложившимся прозаиком с завидной перспективой.
Муж держался лучше всех: что
обещал – выполнил. Лишь однажды посулил устами великого поэта невозможное - не
искать более новых страстей, и то очень аккуратно: он сказал «не буду», но не добавил
«никогда», такое слово отсутствовало в его лексиконе. О, хитромудрый, словно
гомеровский Одиссей, Шубин! Знал, что лишнего говорить не следует: неоплаченные
счета - как незамоленные грехи.
С тех пор, как Кирилл Николаевич удалился в свою комнату на добровольную
осаду, внешне в жизни семьи мало что изменилось. Он завтракал и ужинал вместе с женой
и дочерью, а по воскресеньям и обедал, дважды в месяц клал в кухонный стол часть
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зарплаты на хозяйственные нужды. Индивидуальные заботы о собственной персоне,
Шубин взял на себя. Общаясь, слова цедил скупо, впрочем, он и прежде
словоохотливостью не отличался. Ева избавилась от повинности подчиняться режиму и
характеру мужа, и даже его отлучки и запои как будто больше ее не касались. Но ведь и
спали-то они теперь врозь! Прежде, в течение дня, Ева снисходительно прислушивалась
к бурлению плоти, зная, что впереди ее ждет ночь умиротворяющих страстей. Теперь,
ближе к ночи, она с неприятным чувством поглядывала на большие стенные часы,
ожидая, когда ляжет одна в безразмерную постель и начнет читать газету или книгу, не
понимая смысла напечатанного, потому что тело будет изнывать и гореть, не в состоянии
забыть привычных ощущений и блаженства освобождения. Иногда хотелось крикнуть
Шубину: «Ты, бездушный физиолог, забыл, что я на пятнадцать лет моложе?» Когда
становилось невмоготу,
принимала холодный душ или стучала на машинке до
изнеможения.
Скрыть ситуацию от четырнадцатилетней дочери было проблематично, да и нужно
ли?
- Он это чего? Выходит только на кормежку? – спросила однажды Наташа.
- Папа сложный человек, - аккуратно подбирая слова, ответила Ева. – Ему сейчас
трудно. Так он пытается решать свои проблемы.
- Вы, словно посторонние, но не разводитесь. Почему?
- Зачем разводиться? Мы уважаем друг друга.
Нынешние дети созревают рано и не обременены стеснительностью.
- Но вы же спите в разных комнатах, значит, у тебя есть другой мужчина?
- Есть, - соврала Ева, чтобы не объяснять девочке то, чего она сама не понимала.
Идея завести любовника у нее, действительно, возникала. Мысленно она
перебирала кандидатов, возможных и невозможных – никто не подходил. Вопреки этому,
Ева несколько раз переспала с посторонними мужчинами, что оказалось совсем не
сложно психологически, но вместо физического удовлетворения испытала лишь
омерзение и оставила попытки разрешить проблему таким способом. Единственный
мужчина, который возбуждал в ней желание, обитал за закрытой дверью.
После рокового объяснения с мужем, Ева оказалась в роли крепостной,
получившей вольную за долгую отличную службу, а как жить без барина - не знала. Она
бесконечно долго и болезненно привыкала к новому алгоритму с новым содержанием.
Но всѐ имеет начало и всѐ имеет конец. Однажды, впервые за несколько месяцев
изнурительной бессонницы, Ева заснула сразу, невзначай, как засыпают здоровые люди,
и спала крепко, без сновидений, а воскресным утром проснулась счастливой и долго
валялась в постели, припоминая источник радости: накануне она закончила рассказ,
прочла написанное и захотелось плакать – это было хорошо, быть может, даже
замечательно, во всяком случае, ей так показалось. А еще она подумала, что если бы
оставалась моральной рабыней Шубина, то придумать такое не смогла бы.
Ева посмотрела на часы – половина одиннадцатого: не удивительно, ведь легла
после двух. Она сладко потянулась, не спеша встала, отодвинула штору и стала смотреть
на Цветной бульвар, когда-то тихий, вполне патриархальный, где
собачники
беспрепятственно выгуливали своих питомцев. Хорошо, что последняя такса Шубина
благополучно скончалась от старости пару лет назад: теперь в городе для собак нет места.
По обеим сторонам бульвара сплошной металлической лентой медленно текли
легковые автомобили, возле старого уютного цирка и заколоченного уже четверть века
здания центрального рынка толпился народ – здесь торговали с рук подмосковные
бабульки,
они пытались выжить, эксплуатируя жалкие
пять соток и усердие
подагрических пальцев. Ева отошла от окна, чтобы не расстраиваться, и попыталась
возродить в себе вчерашнее состояние чистого восторга. К собственному удивлению, ей
это удалось. По-видимому, счастье никуда не уходило, а спало вместе с нею внутри нее,
а теперь проснулось и тоже радовалось хорошей погоде и новому дню, в котором
130
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прекрасное способно повторяться снова и снова. Ради одного такого утра стоило
родиться, жить и страдать.
Она вышла в коридор, напевая про себя детскую песенку про солнышко, и
увидела в кресле за кухонным столом мужа, который уже полтора часа терпеливо ждал
завтрака, подавляя аппетит чтением газет, раздувшихся от чернухи.
- Привет, - сказала ему счастливая Ева нежным голосом. – Наташа уже ушла?
Он поднял на нее злые глаза:
- У тебя часы остановились?
- Нет. А что? – спросила она и высоко подняла красивые брови.
Шубин озадаченно смолк, потом сорвался, рявкнул, как в былые времена:
- Завтрак!
- Ах, завтрак! – прожурчала она почти игриво. - Мне не хочется. Ешь один.
Посмотри что-нибудь в холодильнике. Кажется, есть масло и сыр. Чайник поставь – я
после душа кофе выпью.
И направилась в ванную. За спиной было тихо. Последний оплот рабства рухнул
под тяжестью времени.
Когда Шубин избавил жену от множества забот и психологического давления,
она впервые узнала, какое же наслаждение - делать то, что хочется, а изредка, когда не
хочется, не делать ничего. Быть может, это и есть та самая свобода, которую мы все время
склоняем, но совсем не знаем, как она реально выглядит?
Сладкое вино свободы не пьют в суете повседневности. Домашние дела Ева
забросила – лишь минимум того, что необходимо (дочь уже многое может сделать для
себя сама). В магазины за одеждой и обувью ходила, когда старое уже нельзя было
надеть, покупала полуфабрикаты, белья не гладила – постельное относила в стирку, а
нижнее вполне сносно расправлялось на теле. У нее не было времени для таких
неинтересных мелочей, и, если бы не нужда в деньгах, она давно бросила бы работу в
библиотеке. Писать – в этом было счастье, смысл жизни и просто физическое
удовольствие.
Ева больше не испытывала прежних страхов перед Шубиным, однако продолжала
сочинять тайно, полагая, что муж, авторитет которого не подвергался сомнению, ее
засмеет и рассердится, что она выставила на всеобщую потеху их жизнь. Прямых
совпадений характеров и ситуаций в ее сочинениях не было, но аналогии напрашивались
сами собой. Выдуманные обстоятельства не меняли сути общей картины, напротив,
казалось, что в этой придуманной ею и записанной на бумаге коллизии, больше
реального, чем в окружающей действительности. Писатели всегда изображают то, чего у
них с избытком, но с особой нежностью и старанием выписывают то, чего им не хватает.
Наверное, поэтому у Евы изредка встречались даже счастливые развязки.
Подсознательно она рассчитывала на восприятие мужа, поэтому стремилась так
раскрыть чувства, чтобы обнажить глубину вещей, тогда любой поймет и растрогается,
даже Шубин. Отдельные черты и манера поведения персонажей утрировались, лики
намеренно искажались, сюжет непредсказуемо закручивался, но слова!.. Его слова были
выжжены на ее сердце как клеймо, и она приводила их со скрупулезной точностью.
Шубин узнает непременно. Нельзя же не узнать собственных слов! Ева и хотела этого, и
опасалась, совершенно не представляя его реакции, и только когда была опубликована
повесть о любви художницы к знаменитому певцу, который всю жизнь ее третировал, но
смерти, в которой и виноват-то оказался только косвенно, не перенес и застрелился, она
показала публикацию мужу. Почему именно эту? Шубин всегда учил, что радикальная
операция – самая щадящая.
В принципе, можно хранить тайну и дальше - кто теперь читает толстые
журналы? Но жгучее желание быть раскрытой оказалось сильнее: пусть увидит, как она
успешна без него. Только зачем? Отомстить? Самоутвердиться? А если он возмутится
или посмеется? Пусть. В конце концов, она в маске: между писателем и его героями 131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
театральный занавес, за которым адская кухня, а не реальная жизнь. Сочинять – это
всегда в какой-то степени игра с демонами, но ни демоны, ни Шубин уже не могли ее
испугать, ибо худшее с нею случилось давным-давно.
Шубин меньше бы удивился, увидев инопланетянина в своем любимом кресле на
кухне, чем девичью фамилию жены в известном литературном журнале, однако читать
начал с интересом, а закончил с восторгом. Господи! Он был горд! На его лице
отражалось искреннее изумление и – о, чудо! – уважение.
- Ева! Я сражен! Когда ты этому научилась? И почему скрывала?
Она молчала, смущенная, польщенная, но еще больше ошеломленная: в этой
повести о погубленной личности художницы и разбитой любви он не понял очевидного
и не узнал себя самого! Удовольствие оказалось неполным.
А ведь этого следовало ожидать. Кто не наблюдал, как, глядя на свой портрет или
фото человек всегда остается неудовлетворенным: художник или фотоаппарат не сумел
правильно передать его черты, хотя других почему-то изображает верно. И собственный
голос каждый слышит иначе, чем он звучит для чужого уха или в записи. Мы не узнаем
себя даже в зеркале, если замечаем случайно, проходя мимо – кто же это там такой?
Ах, я! Совсем непохоже. И, подойдя ближе, сосредоточенно вглядываемся в свое
изображение, отмечая и рассматривая самые незначительные детали – морщинки,
родинки, изъяны зубов, чтобы убедиться, что в зеркале именно тот, кто в него смотрится.
Но и после этого мы недовольны – «мерзкое стекло», могло бы отразить как-нибудь
получше!
- Я узнал многих наших знакомых, - оживленно продолжал Шубин. – Главная
героиня чем-то напоминает тебя, а ее муж – достаточно противный, хотя и сильный
характер. Интересно, с кого ты его писала?
Ева вздрогнула – вот она, расплата:
- Ни с кого. Разве это обязательно?
- Ну, поздравляю - у тебя прекрасная фантазия!
Так она впервые на практике убедилась в трагической неспособности людей быть
объективными по отношению к собственной личности. Позже Ева оценила это свойство в
полной мере – оно развязывало руки. Все знакомые узнавали в ее произведениях друг
друга, только не себя, а значит, никаких конфликтов, обид, выяснения отношений. Ей
было вполне комфортно среди людей, ставших прототипами сочинений, она даже
испытывала легкое шутливое превосходство как единоличная обладательница некой
тайны.
Шубин вернул журнал жене, поцеловал в щеку, исчез и вернулся с цветами. Ева
почувствовала себя в апогее свершений, совместивших творчество с любовью, и с
трепетом ждала ночи. Напрасно: муж не пришел. Она знала тысячу "почему" и все равно
надеялась. Радостное возбуждение истаяло на рассвете, оставив знакомый привкус
утраченных иллюзий. Однако дневные отношения внутри этого странного
альянса
стали теплее, живее, супруги щедро делились новостями и переживаниями, как делают
только самые близкие люди. Такого дружеского участия они не проявляли друг к другу,
пожалуй, и в лучшую пору семейного счастья.
Шубины опять начали вместе бывать в гостях, устраивать дни рождения, только
главенствовала на этих встречах теперь жена. Муж по привычке иногда пытался отвлечь
внимание на себя, но у него не получалось, словно он был отыгранной картой, тогда как
каждый хотел пообщаться с писательницей и удовлетворить праздное любопытство.
В разговорах с мужем Ева избегала острых тем, способных вызвать противостояние
или недовольство, хоть бы и молчаливое, уходя из дома, обязательно сообщала, когда
вернется, а если запаздывала, непременно звонила. Так поддерживалась видимость
согласия и доброжелательная атмосфера. Шубин поступал зеркально, с неподдельным
вниманием интересовался творческими успехами жены и выступал первым рецензентом
ее сочинений, читая их еще до публикации. У него был хороший вкус, которому мешала
132
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
только чрезмерная доброжелательность по отношению к жене. Ева с грустью вспоминала
в этой роли Вилору – та была намного строже. Быть может, потому, что не любила?
Однажды муж сказал многозначительно:
- Когда я умру, не продавай дачу сразу - деньги пока еще не те. Участок большой
и от Москвы близко, через короткое время этой даче цены не будет, сможешь безбедно
жить и даже издать собрание сочинений.
- Ты считаешь, это так важно?
- Важнее всего остального.
- Не очень убедительно. А почему ты должен умереть первым?
- Я старше.
- Разве умирают от возраста? А еще врач.
- Но у меня гипертония и сердце пошаливает, пояснил Шубин почти с
гордостью.
- Глупости, – легкомысленно отмахнулась Ева. - И вообще
от нас мало что
зависит. Мы живы, пока живы.
Быстро взрослеющая дочь о маминых сочинениях отзывалась без лишнего
восторга. Неожиданно спросила:
- В твоих романах много разных мужчин. Откуда ты знаешь, что они думают и как
поступают. У тебя же нет такого большого опыта.
Ева улыбнулась:
- Чтобы понять мужчину, не обязательно с ним спать. Достаточно послушать, что
он говорит, или увидеть, как он жует или провожает глазами женщину. Мужчины более
открыты, чем мы, потому что в них изначально заложена психология охотника, а в нас –
жертвы. Мы прячемся, а они идут напролом. Поэтому отношения руководителяженщины и подчиненного-мужчины складываются сложно: их социальный статус не
совпадает с врожденным.
- Значит, нельзя стремиться в начальницы и
влюбляться в стоящих ниже на
общественной лестнице?
- Хорошо бы избежать и того, и другого.
Других вопросов не было. Это слегка задевало, тем более что Еву молодые – не
как читатели, а как действующие субъекты жизни - очень интересовали. Когда
преподаватель русского языка и литературы старшего класса колледжа предложила
писательнице Мухиной встречу со своими учениками, она согласилась.
- Мы говорили на одном языке! - оживленно рассказывала потом Ева Шубину. – Я
лишний раз убедилась, что молодые и старые чувствуют похоже. Просто молодые живут
сегодняшним днем по здоровому легкомыслию, а старые потому, что знают: прошлого
уже нет, а будущего скорее всего не будет.
- А те, кто посередине?
- Этих
жаль – они готовятся жить вечно и заняты накопительством,
обустройством. Если ради детей, то детям это или не надо или вредно, а если для себя, то
вообще катастрофа.
- Ну, и о чем же шла речь?
- Я сразу предупредила, что мне неинтересно их мнение о моих книгах - все равно
по-другому я писать не умею и не стану, кому понравилось – хорошо, значит, мы
единомышленники, другие найдут себе других писателей, а мы поговорим о жизни, о
том, как жизнь отражается в литературе. Они забросали меня вопросами: нормально ли
завидовать и ревновать, любить сразу двоих, как я отношусь к однополой любви, как
преуспеть в жизни, была ли у меня неразделенная любовь…
- И что ты ответила? – перебил Шубин.
- Была. В воображении. - Ева остановилась, чтобы подивиться не остывающему
интересу мужа к ее личной жизни, но после небольшой паузы мысль закончила: Разговор крутился вокруг конкретных тем их собственного бытия. Ни политики, ни
133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
глобальных проблем. Нынешние дети на первое место ставят личность, предпочитая ее
так называемому обществу.
- Какие времена, такие песни. Они свободны.
- От морали.
- Кому теперь нужна мораль? Она и прежде уживалась только в избранных. Я это
в тебе любил. Я вообще очень любил тебя.
Ева насторожилась:
- А почему ты говоришь в прошлом времени?
Шубин пожал плечами.
- Не знаю. Машинально. Или потому, что всѐ действительно стало так далеко, даже
страшно подумать.
- Если любил, зачем унижал?
Он даже растерялся:
- Разве? Не помню. Но я регулярно возносил тебя к небесам – это точно.
Ева горько усмехнулась:
- Чем выше возносил, тем больнее было падать. Ты разбил мне сердце.
Глава 14
Перевернутое время
Истомившиеся по адреналину поэты и философы утверждают, что жить на
переломе эпох – большая удача. Быть может. Но не в стране, по которой несколько раз за
столетие так неразборчиво прокатилось тяжелое колесо истории. Нынешний катаклизм
вытекал из предыдущего и рождал опасение еще более суровых последствий.
Из прошлого в будущее, минуя настоящее - не самый удачный маршрут. Время, как
эквилибрист, перевернулось через голову в тройном сальто и - не попало в доскок. Всѐ
привычное, что находилось позади и куда были обращены наши лица, мгновенно
оказалось перечеркнуто с отрепетированной жестокостью. Ожидавшее впереди, хотя и
пряталось долго за железным занавесом, загадкой не являлось, оно давно объяснено
учеными историками, охаяно всеми желающими и имело презрительное клеймо
загнивающего капитализма. Тем не менее
общество получило предложение активно
двигаться задом наперед по направлению к новой жизни.
Многие не поняли. А когда непонятое увидели воочию, решили смутное время
переждать. Готовились по знакомому сценарию, примерно, как к войне с неприятелем:
запасали крупу, соль и спички. Но вот уже и недоеденные консервы начали вздуваться, и
в муке завелись червячки, а странное время не кончалось, напротив, набирало силу.
Главной его чертой
стала общественная неприкаянность. Люди, привыкшие жить
коллективным разумом и жаловаться на неверного супруга в партбюро, вдруг оказались
предоставленными сами себе. Им больше не указывал дорогу гипсовым пальцем
пролетарский вождь, за них не думало начальство и благополучие утопающих оказалось
исключительно делом собственных рук. Без подготовки - тяжеловато, тем более что по
природе своей человек интуитивно сторонится ответственности. Особенно неуютно
чувствовали себя три поколения старших: власть обманула их не в первый раз и опять
вчистую. Они являли протест в зависимости от темперамента – кто бурно, колотя
ложками в днища пустых кастрюль, кто безмолвно, уходя в вечность с выражением
недоумения на лице. Молодежь в основном упивалась кока-колой и свежими ветрами,
больше похожими на сквозняки в щелястом сарае.
Прежняя партийная, комсомольская, исполнительная и всяческая иная власть
имела наиболее развитые хватательные рефлексы и ближе всех стояла к большому
пирогу, делить который им помогали талантливые самоучки, пардон, главным образом
еврейского происхождения. Как ни унизительно сознавать, эти люди были предтечей
134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нашего нового мира. Мира недоброго, который безжалостно распластает многоликий
людской материал, станет ходить по головам и выжимать последние соки.
Шубины – политически наивные и по-человечески чистые – распад Союза
поначалу приняли восторженно. Огромными глотками они пили сладостный обман
ельцинской демократии, хотя Ева, не столь страстная и запальчивая, как муж, по
сравнению с ним выглядела задумчиво. А Кирилла Николаевича захватил дух вольницы.
Он и сам в себе не подозревал такого азарта.
- Наконец-то империя зла рухнула! – воскликнул он.
- Не завалило бы нас обломками, - осторожно заметила Ева.
Глядя по телевизору хронику политических событий, Шубин то и дело кричал
из своей комнаты, чтобы домашние присоединились к его восторгу. Упорнее всех
охлаждал его пыл Фурасев.
Теперь, когда муж и жена жили как бы раздельно, Сашка часто навещал друга.
Доход от ремонта машин не иссякал и в самые безденежные времена, автослесарь
приносил
обильную выпивку и закуску, Кирилл Николаевич брал в комнату
только стаканы, а вскоре друзья, не встречая сопротивления со стороны Евы, стали
устраиваться на кухне. Сидели часами, пили много, спорили громко. Ева, невольно
слыша обрывки этих бесед, заметила как-то, что, наверное, только русские способны
за водкой разговаривать о политике.
- Так у нас жизнь такая, - пояснил Шубин, - начинаешь обсуждать стройные
ножки, а переходишь на экономику, потому что чулки у красотки драные. Ради того,
чтобы люди выбились из нищеты, придется идти на баррикады к Белому дому.
- Без хирурга-кардиолога обойдутся, - убеждал его Сашка.
- Это не им нужно, а мне. Приложить руку к освобождению страны от рабства.
Сашка покачал головой:
- Картинно глаголите, мой друг! Мы живем в уникальной стране, где от нас
ровным счетом ничего не зависит. Это надо понимать и не дергаться. Новые хозяева
построят новую Бастилию. Любая власть преследует собственные цели. Мы лишь
ножи и вилки на ее пиру.
- Власть способна измениться, - возражал хирург. – Ей только
нужно
совершить радикальные нравственные поступки: срочно похоронить мумию и
покаяться в преступлениях большевизма. Мы все виноваты и должны очиститься.
- Власть неизменна вовеки, она о себе позаботится, а нам с тобой личных грехов
выше макушки.
- Да. Это есть. Сколько на мне смертей… никогда не считал. Но я по умыслу зла
не совершал. Клянусь!
- Страшишься расплаты?
- Ну, нет! Бояться нарушить моральный закон, значит расписаться в своем
ничтожестве. Жить праведно следует не по библейским скрижалям, а по потребности
души.
- Зря ты в Бога не веришь, - неожиданно упрекнул Сашка друга.
- Можно подумать, что ты веришь.
- В Высшую силу верю. Какая разница.
- Разница в том, что для атеистов нет жизни после смерти, а если бы и была существовать в другой форме и с другими приоритетами – мне неинтересно. Поэтому я
всегда хотел всего здесь – и успеха, и любви, и наслаждений. Я доволен своей
судьбой.
- Представь, я своей тоже.
- Вот за это надо выпить. А Бог, он ведь, скорее всего, не вне нас, а внутри.
Они чокались и продолжали в том же духе.
Шубин все-таки ушел защищать Белый дом, вернулся грязный, заросший
трехдневной щетиной, с расцарапанной щекой и совершенно счастливый - путчистов
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
победили. Несколько раз он посещал непонятные демократические собрания, встречи,
инструктажи. Его записали в какую-то партию, обещали включить в совет, где якобы
что-то решали, но, как он скоро понял, даже не пытались решить – одни слова на
бумаге и митинги.
- Видите ли, - немного смущаясь, сказал Шубин какому-то невыспавшемуся
энтузиасту, составлявшему непонятные списки. - Я член-корреспондент и обладаю
несколько большим потенциалом. Меня можно использовать для более серьезного
дела.
- Потенциала нам самим девать некуда, покуда нужны массовость и реальная
власть, а делить посты будем потом. Запомните – завтра явка в шесть тридцать, с
флажком.
- Обойдетесь, - уже жестко сказал Шубин.
- Это запросто, - бросил ему организатор демонстрации. – Желающих хватает.
Фурасеву Кирилл Николаевич сообщил:
- Ты оказался прав. Ты что, меня умнее?
- До сих пор сомневаешься? Я попроще и меня били больше.
Телепередачи заседаний Верховного Совета проходили на уровне ежедневных
театральных премьер, не уступая им по накалу страстей и острословию. Два года шли
дебаты, споры, примирения и противостояния. Не договорившись по ключевым
позициям, депутаты попытались ограничить власть президента. Ельцын показал, что
шутить не намерен, и приказал Верховный Совет новой России, засевший в Белом
доме, обстрелять из танков. Дом стал черным, главные храбрецы наложили в штаны,
но людям жить лучше не стало, да о них никто и не думал.
Эйфория от победы демократии сменилась скептицизмом. Кирилл Николаевич
с телевизора и переключился на газеты, пытаясь хоть что-то понять в ненормальной
российской действительности, но от приближения к этому пониманию всѐ больше
мрачнел. Знаменитый хирург уже лишился многих друзей и коллег. Одни пустились
в самостоятельное плавание, рассчитывая добыть достойную работу и даже славу,
другие ушли в бизнес. Амлинский
не
оперировал и не руководил, но крепко
держался за директорское кресло - нынешним вершителям судеб пока было не до
него. Институт по пересадке органов встал, словно завод без сырья. Часть помещений
сдали в аренду какой-то жуликоватой фирме, но куда деваются деньги никто понять не
мог. Проверять счета врачи находили ниже своего достоинства, а главное не умели.
Бюджетные средства перестали выделять уже не только на новые разработки - не
было лекарств, препаратов, крови, донорских органов. Собачки без мяса передохли.
Больных выписывали, чтобы они умирали дома.
- Жертвы революции, - с горечью произнес Шубин. – И, как в каждой
революции, крайним оказался простой народ.
- Ты считаешь, у нас революция? – спросил Ева.
- Ну, не эволюция же! Другое дело, что мы из привычного дерьма ѐкнулись в
свежее. Революция начинается с поисков справедливости для всех, а заканчивается еще
большей несправедливостью.
Жизнь давила со всех сторон. Магазинные прилавки пугали девственной
чистотой, зато кое-что появилось на рынках. Но оставался вопрос денег – денег опять
на всех не хватало, и не хватало заметно, а вклады в госбанке сгорели одномоментно
на всем постсоветском пространстве. Те предприятия, что еще теплились, выдавали
зарплату натурой – поршневыми кольцами, хрустальными вазами, сатиновыми
бюстгальтерами. Производители ездили по городам и весям торговать своим добром
или менять его на другое, за ближнюю границу потянулись "челноки" с вузовскими
дипломами - приспосабливались к незнакомой жизни.
Явился Сашка с привычной бутылкой. Разлили по стаканам, Шубин выдохнул
перед глотком и сказал, дернув щекой:
136
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Ты уж прости, занюхаем рукавом - в доме шаром покати.
Автослесарь вынул из кармана пачку мятых ассигнаций:
- Возьми. Пока у кого-то колеса бегают, я при деньгах.
- Сколько тут?
- Не знаю. Какая разница? Я же тебе не в долг даю. Ты мне ближе брата. Я
еще принесу, если надо.
До прихода жены Шубин подсуетился, сумел кое-чего достать. Ева глазам не
поверила:
- Откуда пшено и бутылка постного масла? Эй, да тут еще гуляш!
- Это Сашка.
Она не стала спрашивать – пили ли, ясно, что пили – и пожарила мясо.
- Ужасная вкуснятина! А у нас получку опять задержали. Пока на неделю, а там
- кто знает.
- У нас то же самое, - подтвердил Шубин. - Дельные специалисты правдами и
неправдами уезжают за рубеж. Мне это противно. Неужели русские в одночасье
перестали быть патриотами?
- Где ты видел нищих патриотов? Разве только с вилами. Люди жить хотят. Не
хорошо жить, а просто не протянуть ноги.
- Но ведь не они одни в таком положении. Что ж теперь, всем миром с этой
земли сниматься?
- А нас где-то ждут, ты уверен?
- Такую великую страну загубили!
- Она уже давно великая только в нашем воображении.
Шубин, посчитав, что не может повлиять на ситуацию в институте,
перессорился с кем только мог и, хлопнув дверью, ушел рядовым хирургом в
городскую больницу. Ординарную работу выполнял с блеском, на автопилоте, хотя
накануне мог быть пьян, что с ним случалось всѐ чаще, в немалой степени этому
способствовали подношения благодарных пациентов.
Однажды, придя домой, он пробурчал:
- Ну, вот и обо мне сподобились вспомнить,
пригласили в Штаты.
Официальную бумагу получил. Деньги предлагают большие, лабораторию.
-Да? Лаборатория - это заманчиво, - в раздумье сказала Ева. - А деньги лгут,
обещая счастье. Счастье лежит не в том ящике, где деньги, в другом. Большие деньги –
всегда война, начиная с семейного уровня и кончая международным.
- И откуда ты такая умная? Прямо, как Фурасев. Поживем лет пять,
подзаработаем немного и вернемся.
Ева посмотрела на него подозрительно и покачала головой:
- Пять лет… Там все условия для исследований. Затягивает. Вернемся в другую
страну, другими людьми… А Наташа? Выйдет замуж за американца и останется. Внуки
будут лопотать не по-русски. Никуда ты не поедешь - знаю я тебя.
- Знаешь, - тяжело вздохнул Шубин. - За это я тебя и люблю.
- Неужели всѐ еще любишь? – сыронизировала жена.
Хирург не ответил, ушел в свою комнату и запил по черному. Ева давно
равнодушно относилась к неумеренному употреблению мужем алкоголя. Вред и
опасность он понимает не хуже нее, дело, как всегда, не в знании, а исключительно в
желании. Раздражал только шум в неурочное время, и однажды она не выдержала,
вышла из своей спальни:
- Прекрати напиваться и включать телевизор среди ночи.
Шубин поднял вверх указательный палец:
- In vino veritаs, непосвященная!
- А ты не мог бы поискать истину где-нибудь в другом месте? – сердито
отозвалась Ева.
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он мог. И с тех пор, как бы на законных основаниях, хотя и значительно реже,
чем прежде, оставался ночевать в ординаторской, где по старой памяти предавался
любовным утехам с младшим медперсоналом. Именно утехам, не любви. Его действия
направляли уже даже не гормоны, а стремление получить дозу анестезии, чтобы
смягчить хоть на время боль от скальпеля под названием судьба. Где проводила ночь
жена, Шубина больше не интересовало. В его сознании ее оскверненное тело сделалось
чужим и поэтому больше не вызывало ревности, однако сама Ева как личность, мать
Наташи и даже как бывшая супруга оставалась ему далеко небезразличной.
Ева к новому времени приспосабливалась легче, она с детства привыкла в
одиночку справляться с сюрпризами семейных коллизий и душевными потрясениями.
На определенном этапе поддержкой была Вилора, но те отношения давно развенчаны
и похоронены на самом большом в мире кладбище - кладбище иллюзий. Так или иначе,
жизненные перипетии выработали в ней некоторую устойчивость. К тому же сначала
рынки, а потом и магазины постепенно заполнились, в основном дешевым импортом,
но его можно было есть и носить, хотя и с некоторой опаской. Хозяйство больше не
отнимало много времени, но неприятности никуда не делись, они просто забежали с
другого боку.
Новый директор библиотеки с говорящей фамилией Краснокрылов стал по
совместительству главным редактором журнала, хотя ничего не смыслил в
журналистике. Зато он поднаторел в манипуляциях, сопровождавших начальную
стадию накопления капитала: организовал цех копирования за наличные, платные
библиографические справки и ночной абонемент на книги читального зала, установил
надбавки за срочность выполнения заказов. Он отменил все командировки, а отдел
рекомендательной библиографии, рецензировавший литературу для рабочих в помощь
повышению квалификации,
прикрыл без раздумий с замечательным лозунгом:
«Рабочие должны работать, а не читать!»
Увидев в редакции бесконечные стеллажи с журналами и папками изумленно
присвистнул:
- Ого, сколько макулатуры!
Шубина, еле сдерживая ярость, прокомментировала:
- Это - обязательный экземпляр за двадцать лет и еще редакторский – за пять,
так положено по государственной инструкции для архивов. Здесь - новые поступления
статей, заключения рецензентов, материалы, находящиеся на доработке, макеты
сформированных на полгода вперед номеров, сводные вспомогательные указатели систематические, предметные и авторские. А тут, – она царским жестом указала на
длинные коробки с карточками, – картотеки статей, рецензентов и отказов. Все
остальное – словари, справочники, энциклопедии, без чего невозможна грамотная
работа со словом. Еще - нормативные документы: на нас ссылаются, приходится быть
ответственными.
Главный полистал последний номер, спросил с большим сомнением:
- И это кто-нибудь читает?
- Тираж в пятнадцать тысяч помножьте на среднее количество сотрудников в
каждой библиотеке, которая оформляет подписку, получается около полумиллиона.
Новый директор пожевал невыразительными губами и не нашелся, что
возразить, но лицо его по-прежнему выражало скепсис. На том первое знакомство
закончилось. Ева подумала, что учить нового главного придется с нуля и, судя по
всему, это будет скучное и неблагодарное занятие. Но напрасно она примеряла роль
воспитателя нового начальства. Краснокрылов, человек иной генерации. Через неделю
всех сотрудников, с таким трудом подобранных на место выбывших Копытовой,
Вержука и Вилоры, без согласования с Шубиной он отправил на выдачу в читальный
зал, а Эмму ввел в состав редколлегии – она пользовалась у него успехом.
138
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как теперь нормально организовать производственный процесс, оставалось
загадкой. Ева сама пошла к главному. Слушать ее аргументы он не стал:
- Если не справитесь с работой в этом составе, сократим объем журнала, милостиво пообещал он. – Зачем нам двенадцать номеров в год? - достанет и шести.
Формат уменьшим вдвое, это уже решено. Высокая печать и накладные типографские
расходы - тоже большая роскошь. Пока не накопим денег на компьютерное
оборудование, обойдемся ксероксом. Я тут немного разгребу дела, тогда вернемся к
этому вопросу, проверим нормативы. Не может такой ерундой заниматься прорва
народу.
В этом была доля правды. Если исключить корректуру и техническую разметку,
то журнал всегда держался на заведующей и секретарше.
- Мы, конечно, могли бы делать журнал вдвоем с одним редактором, - сказала
Шубина Машке после разговора с директором, поверяя ей свои мысли и переживания.
- Но провинция должна получать из центра полноценный,
красивый и
профессиональный продукт без единой ошибки. Они же на нас равняются! Меня
коробит курс на дешевку: шили платья от кутюр, а предлагают выпускать ширпотреб.
Ответ Машки Шубину удивил:
- Откуда волнения? Всѐ, чем мы занимаемся, высосано из пальца.
Библиотековедение – мыльный пузырь, видимость науки. На самом деле – это сугубо
прикладная дисциплина: какие книжки имеются по данному вопросу, как их учитывать
и ставить на полку, чтобы потом найти. Достаточно простой инструкции. Ненужные
знания, необязательная деятельность. И наш журнал – не более чем простенькая
карамель в дорогом фантике. Да, нам много пишут с мест, но это так понятно: каждому
хочется попасть под чеховскую лошадь и стать знаменитым в своей библиотеке и ее
окрестностях.
Ева ничего подобного не ожидала:
- Зачем же ты в Библиотечном институте училась? – поразилась она.
Машка легкомысленно пожала узкими плечиками:
- Приличной девушке полагается окончить какой-нибудь вуз, иначе она
котируется как слабоумная. А на самом деле – не надо.
- Как же надо?
- Не знаю. Всякий должен жить по-своему, в соответствии с натурой, и никто не
должен ахать и делать круглые глаза, что один не похож на другого.
Эммочка не выдержала, вмешалась в разговор. Психологически она удачно
занимала пустующую нишу Копытовой, хотя между ними существовало и отличие,
всего одно, зато существенное: Галина была любопытна, но никогда не наушничала.
- Тогда воцарится беспорядок! - воскликнула Эммочка и выпучила глаза, что
Машку ужасно развеселило.
Вскоре Ева
увидела как
молодой мужчина, не сдерживая восторга,
стремительно вел секретаршу под руку сквозь толпу возле Пассажа, Машка улыбалась
во все тридцать два выставочных зуба и победно блестела глазами, а легкое платье
сложного фасона, не успевая за нею, трепетало где-то сзади. Ева всегда считала, что
девушка прелестна, и удивлялась, почему этого никто не замечает, но чтобы так была
хороша – даже она не догадывалась! Потом Одесская начала пропускать рабочие
дни без всяких объяснений. От такой смелости (или наглости?) Шубина, которая
отличалась законопослушностью, терялась. Впрочем, вскоре всѐ разрешилось самым
банальным образом – Машка вышла замуж и уволилась по собственному желанию.
- Как же ты будешь жить? - недоумевала Ева Егоровна, подписывая ей
документы. – И зачем тебе терять хорошее место? Когда я уйду, тебя назначат
заведующей!
В ответ Машка лишь снисходительно улыбнулась. Всезнающая Эммочка потом
пояснила:
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Да у ее мужа собственное рекламное агентство, она давно числится там
художницей! Неизвестно чего малюет и получает в месяц столько, сколько вся наша
редакция за десять лет.
Рекламный бизнес, которого страна не знала по крайней мере семьдесят пять
лет,
бурно развивался и уже давал неплохую прибыль, а вот библиотечный журнал
умирал вместе с социалистической империей. Как только он стал исключительно
российским, тираж с 15 тысяч экземпляров упал до трех. Вскоре Ева держала в руках
жалкую брошюрку, величиной со сложенный пополам стандартный лист А4,
серенькую, с некачественным оттиском, больше похожую на инструкцию к стиральной
машине, чем на серьезное научно-информационное издание. Янтарные глаза
заведующей наполнились слезами, щеки поблекли, волосы потускнели: она словно
теряла блеск своего оперения.
В курилке Эммочка сообщила результаты своих наблюдений приятельницам из
других отделов:
- Красивые тоже плачут.
И
скорбно вздохнула. Но
выдала интонация: справедливость всѐ-таки
торжествует, хотя и не так часто, как ей хотелось бы.
За ужином Ева сказала мужу:
- Мне до пенсии осталось пять лет. Я уйду из редакции. Это издевательство. Не
могу видеть, как разрушают то, что создано моими руками.
Шубин всегда относился к ее работе насмешливо, а тут вдруг возразил:
- Ага, теперь ты лучше понимаешь меня! Жизнь всего живого – каждодневная
борьба за пищу, за территорию, за существование, если говорить обобщенно. Я вот
держусь, как умею, а ты – в норку?
- Зачем такая жизнь, какая в ней радость?
- А других вариантов нет. Нам еще дочь надо на ноги поставить.
Ева не могла успокоиться:
- Но почему нет, почему всѐ так жестко и недоброжелательно? От кого это
зависит?
- Да, - согласился Шубин. – Это вопрос вопросов. Особенно для неверующих,
которые не могут непонятное спихнуть на Бога. А, заметила, люди-то к Нему
потянулись? И не случайно. Русский народ долго страдал
и продолжает страдать.
Должен же он наконец каким-то образом собрать свой характер? Где, как не в церкви?
Другого места просто нет.
- Странно слышать подобные речи из уст несгибаемого атеиста.
- Напрасно иронизируешь. То, что не годится для меня, может быть спасением для
всех. Любой парадокс произрастает из истины.
Дочь Наталья, о которой супруги
пеклись более всего, чувствовала себя в
перевернутом времени нормально – училась, увлекалась мальчиками и ничему не
удивлялась. Это была ее среда – другой она не знала. Внешностью и характером дочь
походила на отца: магнетически обаятельная, одаренная, свободно мыслящая,
самоуверенная. И учение, и контакты с людьми давались ей легко.
- У девочки повышенный эмоциональный фон, - говорила Ева мужу. - Больше
всего я боюсь, что она вырастет такой же любвеобильной, как ты.
- А я - что такой фальшивой пуританкой, как ее мать. Тебе всегда нравился секс,
но, натешившись в темноте, при свете ты даже говорить о нем стеснялась.
Чувство к дочери - полное и осознанное - являлась важным звеном жизненной
конструкции Евы. Очень долго ее вершиной оставался Шубин, но с тех пор, как он
удалился в свою комнату, а Наташа выросла, дочь стала ближе. Кирилл Николаевич
искренне и глубоко любил девочку, но постоянно занятый работой и собой, уделял ей
мало времени, а Наташу коробило неестественное полураздельное существование
родителей. Вина вспыльчивого и требовательного отца, казалось, лежала на поверхности,
140
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хотя не определялась конкретно и была сильно размыта отцовским обаянием, потому дочь
всегда относилась к папе ласково, но чуть настороженно, как к млекопитающему редкого
вида, и предпочитала общаться с матерью.
Поначалу Ева просто внимательно слушала и не вмешивалась в то, что происходит
в голове подростка, полагая, что это – непознаваемое. Воспоминания о собственном
воспитании оставили в ее душе болезненный рубец и навсегда избавили от глупого
желания действовать методом запретов или ссылаться на собственный опыт. Но ей
сделалось по-настоящему близко всѐ, чем интересовалась дочь, поэтому девочка была с
матерью предельно откровенной даже в интимных вопросах. Наташа еще в школе
влюблялась с восторгами и рыданиями,
металась и мучилась, стремясь найти
приемлемую форму расставания с девственностью, чтобы не казаться белой вороной
среди своих подружек. Но благодаря маминым шуточкам и позаимствованной ею в
медицинской библиотеке литературе, которая пугала и расхолаживала, Наташа школу
окончила, по ее же выражению, целкой. На первом курсе института иностранных языков
вопрос опять встал ребром, и дочь принялась заново терзать Еву.
- Мне до обморока нравится наш преподаватель фонетики, но он женат. Что
делать?
- Что хочешь. Неужели в твоем окружении нет ничего посвежее?
- Есть. Вообще, я бы вышла за Игоря с юридического. Шикарный парень. Как
целуется, мама, прямо, как в кино! Но родители монстры –
обеспеченные, а ему
запрещают жениться до окончания института, значит, ждать еще полтора года. Так
долго я не выдержу, умру!
Ева поморщилась:
- Не бросайся словами. Зачем умирать, когда впереди столько интересного и ты
еще даже не женщина. Узнай хотя бы то, что возможно, а вдруг среди незнакомого
попадется что-то необычайно увлекательное и ты поймешь, что жизнь дается не зря?
На зимние каникулы она купила дочери две путевки в хороший подмосковный
пансионат.
- Можешь ехать с подружкой, а можешь с другом.
- Мама, ты гений! Неважно, что мы не женаты? Это плохо или хорошо? Может,
еще потерпеть? О, я не знаю, что мне делать! Скажи!
Ева покачала головой:
- Не скажу. Это всегда будут твои приобретения и твои ошибки.
Дочь все-таки была общей, и Ева сочла необходимым поделиться своим решением
с Шубиным. Тот взвился:
- Ты с ума сошла – толкать ребенка под мужика? Лучше бы заставила ее наукой
заниматься!
Ева постаралась быть убедительной.
- Какая наука? При всех способностях она к ней совершенно равнодушна, ты это
знаешь не хуже меня. Ну, будь же честным! Ей борщи варить интереснее. Потом,
девятнадцать лет – уже далеко не девочка, не сегодня-завтра станет женщиной – время
пришло. Так пусть не в подъезде или под кустом, а в приличном месте и подальше от
любопытных глаз. Ты помнишь наше первое утро в доме моих родителей? Нет?
Счастливчик. А я до сих пор не могу забыть шарящего взгляда матери, словно она
пыталась разыскать, что изменилось во мне после брачной ночи. Я хотела бы избавить
свою дочь от подобного унижения.
Наташа пробыла с Игорем в пансионате неделю, вернулась умиротворенная и на
время притихла, а через год они поженились и стали жить отдельно от родителей. Ева не
возражала, наоборот, пеняла дочери, что та много времени проводит с нею, а к
собственному дому равнодушна.
- А мне с тобою интереснее, - честно призналась дочь.
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ева насторожилась: она не понимала, в чем дело, ведь женились по любви, и,
казалось, Наташка просто создана для семейной идиллии.
- Быть может, это времена такие? – высказала Ева свои сомнения мужу. – Ведь
они, по сути, неприкаянное поколение! Между нашим вчера и чьим-то завтра. Несут
груз и старых ошибок, и все болезни нового.
- Глупости! Девочка прекрасно себя ощущает и вполне довольна местом в
историческом процессе. Просто она устроена иначе, чем мы.
- Не упрощай. Молодые так чувствительны, - вздохнула Ева.
- Но не интересуются идеологией, ничего не боятся. Для них принятие решений
– процесс естественный.
- Ну, да, все ясновидцы ждут какого-то непоротого поколения – с него-то якобы
и начнется настоящая история России. Но России ли?! У нас непоротых еще никогда
не было, и как они покажут себя на российском пространстве, трудно угадать. Быть
может, чужими.
Через некоторое время, Шубин сказал жене:
- Наша сладкая парочка глобальными проблемами уж точно не озабочена, я за
ними внимательно наблюдаю. И предупреждал ведь, чтобы ты не суетилась с
сексуальным просвещением ребенка: она с этим адвокатишкой жить не станет.
- Отчего? – всполошилась Ева. – Приличный молодой человек,
интеллигентный, с известной
фамилией и предсказуемым будущим. Очень
целеустремленный, без фокусов.
- Вот именно. А она – моя дочь. Ей не нужно то, что есть у всех. Она мне вчера
шепнула: "Скучно. Юристы! Фу!" Ей нужен интерес и свобода.
Ева не поверила: тоже мне – диагност-прорицатель! Но Наташка, закончив
вуз и получив диплом преподавателя английского языка, действительно с Игорем
развелась: раздобыла себе где-то здоровенного парня, бросившего авиационнотехнологический институт и живущего на природе неприхотливой, но полнокровной
жизнью селянина в собственноручно отстроенном доме.
На первых порах Ева находилась в смятении, тем более что второй муж Наташи
оказался татарином, а его родители московскими дворниками и мусульманами. Имело
ли это вообще какое-нибудь значение, а если имело, то какое? Как себя вести и что
говорить? Кирилл Николаевич, напротив, был почему-то уверен, что на этот раз дочь
сделала правильный выбор, ласково обнимал жену и улыбался. Теперь, когда они
остались вдвоем, чувство родства и дружеского притяжения
время от времени
вспыхивало между ними под влиянием внешних раздражителей, вроде появления
первого внука, очередной книги Евы или удачной операции Шубина по спасению
безнадежного пациента. Но где-то глубоко, в тонких сферах души, которые и есть
самые главные, они по-прежнему оставались непримирѐнными.
Свежую струю в привычное бытие Шубиных внесло появление источника
нетрудового дохода. Поскольку трудовой обеспечивал только
полунищее
существование, это оказалось весьма кстати, хотя в основе приятной неожиданности
лежало печальное событие - внезапная кончина отставного подполковника
медицинской службы Егора Мухина.
Последний раз в квартире на Арбате Ева была в день смерти матери. Отец
стоял в знакомой позе у кухонного окна и напряженно смотрел во двор, откуда
несколько часов назад зеленый военный фургон увез в морг вместе с покойницей
смысл его жизни. Казалось, он стоял и ждал, что жена вот-вот вернется живой и
здоровой. Ева подошла сзади,
обхватила руками сухую отцовскую спину с
выступающими лопатками, прижалась щекой и вдохнула забытый запах родного
тела. Она нежно гладила сутулые плечи под заношенным кителем без погон, целовала
старую материю, отец молчал, никак не реагируя на ласку, и это наполняло душу Евы
горечью. Быть может, она придумала себе его любовь? Тут же прогнала глупую мысль
142
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и потом все время казнилась виной за то, что
неспособна постичь величину
отцовского горя. С тех пор они виделись редко: по государственным праздникам она
поздравляла его по телефону, а на Новый год и в день рождения приезжала на Арбат и
привозила подарки, торт, ставила чайник. Они тоскливо пили чай на неопрятной кухне,
она бодро рассказывала новости, отец отвечал односложно и все оглядывался на окно,
словно боялся за необязательной болтовней пропустить важный момент. Ева
предлагала убираться в квартире, покупать продукты, но
отец, категорически
отказывался, даже сердился. и дальше кухни ее не пускал. Он был уже очень старым,
но крепким, и не хотел, чтобы его считали немощным.
- Я всѐ могу сам! – раздраженно бросал он.
И вот - остановка сердца во сне. Он умер, пережив возлюбленную супругу на
десять томительных лет. Теперь родительская квартира перешла к Еве. Первое, что ей
пришло в голову - разорвать наконец неестественный альянс с Шубиным. Теперь,
когда Наташа живет отдельно, в своем подмосковном доме, нет необходимости
сохранять видимость семьи. Пусть, в конце концов, устраивает свою жизнь по
собственному сценарию. Ей же до колик хотелось полой свободы.
- Я бы, пожалуй, переехала на Арбат, - неуверенно сказала Ева, стесняясь своего
предложения.
- Переедем, - живо согласился Шубин, – а нашу большую квартиру на Трубной
сдадим за валюту. Наташке денег станем подбрасывать,
Марат хотел бизнес
расширить, парень честный, работящий, а из сил выбивается, да и второй внук на
подходе! Удачно умер тесть, дождался приватизации, а то квартира досталась бы
государству.
- Как всегда, ты умеешь вовремя сказать гадость.
Шубин обиделся:
- Я говорю, что думаю, а ты подумала, но не сказала. Так кто же из нас лучше?
Ева посмотрела на мужа – остатки волос над смуглым лбом, потухшие глаза,
легкий запах перегара, мятая клетчатая рубашка – и почувствовала презрение к себе.
Он в первую очередь думает о детях, он хороший отец, а она посредственная мать, а
уж жена тем более.
- Кстати, ты сможешь, бросить наконец библиотеку и полностью посвятить себя
творчеству, - добавил Кирилл Николаевич, как будто для того, чтобы Ева до конца
осознала свое моральное ничтожество.
И все-таки она еще колебалась – переезжать или нет, правда, уже из других
соображений. Не станет ли родительская квартира навевать печальные воспоминания –
ведь в ней умерли два близких ей человека? Может, лучше освободившуюся сдать в
аренду? Ева сомневалась до тех пор, пока из окна арбатской кухни не увидела
знакомый двор и кривую осину возле подъезда. Тогда успокоилась: "это мое, я тут,
наверное, навсегда".
Ошиблась. Редко кому дано провидеть собственную судьбу.
В бывшей родительской квартире Ева отвела мужу ту комнату, что посветлее и
побольше, а себе взяла две маленькие смежные, устроив в них спальню и рабочий
кабинет. Она быстро вжилась в знакомое пространство и отметила про себя, что аура
здесь неплохая, а пишется необычайно легко.
Приличные деньги принесли с собой дуновение цивилизации. В кухне появились
современный холодильник, который не надо каждый месяц мучительно оттаивать, и
микроволновка с грилем, автоматическая стиральная машина. Ева перестала мотаться на
дальний рынок за дешевым съестным и все необходимое приобретала по соседству. Три
предыдущие года Шубины ели консервы и замороженные польские овощи из пакетиков,
а теперь с удовольствием жарили сочные стейки и весело ужинали, запивая мясо
итальянским кьянти из литровой фьяски. Водка почти вышла из употребления. Но через
143
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пару недель, за обильным и изысканным ужином, Ева, задумчиво разглядывая на свет
через тонкое стекло бокала темное вино, сказала:
- Давай, Шубин, выпьем за правду.
Он насторожился.
- Кто прошлое помянет... Но сегодня разве мы лжем друг другу?
- Не прикидывайся дурачком, ты, который умнее меня. - Ева не сдержалась и в
глазах ее заблестели слезы. – Эта индюшка не лезет мне в глотку, потому что две трети в
России не могут себе ее позволить.
Он внимательно посмотрел на жену.
- Не подозревал в тебе такой наивности. Когда нам нечего было есть, кроме
Фурасева это никого не интересовало. Неужели, ты до сих пор не поняла, что на
несправедливости стоит мир?
Ева возбудилась:
- А мне начхать на чем он стоит! Мне важно, на чем стою я!
- Если тебе станет спокойнее – давай отдадим все деньги в детдом.
- Эти капли ничего не изменят и никого не спасут. Мне больно видеть убогие
жилища, когда кто-то на деньги этих самых нищих строит себе виллы, покупает яхты.
- Тебе бы подошел кружок «Народная воля». Или что-то в этом роде, извини, у
меня с марксизмом всегда были нелады.
- С марксизмом или с совестью? Мои сугубо личные ощущения к идеологии
отношения не имеют.
- Интересно, а если бы у тебя было не десять тысяч долларов, а миллион, ты бы с
ним рассталась? Сомневаюсь. Вот от ста миллионов – один, может, и отщипнула бы.
- Дело не в количестве денег, - возмутилась Ева, – а в возможности изменить
ситуацию в корне.
Шубин посмотрел на жену с грустью.
- И ведь ты не шутишь… А лучше бы шутила. Ничему жизнь тебя не научила. Ни
действовать, ни бороться. Только созерцать. Я в этом смысле мало чем от тебя отличаюсь,
быть может, лишь тем, что чуть раньше осознал неотвратимость происходящего и свою
беспомощность.
Они поссорились. Но острота момента стерлась как-то сама собой, Шубины попрежнему покупали продукты в дорогих магазинах, по традиции устраивали поздние
ужины и больше не касались скользкой темы, но той первой, совершенно туземной
радости от прекрасных яств больше не получали. Ну, ели себе и ели, запивая ягнятину
бургундским вином.
С работы Ева уволилась и больше никогда не звонила в свою редакцию, словно
стерла из сознания двадцать лет, купила компьютер и все время проводила за
письменным столом. Отгородилась от телевидения, газет, от сегодняшней жизни, чтобы
осмыслить вчерашнюю. Теперь она была практически полностью свободна и, уже точно
без всяких нравственных терзаний писала, что хотела, а не то, что ей навязывало
общественное мнение и массовый читатель. Надеялась выразить что-то новое, важное,
отгоняя от себя мысль, что, даже если хватит таланта, это никому не нужно и вряд ли
удастся издать. Хотя, если заплатить – то можно и напечатать.
Она много читала, получив возможность покупать книги современных писателей
несмотря на дороговизну. Первое движение души после хорошего нового романа – зачем
еще что-то сочинять, всѐ прекрасное уже создано. Второе – скорее, скорее сказать свое,
что беспокоит и тревожит, подарить кому-то собственную нежность. Каждое утро, не
успев хлебнуть кофе, она в волнении стучала по клавишам, боясь потерять найденную
мысль и то единственное слово, которое эту мысль выражает. Она не совсем отчетливо
понимала, ради чего это делает, но знала определенно, что не делать этого не может.
На улицу выходить почти перестала, белье давно не гладила, только расправляла
руками перед сушкой. Ее голова так была забита мыслями, фразами, словами, что всѐ
144
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
остальное представлялось помехой. Не вылезать из халата, не готовить обеды, не звонить
по телефону!Дисциплинировало присутствие мужа, ни с того, ни с сего впавшего в
депрессию. Лучшие ученики уехали за границу. Московская школа хирургов-кардиологов,
которой Шубин так гордился, размывалась новыми, посторонними влияниями, и это
грызло его больнее, чем собственный уход из института.
Ева выдумывала для него задания.
- Съезди в выходной на Горбушку, купи мне новый картридж для принтера.
- Я устал, - отмахивался он.
- Отчего? Ты же недавно работал на двух ставках и еще брал ночные
дежурства, а теперь оперируешь три дня в неделю, по выбору.
- Я устал нравственно.
- А, так значит, это не ты бегал, задрав штаны, в колоннах демократов и кричал,
что дышать стало легче?
- Кроме воздуха нужна приемлемая стратегия, чтобы не просто декларировать,
что Россия поднимается с колен, но действительно дать ей подняться. И чтобы
предприятия работали, а люди получили хлеб – иначе можно подохнуть с голоду. А
хлеба мало, где-то нет совсем. Такое плохо кончится. Тут вопрос в скорости:
власть раньше опомнится или у народа терпение истощится.
- У тебя имя, связи, тебя с удовольствием возьмут в тройку лидеров какойнибудь оппозиционной партии.
-Я хирург, а не политик, и потом с машиной бороться бессмысленно.
Ева безнадежно махнула рукой:
- Ну, конечно: пить, говорить и ничего не делать – это так по-русски.
Что разбитое сердце может болеть, в этом нет сомнений. Но может ли оно
любить? Ева приучила себя обходиться без любви к Шубину, по крайней мере, не
думать о той страсти, с которой она, Ева, собственно, и началась, как личность.
Оставались дочь, сочинения, книги – и на это в сутках не хватало времени.
Она уже несколько недель увлеченно работала над новым романом и настолько
отвлеклась от реальности, что, услышав из
комнаты мужа странный грохот, не
придала ему значения. «Мебель он, что ли, переставляет? Или напился с утра, как
свинья, и свалился с дивана, - мелькнула брезгливая мысль.» Ей не хотелось
отрываться от компьютера, но прошло полчаса, а за закрытой дверью стояла мертвая
тишина. Закончив абзац, она нехотя пошла посмотреть, что же случилось.
Шубин лежал на полу, с выражением обиды на побледневшем лице. Ева
почувствовала крупную противную дрожь в коленях. Приподняв странно тяжелую
голову мужа, спросила растеряно:
- Что? Что с тобой?
Он пытался сказать и не мог.
- Какое лекарство дать? Кому позвонить? – допытывалась Ева.
Шубин все шевелил непослушными губами и наконец спутано произнес:
- Я любил тебя не так.
И устало опустил веки. Из глаз Евы брызнули слезы.
- Что ты говоришь? Всѐ хорошо, всѐ хорошо…Ты только не умирай! Слышишь?
- в отчаянии кричала она. – Я прошу тебя, Шубин! Пощади меня! Не умирай!
Глава 15
Машка, или искусство жить красиво
Впервые услышав «Сказки Венского леса», Машка Одесская подумала: это моя
музыка, она звучала на небесах, когда я родилась. На небесах – быть может. Но не на
Земле.
145
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
До четырех лет у Машка была мать, тетка и многочисленные двоюродные
сестрички. Жили все в подвале на Мещанской, бедно и тесно. Мама красивая, тетка
страшная, притом, что обе похожи удивительно. Ни у одной, ни у другой мужья не
водились, зато постоянно обретались разнообразные мужики, которые пили и грязно
ругались, и - что самое неприятное - оставались ночевать, когда и без них места не
хватало. Изредка дядьки попадались тихие и добрые, угощали детей конфетками и
сушками с маком. Однажды весной обширное семейство отправилось к очередному
собутыльнику «на дачу» - так он называл развалюху в подмосковной деревне. Одна
Машка осталась дома, поскольку накануне простудилась и лежала с высокой
температурой. Она очень рвалась ехать, но ее не взяли «в наказание» за то, что своей
болезнью хотела испортить всем праздник. Май стоял холодным, и по приезде в
деревенской хате крепко затопили печь, а поскольку взрослые перепились, то заслонку
открыть забыли и к утру угорели насмерть. Все девять человек.
С тех пор сироту растила двоюродная бабушка. Или даже троюродная – родство
было какое-то темное, да и кому нужны детали. Подвал был нужен, чтобы спихнуть
бабушку к девчонке, а детали – нет. Старушка немощная и малограмотная, поэтому
ребенка она, по мере слабых сил, именно растила, а не воспитывала. Девочку не
заставляли брать пример ни со старших, ни с героев революции
и делать то, что
положено по регламенту в обществе с сомнительной моралью. Машка жила спокойно, в
соответствии с программой, заложенной в нее Создателем при зачатии, и никто с этого
пути ее не сбивал.
Редко встречаются люди, родившиеся сразу зрелым, но Машка была именно такой,
дитячий облик – всего лишь защитная оболочка. Она всегда точно знала, чего хочет и
была к этому строго устремлена. Уже и повзрослев, ни на секунду не сомневалась, что
всегда поступает единственно правильно, хотя не знала и даже не пыталась разобраться,
что ведѐт ее по жизни. Главное – есть направление, от которого просто нереально
отклониться. Принимая решения, Машка не имела привычки с кем-то советоваться или
волноваться за результат – всѐ идет, как должно идти, а если что-то не совпадало с ее
прогнозом, значит она неправильно думала, а теперь всѐ выровнялось и встало на место.
Что она на самом деле видела на вершине мечты, можно было лишь догадываться – ее
внутренний мир представлял собой очень закрытую, замкнутую на самой себе систему.
Лицо у Машки
приятное, розовое, гладкое и чистое, но крайняя худоба и
голенастость, а также жидкие, неопределенного цвета, прямые, как палки, волосы
портили первое впечатление. Вот если кто не ленился внимательно заглянуть ей в глаза,
то очаровывался сразу. Небольшие, прозрачные и влажные, как тающие льдинки, они
были болезненно прекрасны. Казалось, в них стояли, искрясь то лукаво, то радостно,
непролитые слезы. Изменчивые глаза жили сами по себе, служа потаенным зеркалом
глубоко схоронившейся от грязи жизни души, а не отражением характера, который
Машка в себе вырабатывала. Поэтому никто никогда не видел, как она плачет. Но, скорее
всего, она и не плакала.
Машка излучала гармонию, была безмятежной, уравновешенной и ко всем без
исключения благожелательной. Придумать или воспитать такое нельзя, но можно
получить от природы. Все это выглядело необычно и одновременно привлекательно, к
ней невольно тянулись более опытные женщины за успокоительным советом, и она
раздавала их с большой охотой, сочиняя фантастические небылицы на ходу.
К учению Машка относилась равнодушно, хотя книг читала много, в основном
стихи, трактаты по искусству и философии в популярном изложении. Закончив с грехом
пополам школу, устроилась в библиотеку, где всегда имелись вакансии, потому что на
младших должностях платили даже меньше, чем мало. Но и там по штату требовалось
высшее образование, и в отделе кадров, смирившись с его отсутствием у молодой
подвижницы культуры, настойчиво рекомендовали поступить на заочное отделение
Библиотечного института. Машка поступила, жалко что ли? Учиться она все равно не
146
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
собиралась. Замдиректора библиотеки, толстый и смешной Пухов, случайно заглянул
Одесской в глаза и перевел из отдела хранения, традиционно размещенного в пыльном
подвале,
секретаршей к Шубиной, женщине симпатичной и доброжелательной.
Комната редакции тоже не хоромы - всего с одним окном, но все же не надоевший от
рождения
подвал. Работа оказалась легкая,
приятная,
в журнале печатались
институтские доценты и профессора, все рукописи, рецензии, гонорары в первую
очередь проходили через Машку.
Авторы – люди приятные, обходительные, с
интеллектом, можно и ума поднабраться. Но главное, получив трудовую книжку и такие
знакомства, теперь она могла тянуть резину лет восемь и в конце концов получить
институтский диплом. А там начнется следующий этап ее жизненного пути и библиотека
больше не понадобится. Откуда она это знала? А ниоткуда. Знала - и всѐ.
Но пока зарплата младшего библиотекаря финансового облегчения Машке не
принесла, тем более бабка по какой-то сложной причине, которую невозможно было
выяснить в чудовищных чиновничьих лабиринтах, пенсии не получала. И тогда Машка
подошла к решению денежной проблемы с другой стороны. Она что-то измерила на себе
сантиметром, подсчитала на бумажке,
пошла в ближайший магазин тканей и на
последние деньги накупила ситца.
Ивановский ситец отличался разнообразием расцветок и выделки, высоким
качеством и совершенно фантастической дешевизной. При развитом социализме, когда
многие товары исчезли с прилавков, ситец продолжал производиться в огромных
количествах, и в магазинах глаза разбегались от рулонов этой замечательной грошовой
ткани. Ею даже стены обклеивали вместо обоев. Однако изделия из ситца отсутствовали.
За одну ночь Машка – золотые руки и врожденное чувство изящества - сшила на старой
ножной зингеровской машинке две сказочные ночнушки и в воскресенье утром явилась
с ними на Тишинку – был на этом продуктовом рынке в центре Москвы закуток, где
бедняки сбывали за копейки домашние пожитки. Цену Машка сразу назначила такую
высокую, что торговки вокруг неодобрительно зашумели: умная какая нашлась, таких
дорогих вещей тут не продают, это тебе не Мосторг! Первая же покупательница схватила
обе рубашки, но, узнав, сколько стоят, выпучила глаза:
- Вы что, девушка, ненормальная?
- Конечно. Зачем спрашиваете. Так не видно? – ответила Машка. – Не по карману –
не берите. Таких
больше нет нигде. И ткань декатирована, не сядет, и кружево
натуральное, не синтетическое, гладить можно смело.
Машка продала свой товар за полчаса. К следующему выходному снова принесла
две рубашки и цену еще подняла. Она не гналась за количеством, только за качеством. Так
и жили бабушка с внучкой – ни худо, ни хорошо. Сносно. На маленькие букетики цветов
по весне от скромного обеда отщипнуть удавалось. Без еды она обходиться могла, без
цветов - нет. У цветочной палатки она познакомилась с первым мужем. Молодой человек
обратил внимание, с каким чувством цвета и формы девушка подбирает себе букетик,
потом засмотрелся в прозрачные глаза.
- Прелесть, - не отрывая взгляда, сказал мужчина, показывая, однако, подбородком
на цветы в худых руках. - Как вас зовут?
Машка посмотрела на зачарованного мотылька, барахтавшегося в ее сачке, и
усмехнулась:
- По-разному. Вы можете называть Манюней.
Цветочного знакомца она оценила сходу: из новых, обеспеченный (покупал целую
корзину, стоившую двухмесячной зарплаты библиотекаря) и стремительный. Сначала
предложил работу, а через неделю - руку и сердце. Машке уже исполнилось двадцать
три, и она подумала, что может позволить себе выйти замуж, тем более претендент ей
симпатичен, а там видно будет. Так Машка на десять лет стала Марией Ермаковой, в
домашнем обиходе Манюней.
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В новой среде она освоилась быстро и легко, тем более что по-настоящему
большие прибыли в агентстве случились не сразу, а через пару лет. Впрочем, даже если
бы Манюня стала счастлива и богата в одночасье, это ничего бы в ней не изменило,
потому что она была счастливой изначально и до самой смерти не уставала повторять
своим завистникам: я не потому счастлива, что богата, а богата потому, что счастлива. В
родную редакцию, Одесская, ныне Ермакова, явилась с бутылкой шипучего итальянского
вина, пакетом диковинных фруктов и коробкой пирожных. Дверь тут же заперли
изнутри, включили ведерный кипятильник, в заварной чайник сыпанули полпакета
«индийского» со слоном. Посидели мило, просто душевно, за Машку поднимали тосты,
Машкой восхищались, как золушкой, ставшей принцессой – оказывается, вместе с
отменой шестой статьи о руководящей роли компарии, снова вернулись принцы, хотя их
на всех тоже не хватает. Одесская улыбалась без слов и думала, зачем пришла? К
прошлой работе всегда относилась пренебрежительно, состав редакторов уже наполовину
поменялся, главное нет Лоры и Евы Егоровны. К остальным она была равнодушна, хоть и
наблюдала со стороны не без любопытства. На большинстве физиономий отражалось
примитивное удовольствие - эти полакомились дармовыми пирожными без раздумий.
Но на лице Эммочки – она ведь теперь здесь хозяйка, многое можно было прочесть.
Во-первых, что Машка ей враг номер один, потому что неизвестно, отчего богата,
а она, Эмма, неизвестно отчего бедна, хотя природой не обижена, не ленива, руки-ногиголова на месте. Во-вторых, Эммочка напряжением мышц лба силилась решить заведомо
нерешаемую задачку: почему именно Машке, удалось вырваться из круга привычной
для всех нищеты? Потому что красивая? Ну, ее долговязое изящество - на любителя, да и
настоящая красота счастью не подмога, а чаще даже помеха. А действительно ли, Машка
счастлива или
хочет, чтобы так думали? С виду в ней, кроме одежды ничего не
изменилось. Зачем счастливым кормить пирожными свору полузнакомых теток? Для
нее сотрудники всегда были никто, а теперь она и вовсе отдалилась на безопасную
дистанцию, улыбается загадочно, явно не желая делиться ни с кем секретами своего
успеха. Чтобы подавить неприязнь, Эммочка съела целых два пирожных и выпила
лишний бокал шампанского. Машка всѐ видела и всѐ правильно поняла.
Экскурсии в прошлое ничего хорошего не приносят, но полезны на редкость,
избавляя от последних клочков иллюзий, которые застревают в нашем сознании и
неожиданно вспыхивают – а вдруг? Одесская-Ермакова удостоверилась, что они тут
друг другу не нужны, более того враждебны, потому что она находилась незаслуженно
наверху, а они безвинно внизу. И в этом была несправедливость, которую ей не простят,
даже заев пирожными. Манюня любую работу делала набело, не оставляя незаделанных
швов, недорисовок, лишних штрихов, не стѐртых ластиком вспомогательных линий. Так
что этим визитом она, можно сказать, ставила точки над "и". Ну и, разумеется, была в
этом поступке простая человеческая слабость ребенка похвастаться перед дворовыми
приятелями новой игрушкой. Она и от себя этот мотив не скрывала, а что в том такого?
Все понятно и расчислено, но настроение почему-то испортилось. Манюня велела
шоферу ехать в элитный фитнес-центр, чтобы снять напряжение массажем, хотя время
клонилось к ланчу, который она обычно проводила с супругом. Но лучше пропустить
встречу, чем явиться в растрепанных чувствах. У мужа она пользовалась полной
свободой, хотя в его окружении людей безнравственных, да и просто наглых, хватало с
избытком. Ермаков как-то сразу уверился, что эта женщина обманывать не способна, а
поступать вопреки своим желаниям – тем более. Желаний же своих она никогда не
скрывала и находились они не в плоскости флирта или секса. Манюня начала брать
частные уроки живописи, на свой вкус капитально переделала квартиру, купила дачу, но
более всего уделяла внимание своей внешности: меняла прически и цвет волос, пытаясь
подобрать оптимальный, занималась плаванием, спортивными снарядами, наращивая
нужные группы мышц, отчего фигура ее сделались почти идеальной. Она не так уж
любила мужа, чтобы быть ему верной, но адюльтер не входил в ее планы и не вмещался в
148
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мироощущение. Правда, и детей, к глубокому огорчению Ермакова, она иметь пока не
хотела.
- Еще не время, - говорила тридцатилетняя Манюня и нежно глядя прозрачными
глазами.
- Но когда же это время придет? – вопрошал он почти безнадежно.
- Не знаю.
Самое забавное, что она действительно не знала. Дети – а у нее обязательно будут
мальчик и девочка, главная ценность и смысл ее жизни. За чем же дело стало? Ермаков
всем хорош, и в постели приятен, но что-то ее удерживало. Зауряден! Ее детям нужен
другой отец. И Манюня спокойно стала ждать перемен в судьбе.
За прошедшие десять лет она мужчин перевидала бессчетно, но ни разу сердце не
сказало – он! На одиннадцатый год как-то в ресторане муж,
кивнув
обедавшей за
соседним столиком мужской компании, процедил сквозь зубы:
- Сопляк, а пялится на тебя, как большой!
- Кто? – спросила Манюня.
- Аркадий Смелянский. Несмотря на молодость, выдающиеся банковские мозги. На
счетах
его холдинга осел криминальный капитал и чеченские деньги. Грязные, но
большие. Ну, там еще газ и минеральные удобрения. Говорят, занимался экспортом
оружия в Африку, но об этом полезнее помалкивать. Вот, наглец - у него скоро глаза
вылезут из орбит! Ты не должна смотреть в ту сторону!
Машка Одесская с детства ничего никому должна не была и твердо соблюдала сей
основополагающий принцип, поэтому посмотрела. Совсем юный и очень красивый
мальчик с большими голубыми глазами в длинных ресницах. Дети получатся просто
ангелы.
- Еще не родился человек, который может запретить мне делать то, что хочется, ответила она мужу с легким презрением.
Через неделю Машка перестала быть Манюней, переехала к Смелянскому и
подала на развод, который оформили за три дня – еще бы, при бнзразмерных деньгах и
наших хлипких законах.
Аркадий Романович вышел из семьи мелкого совслужащего, где носили
перелицованные пальто и с трудом растягивали аванс до получки. Становление его
пришлось на смутное время, когда началось растаскивание государственной
собственности. Молодой человек,
отстоящий от кормушки великий кормчих на
несколько световых лет, в тот момент, когда деньги летали по воздуху, разбогател за счет
качеств собственного ума и необычайной природной активности. С двумя друзьями, не
самыми лучшими студентами Физтеха, зато самыми проворными, он прикинул кое-какие
комбинации и организовал полулегальную (а если уж совсем честно – липовую)
финансовую компанию по приему ваучеров у доверчивого населения в обмен на
отксеренные бумажки под скромным, но заманчивым названием «Акции торговых
залов и помещений». Для приманки среди выдуманных магазинов перечислялись и очень
известные, разумеется, без соответствующего на то разрешения. Кто в то время что
проверял? Можно было памятник Пушкину перенести в собственный двор и сказать, что
так и было. Фирма обещала солидные дивиденды, а в случае финансового краха отвечала
перед акционерами несуществующими активами и мифической недвижимостью.
Собрав чемодан ваучеров, студенты фирмочку прикрыли, обменяли чубайсовские
фантики на полуживой керамический завод и начали производство унитазов, требуя
стопроцентной предоплаты. Первые деньги пустили на закупку дешевого
некачественного сырья и рекламу. Заказов оказалось много – и в самые нестабильные
времена люди вынуждены куда-то ходить по маленькому и даже по большому. Качество
товара не отвечало цене, но шустрых предпринимателей это не волновало, сроки
гарантий были мизерными. Через пару лет, проведав, что готовятся массовые поставки
импортной сантехники, они успели завод выгодно продать.
149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сколотив первоначальный капитал и наработав опыт того самого
предпринимательства, синоним которому "виртуозное экономическое мошенничество",
друзья нырнули в банковское дело. Труд по 24 часа в сутки молодым кажется нормой
и не откладывается в сознании как тяжесть или подвиг. Не последнюю роль сыграли
нечувствительность к запаху денег, смелость, рисковость, удачливсть, когда стреляют в
тебя, а замертво падает противник. Усилия, помноженные на особое финансовое чутье
Аркадия, дали желаемый результат – его банковский бизнес вскоре стал одним из самых
крупных в стране и начал приносить миллионные доходы. Работал он по-прежнему много,
обитал в шикарной квартире с прислугой, ездил на дорогой машине с шофером, отдыхал
на Канарах с девочками из модельных агентств. Ему было всего двадцать три года, но он
уже позабыл, когда жил иначе и имел желания, которые нельзя удовлетворить.
И вот наконец в жизни молодого банкира произошло знаменательное событие, как
бы подчеркнувшее прочность его успехов - он обзавелся семьей, женившись на
необыкновенную женщине, в которую влюбился с первого взгляда. То, что дама
замужем, на голову выше, и старше на десять лет, его нисколько не смущало. Ценные
вещи не имеют возраста, и будь ей еще больше, это бы его не остановило. А первый муж
– препятствие для человека такого уровня, как Смелянский, несерьезное. Да и зачем
какому-то рекламному агенту такая роскошная женщина?
Случалось, и не раз, что Аркадию пылко отдавались создания не хуже, а возможно,
и лучше жены Ермакова, но даже если забыть, что они дешевки, падкие до денег, ни
одна не могла сравниться с Машей, причем не только в глазах самого влюбленного:
друзья и коллеги его восторги разделяли. Когда она, прямая и гибкая, как лоза, с неясной
улыбкой, скользя поверх голов влажным прозрачным взглядом, легко и непринужденно
шла между столиками или к машине на своих супердлинных ногах, все, абсолютно все –
старые и молодые, холостые и женатые - невольно оборачивались, потому что было очень
красиво.
О, женские ноги! Неужели они так притягательны для мужчин только потому, что
сходятся в непристойно-волшебном устье, способном
поглотить и взорвать желание
любой силы? Ноги жены были идеальной формы и вызывали у Аркадия священный
трепет. Прохладные и тонкие, они напоминали стебли кувшинок, в которых он однажды
запутался, купаясь мальчишкой в старом пруду, и чуть не утонул. Он относился к
драгоценным ногам осторожно и, ложась между ними, в такой же степени жаждал
страстно и грубо
их терзать, как и боялся
осквернить. Но Маша обжигала его
горячечной страстью, и за чувственным восторгом он забывал и страх, и поклонение, и
лишь много позднее, отдыхая от непрерывной череды безумных соитий,
начинал
осознавать, каким редким сокровищем обладал.
Сокровище тоже испытывало наслаждение более острое чем то, которое дарил
первый муж. Сексуальная энергия Аркадия вызывала у Машки массу положительных
эмоций.
Она, несомненно, была впервые и сильно влюблена, но
ситуацию
контролировала. Никаких сентиментальных глупостей. Ее программа максимум – дети и
очень красивая жизнь, в полную силу, без ограничений. Аркадий способен
всѐ
необходимое ей предоставить, и в этом его главная ценность.
Однако разница в возрасте, которая не волновала мужа, жену как раз серьезно
беспокоила. Нормальный, психически здоровый мужчина всегда остается мужчиной, а
разве можно верить мужчинам? Когда дети, которых она запланировала, получат
образование, достигнут совершеннолетия, определятся в выборе профессии и прочно
встанут на ноги, ей, Маше, будет пятьдесят пять с климаксом, а Аркадию легкие мужские
сорок пять со второй волной гормонов. К тому же, человек, так много добившийся
собственным умом и силой воли, не может быть прост, как яблоко. Впереди у него и
взбрыки, и идеи, и эксперименты не только в рабочей обстановке, но и дома. Это он
поначалу ручной и пушистый, а потом привыкнет и станет проявлять самостоятельность,
а оттуда недалеко до непредусмотренных ее планами поступков. Поэтому пока муж
150
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
молод, нужно выдрессировать
его внутреннюю жизнь на уровне рефлексов,
приспособленных к порядку и законам жены. Нельзя давать ему расслабляться, он должен
постоянно испытывать желание загладить перед нею несуществующую вину, а она лишь
изредка позволять по отношению к нему снисхождение и благосклонность.
За хорошие деньги рассчитать пол будущего ребенка оказалось не так сложно, и
очень скоро Маша родила прелестного, похожего на отца, мальчика, а через три года еще
более прелестную девочку - копию матери. Во время второй беременности у нее вдруг
начались боли внизу живота, врачи замахали руками, велели лечь на сохранение.
Банкирша отказалась – знала, что всѐ обойдется, и обошлось. Мать и дитя чувствовали
себя отлично.
Смелянский находился на седьмом небе от счастья. Жена воплощала его лучшие
мечты, правда, больше детей иметь не хотела. Он слишком поздно вспомнил, как один из
его приятелей по бизнесу включил в брачный контракт обязательство супруги родить
семерых. Впрочем, с его драгоценной половиной, обладающей характером сильным,
целеустремленным и несговорчивым, этот номер вряд ли бы прошел. Придется
воспитывать двоих.
Между тем Маша, перечитав горы специальной литературы, пришла к выводу,
что все теории о воспитании чушь и дети должны расти как дети. Она разрешала им всѐ,
что в детстве разрешали ей самой, стараясь лишь урезать безграничные возможности
богатых наследников, чтобы они не разучились хотеть и любопытствовать. Она никогда
их не попрекала, не сердилась на проступки, а только ровным голосом, с улыбкой
называла вещи своими именами, объясняя их значение. Она искала с детьми контакта
исключительно методом ласки и поощрения, словно перед нею опасные хищники,
которые не прощают насилия. Она хотела, чтобы с детства в них проявлялась только
природные склонности, и, став взрослыми, они не нашли в себе ничего необычного и
загадочного, ничего слишком нового, достойного испытания с непредсказуемыми
последствиями. Это поможет им плавно перейти из юности в зрелость, не шарахаясь от
гадостей жизни, но и не обольщаясь ее дарами, и не проклиная своих учителей, прежде
всего мать.
Маша не доверяла детей полностью ни няням, ни гувернанткам, ни
телохранителям, ни шоферу. Она превратилась в безумную мать, которая хочет целовать
каждый дюйм дорогого тельца, но вынуждена держать себя в ежовых рукавицах. Ее день
был заполнен до предела – косметические салоны, массажисты, спортивные клубы,
модные магазины, благотворительные акции, престижные выставки, официальные
приемы, ложа в опере - но дети оставались ее первой и главной заботой.
Банкир диву давался, наблюдая, как безупречно его длинноногая фея исполняет
роль матери и супруги миллионера, с каким аристократическим пренебрежением
относится к деньгам. Казалось, она родилась в роскоши и находит ее обыденной. Вся
квартира зимой и летом была заставлена вазами с цветами, букеты обновлялись, не успев
завянуть. Прихоть красивая, но разорительная. Не для Смелянского, конечно. Однако
один раз он не выдержал, заметил как бы между прочим:
- У меня от этих запахов болит голова.
Но Машка знала, что такую крепкую голову, как у ее мужа, подобной ерундой не
проймешь, и причина совсем в другом.
- Мой дорогой, - сказала она язвительно. – Я покупала цветы, даже когда у меня не
было денег на обед, а уж теперь, когда они есть, позволь мне удовлетворять свои
простейшие желания.
Аркадий Романович хотел возразить, что это не ее деньги, что у нее самой ничего
нет, но вовремя вспомнил, что
Маша владела самым главным – им самим. А уже
остальным, в том числе и деньгами, попутно. И дрессировала его безжалостно.
- Не надевай брюк, балансируя на одной ноге, - выговаривала она мужу. – Сядь! О,
деревня! Какое богатство ни дай, природного изящества или воспитания в семье оно не
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
заменит. Тебе, бедняге, не досталось ни того, ни другого. Вчера в ресторане, с такой
жадностью ел омара, просто стыдно! Вкусно, да, но пора привыкнуть к хорошей
ресторанной пище и сдерживать плебейские эмоции.
Сама Маша ела аккуратно, мало и красиво. Где научилась? О, если бы эти
несостоявшиеся снобы знали, как внимательно она читала книги, журналы и смотрела
зарубежные фильмы из жизни аристократов!
Банкир пытался оправдаться:
- Я проголодался, мне с утра некогда было чашки кофе выпить!
- Это не причина, чтобы привлекать внимание официантов! – высокомерно
заметила жена.
Муж Машки по-своему стремился к идеалу. Носил черное шелковое белье и
носки, пиджаки на голое тело и педерастические шейные платки от Ив Сен Лорана. У
него были плавные вежливые жесты, приятный тенор и детская улыбка. Когда жена
повышала голос, он страдальчески морщил нежное лицо, почти напрасно оскверняемое
каждое утро электробритвой. На работе, отдавая трудновыполнимые приказы или
увольняя сотрудников, банкир делал брови жалостливым домиком.
Богатство изолировало Машку от людей, с которыми она всю жизнь поддерживала
знакомство. Стоящие ниже нее по социальной лестнице оказались потеряны безвозвратно.
В прежней жизни она понимала роскошь узко конкретно: в обед жареный пирожок с
картошкой, а еще лучше слоеный с мясом, и чтобы хватило на букетик подснежников.
Шика теперешнего уровня она себе не представляла, хотя знала, что настанет день, и она
ни в чем не станет нуждаться. Огромные деньги сделали ее дорогой вещью, уважаемой
как достояние Смелянского, а права собственности в этом кругу были священны.
Мужчины, с которыми Аркадий общался, все больше молодые ребята явно недюжинного
ума, занимались делами круглые сутки. Свои интересы – финансовые и житейские, свое
будущее эти люди не связывали с Россией, они просто ее доили, как послушную добрую
корову. Они знали, что никогда не станут европейцами или американцами, как и их дети,
но внуки – станут, и это согревало им сердца, неотягощенные патриотизмом.
Большинство имело офисы в офшорах, недвижимость на Лазурном берегу, на
Кипре или в Испании, куда отбывали время от времени за хорошим настроением и
красивым загаром, содержащим целебный витамин
«Д». Чтобы сбросить трудовое
напряжение, летали на денек-другой потешиться африканским сафари или в МонтеКарло - сделать пару ставок в казино, но чаще обитали в своих загородных дворцах и
пили, пили и опять говорили о делах. Жены, как правило бывшие модели, красивые,
развращенные и большей частью глупые, жили отдельной приятной жизнью, балдея от
безделья, определив отпрысков – к их же счастью и будущему благополучию - в элитные
интернаты и университеты за рубежом, где воспитание жестко, а знания конкретны.
Статус красивой вещи стеснял Машу как одежда, которая жмет подмышками.
Вынужденная общаться с людьми нового уровня, она часто сжимала зубы, чтобы не
завыть от тоски. Найти в этой среде подруг, даже просто собеседника, было утопией.
Как-то на банкете, пока она ждала у стойки бара Аркадия - а он запаздывал - за ней
шутливо волочился и играл в наигранную искренность известный промышленник, уже
получивший прозвище «олигарх».Он много повидал на своем немолодом веку, казался
свободнее и ироничнее других, и Маша спросила:
- Вас что-нибудь интересует кроме прибыли?
- В бизнесе - ничего, а в жизни – жена, дети, внуки. Вы еще не знаете, какое это
чудо – внуки! Впрочем, если откровенно, то и в жизни большой бизнес обязан быть на
первом месте - впереди семьи, любви и прочих соплей, иначе не надо им заниматься,
лучше посвятить себя изучению брачных игр кузнечиков или игре на флейте. Русский
бизнес - вещь особо жесткая, потому что его идеал – продать родного отца вместе с
родной страной. Продать как можно выгоднее. Хотя по сравнению с высокими
чиновниками – мы просто ангелы небесные.
152
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Маше слова запомнились. Деньги для этих людей являлись целью, а для нее
средством. Она здесь никому не могла доверять, даже просто выразить мысль, чтобы не
быть превратно понятой. Всѐ чаще она думала о Вилоре и искренне скучала. Когда-то они
обсуждали всѐ подряд. Такие разные, обе верили в свою исключительность, потому их
мнения и выводы почти всегда совпадали, что доставляло обеим ни с чем не сравнимое
удовольствие.
Маша дала задание секретарше мужа, противной, смазливой, но расторопной
Сонечке, найти телефон доцента кафедры университета журналистики Вилоры
Сапожниковой: если вышла замуж и фамилию сменила, то уж такое редкое имя ктонибудь да вспомнит. Вскоре банкирша прибыла на Моховую в шикарном «Бентли», но,
чтобы не смущать публику, оставила машину за углом, и встретила подругу в скверике
возле памятника Ломоносову. Они обрадовались друг другу, как школьницы, радостно
расцеловались, причем Машу поразили сухие морщины на скулах и дешевое пальто, а
Вилору духи – так могло пахнуть только у Бога за пазухой. Разумеется, обе женщины
свои открытия оставили при себе и застрекотали телеграфными фразами, в которые за
полчаса уложились все основные факты их жизни за десять лет. Госпожа Смелянская
подвела подругу к автомобилю, за рулем которого сидел солидный господин в костюме из
тончайшей кожи.
И машина, и пиджак выглядели выше всяческих похвал - и восхищенная Лора
опрометчиво спросила:
- Это твой муж?
- Это мой шофер, - сообщила Машка без выражения.
Шок углубился, и преподавательница русской словесности совершила новую
ошибку, воскликнув:
- Господи, а это что за кокотка?
На заднем сидении расположился хорошенький молодой человек, отличавшийся
той шаблонной восточной красотой, которая в чем-то роднит мужчин со слабым полом, а
потому редко находит отклик у утонченных европейских женщин.
- А это как раз мой муж, - ответила Машка и поманила красавца пальчиком.
- Знакомься, Аркадий, – моя бывшая коллега из того времени, когда я еще состояла
в комсомоле и изображала удовольствие от труда на общее благо.
- Очень рад, - склонил кукольную голову муж.
- Интересно, чему? – недовольно спросила Машка, подняв когда-то соболиную
бровь, мастерски изуродованную косметичкой. - У нее, между прочим, мама умерла.
- Извините, пожалуйста, - сконфузился
председатель совета директоров
крупнейшего банковского объединения.
- Глупо извиняться, если ты не виноват в ее смерти, - сказала Машка
исключительно для того, чтобы последнее слово как всегда осталось за ней. – Ладно,
садись, поедем к нам, - обратилась она к Лоре.
- Я к тебе в гости в таком виде не пойду, - категорически отрезала кандидат
филологических наук, теребя ремешок потрескавшейся сумочки из искусственного лака.
- Там никого, кроме слуг, нет, - уверяла ее Машка.
- Тем более. Сама видишь: смерть отца, болезнь матери, смена социальных
ориентиров – сильно выбили меня из колеи. Я в сознание приду не скоро, если приду.
Насчет сознания Лора нагло врала, поскольку рассчитывала в ближайшее же время
не только наверстать упущенное, но и продвинуться вперед, работая интеллектом, как
локтями, которыми папа Сапожников пользоваться запрещал с детства. Но если к
сегодняшней Машке, нельзя приблизиться, значит, следует как можно дальше
отстраниться, это и выглядит достойно, и открывает путь к дискуссии, а дискуссии
могут дать хорошие результаты.
Машка задумалась. Она всегда преодолевала жизненные коллизии самостоятельно,
пользуясь своим характером и генетической памятью, как ключом от сейфа, где деньги
153
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лежат, и сознательно впуская внутрь себя только избранных и то до известной границы,
которую сама же и определяла. Поэтому она не стала выражать сочувствие, сильно
откровенничать или давать советы. Ею завладела другая идея.
Она махнула замшевой перчаткой мужу:
- Поезжай, а мне пришли машину сюда через час.
И, схватив под руку Вилору, увлекла ее в Александровский сад за столик уличного
кафе. Бедная сказала богатой как можно более открыто и очень душевно:
- Искренне рада, что у тебя всѐ отлично. Время непростое, рассчитанное на
выбраковку слабых. На меня так много свалилось, что я не вписалась.
- Ты, как импотент, ищешь причину своих неудач во внешних обстоятельствах, сказала младшая подруга. - Любое время служит только сильным, выдавливая слабых на
обочину. Иначе жизнь давно бы прекратилась.
- Ницше писал, что теория Дарвина наводит на мысль о разведении людей, как
лошадей…
Но Машку не так легко сбить с мысли:
- Человек не животное, его нельзя исправить, его можно только создать заново.
Новая генерация уже на подходе. Ты бы посмотрела, как виртуозно управляет людьми
юный Аркадий Романович.
- Для этого достаточно научиться видеть в подчиненных испорченных обезьян.
Видимо, твоему мужу это удалось.
- Кто это придумал? – насторожилась Машка.
- Почему бы не я? – обиделась Вилора.
Подруга пожала плечами.
- Потому что не ты.
- Ну ладно: Анатоль Франс.
- Всю жизнь ищешь, куда бы приткнуть очередную цитату. Эдакую энергию да в
дело. Для начала начнешь преподавать моим детям великий и могучий русский язык, а то
они его знают хуже английского. Вот тебе аванс, – она вытащила из кармана, не считая,
пачку долларов, - Через неделю в четыре за тобой заедет мой шофер. И распрощайся со
своим университетом, потому что ты будешь иметь должность в холдинге у Аркадия,
подходящую тебе по профессии и зарплате.
Вскоре Вилора получила приглашение для близкого знакомства на пикник в
заповедном лесу на берегу Икшинского водохранилища, где вопреки всем статьям всех
законодательных кодексов красовался особняк Смелянских. Круглыми башнями он
тужился походить на французский средневековый замок, какие Вилора видела в
туристической поездке по Луаре во времена уже далекого социализма.
Участок был обнесен трехметровым кирпичным забором и тщательно охранялся
как людьми, так и техникой. На одной из лужаек, ближе к воде, слуги расставили столы и
плетеные стулья, накрытые пледами.
Сервиз подозрительно напоминал дорогой
немецкий фарфор, впрочем, Вилора в посуде не разбиралась, дома давно остались одни
разрозненные тарелки. Мангалы уже заботливо дымились, нанизанные мясом шампуры
ждали сигнала хозяина.
Гостья посчитала неприличным явиться с пустыми руками и приготовила
дорогое блюдо. Она очень старалась, чтобы всем понравилось.
- Ой, что это? – с опаской спросила Машка, когда Лора развернула фольгу.
- У нас дома это называлось «рыба фиш». Еврейский фаршированный судак. Папа
сам готовил и меня научил. Ешь, ужасно вкусно.
Машка с сомнением смотрела на шершавые кругляшки в свекольном желе.
- Откуда я знаю, что ты туда положила?
- Всѐ натуральное, - сказала кандидат филологических наук, стараясь не
показывать обиды.
- Нет уж, ешь сама. Аркадий рыбу вообще терпеть не может.
154
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вилора так и съела все котлеты одна – жаль было трудов и хотелось хоть какой-то
принципиальности. Для шикарного шашлыка из
ягнятины, замаринованной в
бургундском вине, места в желудке не хватило.
Вечером Смелянский сказал жене:
- Мне мало симпатична твоя приятельница.
Маша искренне удивилась:
- Почему? Ах, да, она же моя знакомая, а не твоя. Какой ничтожный повод для
противостояния! Когда свора твоих ублюдков заблюет здесь все тропинки, я должна
молчать и улыбаться этим пьяным рожам. А всего одна женщина, моя старинная подруга
– и вдруг лишена твоего начальственного благоволения! Между прочим, она одной с
тобой крови, я думала хоть это тебе приятно.
- А я думал, ты умнее.
Прозрачные глаза Маши сделались льдистыми.
- Я умна ровно настолько, чтобы не пугать твое воображение. Важно, чтобы моя
подруга нравилась мне. Тебе не удастся ущемить меня в гражданских правах.
С тех пор банкирша часто приглашала Вилору в свой загородный дом в отсутствие
супруга, мотивируя тем, что хочет побыть с подругой вдвоем и наговориться без помех.
Они быстро восстановили прежние доверительные отношения и понимали друг друга с
полуслова. Конечно же, Машка не была до конца открытой. Она свободно обсуждала
факты своей жизни, но с гораздо большей осторожностью собственные мысли, тем более
что они иногда ее саму удивляли. В сочувствии она не нуждалась, а откровения при
определенных обстоятельствах могут обернуться чужими козырями.
Как дань традиции, быстро
перемыв косточки родственникам, знакомым
мужчинам, актрисам и моделям, подруги обращались к более интимным темам.
- Моя жизнь состоялась, – сказала однажды Машка, - я осуществила всѐ, чего
хотела.
- Колумб в юбке! – пробасила Лора прокуренным голосом. - Сделаться домашней
хозяйкой? Ты же писала стихи, рисовала, и очень неплохо. У тебя теперь такие
возможности!
- Для искусства «неплохо» смертный приговор. Если бы мне
талант
Рембранта или Пастернака – тогда еще можно сожалеть, и то – хорошенько взвесив все
за и против. Поверь на слово, уметь красиво жить - потрудней, чем рисовать картинки или
баловаться стишками. Я решила посвятить себя детям, пусть они раскроют тайну
мирозданья. Или поймут, что это химера, тогда она перестанет их беспокоить, и они
будут существовать в согласии с собственной природой. Дети - мое наивысшее
достижение, и я хочу, чтобы они смогли реализовать то, что в них вложил Бог.
- Ты уверена, что он вложил хорошо и много?
- Уверена.
- Очень трудно вырастить здоровую личность в обстановке полной безотказности.
Переизбыток материального подавляет духовное начало. Хочешь-не-хочешь, а деньги
разрушают личность.
- Неправда, - снисходительно сказала Машка. – Деньги разрушают, если личности
нет. Ты рассуждаешь со своей колокольни и крайне шаблонно. Главное, чем хороши
деньги, - они дают свободу на бытовом уровне, а быт достает нас 24 часа в сутки, быт основной источник унижений. Я не беспокоюсь, где буду отдыхать, как купить билет, кто
понесет мои чемоданы, где взять молодой картофель в январе. Любой врач, модельер,
повар счастливы обслужить меня. Я могу даже спасибо не говорить. Я не нуждаюсь ни в
чьей благосклонности, помощи и благословении – я всѐ возьму сама. А в остальное время
делаю то, что мне нравится: общаюсь с детьми, читаю, плаваю, загораю, созерцаю. Вот
достоинство больших денег. К тому же у нас с мужем прекрасный секс. Я понимаю, что
у бедных, которых в России большинство, подобный образ жизни вызывает
нерегулируемую зависть. Нужно менять в обществе отношение к богатым.
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- Ага, целовать их взасос! – пошутила Лора, но банкирша веселого тона не приняла
и даже подумала, что обстоятельства развели их слишком далеко.
- Не знаю, наверное, есть другой способ. Но это их проблемы. Я свои решила.
- А я, к сожалению, нет, - призналась Лора, наступив на горло самолюбию, но не
без дальнего прицела. – Казалось бы, добилась невозможного: из библиотечных крыс
перекочевала в университетские доценты, по моим методичкам занимаются студенты,
аспиранты меня в коридорах отлавливают. А вот не то! Опять же - дочь выросла
неуправляемая, отвратительно авангардная, и хотя она меня всерьез никогда не занимала,
я чувствую перед нею вину, потому что мне с нею скучно. Ну, муж приличный, любит,
семья как у других. Но Машка!! – Вилора понизила голос до театрального шѐпота – мне
мало того, что
есть! Открою тебе жуткую тайну: на старости лет я хочу любви.
Сумасшедшей. Как в Евином рассказе про пилота. Мужиков у меня могло бы быть и
поменьше, но, не поверишь,
я никогда не
умирала от блаженства. Что нужно
чувствовать, чтобы умереть из-за любви? Или убить. Не понимаю. Ночью аж зубами
скриплю от злости.
- Такая любовь сродни плену.
- Я готова на любую расплату.
- О, расплата будет самая примитивная. Ты обязательно захочешь подчинить
любимого мужчину себе. Здесь-то и начнутся противостояния и страдания. Если ищешь
счастья, не жди любви, а сама щедро дари ее без всяких условий. На востоке говорят лишь любовь никогда не кончается и прорастает в вечность.
- Зачем мне вечность, я хочу любви сейчас.
- Ну, значит, получишь. Только нож будет острым с двух сторон.
- А ты тоже не ждала? – как бы между прочим спросила Лора.
Но Маша подтекст чувствовала тонко.
- Я уже не помню.
Маша видела, что подруга бессознательно завидует богатству и удаче, источника
которых не в состоянии уразуметь, поскольку они достигаются не одним лишь умом.
Бедная маленькая врушка, как называли Одесскую в редакции, обитала теперь в ином
измерении, в роскоши, затмившей самые изощренные фантазии, хотя сама не находила в
этом ничего необычного, потому что уже давно видела в своих снах. Вилору она любила
сегодня даже больше чем прежде, любила как единомышленника, как единственного
собеседника и последний привет из той жизни, в которой она когда-то пребывала в
состоянии ожидания и которую ныне отбросила как изношенный хлам. Но старые вещи
милы, потому что долго согревали наши тела и души. Вилора была из прошлого и для
Машки бесценна, поэтому нельзя, чтобы между ними стояли деньги.
Не далее как вчера они сидели в ресторане «Дары моря» у Петровских ворот. В
огромных аквариумах сонно шевелила клешнями и плавниками разнообразная нечисть,
уготованная на заклание. Официанты – сплошь молодые мальчики с набриолиненными
волосами, низко склонились к заказчице, ни на секунду не усомнившись, кто из двоих
будет платить.
- Что выберешь? – спросила Маша подругу.
Лора даже не притронулась к своей карте.
- Не знаю. Я теперь не бываю в ресторанах. На твой вкус.
Ели итальянское ризотто с мидиями, сваренного в пальмовом масле краба, потом
бок молодого барашка, а на десерт что-то замысловатое: пюре из фисташек с малиной и
карамелью. Машке в кайф сознавать свою замечательность и доброту, доброту от чистого
сердца, доброту от любви.
Заметив, как заблестело от удовольствия и вина лицо подруги, госпожа банкирша
спросила:
- Понравилось?
156
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лора положила замысловато выгнутую серебряную ложку на пустую тарелку и
сказала:
- Всѐ замечательно, прямо само в глотку проскакивает. Знаешь, я не ханжа, но за
пределами таких ресторанов и твоей виллы никакого счастья нет. Пир во время чумы.
Горчит сладенькое.
Глупо. Страшно глупо. Она никому бы такого не сказала. Только тощей богатой
Машке под настроение – до сих пор, даже приблизительно, такой вкуснятины Лора не ела.
Машка вроде не удивилась:
- Что же в этом нового? Вовеки веков было так.
- Личное счастье не может существовать отдельно от всего остального, - ответила
Вилора, почти уверенная в правоте этих слов.
- Не углубляйся в социальные дебри. И счастливым и несчастливым можно быть с
деньгами и без денег, в Африке и на Таймыре. Счастливым надо уметь быть. А у тебя
сейчас неудачное стечение обстоятельств. Сойдись они иначе, ты наслаждалась бы
временем свершений, или счастливых надежд, или, по крайней мере, обывательскими
радостями. Тоже неплохая вещь, незаслуженно забытая и даже слегка презираемая.
Машка говорила шутливо, однако убедилась: тянуть дольше не следует, так можно
и подругу потерять. Пора уровняться с нею хотя бы психологически. Способ изобретен
давно и практически не дает осечек. Она сделает этой вынужденной поборнице
справедливости подарок, от которого при всей гордости и принципиальности та не
сможет отказаться.
В половине восьмого утра у стойки на своей безразмерной кухне Маша готовила
салат. Аркадий Романович следил за ее ухоженными руками и мучился жадностью. Он
привык ворочать большими суммами, мог заплатить за аренду виллы в Ницце целое
состояние, но, когда жена, небрежно чистила огурцы, ему казалось, что с него самого
снимают толстую кожу. Маша чувствовала это спиной – муж не был для нее загадкой, она
изучила механизм его внутреннего устройства и знала, как им управлять.
- Аркаша, стыдись! Ты же богатый человек!
- Я рос в бедной семье.
- Это хорошо, - серьезно сказала Маша, лихо обрезая со стодолларового сыра края,
толщиной в палец. – А у меня семьи, считай, не было совсем. Мама балерина, папа
священник. Цирк!
- Помниться, он был генералом, а мать согрешила с адъютантом, и отец ее выгнал,
беременную.
- Ты как всегда путаешь, – нимало не смущаясь, сказала Маша Смелянскому,
который держал в голове информацию о многомиллионных сделках, курсах валют и
индексах ценных бумаг на фондовых биржах всего мира и еще много чего ценного.
Она попробовала сметану, покивала одобрительно и положила в салат.
- Так вот. Родители не совпадали, но пока сообразили, что надо разбежаться,
появилась я. Меня воспитывала бабушка, а когда мне было 12 лет, бабушка умерла и за
мной присматривала соседка, она воровала мое детское пособие. Я об этом не знала,
поэтому у меня никогда не было психологии бедняка. Я думала – так надо. Накормят –
хорошо, запамятуют – тоже не страшно, завтра будет новый день, будет и пища. Как в
Евангелии: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь». Кстати, сделай как-нибудь так, чтобы
Вилору взяли на работу в холдинг. Она кандидат филологических наук, а получает
копейки.
- По-моему, у нее библиотечное образование. Это немножко далеко от финансов.
- Ты подозрительно хорошо осведомлен.
- Просто у меня профессиональная память. Я должен знать, с кем общается моя
жена. Может, телекоммуникационное направление?
157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
- То, что надо. Вот и дай ей оклад – я не требую много, каких-нибудь две-три
тысячи долларов - чтобы мне не дружить с нищей, это тебя коробит, не меня. Она даже
на такси ко мне за город приехать не может, надо каждый раз шофера посылать.
- Отчего бы тебе не завести подругу в своем кругу?
- Аркаша! Побойся Бога! Они же идиотки! Может быть, с ними хорошо спать - в
чем я, кстати, тоже сомневаюсь - но уж говорить точно не о чем. Я и так постоянно
общаюсь с этими куклами по необходимости, это же каторга! Мне не с кем душу
отвести, так и озвереть можно! Возьми на работу Вилору, сделай мне щедрый подарок.
Маша запустила соковыжималку, положила салат на тарелки себе и детям и
принялась тщательно, как предписывают врачи, жевать.
Аркадий Романович сглотнул слюну и смирился:
- Ладно. Я подумаю. Дашь мне поесть?
- Возьми сам. Не развалишься.
- Я бы предпочел из твоих рук.
- Ты опоздал на пятнадцать минут, хотя знаешь, что мне везти Володю на
английский, а Леночку на фигурное катание. И вообще, не понимаю, какую цель ты
преследуешь? - начала Маша на повышенных тонах. – Я уже сама себе не принадлежу. Ты
ведешь себя так, словно держишь меня в рабынях! – Она уже кричала. - Причем, из
милости!!
Мальчик уныло стоял возле стола, потупив глазки, похоже, он
привык к
подобным сценам, возникавшим постоянно и неожиданно, и они его уже не трогали, но
девочка, маленькая, нежная, не сумела сдержаться и заплакала. Маша скомкала
накрахмаленную салфетку, бросила ее прямо в хрустальную миску с остатками салата и
поволокла детей прочь, оглядываясь и зло крича на ходу:
- Не знаю, чего ты хочешь, но ты этого никогда не дождешься!
Жена с детьми ушла. Аркадий Романович посмотрел ей вслед скорее с
недоумением, чем с досадой, сгрыз неочищенный огурец, обмакивая его в большую
банку с майонезом, и откусил кусок холодной индейки. Есть не хотелось. За те деньги,
которые ему стоила жена, он мог бы каждый день иметь полсотни самых красивых,
покорных и абсолютно безмолвных девушек, приносящих ему завтрак в постель и
готовых слизывать сметану с его волосатого живота, но почему-то предпочитал быть
регулярно вздрюченным своей ненаглядной супругой и закончить день бурной ночью,
когда Маша милостиво позволяла ему становиться хозяином положения и брать реванш.
Каждой такой ночи он ждал, как медали за отвагу.
Но сейчас только начиналось утро. Смеланский обреченно вздохнул и поехал в
банк.
Под Вилору создали должность редактора деловых бумаг, письменных и
рекламных сообщений. Другие разновидности полезной деятельности Сапожниковой
дозволялось придумывать себе самой. Как и ожидала Машка, ломаться Лора не стала.
Зарплата оказалась не в три, а в тридцать раз больше университетской. Отныне вместо
ректора и декана у нее был один начальник, но даже не тот, что сидел визави в огромном
помещении за стеклянной перегородкой, раздавал задания и следил за дисциплиной, а
тот, которого звали госпожа Смелянская и которому начальник центра отвечал в
телефонную трубку короткое и не имевшее оттенков слово «да». Поэтому отпуск новой
сотруднице оформляли на период, указанной женой босса, и она ездила за границу вместе
с Машей и ее семьей. За свой счет, разумеется, который у нее теперь был, хоть и не
слишком жирный – всѐ в сравнении. К отпускным подбрасывали премию, чтобы хватило
на пребывание в пятизвездочном отеле. Ели всей компанией за одним столом, поэтому
скандалы между мужем и женой Вилора наблюдала регулярно, притворяясь глухой и
слепой, не зная, как реагировать. Машка ее успокоила:
- Обыденное дело. Приглядись: когда я на него ору, он абсолютно счастлив, а
когда молчу, испытывает дискомфорт, ожидая, чем же я на этот раз буду недовольна.
158
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Стоит спустить вожжи, как он почувствует слабину и станет позволять себе взбрыки. А
потом научится делать, что хочется ему, а не мне.
- Твой муж так многого добился сам, разве это не значит, что он сильный
человек?
- Он сильный. Несомненно. Но я – сильнее, в этом весь фокус.
- Когда-нибудь твое влияние ослабнет. Сначала образуется привычка, потом у него
появится нужда в допинге вроде глупого молочного поросеночка, который мило
повизгивает и очень хорошо идет с хреном.
- Моя сила не закончится никогда!
- Как же ты этого достигнешь?
- Пока не знаю. Но неразрешимых задач не бывает. Даже теорему Ферма уже ктото решил. Всему свое время. Надо ждать.
С новой работой и зарплатой жизнь Вилоры и она сама волшебно преобразились.
Даже мимические морщинки разгладились под воздействием дорогого французского
крема, не говоря о хорошей одежде, которая любую женщину, если у нее есть вкус,
сделает привлекательной. Конечно, мелкая служащая банка не могла одеваться, как жена
хозяина: Машка носила костюмы столь дорогие, что на поверхностный взгляд они
выглядели как дешевые – в том-то и был особый шик. На праздники и вечеринки, когда
собирались гости, Вилору к Смелянским не приглашали - общество сверхбогатых людей,
закрытое для чужих взоров, жило по своим неписаным канонам. Но Вилора уже многое
прощала этим людям лишь за одну только возможность купить квартиру с доме с лифтом
и нормальной ванной комнатой, тем более что родительская досталась брату. Конечно,
пришлось взять кредит, но теперь это не проблема. Демонстрируя приобретение Машке,
она сказала:
- На Трубной у нас ванна стояла прямо в кухне, и когда я увидела у Шубиных
небесно-голубого цвета фаянс и по краям бутылочки с шампунями, душистой солью и
пеной для ванн, то чуть не заплакала. Это казалось недостижимо, как космос.
Машка молча усмехн