close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

3568.Романы И.А. Гончарова

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Перечитывая классику
В.А. НЕДЗВЕЦКИЙ
Романы
И.А. Гончарова
В помощь преподавателям,
старшеклассникам и абитуриентам
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 82
Б Б К 83.3(2Рос-Рус)
В А. Недэвецкий, Д-р филол. наук,
проф. МГУ. президент Ассоциации
ву-зовских филологов
Недзвецкий В.А. Романы И.А. Гончарова. В помощь
преподавателям,
старшеклассникам и абитуриентам. — М. — 96 с. —
(Перечитывая классику).
какую
ч (. '..и живуь. историю шноминает повесть О
надеждах, заблуждениях и разочарованиях Александра Адуева — героя первого
романа И.А.Гончарова? Кто такой Илья Ильич Обломов — патриархальный барин
или русский Дон Кихот? Почему писатель назвал свой «Обрыв» «зпосом любви»? И
с какой целью русский корабль «Паллада» бороздит просторы мирового океана? На
эти и многие другие вопросы отвечает ли книга.
Автор предлагает понос прочтение «Обыкновенной истории». «Обломова» и «Обрыва», а также «географического» романа «Фрегат "Паллада"», созданного на материале кругосветного плавания от Кронштадта
до берегов Японии и последующего сухопутного возвращения в Петербург через всю Сибирь. Заключает книту глава о «Необыкновенной
истории» — автобиофафической повести, и которой Гончаров рассказал
а создании своих романов, особенно «Обрыва».
Книга адресована учителям школ, лицеев и гимназий,
студентам-филологам. а также всем почитателям Гончарова.
УДК 82
БЬК 83.3(2Рое-Рус)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Памяти моего брата — журналиста
Аркадия
Александровича
Недзвецкого, человека чистого сердца и трагической судьбы, посвящаю
ОТ АВТОРА
В этой небольшой книге, адресованной учителям школ и лицеев, старшеклассникам, абитуриентам, а также студентам филологических факультетов, нет необходимости объяснять, кто такой
Иван Александрович Гончаров (1812—1891). Почти столетие
назад Д. С. Мережковский назвал творца «Обломова» — в одном
ряду с выдающимися представителями русской художественной
мысли — нашим вечным спутником, и справедливость столь высокой оценки ныне очевидна.
Поясним, однако, почему мы сосредоточили внимание не на
всех, а лишь на крупнейших произведениях писателя: романной
«трилогии», «Фрегате „Паллада"» и «Необыкновенной истории».
Ведь живейший читательский интерес сохраняют и гончаровские
очерки, воспоминания «В университете», «На родине», литературно-критические статьи, среди которых такой шедевр, как
«Мильон терзаний».
Во-первых, и при жанровом разнообразии гончаровское творчество остается осознанно романоцентричным. Гончаров не просто один из замечательных русских и европейских прозаиков, он
прежде всего романист. Убеждение в том, что в условиях современной действительности — уже не героической или возвышенно-романтической, но в своей основе обыкновенной, хотя и не
лишенной высоких духовных стремлений,— адекватно «охватывать жизнь и отражать человека» может «только роман» 1 , сформировалось у Гончарова еще в начале 40-х годов XIX века и
совпадало с соответствующими идеями В. Г. Белинского. Называя
роман формой, наиболее «удобной для поэтического представления человека, рассматриваемого в отношении к общественной
жизни» 2 , критик продолжал: «Это самый широкий, всеобъемлющий род поэзии < . . . > . В нем соединяются все другие роды поэзии — и лирика как излияние чувств автора по поводу описываемого им события, и драматизм как более яркий и рельефный
способ заставить высказаться данные характеры. Отступления,
1 Гончаров
И. А. Собр. соч. В 8 т.— М„ 1952—1955. Т. VI. С. 215. В дальнейшем ссылки на это издание даны в тексте, с указанием тома (римск.) и страницы
(арабск.).
' Белинский В. Г. Поли. собр. соч. В 13 т.— М„ 1953—1959. Т. 1. С. 271.
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рассуждения, дидактика, нетерпимые в других родах поэзии, в романе < — > могут иметь законное место» 3 . В рамки романа, добавлял Гончаров, сверх того «укладываются большие эпизоды
жизни, иногда целая жизнь, в которой, как в большой картине,
всякий читатель найдет что-нибудь близкое и знакомое ему»
(VIII,
211).
Главенствующее положение среди жанров новой литературы
роман приобрел благодаря способности своими средствами «довершать воспитание и совершенствовать человека», давать нравственный «урок» современнику (там же). Но этой способностью
обладает, по Гончарову, лишь роман художественный, отвечающий основным требованиям произведения искусства. Важнейшие
из них — охват изображаемой действительности в наивозможной
полноте и целостности, поэтический, а не умозрительный характер идеи, проникающей собою все компоненты произведения,
его гармоническая завершенность, объективность автора, исключающая сословно-кастовую или национальную пристрастность
(«тенденциозность»), типичность и психологизм характеров и
ситуаций, юмор, наконец, наличие особой романной поэзии, т. е.
общечеловеческого начала, гарантирующего произведению непреходящий интерес и значение 4 .
В полной мере этим высоким критериям могли удовлетворять,
конечно, лишь крупномасштабные эпические полотна, в которые
и превращались романы Гончарова. Главное дело его жизни, плод
более чем двадцатилетнего сосредоточенного труда, они наложили свой отпечаток и на «малую» прозу писателя. Если ранние
повести «Лихая болесть» (1838), «Счастливая ошибка» (1839)
и «физиология» «Иван Савич Поджабрин» (1842) в своей совокупности гон тройскую «трилогию» как бы подготавливают и
затем ею «поглощаются», то очерки 70—80-х годов продолжают
разработку ее отдельных мотивов: художественной («артистической») натуры («Поездка по Волге»), бытовой и казенно-служебной обломовщины («На родине»), комического лица из народа
(«Слуги старого века») и т. д. И тем самым также остаются
в тематических и проблемных пределах «трилогии».
Принципиально иначе соотносится с нею «Фрегат „Паллада"».
Созданная во время кругосветного плавания писателя (1852—
1855), эта «развивающаяся картина мира» (II, 16) —произведение вполне самостоятельное и вместе с тем явно не укладывающееся в форму путевых очерков или литературного «путешествия». Продуманная композиция и структура, близкие построению
«Обыкновенной истории» и «Обломова», глубокая концептуальность книги дают все основания считать ее в свою очередь ромаТам же. Т. 10. С. 315—316.
Подробнее об этом см.: Недзвецкий В. А. И. А. Гончаров — романист
и художник. М., 1992. С. 78—152.
3
4
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ном, хотя и не общественно-психологическим, а географическим.
Отмеченный на фоне гончаровских очерков значительной новизной тем и проблем, «Фрегат „Паллада"» связан, таким образом,
с «трилогией» писателя не прямой зависимостью, но жанровым
параллелизмом.
Целый ряд моментов сближает с гончаровским романом и
«Необыкновенную историю». Это и неброский, однако внутренне
драматичный «сюжет» — сложные творческие взаимоотношения
Гончарова и И. С. Тургенева, и яркие бытовые картины, и психологический анализ, а также самоанализ повествователя.
Опубликованная посмертно в малодоступном издании 1924 года, «Необыкновенная история» затем в несколько сокращенном
объеме вошла в последнее восьмитомное Собрание сочинений
писателя 5 . Вскоре она полностью выйдет в гончаровском томе
«Литературного наследства». В целом эта большая автобиографическая повесть содержит ценнейший материал для понимания
сокровенной личности художника, его нравственных убеждений
и идеалов, его творческой лаборатории. Вместе с тем заключенные
в ней пристрастные утверждения способны ввести неподготовленного читателя в заблуждение, дать повод к необоснованным
выводам. Во избежание их читателю настоящей книги предложен
объективный рассказ о «романическом» конфликте Гончарова
и Тургенева (глава «Печальная летопись»).
Второй причиной нашего обращения к наследству Гончаровароманиста в его полном объеме стала далеко не равная изученность даже общественно-психологических романов писателя.
Гончаровская «трилогия» вновь введена в программу средней
школы, что, конечно, справедливо. Однако в обязательном порядке ученик должен, как и раньше, знать только «Обломова». Между
тем для большинства подростков это сложнейшее произведение
явно не по возрасту, следовательно, и наименее доступно, если,
разумеется, не сводить дело к вульгарно толкуемой «обломовщине» и ее «разоблачению». Себя, свои сердечные, а в недалеком
будущем и общественные проблемы (как жить среди людей, на
каких основаниях строить отношения с ними?) юные читатели
скорее узнают в «Обыкновенной истории», динамично и увлекательно изобразившей метаморфозы, происходящие с идеально
настроенным, но пренебрегшим требованиями действительности
молодым человеком. Заинтересуются школьники и любовными
сюжетами «Обрыва», учась различать истинные отношения мужчины и женщины и их искажения.
«Обрыв» — заключительное «звено» гончаровской «трилогии» — в советское время вообще был оттеснен на периферию
наследства писателя. Некоторые исследователи говорили даже об
«угасании» таланта романиста в этом произведении под влиянием
5
См.: Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 7. М„ 1980.
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
идейного «поправения». На деле наиболее долгий и драматичный
труд Гончарова — подлинный творческий шедевр и столь же задушевная вещь художника, как «Евгений Онегин» для А. С. Пушкина. «...Этот роман,— писал о нем автор,— был моя жизнь: я
вложил в него часть самого себя, близких мне лиц, родину, Волгу,
родные места...» 6 «Огромным» было и впечатление от «Обрыва».
За книжками «Вестника Европы», где он по частям печатался,
подписчики ходили «с раннего утра, как в булочную»7. На редкость актуальным оказался «Обрыв» и в наши дни, когда множество молодых людей встало перед самостоятельным выбором
между небывало агрессивной бездуховностью и духовно-нравственным характером личного и общественного поведения.
Несколько слов о построении пособия. В нем пять практически
равных по объему глав, каждая из которых содержит монографический анализ одного произведения и может быть использована отдельно от других. Единство книги определено глубокой
целостностью художественного мира Гончарова, одухотворенного
общим нравственно-этическим идеалом и близкими формообразующими принципами, а также рассказом в «Необыкновенной
истории» о создании и читательских судьбах крупнейших произведений писателя. В Заключении приведены отзывы иностранцев
о Гончарове, свидетельствующие о мировом признании его творчества.
6
7
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 7. С. 360.
Там же. С. 361.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«...Прочтите эту прелесть»
(«ОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ»)
Именно так — «прелестью» — назвал Л. Н. Толстой в одном
из писем 1856 года к В. В. Арсеньевой' «Обыкновенную историю»,
которой И. А. Гончаров девятью годами ранее блестяще дебютировал в русской литературе: по свидетельству В. Г. Белинского,
роман этот «произвел в Питере фурор», соединив «все мнения»
в свою пользу 2 . Вскоре тот же Толстой, а также И. С. Тургенев,
В. П. Боткин высочайшим образом оценят и гончаровский роман
«Обломов» (1859). Это — «капитальнейшая вещь» «невременного» интереса 3 . Огромный читательский успех у современников
выпадет на долю и последнего звена романической «трилогии»
Гончарова — его замечательного «Обрыва» (1869). И все же толстовская характеристика «Обыкновенной истории» подчеркивает
какое-то особое очарование, присущее только этому произведению...
...«Вот где,— как бы отвечал на вопрос о нем будущий автор
«Войны и мира»,— учишься жить» 4 . Но учительный пафос вообще
свойствен русской литературе; другое дело, как его в разные эпохи
понимали и воплощали. Читателю предлагались образцы для
подражания в лице всецело положительных героев, живущих
согласно «законам разума» и велению общественного долга,
а не личных страстей. Писатель поучал, вкладывая свои мысли
в уста так называемых «резонеров». Так поступали русские драматурги и прозаики XVIII века, в своей основе рационалисты
и просветители. Литературное творчество оказывалось в этих случаях, по точному определению А. С. Пушкина, не столько эстетическим, сколько «педагогическим занятием» 5 . Однако и позднее
в России будут писатели, лишь использующие литературно-образные средства и формы для проведения в публику социальнополитических или философско-этических теорий и идей. ПодобТолстой Л. Н. Поли. собр. соч. Юбилейное изд. М., 1928—1955. Т. 60. С. 140.
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. В 13 т. М., 1953—1959. Т. 12. С. 352.
' Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. Т. 60. С. 290.
1 Там
же. С. 140,
" Пушкин А. С. Поли. собр. соч. В 10 т. 3-е изд.— М„ 1962—1965. Т. 7. С. 189.
1
2
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ных «нравоучителей» от литературы, в сочинениях которых
«присутствует умысел, тенденция... и отсутствует — творчество» 6 ,
Гончаров называл не художниками, а писателями-утилитаристами. Относя к ним и Н. Г. Чернышевского (как автора «Что делать?») и создателей «антинигилистических» (В. П. Клюшников,
В. В. Крестовский, Б. М. Маркевич и др.), а также «великосветских» (В. П. Мещерский, П. А. Валуев) романов 60—80-х годов,
он справедливо считал, что, пренебрегая спецификой искусства,
они сводят на нет и гуманизирующие возможности литературы.
Между тем «серьезная задача... довершать воспитание и совершенствовать человека» (VIII, 211) всегда, по убеждению Гончарова, оставалась важнейшей для подлинного творца, в том числе
и для современного романиста-художника.
Решается она и в «Обыкновенной истории». Но не посредством
авторских наставлений, сентенций, ибо «романист — не моралист» (VIII, 168), или «образцовых» героев, которым должен
подражать читатель, так как ничего этого здесь нет. Роман учит,
вернее говоря, умудряет нас той внутренней логикой его основного конфликта и сюжета в их саморазвитии, которая, думается,
прежде всего и восхитила Л. Толстого. Главная мысль произведения формируется у читателя независимо от субъективных симпатий и антипатий автора, строго выдерживающего роль беспристрастного повествователя.
А мысль эта большая и, что не менее важно, всегда актуальная.
Как жить, как должно строить свою жизнь современнику, чтобы
и не оторваться от реальной действительности с ее законными
требованиями и, с другой стороны, не превратиться в раба или
жертву ее новоявленных понятий, кумиров и идолов? Какова
собственно человеческая «норма» современности, гарантирующая
личности единство ее сокровенных (духовных, идеальных) потребностей с материально-практическими заботами и общественными обязанностями? В чем «поэтическое» начало нынешнего бытия и как оно должно сочетаться с житейской «прозой»?
В письме к А. А. Краевскому от 12 мая 1848 года писатель
так разъяснял смысл названия «Обыкновенной истории»: обыкновенная — значит не «простая история», но «история — так по
большей части случающаяся, как написано» (VIII, 240). Проблемы и судьбы гончаровских героев были, таким образом, не исключительными, свойственными только их эпохе, но, согласно романисту, повторяющимися из поколения в поколение, обычными
для множества людей, человека в целом. Изображая свое время,
автор «Обыкновенной истории» акцентирует в нем нечто вечное;
конкретно-историческая ситуация разворачивается к читателю ее
бытийно-тилологической стороной; в социальном оттеняется
6 Гончаров
И. А. Необыкновенная история //Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т.
Т. 7. С. 402.
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
экзистенциальное. В этом ключе выполнена уже экспозиция
романа, к которой следует присмотреться.
С центральным лицом «истории» — молодым дворянским интеллигентом, выпускником университета и наследником родового
поместья Грачи Александром Адуевым мы знакомимся в переломный для него момент: герою «тесен стал домашний мир», его
неодолимо влечет «в даль», то есть в Петербург. Казалось бы,
воспроизведена вполне бытовая ситуация той поры: переезд
молодого человека из деревни в столицу, где ему открывается
возможность добиться «карьеры и фортуны». Однако и деревня
(дворянское поместье) и столица у Гончарова сразу же перерастают свои социально-бытовые границы: уклад первой мать Александра называет «благодатью»; вторая манит героя как библейская «обетованная земля». Усадьба Грачи и Петербург предстают
в романе как два полярно противоположных способа, «образа
жизни», в такой же мере свойственных России, как и всему человечеству. Первый из них сулит герою единство с издавно привычной природой, «ласки матери, благоговение няньки и всей дворни,
мягкую постель, вкусные яства», а также «нежную и розовую
любовь» соседки — девушки «без затей», готовой во всем слушаться мужа («да и как можно быть умнее мужа? это грех!»), и
«полдюжину детей». Это патриархальная идиллия, отличительными чертами которой являются физиологические (еда, сон, продолжение рода, выхаживание детей и т. п.), а не духовные потребности, повторяемость (цикличность) жизненного круга, сведенного к родинам, свадьбам, похоронам, привязанность людей
к одному месту, неподвижность, замкнутость и отгороженность
от остального мира. Развернутую картину идиллического существования Гончаров позднее даст в знаменитом «Сне Обломова»
(1849).
Совершенно иной способ жить олицетворяет собой Петербург.
Если мать героя страшится Петербурга как «омута» и «чужой
стороны», то для Александра это — выход в «не ограниченный
тесным деревенским горизонтом» огромный мир, где он, приобщившийся в университете ко всемирной культуре, надеется осуществить свои «мечты о благородном труде, о высоких стремлениях», «о славе». Впрочем, реальное человеческое содержание
этого современного неидиллического бытия герою Гончарова
пока только предстоит постигать.
Переезд Александра Адуева в Петербург, завязывающий действие романа, таким образом, не просто смена жизни сельской
на городскую, провинциальной на столичную. По мысли Гончарова, его герой тем самым совершает передвижение в историческом
«ремени — меняет традиционный жизненный строй (или «возраст» человечества) на строй грядущий, уже несравненно более
привлекательный для ищущего приложения своих сил молодого
человека. Экспозиционная сцена ухода из отчего дома и после9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дующее изображение невзгод и разочарований, испытанных
Александром, позволяют автору «Обыкновенной истории» оригинально воссоздать в ней древнюю, но нестареющую ситуацию
притчи о блудном сыне.
Представителем столично-петербургской жизни в романе выступает дядя Александра Петр Иванович Адуев, преуспевающий
чиновник и одновременно заводчик — деталь, подчеркивающая
нетрадиционный облик этого человека. Своими социально-бытовыми приметами Адуев-старший тем не менее отнюдь не ограничен, так как вслед за племянником также воплощает и утверждает
в романе одно из устойчивых жизнепониманий — «взглядов на
жизнь». Разительное несходство Адуева-младшего и Адуевастаршего, точнее, их жизненных философий и поведения, выявившееся с первой же встречи родственников, создает постоянную
оппозицию между ними, которой и движется действие «Обыкновенной истории» вплоть до ее краткого эпилога.
Очень важно правильно понять отношение к позициям этих
героев самого Гончарова. И то, как оно проявляется в романе,
потому что никаких авторских деклараций на этот счет в произведении нет. Свою задачу художник как будто сводит к организации самого конфликта-спора между взглядами Адуева-старшего
и Адуева-младшего. В этом особом — «диалогическом» — конфликте жизнепонимания герои, однако, взаимно высвечивают и
испытывают друг друга, позволяя романисту уже тем самым обнажить ограниченность и ошибочность каждого из них по отношению к его собственному идеалу («норме») современной жизни.
Читатель, оставаясь своего рода третейским судьей, при этом незаметно подводится к сознанию и самой этой «нормы» в ее основных жизненных ценностях, и характера взаимосвязи между
ними. Но прежде чем перейти к ней, надо разобраться в позициях,
которые на словах и на деле отстаивают два главных героя
романа.
Кто такой Александр Адуев в его философии и поведении?
В своем анализе «Обыкновенной истории» В. Белинский назвал
его «трижды романтиком — по натуре, по воспитанию и по
обстоятельствам жизни» 7 , и эта точка зрения утвердилась надолго. Между тем, несомненно, связанный с возвышенными умонастроениями 20—30-х годов, господствующими в ту пору и в Западной Европе и в России, Адуев-младший все же не только романтик. С романтизмом героя роднят представление о его мнимом
превосходстве над окружающей «толпой», наклонность к «искренним излияниям» и к сотворению в своей душе «особого мира»,
культ поэзии (поэта) и искусства как неземных явлений, противоположных «низкой действительности», «грязи земной», мечты
о «колоссальной страсти», «неизменной и вечной» дружбе и всего
7
Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 332.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
более — высокопарная, пестрящая романтическими клише и
штампами фразеология («вещественные знаки невещественных
отношений»; «осуществить те надежды, которые толпились...» и
т . п.). Последнюю Александр усвоил, видимо, в университете,
где подобным образом изъяснялись и его товарищи, и «профессор
красноречия». Однако Адуев-младший не мог стать романтиком
«по воспитанию» в отчем доме и по ранним «обстоятельствам
жизни», которые были не романтическими, а идиллическими.
Вспомним, как наставляла Александра, прощаясь, его мать: «Блюди посты, друг мой, это великое дело!»; «Не предавайся вину —
ох, оно первый враг человека!»; «На мужних жен не зарься...— это
великий грех!» И т. д. Это обытовленные в патриархальном духе
заповеди Священной истории, но отнюдь не свободолюбивые
заветы неведомого и чуждого простоватой помещице романтизма.
Если в жизнепонимании Александра романтизм и присутствует, то как его оболочка-окраска, а не сущность. Ведь в грядущий жизненный уклад Адуев-младший вступает наследником
не одной ближайшей к нему эпохи, а вообще традиционной «простой, несложной, немудреной жизни». Жизни, дополним Гончарова, уходящей своим неподвижно-устойчивым складом в далекое
прошлое, вплоть до феодального средневековья и даже античности. Не там ли и корни Александрова «взгляда на жизнь»?
Вопрос этот более чем уместен. Вот что сказано об источнике
«юношеских, благородных, пылких, хотя и не совсем умеренных»
представлений Адуева-младшего в конце «Обыкновенной истории»: «Кто не питал,— вопрошает здесь устами Александра
романист,—...бесплодного желания, не ставил себя героем доблестного подвига, торжественной песни, громкого повествования?
Чье воображение не уносилось к баснословным героическим временам?»
«Торжественная песнь», «громкое повествование» — это почти точное название жанров античного и средневекового эпоса,
а также эпопеи или оды классицизма, славивших героев в первоначальном и прямом значении этого понятия. Александр Адуев,
само имя которого побуждает вспомнить античного полководца,
кстати, упомянутого в романе, и мнит себя подобным героем,
полагая, например, «что он создан для... героической... дружбы» 8 .
Впрочем, и в любви он видит чувство, не признающее «никаких
преград» и вдохновляющее на «громкие подвиги». «Вы забыли!—
обращается Александр к охладевшей к нему Наденьке Любецкой.— Я напомню вам, что здесь, на этом самом месте, вы сто раз
клялись принадлежать мне. «Эти^клятвы слышит Бог!» — говорили вы. Да, Он слышал их! Вы должны краснеть и перед небом
и перед этими деревьями, перед каждой травкой... вы клятво8
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 341.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
преступница!!!» (Курсив мой.— В. Я . ) . Эта вера в сакральномагический смысл клятвы, эти апелляции к сверхчеловеческим
универсальным силам (Богу, природе) — прямые заимствования
из древнего сознания. Слушая такие речи племянника, Петр
Адуев не без основания заключает: «Точно двести лет назад родился... жить бы тебе при царе Горохе».
По примеру античных героев или средневековых рыцарей
Адуев-младший признает и ищет в жизни только безусловные
и абсолютные человеческие ценности. Подходя с их меркой к современному быту, он отворачивается от его заурядных проявлений, нужд и требований, от житейской прозы вообще. И тем
самым обрекает себя, по логике романа, на роковую ошибку.
Дело в том, что действительность, как она понята и изображена в «Обыкновенной истории», разительно отличается от баснословных героических эпох. В собственном взгляде на современность Гончаров солидарен не со своим архаически мыслящим
героем, а с Белинским, неоднократно развивавшим в 40-е годы
мысль о «прозе жизни» как отличительном качестве «новейшего
мира», в котором эта проза «глубоко проникла самую поэзию
жизни» 9 . «Младенчество древнего мира,— писал критик,— кончилось; вера в богов и чудеса умерла; дух героизма исчез; настал
век жизни действительной» 10 .
Здесь, отметимупопутно, проходит грань, отделившая Гончарова от таких его литературных предшественников, как авторы
«Героя нашего времени» и «Мертвых душ». И Лермонтов и Гоголь
ясно видели прозаические тенденции нового времени, в условиях
которого люди типа Печорина превращались не в героев, но
в игроков с жизнью или уступали место «раздробленным, повседневным характерам»". Тем не менее оба эти художника еще
мечтают о людях героико-эпического склада и поведения, объясняя их отсутствие на Руси либо временной нравственной «болезнью» (Лермонтов), либо «уклонением всего общества от прямой дороги» 2 (Гоголь). Иное отношение к тому факту, что ныне
«все подходит под какой-то прозаический уровень» (11, 18), у Гончарова. Для автора «Обыкновенной истории» это не заблуждение
истории, а историческая закономерность, с которой поэтому
необходимо считаться к а ж д о м у человеку, в том числе и романисту.
Александра Адуева удручили уже первые впечатления, произведенные петербургским «образом жизни» с его «суматохой»,
практицизмом и эгоизмом («все бегут куда-то, занятые только
собою...»), условностью взаимоотношений и человеческой скрыт9
10
11
12
Там же. Т. 7. С. 440.
Там же. Т. 1. С. 265.
Гоголь И. В. Собр. соч. В 7 т. М., 1966—1967. Т. 5. С. 156.
Там же. Т. 6. С. 402.
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ностью («Кажется, и мысли и чувства людские... заперты»). Но
реальная жизнь готовила ему и более серьезные испытания: в недрах чиновничьего департамента, на поприще современного писателя, в роли племянника преуспевающего дядюшки и более всег0
в абсолютизируемой им любви. Этих испытаний действительными, а не воображаемыми обстоятельствами, в которые
погружает Адуева-младшего Гончаров, Александр не выдерживает. Уже к концу первой части романа его жизненная позиция
терпит сокрушительное поражение. Разбиты надежды на славу
и фортуну и, что всего горше, на необыкновенную любовь. Снова
и снова пытается Александр диктовать жизни свои анахроничные
критерии, и в очередной раз она комически снижает и травестирует их. Вот влюбленный и пока пользующийся взаимностью
герой в час нежного свидания с Наденькой Любецкой мысленно
оспаривает «прозаического человека» — Адуева-старшего: «И дядюшка хочет уверить меня, что счастье химера, что нельзя
безусловно верить ничему... Нет, вот она жизнь! Так я воображал
ее себе, такова она должна быть, такова есть и такова будет!» Увы,
уже предшествующая сцена вносила серьезную поправку в эту
уверенность: «Вдруг Наденька встрепенулась, минута забвения
прошла.— Что это такое? вы забылись!— вдруг сказала она и бросилась от него на несколько шагов,— я маменьке скажу!» Вот
вновь под влиянием «поэтического мгновения» герой предается
высоким мечтаниям. И вдруг: «Александр Федорович!— раздалось с крыльца,— простокваша давно на столе». «За мигом невыразимого блаженства вдруг простокваша!— недоумевает Александр.— Ужели все так в жизни?»
Да, отвечает «Обыкновенная история», практически все. Карьера теперь немыслима без многолетнего пребывания в недрах
«бюрократической машины»; «блеск, торжество» писателя требуют умения изображать не одни исключительные личности, но
и такие, «которые встречаются на каждом шагу, мыслят и чувствуют, как толпа»; дружба («второе провидение») укрепляется
и практическими взаимными обязательствами людей. Само «священное и высокое чувство» любви истощается и гаснет, если
эгоистически замыкается только в «своей сфере». Это и доказали
«романы» Александра с Наденькой и Юлией Тафаевой: первый
не выдержал искушения светским честолюбием девушки, второй
наскучил и утомил самого Адуева.
«Я смотрю на толпу,— заявлял Александр,— как могут глядеть только герой, поэт и влюбленный». На деле новоявленный
герой с «могучей», как он полагал, душой оказывался лицом по
преимуществу трагикомическим. Этот печальный для Адуевамладшего итог его архаического жизнепонимания в конце первой части «Обыкновенной истории» зафиксирован Петром Адуевым при молчаливом согласии племянника, которому «возражать
было нечего».
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С поражением основных верований Александра история его
чувств и заблуждений в романе, впрочем, не заканчивается. В
дальнейшем Александр проходит через ряд новых, психологически вполне оправданных состояний, в свою очередь, по мысли
романиста, не случайных, но как бы повторяющих душевный
опыт человечества, пусть, в отличие от идиллических и героических представлений, уже сравнительно недавний. Это общеродовое свойство метаморфоз младшего Адуева удерживает живой
интерес и сочувствие к нему читателя. Однако не бесконечно:
ведь, не потрудившись пока должным образом понять реальный
мир, Александр и теперь безосновательно претендует на свое
превосходство над ним.
Сначала в качестве нового Байрона с его разочарованием
в современности, гордым неприятием ее и «мировой скорбью».
Но «скорбь» Александра снижается до самолюбивого ожесточения против «обыкновенных людей», о которых он пишет в этот
момент повесть и которые поголовно предстают в ней «клеветниками, лжецами и всякого рода извергами».
От байронизма герой переходит к рефлексии в духе знаменитого лермонтовского стихотворения «И скучно и грустно...»,
едва ли не цитируемого в следующем фрагменте романа: «Вглядываясь в жизнь, вопрошая сердце, голову, он (Александр.—
В. Н.) с ужасом видел, что ни там, ни сям не осталось ни одной
мечты, ни одной розовой надежды...
Он думал: «Что могло
увлечь его? < . . . > любовь? < . . - > Он знает ее наизусть, да и потерял уже способность любить! < • • • > Ж е л а т ь он боялся, зная, что
часто, в момен т достижения желаемого, судьба вырвет из рук
счастье и предложит совсем другое, чего вовсе не хочешь...» (I,
229—230) «Прошлое погибло, будущее уничтожено, счастья
нет...» (I, 229).
Дальше Адуев-младший подобно лермонтовскому Печорину
вопрошает себя: «Тут он стал допытываться у самого себя: мог ли
бы он быть администратором, каким-нибудь командиром эскадрона? мог ли довольствоваться семейной жизнью? и увидел, что
ни то, ни другое, ни третье не удовлетворило бы его». Однако
и печорикство Александра не лишено комической ноты, отсутствующей в изображении героя Лермонтова. Печорин, не угадавший, по его словам, «своего назначения высокого», винит в этом
только себя и, кроме того, предпринимает какие-то действия,
отвечающие этому назначению: с риском для жизни обезоруживает казака-убийцу, собирается ехать в Аравию, Китай и едет
в Персию. Александр Адуев, считающий, что «ему бы летать
выше», чем другим людям, так и «не мог решить», «где и как это
сделать».
Духовно высокие настроения и притязания сменяются у Александра наконец полной душевной апатией, в свой черед овладевающей, по мысли романиста, в определенные периоды каждой
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
личностью. Обычны и переживаемые героем ее последбездумное и бесцельное времяпрепровождение среди огран и ч е н н ы х , «незатейливых людей» вроде любителя рыбной ловли
« б а л а г у р а » Костякова, а также то забвение, которое ненадолго —
вс тед
гётевским Фаустом — обретает Александр в шумных
сборишах поклонников Бахуса.
Состояние почти «совершенной одеревенелости» разрешается
V Александра, впрочем, и иначе: чувственным донжуанством,
ж е р т в о й которого едва не становится юная и доверчивая дачница
Лиза прозванная Адуевым за ее нежную любовь к своему отцу
Антигоной. Остановленный на бесславном поприще соблазнителя
отцом девушки, аттестовавшим героя «опасным плутом», Александр переживает «неприятную сцену».
В конце второй части романа Адуев-младший возвращается
V, родные Г'рачи. Здесь, в средоточии идиллического, но бездуховного су шествования, он вскоре заменит щегольский столичный
фрак на «широкий халат домашней работы», «войдет в тело»,
предвосхищая этими чертами будущего заглавного героя романа
«Обломов». Подобно вернувшемуся в отчий дом блудному сыну
Александр оказался в исходном пункте своего жизненного пути
с грузом потерь и разочарований, но без перспективы в Грачах
«воскреснуть душой». Деревенская «поэзия серенького неба, сломанного забора, калитки, грязного пруда и трепака», которой
отдал должное в «Евгении Онегине» Пушкин, приоткрылась
и Александру, но, как и раньше, удовлетворить его не могла: «он
скучал». Такова была личная плата героя за его нежелание понять реальную жизнь в ее нынешнем своеобразии, к чему, в частности, призывал племянника и его дядюшка.
Не преждевременно ли, однако, торжествует
этот постоянный оппонент Александра? Кто такой Петр Адуев? Практический
человек? Один из первых в русской литературе представителей
нарождающейся отечественной буржуазии, как считали некоторые исследователи Гончарова? В известной мере, но отнюдь не
главным образом. Потому что Адуев-старший в свою очередь
персонифицирует в романе один из «коренных» для человечества
«взглядов на жизнь» и способов жить. В своем жизнепонимании
Петр Адуев — «совершенный антипод» племянника. У ж е при первой встрече проницательно уловив основу верований Александра,
он замечает: «Здесь (то есть в Петербурге.— В. Н.) все эти понятия надо перевернуть вверх дном». Его философия и впрямь —
как бы позиция Александра, но вывернутая наизнанку. Вот как
она резюмирована женой героя Лизаветой Александровной и его
племянником в пятой главе второй части романа. «...Вы твердили
мне,— обвиняет здесь дядюшку Александр,— что любовь вздор,
пустое чувство... что привязанности глубокой, симпатичной нет,
а есть одна «привычка»; дружбу вы отвергали, называя и ее привычкой. ..л>; «вы научили меня не чувствовать, а разбирать и остер а з в и т о й
твия:
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
регаться людей...» «И это свято,— обращается к мужу Лизаветг
Александровна,— что любовь не главное в жизни, что надо боль
ше любить свое дело, нежели любимого человека..? Это вс<
правда?» «Это была всегда правда,— отвечал Петр Иваныч,—
только прежде не хотели верить ей, а нынче это сделалось обще
известной истиной».
Александр жил воображением и сердцем в ущерб разуму. Пет]
Адуев, имя которого по-гречески означает «камень», руковод
ствуется «холодным анализом» и рассудком. Александр и с ^
и признавал в жизни лишь ее абсолютные и непреходящие инте
ресы и ценности. Адуев-старший не видит и не допускает в не<
ничего, кроме меняющегося, условного, относительного. Есщ
племянник считал себя героем и отворачивался от «толпы», т<
дядюшка стремится быть человеком, «как все» в Петербурге
Александр чурался житейской прозы, стеной отделял ее от ж и з
ненной поэзии; Петр Иванович вообще не признает никаких поэ
тических сторон и проявлений бытия, усматривая и абсолютизи
руя в нем только прозу. И этой «правде» он верен не только в прак
тически-деловой стороне жизни (служба, завод), но и в отноше
ниях с племянником и женой.
Итак, кто же такой Петр Адуев? Ответ, думается, ясен. В лиц<
Адуева-старшего Гончаров создал тип безраздельного позитивис
та и прагматика. В качестве такового Петр Иванович полагает
что уж он-то, в отличие от племянника, вполне понял современ
ную жизнь и назначение в ней человека.
Во второй части «Обыкновенной истории» это миропонимание
однако, в свой черед испытано романистом на соответствие ж и з
ненной истине. И сделал это Гончаров с помощью тех высоких
духовных устремлений человека, которые Александр Адуев не
обоснованно отрывал от реальной действительности («грязи земной»), а Петр Иванович считал лишь «мечтами, игрушками, об
маном». Речь идет об одухотворенной любви, верной дружбе
искренних и бескорыстных человеческих отношениях. Ценности
и понятия эти вновь появляются в романе, но уже освобожденные
автором от того анахронического ореола, в который облекал ш
Адуев-младший. Оказывается, и нынешний прозаизированный
мир, или «новый порядок», как называл его Петр Адуев, вовс<
не чужд поэзии человеческого бытия, хотя эта поэзия уже, оче
видно, иного строя и характера, чем в баснословные времена
И худо тому человеку, который не разглядел ни в собственно»
душе, ни в душах других людей этих устремлений и в своей духовной слепоте пренебрег ими.
Таким человеком и явлен в конце второй части, а затем »
в эпилоге Петр Иванович Адуев. Еще недавно столь уверенный
в своей правоте, он фактически признает здесь свое поражение
в жизни. Знаком его выступает не только физическая немощь
преследующая этого далеко еще не старого героя. Вслед за пле
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мянником Адуев-старший жалуется на «судьбу», то есть на тот
объективный жизненный закон, который укрылся и от него вопреки всей его рассудительности. Вернее говоря, рассудительность
и подвела Петра Ивановича. Неуклонно следуя своему жизненному прагматизму, он пожертвовал ему и сердечными потребностями своей красавицы жены. «Методичность и сухость его отношения к ней,— говорит романист,— простерлись без его ведома
и воли до холодной и тупой тирании...» В обстановке материального комфорта и богатства Лизавета Александровна была, как
птица в золотой клетке, «убита пустой и бесцветной жизнью».
Но тем самым теряли человеческий смысл и оправдание «дело»
и успешная карьера Петра Адуева.
К концу «Обыкновенной истории» позиции племянника и дядюшки, таким образом, сошлись между собою, как сходятся,
согласно французской поговорке, дурные крайности. Первая архаизировала жизнь, вторая выдавала за нее лишь практические
и внешние тенденции деляческого петербургского быта. И обе
просмотрели подлинно человеческую «норму» современного бытия, тот должный образ и способ существования, который, как
говорилось ранее, в равной мере отвечал бы и прозаизированному
складу действительности и заветным устремлениям человека. Но
какой же это способ?
Ответ, правда, в форме лишь контура-плана, а не полнокровного художественного образа, находим в двух близких по мысли
фрагментах «истории» — в концерте немецкого музыканта, на котором Александр побывал перед своим возвращением в Грачи,
и в заключающем две основные части романа письме героя из
деревни к тетушке и дядюшке. В первом фрагменте известный
артист-композитор своей правдивой музыкой, в которой отражалась «вся жизнь: и радости, и горечь ее», а также своим отношением с «толпой» разъяснил Александру его ошибки; во втором
сам герой впервые верно «растолковал себе жизнь», явился, по
словам Лизаветы Александровны, «прекрасен, благороден, умен».
«Я,— итожил свои концертные впечатления Александр,—
сам погубил свою жизнь. Я мечтал о славе... и пренебрег своим
делом... Я бежал толпы, презирал ее,— а этот немец, с своей глуоокой сильной душой, с поэтической натурой, не отрекается от
мира, и не бежит толпы: он гордится ее рукоплесканиями». Гордится потому, что знает: люди и в нынешний «положительный
век» не чужды подлинно человеческих стремлений и способны
подчинить им свою жизнь. Судя по письму Александра, эта истина
прояснилась и для него. Воротясь в столицу, он намерен из прежнего «сумасброда... мечтателя... разочарованного... провинциала»
преобразиться в человека, «каких в Петербурге много», то есть
стать реалистом, не поступающимся, однако, своими чистыми
«юношескими мечтами». Он хочет трудиться, но не по примеру
д я д ю ш к и , его труд будет о д у х о т в о р е н «свыше п р е д н а з н а ч е н н о й » ,
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а не меркантильной целью. Такая деятельность, если она осуществится, уже не разрывала бы, а органично соединяла ум с
сердцем, реальность с мечтой, задачи вечные (духовные) с текущими (материальными), житейскую прозу с поэзией, даруя личности ощущение полноты и цельности бытия. Нет сомнения, что
перед нами тот искомый гармонический «образ жизни», о котором
мечтал и сам автор «Обыкновенной истории».
Есть в этой «норме», впрочем, одна доминирующая ценность,
в особенности дорогая Гончарову и, быть может, в первую очередь
придающая его романам поистине немеркнущее обаяние. Говорим о любви, философом и певцом которой Гончаров был
нисколько не меньше, чем И. С. Тургенев. «Главным в жизни»
называет любовь, одухотворенную нравственным долгом любя-:
щих перед их чувством и порожденным им семейным союзом,
тетушка Адуева-младшего Лизавета Александровна. Это убеждение и самого романиста. Не одно интимное и частное отношение
видел Гончаров в счастливой, пронесенной через всю жизнь
любви, но и могучую бытийную силу, способную гуманизировать
и другие связи людей, не исключая и социальные. Широко и развернуто эта концепция воплощена романистом в его «Обрыве» —
этом, по словам Гончарова, «эпосе любви».
По меньшей мере схематично жизненный идеал Гончарова
в «Обыкновенной истории», таким образом, обозначен. Почему же
он не воплощен здесь в отвечающем ему положительном характере и способе жить? Ведь настойчивые попытки изобразить
современника, не только желающего, но и на деле обретающего
в своей жизни «равновесие практических сторон с тонкими потребностями духа» (IV, 167), Гончаров не оставит ни в «Обломове», ни в «Обрыве» (вспомним Штольца, Тушина, Ольгу Ильинскую, Веру). Есть основания считать, что подобный герой поначалу «планировался» и на страницах «Обыкновенной истории» —
в предполагаемой третьей части произведения. Мы видели: Александр Адуев в конце концов вплотную, пусть умозрительно, приблизился к истине современной жизни. Казалось бы, дело за
реализацией ее, какого бы упорства, стойкости, духовных и физических испытаний этот процесс от героя не потребовал. Но в эпилоге романа Александр, вернувшийся в Петербург, совсем не
тот, что в своем письме из деревни. Добровольно и вполне рассудительно он предпочел достижению жизненного идеала стезю
своего дядюшки: успешно делает чиновничью карьеру, а вместо
искренней и глубокой любви ищет выгодную партию. Принимающий себя некогда за древнего героя, он отныне человек, «как все».
Столь разительная метаморфоза центрального лица «истории»
способна удивить читателя. Заметим, что Белинский не согласился с нею. Однако Гончаров имел веские основания считать ее
художественно мотивированной и убедительной.
Как И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Н. С. Лесков, автор «Обык18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-швейной истории» был убежденным эволюционистом, отклонявшим насильственные (революционные) способы совершенствования общества. Самый идеал Гончарова не отрицает полностью, как можно видеть, ни героического, ни прагматического
эазумения жизни, но синтезирует их отдельные плодотворные
начала: духовность в первом случае, практичность и деловитость
зо втором. Между тем в русской действительности 40-х годов ее
эсновные общественные уклады — патриархально-идиллический
и наступающий меркантильно-буржуазный — все резче поляризовались. Тенденция эта не могла не учитываться Гончаровым,
пусть и в преломленном через его художественную концепцию
:овременности виде. Мотив «страшного разлада», «крайностей»,
«раскола» с развитием «Обыкновенной истории» все настойчивее
звучит в ней. От одной крайности к другой переходит Александр
Адуев; на две непримиримые половины распадается жизнь Адуева-старшего: «положительный человек», он, оказывается, в молодости испытал, подобно племяннику, нежно-розовую любовь,
совеошал ради нее «подвиги», предавался «искренним излияниям».
Реальное русское общество, как убеждается по мере его художественного исследования Гончаров, предлагает человеку лишь
крайности: либо уход от действительности, либо полное подчинение ее новейшим фетишам. Жизненная поэзия здесь мыслима
в полном отрыве от прозы, а проза исключает и гран поэзии. С
учетом этой жесткой логики итоговая метаморфоза Александра
естественна и закономерна. Как позднее с грустью констатировал
Гончаров, «между действительностью и идеалом лежит... бездна,
через которую еще не найден мост, да едва и построится когда»
(VIII, 300),
Понятен теперь подлинный смысл и краткого горько-ироничного эпилога «Обыкновенной истории», заменившего предполагаемую поначалу третью — оптимистическую — часть произведения Все главные герои романа вместе предстают здесь перед
читателем. Казалось бы, они по-разному пришли к своим неутешительным жизненным итогам: дядюшка и племянник избрали
их добровольно, Лизавета Александровна не по своей воле.
Однако истина жизни, следовательно, и подлинное человеческое
счастье, не дались ни одному из них. И только ли по их вине? Нет.
Нисколько не меньше виновна в этом сама воспроизведенная романистом общественно-историческая ситуация («век»), в которой
традиционное не сходилось с новым, а сущее с чаемым. Все герои
романа в конечном счете, по мысли Гончарова,— жертвы этой
несовместимости. «Веку» же в первую очередь адресована и авторская ирония эпилога.
Противостоящая как запоздало-мечтательным притязаниям,
так и рассудочно-сухому прагматизму одухотворенно-реальная
личность и отвечающий ей способ жить отсутствуют в «Обыкно19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
венной истории», таким образом, не случайно, но по велени
художественной правды. Вместе с тем сознание трудности пу
к ним не переходило в романе в безнадежность: ведь путь эт<
обозначен в нем с достаточной ясностью. При этом в такой я
мере для современников писателя, как и для их далеких потомко
В «Необыкновенной истории» (1875—1879) Гончаров говор!
о впечатлении, которое созданные им герои производили на ч]
тателей и критиков: «...наблюдатели сбиты были часто с толку:
впадал в противоречия в их глазах; говорил и против кого-то и.
чего-нибудь и за. И это нередко рядом, тут же. Любил и отталк
вал: понятно! Анализ задевал одно, фантазия красила это в друга
цвет, а сердце не теряло своих прав» 13 .
Отношение Гончарова к его героям, действительно, исключав
что называется, однозначное осуждение или возвышение их. А]
цент критический здесь может смениться позитивным, ирония сочувствием. В «Обломове», «Обрыве» таким сложным авторски
восприятием в особенности отмечены «кроткий» Илья ИлыОбломов и художник Борис Райский как лица изначально чисть*
с развитыми духовными потребностями и устремлениями, чутки
к поэтической стороне жизни. В одном из писем к С. А. Никите1
ко Гончаров так объяснял истоки своей симпатии к подобны]
характерам, не исключавшей, разумеется, и критики: «...с то
самой минуты, когда я начал писать для печати < . . . > , у меня бы
один артистический идеал: это — изображение честной, добро!
симпатичной натуры, в высшей степени идеалиста, всю жизн
борющегося, ищущего правды, встречающего ложь на каждо]
шагу, обманывающегося и, наконец, окончательно охладевающег
и впадающего в апатию и бессилие — от сознания слабост
своей и чужой, то есть вообще человеческой натуры» (VIII, 366)
Чертами этого художественного идеала в немалой степени н;
делены названные выше герои «Обломова» и «Обрыва». Но к
только они. Есть эти черты и в облике центрального героя «Обьн
новенной истории».
Мы видели: романист не снимает с Александра Адуева ег
личной вины за «разочарование» в жизни. Порой, как в эпизод
с отцом Лизы-Антигоны, уличившим героя в неблаговидном зг
мысле, Адуев-младший выглядит и смешным и жалким: «Зуб]
у него стучали один о другой. Старик был вовсе не страшен, н
Александр, как и всякий вор, пойманный на деле, дрожал, как
лихорадке».
Но тот же Александр глубочайшим образом переживает прав
Гончаров И. А, Необыкновенная история// Гончаров И. А. Собр. со»
В 8 т. Т. 7. М., 1980. С. 391.
13
20
и в М е с т е с тем возвышающее слушателя сочинение немецк о м п о з и т о р а , созвучное в его развитии как бы основным
К °пиодам и упованиям человеческой души: «резким, игривым»
бавам детства, «юношеской беспечности, отваге, избытку сил»,
3 отом «нежным излияниям любви» с «бешенством страсти» и ее
"оследним «отрывистым стоном», затем горделивым молодым
ечтам
п
о славе» и признательной «народной молве» и т. д.
'(<М Такой же параллелью к душевной истории каждого человека
всего человечества в его главных «возрастах» — идиллическом
детстве, героической юности и мудрой, однако еще не обретенной
зрелости, словом, своего рода историей в художественно-образной миниатюре романа мыслилась Гончаровым и созданная им
повесть о скитаниях, надеждах и падениях Александра Адуева.
Этот общечеловеческий аспект «Обыкновенной истории» и последующих романов писателя прекрасно уловил датский переводчик
Гончарова П. Г. Ганзен. «Я в трех типах,— писал он романисту,—
Александре Федоровиче, Обломове и Райском — вижу не только
типы трех разных периодов русского общества, но вместе с тем
изображение человека вообще на трех ступенях жизни. Каждый
из нас блуждал, вспыхивал — потухал и рвался, стремясь к иде1ИВо
алу...» .
Свое мнение Ганзен подкреплял сообщением о сильнеишем
впечатлении, произведенном переводом «Обыкновенной истории»
на читателей-датчан — от «молодого графа» и «одного из лучших
скандинавских литераторов» до «старого часового мастера» .
Современному читателю хотелось бы пожелать с особым вниманием отнестись к женским образам романа. Отмечая «необыкновенное мастерство» автора «Обыкновенной истории» «рисовать
женские характеры», каждый из которых «не напоминает собою
другой», Белинский подчеркивал: «Женщины г. Гончарова —
живые, верные действительности создания» 16 . Оценка эта справедлива, но недостаточна. Ведь не менее верны жизни пушкинские
Ольга и Татьяна Ларины, лермонтовские княжна Мери, Бэла и
Вера. Женщины Гончарова равны последним героиням в их социально-бытовой и национальной определенности. Но, как и у гончаровских мужчин, у них резче подчеркнуты какие-то общеродовые
человеческие свойства. Такова уже провинциальная помещица
«старого века» (Белинский) — мать Александра Адуева с ее самоотверженным, но наивным чадолюбием, заботами о материально-телесном благополучии сына и страхом перед «чужой стороной». В «немудреной» природе этой женщины отразились стародавние понятия о назначении «слабого пола» в семье и обществе.
Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного
движения. Т. 6. М., 1961. С. 85. Курсив мой.— В. Н.
1б Там же. С. 45.
Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 327.
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В «трилогии» Гончарова она — предшественница идиллически
родителей Ильи Ильича Обломова, а также в известной ме|
и Татьяны Марковны Бережковой — бабушки из «Обрыва», С
иной разновидности женщин «представительствует» столична
жительница Наденька Любецкая. Капризно-грациозная, сам<
стоятельная в чувствах, она и современна (что и докажет, пре;
почтя Александру светского графа с фамилией Новинский),
вечна как тип своевольно-эгоистической натуры. Экзальтирова!
но-односторонний женский характер являет собою Юлия ~
ва, всем своим существом сосредоточенная только на любви к;
чувстве себедовлеющем, питающемся только собой и потому н
избежно превращающем отношения с любимым во взаимну
деспотию. Трем этим женщинам противостоит очерченная отн<
сительно бегло и все же прекрасная личность Лизаветы Але]
сандровны, созданная прежде всего творческой фантазией худоа
ника. Глубоким инстинктом угадывающая правду «отношен
полов» и тем самым правду жизни, тетушка Александра положи
начало таким женским образам Гончарова, как христианки Оль;
Ильинская в «Обломове» и Вера в «Обрыве». В своем человек
ском потенциале Лизавета Александровна — характер цельный
гармонический, но при нынешнем состоянии общества обрече!
ный на бесплодное страдание.
Общечеловеческому аспекту картин и лиц «Обыкновение
истории» служит и необыкновенно обширный в ней литературнь
и историко-культурный контекст. Поданный при проводах Але;
сандра в Петербург завтрак назван «гомерическим»; завсегдатг
Грачей Антон Иванович уподоблен библейскому «вечному жиду
Те или иные состояния Адуева-младшего, позиции других герое
как правило, поясняются или оттеняются многочисленными ан
логиями, метафорами, прямыми или скрытыми цитатами, раздв!
гающими локальный смысл изображаемого до всеобщего знач<
ния. «География» и хронологические рамки таких цитат огромн
и включают произведения не только Крылова, Карамзина, Ма]
линского, Пушкина, Лермонтова, но и С. Геснера, М.-Э. Монтен:
Вольтера, Ф.-Р. Шатобриана, Гёте, а также античного трагик
Софокла.
«Обыкновенная история» открыла русской публике Гончаро!
как вполне сложившегося художника, с успехом следующег
собственному литературно-творческому кодексу. Его основным
принципами были: охват действительности в ее полноте и собст
венно человеческом измерении, объективность изображения, ти
пизация, при которой «местные», «частные типы» (VIII, 366
открывались своими «коренными, общечеловеческими» свойств^
ми (VIII, 78) ) сочная «живопись» (бытопись), всегда в цело»
проникнутая «музыкой» внутренне-духовных коллизий и стремле
ний, добродушный юмор, наконец, та особая гончаровская поэзия, главными ресурсами которой являлись непреходящий смыс.
22
с о з д а н н о й
в романе картины, а т а к ж е всегда явственно
" С сутствующий в произведении авторский идеал.
И В заключение отметим еще одну — уже жанровую — заслугу
^п-1 «Обыкновенной истории». Имеем в виду огромный вклад
СО 'З/1 с* I ^, я • в дело отечественного общественно-универсального
^
м а н а , к о т о р ы й через десять — пятнадцать лет станет вершинои
сской художественной прозы, а к концу XIX столетия и мирой Как романист Гончаров, разумеется, сам учился у гениаль,1Х авторов «Евгения Онегина», «Героя нашего времени», «Мерт,1Х Д У Ш » . Однако форма ни одного из этих уникальных произведи й" в которых роман как бы прорастал из стихотворной поэмы,
?амы' или эпоса, не могла быть повторена в изменившихся
щественно-литературных условиях 40-х годов. Отвечающую им
орму русского романа еще предстояло создать. Начиная с серены 50-х годов к этой задаче подключатся Д. В. Григорович,
. ф. Писемский, И. С. Тургенев, затем Ф. М. Достоевский и
Н. Толстой, высоким отзывом которого о первом гончаровском
мане мы начали эту главу. И оценка эта была далеко не случайй. Ведь творческую школу «Обыкновенной истории» — одного
шедевров большой русской прозы — в той или иной мере
ройдут едва ли не все названные художники.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Капитальнейшая вещь»
(«ОБЛОМОВ»)
Центральное звено романной «трилогии» Гончарова — «Об
мов» — увидел свет в первых четырех номерах журнала «Отече
венные записки» за январь — апрель 1859 года. Новое, да!
ожидаемое в публике произведение автора «Обыкновенной ис
рии» (1847) и «Фрегата „Паллада"» (1858) было практиче*
единодушно признано выдающимся художественным явлени
Вместе с тем в понимании основного пафоса романа и смьи
созданных в нем образов современники сразу же разошлись е;
ли не полярно.
Называя роман «Обломов» «капитальнейшей вещью, ка*
давно, давно не было», Л. Н. Толстой писал А. В. Дружини
«Скажите Гончарову, что я в восторге от «Обломова» и пере'
тываю его еще раз. Но что приятнее ему будет — это, что «Об.
мов» имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый, ка!
тальный и невременный в настоящей публике» 1 . Как плод огрс
ного творческого обобщения действительности оценили «Об.:
мова» также И. С. Тургенев и В. П. Боткин. Разрешение прея
всего «обширной общечеловеческой психологической задач]
видит в нем и молодой Д. И. Писарев.
Иным было мнение автора статьи «Что такое обломовщин.
(«Современник», 1859, № 5) критика-революционера Н. А. Д<
ролюбова. В новом произведении Гончарова, считал он, вывер
«современный русский тип, отчеканенный с беспощадной ст{
гостью и правильностью», а сам роман есть «знамение» настс
щего общественно-политического состояния России'.
Возникшие с появлением «Обломова» споры о нем не угаса;
и по сей день. Одни критики и исследователи объективно отстг
вают при этом Добролюбове кую точку зрения, другие развива
толстовскую. Первые видят в характерах и конфликтах «Об;
1 Толстой
Л. Н. Поли. собр. соч. Юбилейное издание. М., 1928—1955. Т.
С. 290. (Курсив наш,— В. Я . ) .
• Писарев Д. И. «Обломов» Роман !',. А. Г о н ч а р о в а / / П и с а р е в Д. И Сс
соч. В 4 т. Т. 1. М., 1955. С. 2
' Добролюбов Н. А. Что такое о б л о м о в щ и н а ? / / Д о б р о л ю б о в / / . Л. Д ъ т е
турная критика. В. 2 т. Т. 1. Л., 1984. С. 344 (Курсив наш.— В. Н.).
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
>ва» смысл по преимуществу социальный и временный 4 , друн е п реходящий и общечеловеческий 5 . Кто же ближе к исти? Для ответа на этот вопрос необходимо присмотреться к комзиции произведения, учесть его творческую историю, своеобрае типизации в нем, а также познакомиться с гончаровской
л л о с о ф и е й любви и ее отражением в романе.
*
*
*
Сюжетную основу «Обломова» составляет история драматиской любви, а вместе с тем и судьбы заглавного героя — двошского интеллигента и одновременно помещика — к Ольге
льинской, девушке с цельным характером, одухотворенной,
>льзующейся несомненной симпатией автора. Отношениям
льи Ильича и Ольги в романе посвящены его вторая и третья
1сти из общих четырех. Им предшествует развернутая картина
:подвижного петербургского быта Ильи Ильича и его воспита1Я в условиях родовой патриархальной Обломовки, составившая
рвую часть произведения.
Главным в романе стал вопрос о том, что сгубило его героя,
(деленного от природы «пылкой головой, гуманным сердцем»,
в чуждой «высоких помыслов» и «всеобщих человеческих скорей»6 душою. Почему ни дружба, ни сама любовь, на время преобазившая было Илью Ильича, не смогли победить его жизненную
татию, приведшую Обломова в конце концов на Выборгскую
горону Петербурга — эту столичную Обломовку, где он оконча:льно погружается в духовный, а в итоге и вечный сон? И что
лграло в этом исходе решающую роль: воспитание и социальное
оложение Обломова или какие-то враждебные одухотворенной
ичности закономерности современной действительности? В каой, говоря иначе, части романа надо искать ответ на этот вопрос:
первой, с ее знаменитой картиной детства Ильи Ильича, или
о второй и третьей, изображающих «поэму» и «драму» (8, 243)
го любви?
Казалось бы, объяснение и характера и дальнейшего поведеия Ильи Ильича заключено в воспитании и дворянско-помещчьих понятиях героя, с которыми читателя знакомит первая
асть произведения. Следуя сразу же за вопросом Обломова
Однако... любопытно бы знать... отчего я... такой?», картина его
етства как будто дает ясный и исчерпывающий ответ на него.
Увертюрой всего романа» (8, 111) назвал «Сон Обломова» в свои автокритической статье «Лучше поздно, чем никогда» и сам
ю„
например: Гейро Л. С. Роман И. А. Гончарова «Обломов»//Гонча5
О б л ° м о в . Литературные памятники. Л., 1987.
частности: Лощиц Ю. Гончаров. Ж З Л . М.,
6 ,:м" в
сылки ° ™ а р о в И ' А - с ° б р . соч. В 8 т. М., 1977—1980. Т. 4.
г
1977.
С. 69, 67. В дальнейшем
на это издание даны в тексте, с указанием тома и страницы.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гончаров. Однако у романиста есть и прямо противополож.1
оценки начального звена произведения. «Если кто будет инте
соваться моим новым сочинением,— пишет он в 1858 году бр
в Симбирск,— то посоветуй не читать первой части: она напис
в 1849 году и очень вяла, слаба и не отвечает остальным дв
написанным в 1857 и 58, то есть нынешнем году». «Не чита]
первой части «Обломова»,— рекомендует Гончаров и Л. Толе
му,— а если удосужитесь, то почитайте вторую и третью»
256). Негодование писателя вызвал французский перевод «Об
мова», в котором роман произвольно «заменен» одной его пер]
частью. «Дело в том,— пояснял Гончаров в «Необыкновеш
истории»,— что в этой первой части заключается только вве,
ние, пролог к роману... и только, а романа нет! Ни Ольги,
Штольца, ни дальнейшего развития характера Обломова!» (7, 4
Курсив наш.— В. Н.).
В самом деле: лежащий на диване или препирающийся с За]
ром, Илья Ильич еще совсем не тот человек, которого мы узна
в его отношениях с Ольгой Ильинской. Есть все основания с 1
тать, что, работая над романом, Гончаров принципиально углу С
образ его заглавного героя. Задуманный еще в год публикааи
«Обыкновенной истории», «Обломов» был тем не менее созд
по существу, в два относительно коротких периода, отделив:
зш
первоначальный замысел произведения от окончательного. С|
чала писатель думал изобразить в романе, названном в ту пору
«Обломовым», а «Обломовщиной», историю русского дворянш
помещика — от колыбели до могилы, в его деревенском и гор(
ском быте, со свойственными последнему понятиями и нрава?
Очерковый набросок этого русского социально-бытового ти
содержится в конце первой главы «Фрегата „Паллада"». Замет!
что замысел «романа русского помещика» вынашивает в середн
50-х годов и Л. Толстой. Восходящий к нравоописательным г
вестям натуральной школы роман Гончарова вместе с тем вы!
дно отличался бы от них обстоятельностью и «монографич!
стью» картины, естественным началом которой было изображен
воспитания героя в отчем доме и его обычного дня. Этим фр!
ментом «Обломова» и стала его первая часть, созданная е
в 1849 году.
Ни живописание дворянско-помещичьего быта, ни ограниче
ные им характеры не могли, однако, надолго увлечь Гончаро!
Ученик Пушкина, Лермонтова, Гоголя, писатель-христианн
Гончаров видел в современнике отражение не только обществе
но-исторических «условий жизни», но и божественно-униве
сального начала «самого человека» (6, 443). Идея «монографи
о русском патриархальном барине вскоре начинает вытеснят:
в плане «Обломова» мыслью о судьбе духовно развитой, идеаль
настроенной личности в современном мире. «...Прочитавши вн
мательно написанное,— сообщал Гончаров после завершен
26
юй части романа А. А. Краевскому,— я увидел, что все это
й н о с т и
,
что я не так взялся за предмет, что одно
°
изменить, другое выпустить, что, словом, работа эта никуда
Сточится» (8, 200. Курсив н а ш , - В. Н.).
Вынашиваемая художником в течение нескольких лет новая
онцепция «Обломова» была, наконец, реализована в июле —
вгусте 1857 года, когда Гончаров в немецком городе Мариенбаде
евероя'1тно быстро, «как будто по диктовке» (8, 243), создал
ГОру!ю и третью части романа, заключившие в себе отношения
льи Ильича с Ольгой Ильинской и Агафьей Пшеницыной.
Сюда же передвигается теперь и композиционно-смысловой
ентр произведения, его, по словам писателя, «главная задача»
8 238). Ведь только с признанием Ильи Ильича (в начале второй
асти «Обломова») в любви к Ольге возникает завязка, а затем
романное действие, отсутствовавшие в первом звене произвеения. Здесь же появляется и совершенно иная, чем раньше, моивировка жизненной апатии героя. Говоря Штольцу, что «его
изнь началась с погасания», Илья Ильич поясняет: «Начал
снуть я над писанием бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычиывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни,
снул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье,
лую и холодную болтовню, пустоту...» (4, 186—187). По словам
)бломова, в течение его двенадцатилетней жизни в Петербурге
его душе «был заперт свет, который искал выхода, но только
;ег Iсвою тюрьму, не вырвался на волю и угас» (4, 187). Основная
яжесть вины за неподвижность и бездеятельность героя теперь,
аким образом, перекладывается с самого Ильи Ильича на бездуовное общество.
Новый облик героя побуждает Гончарова предпринять в
858 году попытку хотя бы отчасти освободить начального Облоова от тех специфически барских понятий, которые звучали,
апример, в монологе Ильи Ильича о «других» 7 . Меняет писатель
название произведения: не «Обломовщина», а «Обломов».
С принципиальным углублением творческой задачи романа
ерты его начального замысла в окончательном тексте «Обломова» тем не менее продолжают — вместе с первой частью — сохра1яться. Осталась в нем и картина детства героя («Сон Обломова»), в которой Добролюбов увидел средоточие дворянско-помецичьей «обломовщины» как жизни за счет дарового труда креюстных крестьян. Привычкой к ней критик и объяснил в своей
е
р
"
п
о
ш
л
о
Получив в 1858 году корректуру первой части «Обломова», романист
«оощал своему другу И. И. Льховскому: «Недавно я сел перечитывать ее и пришел
ужас. За десять лет хуже, слабее, бледнее я ничего не читал первой половины
й т ч " 1 Ч а С Т И "" " несколько дней сряду лопатами выгребал навоз и все еще много!
р итывая сцену последнюю барина и слуги, я был сам поражен тою же мыс1ИЮ, как и Вы» (8, 255).
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
статье все последующее поведение и самую судьбу Ильи Ильи'
Что такое, однако, «обломовщина» не в добролюбовском, а в гс
чаровском содержании этого художественного понятия? Вопр
этот ведет нас к своеобразию типизации в романе и непосре
ственно — при изображении жизни в Обломовке.
Казалось бы, Гончаров просто мастерски описал дворянск;
усадьбу, одну из тысяч подобных в дореформенной России. В с
стоятельных очерках воспроизведены природа этого «уголю
нравы и понятия обитателей, круговорот их обычного дня и вс
жизни в целом. Все и всякие проявления обломовского жить
бытья (повседневный обычай, воспитание и образование, веро!
ния и «идеалы»), однако, интегрируются писателем в «од
образ» посредством проникающего всю картину «главного мот
ва» (8, 105) тишины и неподвижности, или сна, под «обаятельн
властью» которого пребывают в Обломовке и баре, и крепости
мужики, и слуги, и, наконец, сама здешняя природа. «Как I
тихо... сонно в деревеньках, составляющих этот участок»,— зам
чает Гончаров в начале главы, повторяя затем: «Та же глубок
тишина и мир лежат и на полях...»; «...Тишина и невозмутим
спокойствие царствуют и в нравах людей в том краю» (4, 105
106). Своей кульминации этот мотив достигает в сцене послеоб
денного «всепоглощающего, ничем непобедимого сна, истинно
подобия смерти» (4, 114).
В итоге разные грани изображенного «чудного края» не толь
объединяются, но и обобщаются, обретая сверхбытовой смы
одного из устойчивых — национальных и всемирных — тип
жизни. Именно жизни патриархально-идиллической, уже знак
мой нам по «Обыкновенной истории» (вспомним «благодат
Грачей), но обрисованной намного обстоятельнее и шире. Вщ
чем, ее главными приметами и в «Обломове» остаются физио/
гические (еда, сон, продолжение рода и т. п.), а не духовм
потребности, цикличность жизненного круга в его основных би
логических проявлениях «родйн, свадеб, похорон» (4, 125), пр
вязанность людей к одному месту, замкнутость и равнодушие
остальному миру. Идиллическим обломовцам вместе с тем прис
щи мягкость, сердечность и благодаря этому человечность.
Не лишена гончаровская «обломовщина» и своих социальн
бытовых примет (крепостная зависимость крестьян от п о м е т
ков). Однако у Гончарова они не то что приглушены, но подч
нены бытийно-типологическому содержанию понятия. Пример<
всемирной «обломовщины» явится в творчестве романиста б]
феодально-замкнутой, остановившейся в своем развитии Япош
как она изображена на страницах «Фрегата „Паллада"». Насто
чивое стремление и умение акцентировать в «местных» и «час
ных» обстоятельствах и типах какие-то «коренные» (8, 319, 11
для всего человечества мотивы и характеры — вообще отлич
тельная особенность гончаровского искусства типизации, в пе
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
очередь обеспечившая произведениям художника непрехощий интерес. В полной мере проявилась она и при создании
5раза Обломова.
в лоне покоино-идиллического «образа жизни»
и отрочество, Илья Ильич и взрослым человеком будет
висеть от его влияния. С поправкой на свои духовные, неведоые его предкам запросы («ноты, книги, рояль»), но в целом в
триархально-идиллическом духе, например, рисует он Штольи свой идеал семейной жизни: они с женой в деревне, среди
• о ч у в с т в у ю щ е й »
природы. После сытного завтрака («сухари,
швки, свежее масло...») и прогулки вдвоем в «бесконечной,
; м н о й аллее» они ждут друзей, с которыми ведут неспешную
жреннюю беседу, сменяющуюся вечерним «десертом в березо>й роще, а не то так в поле, на скошенной траве». Не забыта тут
«барская ласка», от которой только для виду обороняется кра1вая и довольная ею крестьянка (4, 181 —182).
И все же не этот идеал увлечет Обломова во второй части роана, а потребность, в глазах Гончарова, подлинно человеческая,
хватившая душу героя с его глубоким и всепоглощающим чувгвом к Ольге Ильинской. Это потребность в такой гармонической
норме» поведения, при которой заветные мечты человека не
ротивостоят его общественно-практическим заботам и обязаностям, вообще, деятельности, но одухотворяют и гуманизируют
х собою.
Как бы от природы близка к этой «норме», по мысли романис, Ольга Ильинская, нравственное формирование которой было
ободно от влияния сословно-ограниченной среды. Ольга —
арактер в такой же мере чаемый художником, как и реальный.
цельном облике героини органично слились черты конкретносторические с вечным началом христианско-евангельских завеов. Христианским участием мотивирован интерес Ольги к Облоову при знакомстве героев, сопровождает оно чувство Ольги
в их дальнейших отношениях. Называя свою любовь к Илье
льичу долгом, Ольга поясняет: «мне как будто бог послал ее...
велел любить» (4, 247). Роль Ольги в ее «романе» с Ильей Ильчем уподобляется «путеводной звезде, лучу света» (4, 235); она
ма
ангелу, то оскорбленному непониманием и готовому удаиться, то вновь приверженному своей миссии духовного воскреителя Обломова. «Он,— сказано о героине в конце второй части
омана,
побежал отыскивать Ольгу. Видит, вдали она, как ангел
'сходит на небеса, идет на гору... Он за ней, но она едва касается
завы и в самом деле как будто улетает» (4, 281).
Высокая миссия Ольги на время вполне удалась. Сбросив
лесте с халатом свою апатию, Илья Ильич ведет достаточно
тивный образ жизни, благоприятно отразившийся на его,
Р жде сонном, облике: «Встает он в семь часов, читает, носит
уда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем
П р о в е д ш и й
тств0
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
появились даже краски, в глазах блеск, что-то вроде отваги *
по крайней мере самоуверенности» (4, 191).
Переживая с Ольгой «поэму изящной любви» (8, 243), Об.
мов выявляет, по мысли романиста, лучшие начала как собств
ной, так и общеродовой природы человека: тонкий инстинкт к
соты (искусства, женщины, природы) как гармонии, верньн
своей основе взгляд на «отношения... полов между собою»
455), призванных завершиться гармоническим семейным союз*
глубокое уважение к женщине и поклонение ей.
Замечая в конце второй части, что Обломов «догнал жиз
то есть усвоил опять все, от чего отстал давно», Гончаров вме
с тем уточняет: «Он усвоил только то, что вращалось в кругу е;
дневных разговоров в доме Ольги, что читалось в получаем
там газетах, и довольно прилежно, благодаря настойчиво»
Ольги, следил за текущей иностранной литературой. Все оста
ное утопало в сфере чистой любви» (8, 277).
Практическая сторона жизни (постройка дома в Обломов
проведение дороги из нее в большое село и т. п.) продол ж;
тяготить Илью Ильича. Сверх того, его начинает преследов
неверие в свои силы, а с ними и в чувство Ольги, наконец, в в
можность реализовать в жизни подлинную «норму» любви и
мьи. Как будто волей случая оказавшись на Выборгской стор<
Петербурга, напоминающей герою идиллическую Обломовку,
все реже посещает Ольгу и в конце концов женится на своей кв
тирной хозяйке — Агафье Пшеницыной.
Крайне тяжело перенесенный обоими героями (Ольга испьг
л а глубокое потрясение, у Обломова «была горячка») крах
любви изображен тем не менее Гончаровым как не случайная,
уготованная человеку самой судьбой и поэтому общезнач™
драма. И Илья Ильич навсегда сохранит в глубине души светл
образ Ольги и их любви, и героиня не перестанет любить «честн
верное сердце» (4, 473) Обломова. В конце романа Ольга впо;
согласится с характеристикой Ильи Ильича, которую даст зд|
своему другу Штольц: «Это хрустальная, прозрачная душа; так
людей мало; они редки; это перлы в толпе!» (4, 473). Мнение 5
разделяется и автором «Обломова».
В самом деле: только ли личные слабости Ильи Ильича не I
зволили ему реализовать ту подлинную «норму» жизни, котор
открылась герою после знакомства с Ольгой Ильинской? И тол!
ли идиллическая «обломовщина» повинна в этом?
Ответить на эти вопросы можно лишь с учетом гончаровск<
понимания участи гармонического «образа жизни» в услови
современной действительности. К горькому выводу о несовмес;
мости этого идеала с новым «веком» писатель пришел уже
«Обыкновенной истории». В том же убеждается при з н а к о м с
с господствующими в Петербурге понятиями и нравами и гер
«Обломова». Столичное общество совокупно олицетворяют в {
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в и з и т е р ы Ильи Ильича в первой части, позднее — хозяева
" ги тех гостиных и дач, куда привозит Обломова Штольц.
>1) к 1 жизни здесь сводится к карьере с казенной квартирой и
[годной женитьбой (чиновник Судьбинский), к удовлетворению
рьн
1 устого светскою тщеславия (Волков), сочинительству в модном
.-ОГО СП
и на любую тему (Пенкин), накопительству и тому подобным
1Ухе1
и ид
« с т р а сс т
тя
ям
м »
» и
целям. Объединенные, в свою очередь, обобщающим
л о г и н о м лжеактивности и суеты сцены и фигуры «петербургской
жизни» (4, 176) в итоге создают образ существования, лишь на
гервый взгляд несхожий с бытом неподвижно-дремотной Облоловки. В своей основе и эта совершенно бездуховная жизнь —
га же «обломовщина», но лишь на столично-цивилизованный лад.
«Где же ТУТ человек?— восклицает при полном одобрении автора
4лья Ильич.-— Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся
1а всякую мелочь? ...Все это мертвецы, спящие люди...» (4, 176).
}о «Фрегате „Паллада"» всемирными вариантами жизни-су<?гы
федставлены быт буржуазно-прагматической Англии, поглощенюго меркантильной стихией китайского Шанхая.
Достижение подлинно человеческой «нормы» бытия затруднею, по мысли Гончарова, не только высотой этого идеала. Мощные
феграды на пути к нему поставила сама современная действи•ельность в лице основных наличных типов жизни: холодно-без(ушной суетности, с одной стороны, и не лишенной известного
(чарования, особенно для усталой души, но зовущей лишь в пронлое идиллической неподвижности. И только успех или поражеше идеала в его труднейшей борьбе с этими препятствиями в поледнем счете определяют судьбу духовной личности в нынешнем
бществе. А также и судьбу ее любви. Здесь необходимо, оставив
1а время Обломова, пояснить гончаровскую философию любви и
1есто ее коллизий в его романе.
Подобно «Обыкновенной истории» и «Обрыву» (1869), «Облоюв» — роман не просто с любовным сюжетом,— это роман о разых видах любви. Ведь и сама любовь для Гончарова — главное
ачало бытия, причем не только индивидуального, но и семейнобщественного, даже природно-космического. Мысль о том, что
любовь, с силою Архимедова рычага, движет миром; что в ней
только всеобщей неопровержимой истины и блага, сколько лжи
безобразия в ее непонимании и злоупотреблении» (4, 454), влосена в уста Штольца. Это «капитальное» убеждение и самого пиателя. «...Вы правы,— писал Гончаров С. А. Никитенко,— подоревая меня... в вере во всеобщую, всеобъемлющую любовь и
то, что только эта сила может двигать миром, управлять волей
юдскои и направлять ее к деятельности... Может быть, я и сознаельно и бессознательно, а стремился к этому огню, которым
природа...» (8, 314).
реевтся
«иоломове» Гончаров заявил себя даровитейшим аналитиотношений любящих. «Она,— писал об Ольге Ильинской
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
критик Н. Д. Ахшарумов,— проходит с ним (Ильей Ильичем.
В. Н.) целую школу любви, по всем правилам и законам, со все!
малейшими фазами этого чувства: тревогами, недоразумения?»
признаниями, сомнениями, объяснениями, письмами, ссора?»
примирениями, поцелуями и т. д.» 8
«Школа любви» для Гончарова — основная школа челове]
Любовь завершает духовно-нравственное формирование личи
сти, особенно женской, открывает ее подлинный смысл и це
бытия. «Взгляд Ольги на жизнь...— сообщает писатель во втор
части «Обломова»,— сделался еще яснее, определеннее» (4, 27
С чувством к Илье Ильичу для Агафьи Пшеницыной «навсег
осмыслилась и жизнь ее» (4, 495). Сам Штольц, долгое вре
увлеченный деятельностью, восклицает, получив согласие Ол1
стать его женой: «Дождался! Сколько лет ж а ж д а чувства, терц
ния, экономии сил души! Как долго я ждал — все награжде]
вот оно, последнее счастье человека!» (4, 428).
Это всемогущество любви объясняется важнейшей способ!
стью, которой наделял ее Гончаров. При верном ее понимав
любовь не замыкается только счастьем любящих, но гуманизи]
ет и иные отношения людей, вплоть до сословно-классовых. Т
в лице близкой к истине любви Ольги Ильинской писателю ви,
лась не просто «страстно любящая жена», верная подруга му;
но «мать-созидательница и участница нравственной и обществ*
ной жизни целого счастливого поколения» (4, 461).
Гончаровская философия любви имеет глубокие корни: В I
оригинально преломились и синтезировались идеи древнегре
ского мыслителя Платона, представления романтиков и хрис
анско-евангельские заветы о любви-участии, любви сострадате
ной и спасительной. В русской литературе 50—60-х годов ю
цепция «всеобнимающей любви» (Н. Некрасов) была не чужд
революционно настроенным писателям. Но в наибольшей стеш
она отвечала художникам, уповавшим на нравственное соверш
ствование человека и общества.
Средоточие жизни, любовь в «Обломове» поэтому прямо :
рактеризует собственно человеческую сущность того или и»
типа существования. Для понимания идиллических обломов:
важнейшим оказывается замечание автора о полном отсутст]
у них глубоких сердечных страстей, которых они «боялись, 1
огня» (4, 124); бездуховно-суетный смысл «петербургской об,
мовщины» обнажают пошло понятые интимные интересы Су
бинских и Волковых.
Вернемся к главным причинам любовной, следователь
и жизненной драмы центрального героя романа. Дано ли 61
8 Ахшарумов
Н. Д. Русская литература. «Обломов». Роман И. А. Гончаро)
Русский вестник. 1860. № 25 (февраль). С. 626.
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ильичу реально обрести « н о р м у » любви, семьи и жизни?
к а ж е т с я , Штольц и Ольга сумели воплотить ее в своем сеейн'ом с о ю з е . Но так ли это?
Н а ч и н а я с Добролюбова, критики и исследователи относились
Штольцу в основном негативно. Героя упрекали в рассудочноти с у х о с т и , эгоизме. В образе Штольца необходимо, однако,
а з л и ч а т ь замысел и исполнение.
Друг Ильи Ильича — интересно и глубоко задуманная фигура.
Цтольц рос и воспитывался по соседству с Обломовкой, но формирующие его характер условия были совершенно иными. Отец
немец, управляющий в дворянском поместье, привил сыу навыки самостоятельного и упорного труда, умение полагаться
собственные силы. Мать — русская дворянка с нежным сердим и поэтической душой — передала Андрею свою духовность,
[оспринял Штольц и благотворные эстетические впечатления
т богатой картинной галереи в соседнем к н я ж е с к о м «замке»,
'азные национально-культурные и общественно-исторические
лементы — от патриархальных до бюргерских — создали, объдинившись в личности Штольца, характер, чуждый, по мысли
оманиста, всякой ограниченности и крайности. Показателен
твет юного героя на совет отца избрать любую «карьеру»: «слукить, торговать, хоть сочинять, пожалуй»: «Да я посмотрю,
[ельзя ли вдруг по всем,— сказал Андрей» (4, 162).
Не ведающий разлада между умом и сердцем, сознанием и
.ействованием, Штольц «беспрестанно в движении» (4, 164),
мотив этот чрезвычайно важен. Ведь только при безустальном
.вижении вперед, а не духовном сне и покое в состоянии человек
долеть те «обманчивые надежды и мучительные преграды», коорые ставит ему ж и з н ь на пути к «свыше предназначенной
1ели» (1, 316). А Штольц, ищущий в своей ж и з н и «равновесия
рактических сторон с тонкими потребностями духа» (4, 167),
тремится именно к ней, вполне отвечая тем самым авторскому
деалу.
Заслужив глубокое доверие, а затем и взаимное чувство Ольги,
Итольц поселился с женой не в Петербурге и не в деревне, но в
(рыму, в собственном доме на морском берегу. Выбор этого места
далеко не случаен: удаленный в равной мере и от сурового Севера
и от тропического Юга К р ы м — своего рода «норма» в природе.
Существенна и т а к а я деталь: с галереи дома Штольцев «видно
Рыло море, с другой стороны — дорога в город» (4, 453). Ж и л и щ е
тольца и Ольги с его «океаном книг и нот», присутствием везде
«недремлющей мысли» и изящными вещами, среди которых насвое место «и высокая конторка, к а к а я была у отца Андрея»,
соединяет природу в ее «вечной красоте» (4, 453) с лучы
Д о с т И ж е н и я м и цивилизации. Б ы т Штольцев совершенно
СКОРО"
Е Й деревенской неподвижности и суетного городДелячества. Автор романа утверждает, что герои счастливы.
ер0Я
К Р А Й Н О С Т
2
Романы И
1
д
г
1 Ончарова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Правда, Ольгу порой посещает грусть и неудовлетворенное
Но Штольц успокаивает жену ссылкой на естественные стрем
ния «живого раздраженного ума... за житейские грани», т о а
духовного человека по абсолюту (4, 466).
Декларированное Гончаровым счастье Штольца и Ольги ч
не менее не убеждает читателя. И не только потому, что роман]
скорее рассказывает о нем, чем показывает его. Важнее то, 1
союз героев на деле оказывается все-таки замкнутым собою,,
шенным главного смысла истинной любви —- ее гуманизируюц
общественных результатов. Замысел гармонической, реаль
поэтической личности в фигуре Штольца не получил в ром;
адекватного художественного воплощения.
Декларативность Штольца и его «последнего счастья», п
знанная в итоге и самим Гончаровым («не живой, а про!
идея»), объясняется не творческим просчетом мастера. Как |
яснилось с развитием произведения, сама надежда Гончар»
создать образ гармонического человека и такой же любви на 1
териале современной действительности была утопией. В дати]
ванном годом окончания романа письме к И. И. Льховскс
Гончаров констатировал: «...между действительностью и идеал
лежит... бездна, через которую еще не найден мост, да едва
построится когда» (8, 253).
Сознанием этой печальной закономерности определен ито]
вый смысл образа и Ильи Ильича Обломова.
Задолго до финала произведения Илья Ильич в разговоре
Штольцем заметил: «Или я не понял этой жизни, или она ник]
не годится» (4, 187). По мысли Гончарова, Обломов действите.
но не понимает жизни, когда ведет себя в ней как наследь
мягкосердечной, но инертно-покойной «обломовщины». Ког
угадывая заветную цель человека — нерушимую, одухотворенн
и одухотворяющую все вокруг любовь и семью,— не проявлю
той духовной и практической энергии, без которой достиже!
этой цели невозможно. Однако названная цель, по сущест
не далась в «этой жизни» и неутомимо шедшему к ней, волево
Штольцу, и самой Ольге Ильинской. Факт этот бросает иной а
и на Обломова. Личная вина героя все больше заслоняется <
бедой. Главная причина изображенной в романе драмы пере!
сится с Ильи Ильича, в конце концов предпочевшего идилли
ский покой вечному движению, на бездуховную и бездушн
общественную реальность, которая «никуда не годится».
Правильному пониманию созданного в лице Обломова тй
помогают признания, сделанные Гончаровым во многих письм
60-х годов к горячей поклоннице его творчества, другу и помо
нику Софье Александровне Никитенко. «Скажу Вам,— чита
в одном из них,—...чего никому не говорил: с той самой минут
когда я начал писать для печати..., у меня был один артистическ
идеал: это — изображение честной, доброй, симпатичной натур
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
й степени идеалиста, всю ж и з н ь борющегося, ищущего
всТ речающего л о ж ь на каждом шагу, обманывающегося
О К О нчательно охладевающего и впадающего в апатию
б е с с и л и е от сознания слабости своей и чужой, то есть вообще
выс1
'РавдЫ^
еловеческой натуры»
(8, 3 1 8 ) .
Непосредственно в связи с этим идеалом здесь упомянут герой
Об
ва», «художник» Борис Райский. Однако едва ли не теми же
ловами охарактеризован в конце «Обломова» и Илья Ильич.
Эт0
говорит здесь о «честном, верном сердце» героя Андрей
Цтольц,
его природное золото; он невредимо пронес его сквозь
шзнь. Он падал от толчков, охлаждался, заснул, наконец, убиый разочарованный, потеряв силу жить, но не потерял честности
верности»
(4, 4 7 3 ) .
Начало «в высшей степени идеалиста», действительно, свойтвенно герою «Обломова», хотя и в сопряжении с чертами пат(иархально-идиллическими. Присутствующие в романе параллели
1льи Ильича с Платоном, Гамлетом, Дон Кихотом объясняют
[ам, почему дружит с Обломовым Штольц и за что полюбила
го Ольга Ильинская. Намек на человека, обломанного жизнью,
не только округлого (от древнеславянского «обло») и обломка
т. е. представителя архаического жизненного уклада), содержит
ама фамилия гончаровского героя.
Сверхличная причина обломовской драмы придает неодноначный смысл и идиллическим симпатиям Ильи Ильича, приедшим его на столичную окраину. Не одна слабость и робость
ероя перед высшей задачей человека, но и протест — пусть пасивный — против суетного существования Судьбинских-Волко!Ь1х-Пенкиных выразился в решении Ильи Ильича остаться на
5ыборгской стороне Петербурга. И если «донкихотская борьба...
жизнью» (8, 286) — в ее активном проявлении — ограничилась
' Обломова едва ли не единственным поступком — «громкой
>плеухой» Тарантьеву, посмевшему грязно исказить отношения
ероя с Ольгой Ильинской, то сама реакция Ильи Ильича на эту
шзость («Вон, мерзавец!— закричал Обломов, бледный, трясясь
>т ярости». 4, 451), действительно, в духе Дон Кихота.
Возрастающая с развитием романа драматизация образа Обюмова стала прямым результатом переосмысления Гончаровым
1ервоначального замысла произведения. Сквозь облик русского
штриархально-идиллического барина в Илье Ильиче все явственнее проступали черты таких «коренных» человеческих типов, как
классические герои Шекспира и Сервантеса. Гамлетовским «быть
[ли не быть» звучит для Обломова вопрос: «Идти вперед или ос[чаоб* 8 С ° С Т 0 Я Н И И покоя? (4, 189). С Дон Кихотом Илью Ильше к Ъ е д и н я е т н е только чистота души и идеализм, но и отноше•
° с л У г е Захару. Преломляя через «местные» социальноютовые П О И М Р Т Ы
г..
(ысокие
своеобразно синтезируя в своей личности
устремления, а также комизм и трагизм этих великих
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«прототипов», герой «Обломова» в конечном счете приобре
смысл их современного, национально-неповторимого «преем
ка». Словом, характера, в такой же мере принадлежащего св
эпохе, как и вечного.
*
*
*
Вобравшая в себя «мало-помалу элементарные свойства р
ского человека» (8, 106) фигура заглавного лица была не един
венной творческой удачей «Обломова». «Превосходно обрисо
ным характером» 9 современники назвали Ольгу Ильинскую, п
черкивая единство в нем идеальности с психологической убе
тельностью. Вполне «живое лицо» (Добролюбов), Ольга, дей
вительно, выгодно отличается в этом отношении от Штоль
хотя мы практически ничего не знаем ни о детстве, ни о юно
героини. Больше того: Ольга дана в романе как бы вообще
быта. Духовно-нравственная сущность героини вполне мотиви
вана — однако не внешними, но внутренними обстоятельства
Освобожденная в доме тетки от «деспотического управления
волей и умом», Ольга сначала «многое угадывает, понима
(4, 457) благодаря своей «счастливой природе», которая «ее
чем не обидела», и окончательно складывается как личность
воздействием перипетий сердечной жизни — в отношениях с
ломовым, затем Штольцем.
Независимая в своем выборе и решениях, Ольга сверх т
необычайно чутка к истине любви. Любовь для нее не страсть,
бы сильна она ни была, а чувство-долг, симпатия, сопровожд
мая нравственными обязанностями любящих пронести ее до к
ца жизни. «Да, ...у меня,— говорит она Обломову,— кажет
достанет сил прожить и пролюбить всю жизнь» (4, 247). Отс
и требовательность героини к себе и возлюбленному: Ольга
смиряется с тягой Ильич Ильича к покою, так как знает: «нор
любви дается лишь движением «вперед, вперед» (4, 269). И з я
ная, внутренне и внешне динамичная фигура Ольги Ильинск
несколько бледнеет, однако, в четвертой части романа, отмеч
ной преобладанием авторского рассказа над показом. Но и в эт
случае героиня остается «душою» «Обломова» (8, 238).
Прямой противоположностью Ольге выглядит квартирн
хозяйка, а затем и жена Ильи Ильича Агафья Пшеницына, к
будто без остатка растворившаяся в круговороте будничных заб
о еде, шитье, стирке, глаженье и т. д. Подчеркнуто духовно
облику Ильинской, в чертах которой отражалось «присутств
говорящей мысли», богатство внутренней жизни, контраст
внешний портрет Пшеницыной с ее «полными, округлыми локт
ми», «крепкой, как подушка дивана, никогда не волнующей
9
Никитенко А. В. Дневник. В 3-х т. М., 1955—1956. Т. 2. С. 34.
36
«Простотой» душевных движений (4; 195, 320, 302).
т0>>; не подозревая о высоком общественном назнаЖ6 ого
ЗК
чувства и стоящих на его пути преградах, полюбила
нии э Т М а т в е е в н а Обломова и «перешла под это сладостное иго
овно, без сопротивлений и увлечений, без смутных предй
зусл
томлений, без игры и музыки нерв» (4, 385).
в с "
' а я о т е е истины, н о самоотверженная, проникнутая
инским началом любовь Агафьи Матвеевны овеяна в «Облоглубоким авторским сочувствием. Ведь с нею и в этой рядоаТеР
°й женщине пробудилась живая душа (4, 495), открылся челоеский смысл И свет в ее ранее почти автоматическом сущестании Отвечающий основному творческому принщшу художка показать и в «простом» современнике «самого человека»,
браз скромной чиновницы Агафьи Пшеницыной стал большим
воеванием Гончарова и русской прозы в целом.
удью»
и
Раскрытию итогового смысла «Обломова» служили, наряду
характерами центральных лиц произведеия, его яркий юмор, литературно-культурный контекст, «жипись» и «музыка», а также такой художественно-стилевой элеент, как «поэзия».
Особый интерес Гончарова к «поэтическим» моментам изобрааемой картины отмечен еще Белинским в связи с «Обыкновеной историей». «В таланте Искандера (А. И. Герцена.— В. Н.),—
исал критик,— поэзия — агент второстепенный..., в таланте
Гончарова — агент первый и единственный» . «Соком романа»
8, 359) называл «поэзию» и сам творец «Обломова», считавший,
то «романы... без поэзии — не произведения искусства», а их
вторы — «не художники» (6, 456), а всего лишь более или менее
аровитые бытописатели. Что, однако, имел в виду писатель под
оманной «поэзией»?
Речь шла не только о высоких, собственно идеальных устремениях современников, но и о тех «общечеловеческих... страстях...,
корбях и радостях», которые духовно и эстетически («поэтичеки») обогащают нашу жизнь как ее лучшие, незабываемые провления.
В «Обломове» важнейшим из «поэтических» и поэтизирующих
ачал выступала сама «изящная любовь», «поэма» и «драма» котои, в глазах Гончарова, совпадали с основными моментами в
дьбах людей. И даже с рубежами природы, главные состояния
оторои в романе параллельны зарождению, развитию кульмиации и, наконец, угасанию чувства Ильи Ильича и Ольги Ильинкои. Любовь героев зарождалась в атмосфере весны с солнечным
крупномасштабными
10
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 10. М., 1956. С. 344.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
парком, ландышами и знаменитой веткой сирени, расцвет
в знойный летний полдень, исполненный грозы и неги, по'
гасла с осенними дождями, задымившими городскими труба
опустевшими дачами и парком с воронами на обнаживши:
деревьях, наконец, оборвалась вместе с разведенными моста
над Невой и все-все засыпавшим снегом (4; 273, 306, 31
«Поэтическое одушевление» (А. В. Никитенко) «Обломо
придавал и одухотворенный образ Ольги Ильинской, отразивн
представления писателя о высоком назначении женщины в эд
нравственного и эстетического совершенствования человека. В
ходящая, в свою очередь, к глубокой культурно-философс!
традиции гончаровская апология одухотворенной женственно
может быть пояснена словами «художника» Бориса Райск
в «Обрыве»: «Мы не равны: вы выше нас, вы сила, мы ваше ору?
Не отнимайте у нас... ни сохи, ни заступа, ни меча из рук.
взроем вам землю, украсим ее, спустимся в ее бездны, переп.
вем моря, пересчитаем звезды,— а вы, рождая нас, берегите,:
провидение, наше детство и юность, воспитывайте нас честны]
учите труду, человечности, добру и той любви, какую творец в
жил в ваши сердца,— и мы твердо вынесем битвы жизни и пой;
за вами вслед туда, где все совершенно, где — вечная красот
(6, 413).
В «Обломове» ярко проявилась способность Гончарова по
с живописной пластичностью и осязаемостью рисовать русс!
быт. Обломовка, Выборгская сторона, петербургский день И,
Ильича напоминают полотна «малых фламандцев» или быто]
наброски русского художника П. А. Федотова. Не откло]
похвалы своей «живописи», Гончаров вместе с тем огорчал
когда читатели не ощущали в его романе той особой «музы»
которая в конечном счете проникала в изобразительные гр!
произведения.
Глубоко родственной музыке оказывается у Гончарова сф
заветных человеческих «мечтаний, желаний и молитв» (8, 31
концентрирующихся прежде всего в любви и вокруг нее. О
любовное чувство, в его спадах и подъемах, лейтмотивах, уни
нах и контрапунктах, развивается в «Обломове» по законам кр
ного музыкально-инструментального сочинения. Отношения гл
ных героев романа не столько изображаются, сколько разыг]
ваются «музыкой нерв». Само признание Ильи Ильича «Нет
чувствую... не музыку... а... любовь!», ставшее завязкой «Обло!
ва», спровоцировано пением Ольги и произнесено прерыви
и «тихо» (4, 206), т. е. не словами, а как бы самой душой гер
Музыкально-прихотливое развитие любви хорошо передано Г
чаровым в послании Обломова к Ольге, о котором замечено,
оно писалось «быстро, с жаром, с лихорадочной поспешност!
и «одушевлением» (4, 253). Любовь героев возникла «в в1
легкого, улыбающегося видения»; скоро, однако, говорит Об.
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
« ш а л о с т и
прошли; я стал болен любовью, почувствовал
* мы страсти; вы стали задумчивы, серьезны; отдали мне
и м п т ° о с у г и ; у вас заговорили нервы; вы начали волноваться...»
д Ш 254) Патетика («Люблю, люблю, люблю!») сменилась диссом
с о м н е н и й
героя, «сожалением, грустью» обоих, вновь
л " 0 иным «душевным антоновым огнем», затем влекущими
о д н о в р е м е н н о пугающими «пропастями», «бурями»
(4, 256).
Законен, все разрешилось «глубокой тоской», сознанием общей
о ш и б к и » и невозможности счастья
(4, 256).
Г о с п о д с т в у я в центральных частях романа, его «музыка» по,огала читателю способом от противного понять уже немузыальную, бездуховную природу тех «образов жизни», в которых
на подменялась всего лишь внешним ритмом — биологическим
ли деляческим.
Общий и вечный аспект лиц и ситуаций «Обломова» расшиялся благодаря обширному литературно-культурному контексту
омана. Ранее говорилось о параллелях Ильи Ильича с героями
Цекспира и Сервантеса. Юный Обломов мечтал вместе со Штольем увидеть картины Рафаэля, Тициана, Корреджо, росписи
Дикеланджело, статую Аполлона Бельведерского, зачитывался
роизведениями Руссо, Шиллера, Гете, Байрона. Каждое из этих
мен и все они вместе весьма точно указывают на духовные
озможности и идеалы героя «Обломова». Ведь Рафаэль — это
режде всего «Сикстинская мадонна», в которой современники
'ончарова видели воплощение и символ вечной женственности;
Ниллер был олицетворением идеализма и идеалистов; автор
Фауста» впервые выразил в этой философско-поэтической драме
еловеческую жажду абсолюта и сознание его невозможности,
Руссо идеализировал «естественную» жизнь среди природы
вдали от бездушной цивилизации. Илья Ильич, таким образом,
ще до любви к Ольге был хорошо знаком как с надеждами, так
со «всеобщими человеческими скорбями» и разуверениями. И
ще один факт говорит об этом: даже в своем полусонном петерургском существовании герой не мог, по его словам, «равнодушо вспомнить Саз1а <Иуа» (4, 183), т. е. ту самую женскую арию
з «Нормы» В. Беллини, которую он затем услышит в проникноенном исполнении Ольги Ильинской. Показательно, что своим
олкованием Са 3 { а сНуа Илья Ильич еще до знакомства с Ольгой
редугадал драму их любви. «Какая грусть,— говорит он,—
аложена в эти звуки!.. И никто не знает ничего вокруг... Она
>дна... Тайна тяготит ее...» (4, 183).
- Р а - ч е с к и й , а комический свет бросает на обломовского
кенп 3 X 3 па С Г 0 х о Р ° ш о ощущаемая в романе параллель с орул К и х о т а - Подобно Санчо Пансе, Захар искренно
редан Ч с М
барину
му В С В ° ^ м у
и в то же время едва ли не во всем «перечит»
со енности отличается от понятий Ильи Ильича взгляд
108
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Захара на женщин, вполне выразившийся в его «гордо» мрач
отношении к своей жене Анисье.
По существу пародирующая тот высокий союз мужчин
женщиной, о котором мечтал Илья Ильич и который пытал
создать в своей жизни Штольц и Ольга Ильинская, семей
пара — Захар и его «востроносая» супруга — стала в «Обломе
одним из основных ресурсов юмора. Обильный также в описа
Обломовки (вспомним хотя бы хозяйственные «распоряжен
ее хозяина Ильи Ивановича или реакцию обломовцев на приц
шее к ним письмо, и т. д.), петербургского дня Ильи Иль
(рассуждения Захара о том, кто «выдумал» клопов и паут!
и т. п.), быта Выборгской стороны и квартирной хозяйки ге|
юмор «Обломова» вместе с тем практически лишен таких сред
как гневная ирония, сарказм, гротеск, и призван не казнит]
«смягчать и улучшать человека», подставляя ему «нельсти
зеркало его глупостей, уродливостей, страстей, со всеми поел
ствиями», чтобы с их сознанием явилось и «знание, как о<
речься» (6, 257). Его главный объект — любые крайности
отношению к «нормальной» личности и «образу жизни», буд!
«всепоглощающий» сон обломовцев или «казенная» любовь С}
бинского, отвлеченность мечтаний и помыслов или их физис
гичность.
Юмор «Обломова» окрашен добродушно-снисходителы
отношением к человеку, что не мешает ему таить в себе и «нез
мые слезы», вызванные авторским сознанием «слабости св
и чужой» натуры.
По свидетельству Гончарова, И. С. Тургенев как-то ска
ему: «пока останется хоть один русский — до тех пор бу
помнить Обломова» (7, 358). Ныне заглавный герой централы
романа писателя стал близок множеству людей во всем м]
Таково обаяние книги, в которой жизнеописание русского бар
преобразилось в высокохудожественное исследование «сам
человека».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Географический роман
(«ФРЕГАТ , ПАЛЛАДА"»)
«Фрегат „Паллада"» — произведение, способное в равной
ере увлечь и мечтающего о дальних странствиях подростка,
государственного мужа. Но не только мастерскими, до осязаеости яркими картинами разноплеменного быта и люда, открывшмися Гончарову во время его плавания на русском военном
орабле к берегам Японии, а затем сухопутного путешествия
ерез всю Сибирь. В нем есть своя творческая тайна, прояснить
оторую необходимо в первую очередь — иначе ключ к произвению останется для читателя сокрытым.
Несмотря на практически общее сознание глубоко новаторого характера «Фрегата „Паллада"», реальная жанровая приода (следовательно, и художественно-содержательный пафос)
гого действительно уникального в русской и мировой литературе
путешествий» произведения по-прежнему остается загадкой. Неедко его и путешествием не называют. Большинство исследоваелей едва ли не безоговорочно приняло авторское определение
ниги как собрания «путевых записок»', т. е. очерков. Порой,
равда, с тем уточнением, что в числе последних присутствуют
очерки-рассказы («Акула», «Смотритель», «Купец Вампоа»),
исторические, вернее научно-популярные («Капская колония»,
Манила», «Корея») и даже «чисто художественные главы» 2 , без
азъяснения, однако, что в последнем случае имеется в виду.
Между тем уже первые критики «Фрегата „Паллада"»
А. В. Дружинин, С. С. Дудышкин, Н. А. Некрасов, Д. И. Писаев) сходились в убеждении, что и в новой для себя жизненной
фере и роли Гончаров оставался тем же писателем-художником,
аким его узнали по «Обыкновенной истории» и «Сну Обломова»,
если путешественником, то «ролшкмсголе-путешественником»3 .
олос поэта эпического, романиста,— подчеркивал в анонимном
редисловии к отдельному изданию произведения (1858) в свою
Необыкновенная история//Сборник Российской публичной
Материалы и исследования. Пг„ 1924. Вып. 1. С. 13.
И
Ист°рия
Роегат « п а ^ к а я
создания «Фрегата „Паллаца"»//Гончаров И. А.
\
нРкпасТЛ л -^ и т е Р а т У Р н ы е памятники Л., 1986. С. 766.
П о л " . собр. соч. Т. 11. М., 1950 (Курсив н а ш . — В . Я . ) .
иблиптрV Ча
2 Ор«аг
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
очередь И. И. Льховский,— постоянно слышится в рассказе
тешественника» 4 , и мнение этого самого близкого в данную п
Гончарову друга-конфидента, санкционированное, вне сомнем
самим писателем, более чем важно.
По существу это довольно ясный намек на то своеобра
«Фрегата „Паллада"», о котором Гончаров из свойственной >
мнительности предпочитал лично умолчать, но в признании кс
рого был заинтересован.
Это указание на сверхочерковый смысл (и жанр) книги, ]
никающей действительно (как, впрочем, многие компоне]
«Обломова», «Обрыва») из совокупности очерков и тем не мем
конечном счете им отнюдь не равнозначной. Примечательно,
в том же отзыве и опять-таки не без ведома Гончарова Льховс
называет его «путевые записки» русской национальной одиса
пусть и «скромной» 5 .
В самом деле, разве очерковые зарисовки или даже их су!
сами по себе создают общее значение таких разделов «путеш<
вия», как образы Англии, Ликейских островов, Японии, Сиби
Разве ими определяются композиция, сюжетная энергия и стр
тура книги, как она сложилась в окончательной авторской ре^
ции 1879 и 1886 годов? Совокупностью ли очерков продиктов
и обусловлено, наконец, концептуальное единство произведе!
ему в полной мере присущее? Нет. В обширнейшей «движуще
картине мира» 6 , воссозданной Гончаровым на страницах «Фр<
та „Паллада"», разного рода очерки (бытовые, нравоописат<
ные, исторические, этнографические, пейзажные) были л*
строительным материалом, но не самой картиной. Для верн
понимания книги недостаточно рассмотреть ее в традиции р
ских сентиментальных (П. Сумароков, В. Измайлов, П. Шали!
М. Невзоров), романтических (А. Бестужев), ироничес]
(О. Сенковский) или географических (Ю. Лисянский, И. К
зенштерн, В. Головнин, О. Коцебу и др.) путешествий, за иск.
чением лишь таких концептуальных образцов жанра, как «Пиа
русского путешественника» (1801) Н. М. Карамзина и «Пис
об Испании» (1857) В. П. Боткина, опыт которых был творче
учтен Гончаровым. Это понимание возможно в свете и контек
прежде всего главного труда художника — его романной «1
логии».
Обстоятельный сравнительный анализ «тематики и сти
«Фрегата „Паллада"» и «тематики и стиля» романов Гончар
был в свое время проделан Б. М. Энгельгардтом (его работа во!
Гончаров И. А. Фрегат «Паллада».
Гончаров И. А. Фрегат «Паллада».
6 Гончаров
И. А. Собр. соч. В 8 т. М.,
ссылки на это издание даны в тексте, с
(арабск.).
4
5
42
СПб., 1858. С. V.
СПб., 1858. С. IV.
1952—1955. Т. И. С. 16. В дальней
указанием тома (римск.) и страй
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в серии «Литературные памятники»),
плодотворному и хорошо аргументиОМУ выводу о наличии в «путешествии» не просто многоССЛ
° В а Н ных перекличек с основными произведениями Гончарова,
° Л убокой внутренней связи с ними. В особенности интересен
со характерной для «Фрегата...» ориентации на «прозаически
и л и з о в а н н ы й рассказ о путешествии» 7 , позволяющий его автору
одолеть при изображении необычных, поразительных и экзоР чных я в л е н и й , картин, фигур и т. д. «их условное эстетическое
формление», облегчая тем самым читателю «доступ к их иммаентной форме» .
Однако в определении целостного пафоса «Фрегата...» Энгельрдт оказался не свободным от господствующих методологичеких и идеологических установок конца 30-х годов, когда создаюсь его работа. По мнению ученого, этот пафос, а вместе и
фос гончаровского творчества в целом, состоял в борьбе «пров художественных и бытовых традиций русского романтизма
идцатых и сороковых годов» как «идеологии оскудевающего
ворянского класса» и противопоставлении ему нового «действеного мировоззрения... представителей крепнувшего русского буруазного сознания» 9 . Во «Фрегате „Паллада"», считал Энгельардт, «нашла свое наиболее чистое, яркое и последовательное
ыражение буржуазная идеология Гончарова» 10 . В свете этого
оложения интерпретированы исследователем и проблемы («обомовщина», дилетантизм в искусстве и др.), общие для гончаовского «путешествия» и «Обломова», «Обрыва». Недостаток
аботы Энгельгардта, впрочем, не только в ее «классовом» пододе, неадекватном художнику масштаба Гончарова. На наш
згляд, сопоставление «Фрегата „Паллада"» с гончаровской роанной «трилогией» не может ограничиваться тематическими
стилистическими аспектами. Вопрос должно ставить значиельно шире: о воздействии на «Фрегат...» жанрового опыта гонаровского романа.
Как и в последнем, Гончарова интересовали в открывшейся
му во время кругосветного плавания всемирной жизни не стольо ее «внешние условия», сколько отстоявшиеся и многократно
овторившиеся в быте и нравах национальные (континентальЖизни>> (1У'
основные способы в их протран
РЭЗЫ
1 2 5 )> е е
р ственно-временном существовании, оппозициях или взаимотвии, а также авторский идеал или, как предпочитал выраупо
у т о е уже издание
а т е л ь приходит к
•Энгельгардг В М я*
памятник
с е Г З Т "П а л л а д а " » / / '
и Т е:|>атурные
| , а т у р н ы е памятники СРеГ75Т2''
Та**
у-, __
752.
„ Там же. С. 756.
„ Т а м же. С. 759, 760.
1ам же. С. 751.
43
И. А. Фрегат «Паллада».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жаться романист, «норма» социального и межнационалы
общежития.
Впервые художественное вычленение, обобщение и опред
ние основных современных «образов жизни», как они в своео!
зии русской действительности виделись Гончарову, осуществи
писателем в «Обыкновенной истории» («взгляды на жи;
Александра и Петра Адуевых) и «Сне Обломова» (обломовщ
патриархальная и петербургская). Кругосветное плавание 1
лось для Гончарова не отказом от запечатленного в этих пр<
ведениях выношенного и целостного миропонимания, а его ис
танием-проверкой и обогащением на основе наблюдений уже
глобальным материалом. Именно этим обстоятельством объя<
ется как готовность обычно осторожного романиста «написа
книгу»" о путешествии, высказанная еще до начала сан
путешествия, так и весьма скорая впоследствии интегра!
казалось бы, автономных и разрозненных очерков в стр<
художественное единство. Школа «Обыкновенной истории
«Обломова», работа над которым продолжалась параллел
«запискам», наделила Гончарова и методикой интеграции «бег
заметок о виденном» 12 в образы уже сверхбытового смысл
значения. Какова она?
•
*
*
Обратимся к начальным во «Фрегате...» изображениям Ант
(Лондона) и острова Мадеры.
Первое складывается из общих впечатлений (из окна пое:
от декабрьского английского пейзажа, зарисовок лондош
улиц и уличных сценок, магазинов, трактиров, дневного ра
рядка жителей (время обеда, меню и т. д.). Везде и во всем 1
чарова при этом занимает, это подчеркивается многокра
не редкое и исключительное, а рядовое и будничное, повтор
щееся и обыкновенное (И, 45, 49—51), не герцог Веллиштч
его пышные похороны, а «вся толпа и... каждый встречный»
46).
;
Последний «герой» (в его русском обличье) уже знаком 1
чарову. Людям толпы уделено значительное место и в «Обып
венной истории», и в созданной еще в 1849—1850 гг. пер
части «Обломова». Таковы здесь посетители Ильи Ильича —;
битель светских визитов Волков, чиновник-карьерист СудЫ
ский, модный литератор Пенкин, человек «без особых при*
(IV, 32) Алексеев (он же — Иванов, Васильев, Андреев), русс
циник из подьячих (IV, 40) Тарантьев. Это не столько л
1'
Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Литературные памятники. С. •
Гончаров И. А. Предисловие к очерку «Ликейские острова»//Отечес
ные записки. 1855, № 4. С. 239.
12
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
как и персонажи русского физиологического очерка
только, ^ п е р с 0 н и ф и к а ц и я той или иной группы, «разряда»,
ы» петербургской массы, не портреты, но силуэты. Дело,
пород
^
ч т о Гончарова они интересуют не порознь, а в знаа н а к ° ' к о т о р о е эти фигуры обретают совокупно благодаря продающему их «главному мотиву» (VII, 70), их объединяющему
"обобщающему. Именно мотиву сугубо функциональной («как
со как машина», IV, 31) жизни, исполненной к тому же
яшь внешних побуждений и интересов. Существования, в итоге
1ТОПОГО человек «раздробляется и рассыпается» «на всякую ме,„,„ утрачивая свою божественно-природную полноту и «це°сть;> Л 23, 179).
Аналогично, посредством «одного понятия <С—>, которое
риближалось бы более или менее к общему воззрению» (VIII,
11), сведены воедино и названные выше зарисовки английского
ыта'и нравов. Это понятие в свою очередь господствующей в проышленно и торгово самой развитой стране мира механистичноги бытия, синонимичной все более узкой специализации личноги и утилитаризации ее устремлений и деятельности. Слово
лашина» из характерной приметы страны, использующей «регльтаты всех новейших изобретений» (И, 48), сразу же преобраается в метафору всецело рационализированного и меркантильэго житейского порядка («все растет и живет по программе»;
5се рассчитано, взвешено и оценено»; «вся жизнь всех и каждого
южилась и действует очень практически, как машина»; «вся
ашина общественной деятельности движется непогрешительо») (II, 54—56), завершаясь наброском «новейшего англичаина», который «просыпается по будильнику» и, «умывшись поэедством машинки», готовит себе «с помощью пара же» завтрак,
>ерет машинку, которая сама делает выкладки», наконец, после
гткого, как механизм, делового дня, «заводит будильник и доится спать»: «Вся машина засыпает» (II, 66—67).
Итак^ решающая роль в изображении Англии, как ранее визифов Обломова, принадлежит не тем или иным очеркам или их
гмме, а сквозному для них мотиву внебытового смысла, в свете
эторого эти зарисовки автором последовательно развернуты
интегрированы. Он-то и наделяет первоначально бытописательную картину значением одного из всемирно-исторических споР И ° в ' И Л И ж а н Р ° в ' жизни. В своей типологической определенноэль Т ° ж и з н ь ~ с У е т а (Н, 66), т. е. существование в основе своей
К ° м а т е Р и а л ь н о е , бездуховное и бездушное, следовательно,
я блей с (Г П О Д Л И Н Н О М У «гуманитету» (II, 63). Означенный еще
эвой Ан М И м у д р е ц а м и > э т о т «образ жизни» в современной десь по от И И Д О С Т И Г ' п о м ы с л и Гончарова, своего предела, являрирода ч е Н О Ш е н и ю к «норме, идеалу жизни, который указала
веку» и который состоит в «равновесии практических
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сторон с тонкими потребностями духа» (IV, 167, 182), л
однобокой крайностью.
Иным, чем в английских главах, но также единым моти
бытийно-типологического свойства интегрированы и обобщ
очерки Мадеры, умеренно мягкий климат, цветущая прир
и предупредительные люди которой поначалу внушают путеш
веннику мысль о возможном рае. «Но отчего,— вскоре заме'
Гончаров,— на улицах мало деятельности? Толпа народа гуд
праздно... На юге вообще работать не охотники; но уж так
ниться, что нигде ни признака труда,— это из рук вон» (II,
Последние слова не могли не напомнить читателю «Фрегат
другой «чудный край» (IV, 102) — гончаровскую Обломовку,
поставление которой с Мадерой диктовалось и последуки
текстом. Как и изображение Мадеры, ее описание состоял®
череды довольно самостоятельных очерковых фрагментов: «
графии» этого «мирного уголка» (IV, 103, 110), его общего о<
ка, отдельного дня его обитателей, господствующего здесь к|
жизни, нравов и понятий. Итоговый смысл и значение все
вместе получало, однако, лишь в свете единого для данных ф
ментов понятия тишины и неподвижности, или сна, под «о!
тельной властью» которого в этом краю пребывали и баре, и
жики, и господа, и слуги, да и сама здешняя природа (IV,
115, 116).
Тот же мотив всеобщей статики-застоя, круговорота-повт
жизненных актов пронизывает и зарисовки Мадеры: «В до
иногда открывались жалюзи; из-за них сверкал чей-то глаз, и
том решетка снова захлопывалась. Это какой-нибудь сонный I
тугалец или португалка... на минуту выглядывали, как в про»
ции, удовлетворить любопытству и снова погружались в дрел
сиесты < . . . > Там, должно быть, у шинка, толчется кучка нар
Но все тихо: по климату — это столица мира; по тишине, м<
людству — степная деревня» (II, 98. Курсив наш.— В. Н.).
Так вслед за русской Обломовкой Мадера предстает вог
щением в свою очередь одного из устойчивых, всемирных ти
существования — именно патриархально-идиллического с пр1
щей ему цикличностью природно-биологических потребное
и отсутствием потребностей духовных. Вместо кажущейся пс
чалу «гармонии волшебного острова, которая связует здесь н
с морем, море с землей — и все вместе с душой человека» (II, <
русский путешественник увидел и изобразил быт Мадеры в
всего лишь прямой сущностной противоположности быту англ
скому и ничуть не меньшей односторонности по отношени!
жизни должной, «нормальной». Там духовность человека, а
личность забыты ради материального успеха и выгоды, зд<
в природоподобном «образе жизни», они практически не про
дились.
Итак, два первых раздела гончаровского «путешествия», из
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Англии и Мадеры, связаны между собой не просто
фрегата «Паллада» от одной страны к другой, но лоижеНИ . иЗН енных крайностей, т. е. тем же композиционным
ж к О Т О рый
кои
в «Обыкновенной истории» объединил героичеИ - М «вз1 "ЯД на жизнь» (Александр Адуев) с позитивистскотическим
ии
(Петр Адуев), а в «Обломове» обломовщину
' а Г иархально-деревенскую с цивилизованно-городской. Сущевованию и в Англии и на Мадере противопоставлена, как ранее
циям обоих Адуевых и разновидностям обломовщины, автора я ж и з н е н н а я «норма», присутствующая во «Фрегате...» ничуть
менее активно, чем в романной «трилогии». Потому что и
дея» (И, с - 47) гончаровского «путешествия» не ограничиваем сравнением русской национальной жизни с бытом других
[родов («Что в этой жизни схожего и что несхожего с нашей?»,
47). Главная его цель, как и «Обыкновенной истории», «Облоьва», «Обрыва», состояла в том, чтобы, определив и художестнно воплотив на обозреваемом бытовом материале основные
юсобы жизни, свойственные уже не одной России, но современ>му миру в целом, оценить их гуманистический потенциал как
взаимном освещении их друг другом, так и в свете идеала гаршического национального и интернационального общежития,
тем самым опять-таки как и в романе, «дать наблюдателю»
! сословно или национально ограниченный и преходящий, но
акой общечеловеческий... урок, какого... ни в каких школах не
ищешь» (II, 47).
Но какая же страна или народ близки к искомой во «Фрегате
1аллада"» жизненной «норме»? Впервые положительный ответ
этот вопрос, казалось бы, могла дать южноафриканская Кап;ая колония. Повествующая о ее жизни глава «На мысе Доброй
адежды» отличается от предшествующих не только обширноъю и обстоятельностью, но и способами изображения. Наряду
уже привычными для книги очерками повседневного быта,
>авов она включает в себя групповые портреты и характерис1ки едва ли не всех из населяющих колонию племен и народов
шгличан, голландцев, малайцев, готтентотов, кафров, бушме>в), исторический очерк колонизации края, сведения о его сельхозяйстве,
,ом
торговле и экономических связях, а также доста>чно индивидуализированные фигуры отдельных представителей
раны (Вандик, мистер Бен, вождь Сейволо) как высшего, так
Похож С Л ° е В ° б щ е с т в а Вся уви Ж С ' Ч Т ° ^ о н ч а Р о в — п о крайней мере поначалу — наде1пиА,1 . ТЬ В к о л о " и и быт, снимающий в некоем высшем пози|вном качестве ппп
•бразов жи
1 Ш Л ярность и односторонность двух первых
'к будто веЗНИ>> ~ а н г л и й с к о г о и мадерского. И для это были
ПРИЧИНЫколонии до К И С
Русский путешественник фиксирует
,1е дороги г Л 0 Г ° е с о ч е т а н и е достижений цивилизации (отличтиницы, цветущие фермы) с девственной прирожеНИЯеМ
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дой и тот житейский комфорт, который, по его убежде]
разумно противостоял контрастам роскоши и нищеты. Есть 3
люди, в отличие от узко специализированных и деловых ,
донцев и дремотных обитателей Мадеры, с неограниченно-ц
стными интересами. Таков мистер Бен — «замечательный ч
век в колонии» (II, 210). Крупный геолог, палеонтолог и ст
тель дорог для целого округа, он одновременно и страстный
тешественник, охотник, человек крепкой воли, огромного тр
любия, обаятельный и эстетически развитый, тонкий. «Бе
пишет Гончаров,— высокого роста, сложен плотно и сш
ходит много, как слон, в гору ли, под гору ли — все равно,
много: как рабочий, пьет еще больше; с лица красноват и
Он от ученых разговоров легко переходит к шутке, поет так,
мы хором не могли перекричать его. Если б он не был граж
ский инженер и геолог, то, конечно, был бы африканский Руб
у него изумительный фальцетто. Он нам пел шотландские п
и баллады» (II, 211). Бен — это южноафриканский Ан,
Штольц в гончаровском замысле данного героя (воплощен»
иное дело) как личности неограниченной и гармоничной. На (
консервативных и национально замкнутых поселенцев-голл
цев новейшие английские колонисты вообще выглядят лю?
с размахом, не чуждыми сочетанию практических стремл<
с интеллектуальными и духовными, пытающимися наладить I
мовыгодные отношения с коренными африканцами.
И все же жизнь Капской колонии оказалась в ее поним;
и изображении Гончаровым лишь контуром-намеком на искс
«норму», но не .ею самой. Отдельные целостные явления и
ности не перевесили для путешественника серьезных негати!
сторон южноафриканского быта — и прежде всего того разл
до открытой вражды и войны,— который существовал здесь
между европейцами и коренными жителями, так и внутри е
пейцев (голландцев и англичан) и африканских племен. С т
зрения композиционно-концептуального единства «Фр«
„Паллада"» намек этот был, однако же, в высшей степени
чимым.
Дело в том, что с главой о Капской колонии окончат©
откристаллизовался основной структурообразующий при!
произведения, проникающий и организующий, подчеркнем
сразу, практически любой и каждый его образ, будь то инд
дуальный или групповой портрет, жизнь отдельной стр
крупный компонент рисуемой «картины мира» или эта карти
целом. Всего вернее его назвать творческим силлогизмом, \
в виду, что построение образа у Гончарова подобно процессу
заключения, при котором начальному тезису диаметрально
тивостоит антитезис, а противоположность обоих, с учетом о
сительной «правды» каждого, устраняется («снимается») в ит
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
е
синтезе. Поясним это несколькими примерами,
юй ис^
удобства с уже знакомой нам Мадеры.
!ачина ^^ в п е ч а т л е н и е от острова (тезис) — гармоничный рай, г О Л О к. Второе (антитезис) — сонное царство. Конечный
; кии У и з 0 ^ р а ж е н и я (синтез): на Мадере нет ни полного блажен:МЬ1СЛНИ абсолютного сна, но царит бездуховно-дремотное супествование (идиллия) природообразного типа.
П Р О В О Д Н И К И возница русских путешественников по Капской
олонии Вандик сначала воспринимается в контексте своей фалилии побуждающей вспомнить знаменитого живописца. За' к а к всего лишь большой любитель лошадей и их обмена.
Ге и другие приметы облика этого, как выясняется, любознательно превосходно ориентирующегося в своем краю человека,
>дна'ко, только частично отражаются в его итоговой характерисике: «Вандик был образованный кучер» (II, 230).
Прямой антитезой связана поначалу группа офицеров рус-кого фрегата (да и все его «население»), среди которых есть как
штриархальные или артистические обломовцы (барон Криднер,
(езде и всюду помышляющий о сытном обеде; певец и неутомимый рассказчик-импровизатор мичман Зеленый), так и служби:ты, погруженные прежде всего в казенно-официальные обязанности и заботы (старший штурман Халезов — «дед»). В конечном
же счете создан образ, отрицающий любые крайние представления и об отдельных офицерах, и об офицерском экипаже корабля (да и о русских моряках в целом), состоящем в своей основе
«з гуманных, интеллигентных и мыслящих представителей Рос:ии.
По той же модели построен во «Фрегате...» и образ автора.
Читателю предлагается два противоположных, но равно мнимых
5го варианта: 1) автор — эдакий обломовец, от скуки пустившийся в кругосветный вояж, на тяготы и «миллион... мелких неудобств» 13 которого постоянно сетует; 2) автор — чиновник («редактор докладов, отношений и предписаний» 14 ), путешествующий по «казенной надобности» и поэтому добросовестно, но равнодушно исполняющий свои обязанности секретаря экспедиции . Оба варианта, однако, «снимаются» истиной изображения:
повествователь — русский художник-мыслитель, глубоко озабоенныи судьбами своей родины и призванный помочь ей, а вмерИ ДРУ™м
Те
народам, обрести «идеал жизни».
«Фрег ССМ °^гренный структурный принцип не был открытием
перешел сюда в свою очередь из гончаро вс к ого
л а д а ' 1 > > ' он
современ Р ° М а н а ' Т а к ' характеризуя в «Обыкновенной истории»
ую Действительность, Гончаров воспроизводит сначала
Гончаров И л сПг.
Там же С' 10'
Р
Там же. С. 556.
„
«Паллада». Литературные памятники. С. 262.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
две крайние и одинаково несостоятельные ее трактовки, чт
затем, в авторской ее концепции, синтезировать отдельные п
тивные элементы и первой и второй. Это вообще собственно г
чаровский метод постижения истины, первый опыт которого
дущий романист, возможно, почерпнул из лекций и магистерс
диссертации своего университетского учителя Н. И. Надежд
об искусстве (литературе) нового времени, которое мыслил
не отказом от искусства романтического и классического, а о
единением их лучших тенденций. Более того: данный метод
жал в основе свойственного Гончарову эволюционного раз
ния исторического процесса, согласно которому животвори
каждой последующей эпохи определялась не ее враждебное
к настоящему и прошлому и их насильственной (революци
ной) ломкой, но способностью синтезировать в себе луч
жизненные начала всех предшествующих эпох и «возрастов»
ловечества.
Вернемся к роли указанного принципа в создании компо
ционно-содержательного единства «Фрегата „Паллада"». См
образа-тезиса образом-антитезисом и их обоих образом-си
зом связала внутренне не только три начальных компонента «
тешествия»: Англию, Мадеру и Капштат. Это основополагаю
художественный «алгоритм» всего произведения, гарантирую
ему как единообразие подхода и видения материала, эмпир
ски чрезвычайно пестрого, так и ту естественную, как бы са
произвольную целостность, которая отличает явление искусс
В самом деле: тем же алгоритмом скреплены и иные три с
ны — уже азиатского континента, очерки которых во «Фре
„Паллада"» не случайно помещены во втором томе, параллел
положению Англии, Мадеры, Капштата в первом. Это Япо
(тезис), китайский Шанхай (антитезис) и Корея (попытка с
теза). Какие сквозные понятия интегрируют изображения к~
дой из них?
Уже первое впечатление от Японии побуждает вспомн
Мадеру: «Что это такое? декорация или действительность!.. I
ничего страшного; все улыбающаяся природа...». И тут же: «
с странным чувством смотрю я на эти игриво-созданные, см
щиеся берега: неприятно видеть этот сон, отсутствие движе
(III, 13, 15).
Так сразу же задан уже знакомый нам лейтмотив дремот
неподвижной жизни, на которую добровольно обрекла себя'
отгородившаяся от остального мира страна. Многообразно ва
ируясь по ходу изображения, мотив этот выступает то в виде о
стеневшего общественно-политического устройства, регулир;
мого и поддерживаемого системой незыблемых запретов,
писаний и страха, то как крайняя регламентация официаль
и бытовых взаимоотношений людей, то как сама политика и
ляции народа от внешнего мира, в свою очередь поддержи
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
т ь мышления, то в таких чертах коллективного и инцая к о С " о г о облика жителей, как лень, апатия, равнодушие ко
1 и в и Д у а ы х 0 Д Я щ е м у за рамки повседневных забот и чувственно-
материальных желаний, и т. д., и т. п.
Б
о глубоко продуманным решением Гончарова при подго'
1885 году «путешествия» к отдельному изданию главу
ш К е ай» из очерков Японии сделать самостоятельной. Неполный «шума, суматохи, движения, криков и говора» (III,
1*07) Шанхай, действительно, отличен от погруженной в вековую
моту Японии в той же мере, как Лондон от Мадеры. Намек
«^сходство «образа жизни» этого города с современной Англией
Сделан еще в лондонской главе «Фрегата...», где автор, ссылаясь
ш м н е н И е знатока К и т а я отца Аввакума, сравнил англичан с китайцами «по мелочной, микроскопической деятельности, по
;тремлению к торгашеству и по некоторым другим причинам»
(II, 52). В шанхайских зарисовках эта аналогия и перекличка
продолжены и развиты до типологического сходства. В связи,
« п р и м е р , с мастерством и трудолюбием китайских «резчиков по
;ереву, камню, кости», Гончаров замечает: «Здесь, по-видимому,
эуки человеческие и время нипочем. Если б еще этот труд и терпение тратилось на что-нибудь важное или нужное, а то они тратятся на такие пустяки, что не знаешь, чему удивляться: работе
пи китайца, или бесполезности вещи?» (III, 110). Наиболее характерной и «полной картиной китайского народонаселения»
(III, 112) и «внутренней стороны народа — нравов» (II, 50) предстает, однако, по Гончарову, шанхайский рынок — у ж е потому,
что в него обращена практически основная часть города: «Длинные, бесконечные, крытые переулки, или, лучше сказать, коридоэы, тянутся по всем направлениям и образуют совершенный лабиринт. Если хотите, это все дома, выстроенные сплошь, с жильем наверху, с лавками внизу. < . . . > В этом-то лабиринте вращается огромная толпа» (III, 112).
Базар, торговля — ось, на которой вращается шанхайский
мир. И хотя в данном своем качестве Шанхай уже «затмил колоссальными цифрами своих торговых оборотов Гон-Конг, К а н тон, Сидней и занял первое место после Калькутты» (III, 126),
это не мешает Гончарову отнести к нему, по существу тот же,
и к Лондону, вывод: «Торговля видна, а жизни нет: или вы
есть Н Ы з а к л ю ч и т ь ' ч т о здесь торговля есть жизнь, как оно и
деятел С а ^ ° м д е л е > > (И, 5 3 ) . Нет жизни, потому что от природы
и без то*ЫИ " д а р о в и т ы й китаец с его личностными запросами,
и д е о л о г и е " С К О В а Н Н Ы М И Р У Т И Н Н Ь Ш И порядками и консервативной
и рассыпался»
интересы
<<?-аздР0^ился
на одни меркантильные
В отлич
о т ы ' словом, «мышью беготню» существования,
(глава «От ^ ° Т 5 1 п о н и и и К и т а я Гончаров наблюдал Корею
чуть больше Р е Г 0 В Д а н и л ы до Берегов Сибири») с перерывами
месяца и не дальше береговой полосы, населенной
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
простым, однако же в основном владеющим грамотой (киг
ской) людом. Это обстоятельство ничуть не уменьшает значе
изображения этой срединной между Китаем и Японией стр
в компановке картины народов «крайне восточного цикла» I
294). Недаром именно здесь писатель сформулировал свое пс
мание жанра «путешествия», имеющее прямое отношение
своеобразию «Фрегата „Паллада"»: «путешествие — это кн
в ней останавливаешься на тех страницах, которые больше I
вятся, а другие пробегаешь только для общей связи» (III, 315)
Связующая (Китай и Японию) роль Кореи в «Фрегате...»
раз особая, предопределенная присущей корейцам, как ра
Капской колонии, синтезирующей тенденцией, печать кото
Гончаров акцентирует уже в физическом облике этого н а р
«Рослый, здоровый народ, атлеты, с грубыми, смугло-красш
лицами и руками: без всякой изнеженности в манерах, без и
сканности и вкрадчивости, как японцы, без робости, как лю
цы, и без смышленности, как китайцы» (III, 313). То же ор1
нально-самобытное усвоение китайского и японского и в
стройках, одежде, пище, туалете («волосы... зачесывают»,
«носят бороду», III, 295), наконец, в нравственной физионов
(церемониальны, как японцы, и «заражены китайской уче
стью... пишут стихи», III, 313) корейцев. Аналогия с К а п а
том подкрепляется и введением в главу, как ранее в расска
Капской колонии, исторического очерка Кореи, начиная с ант
ных времен.
В целом корейский жизненный уклад оказывается тем не
нее, как и быт южноафриканцев, лишь заявкой на подлин]
синтез — «норму» человеческого бытия. Его ограниченность с
залась, в частности, в общении корейцев с европейцами (русс
ми), когда японское недоверие и китайское безразличие сме
лось прямым отчуждением, вплоть до враждебности.
Итак, три крупнейшие картины (страны) атлантическ
(европейско-африканского) региона и аналогичные изобра;
ния стран региона тихоокеанского (азиатского), вошедшие
следовательно в первый и второй тома «Фрегата „ПаллаД
спаяны в образную систему как внутригрупповой структур
смысловой связью, так и параллелизмом-симметрией ме
группами.
Законное место в этой системе заняли, помимо чрезвыча
важных с точки зрения положительного пафоса произведи
очерков Сибири, и такие, на первый взгляд второстепеН
(«для общей связи»), его главы, как «Ликейские острова», «
нила», ранее — «От мыса Доброй Надежды до острова Я
«Сингапур», «Гон-Конг», каждая из которых имеет свой ск
ной мотив и связана с другими рядами структурно-содержат*
ных перекличек. Так, Ликейские острова — это, по Гончар*
затерявшаяся «среди бесконечных вод Тихого океана» и как
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ш а я «идиллия» (III, 191) наподобие «первобытных язы» к а м е Н ^ 1 В а с т у Ш е С к и х царств», жизнь, где «область ума и духа цеюских
^ сладком младенческом сне» (III, 198), идиллия, не
"^"дая6 впрочем, вторгающихся из К и т а я и Манилы нечистых
ТР в СГ Маниле
(«Манила») самобытное начало, вопреки ожидало («где же роскошь, поэзия?», III, 224), как раз отсутствует,
го место занял господствующий во всем и всюду «эклектизм»
Ш
'III 225) механическое смещение азиатского с европейским, се] е п н о Г О с ' южным, изящного с безобразным и т. д., сделавшее
•ород (и жизнь в нем) похожим разом и на Москву, Петербург,
>ерлин, Париж, и на русскую провинцию: «такие же длинные
оборы,' длинные переулки без домов, заросшие травой, пустота,
жлектизм в торговле и отсутствие движения» (III, 227). Неориинальность манильского житья-бытья еще резче оттеняется тем
югатством, «творчеством и величием», которое поражает «круом в природе» (III, 144).
По отношению к Анжеру (остров Я в а ) , Сингапуру и ГонСонгу наиболее уместно в качестве ведущего употребленное Гон[аровым ранее понятие жизни-брожения, когда «всеодолеваюцая энергия человека борется с неодолимою природою, дух —
материей», но «еще нельзя определить, в какую физиономию
л о ж а т с я эти неясные черты страны и ее народонаселения» (И,
64), так как «на всем лежит печать случайности и необходимо:ти, вынужденной обстоятельствами» (III, 280). С учетом разноюдных влияний, испытываемых этими промежуточными (между
1фриканским и азиатским) континентами и к тому же многопле1енными странами, данное определение Гончарова представляйся и объективно удачным. Быт и Анжера, и Сингапура, и ГонСонга поражает крайностями, искажением жизненной «нормы»,
вместе с тем и эти три города, в свою очередь, сведены писатегем в совокупность (триединство), где менее односторонним и
юлее синтетичным оказывается быт Сингапура, удачно усваиваэщего торговый опыт Европы и имеющего таких жителей как
; у п е ц В а м п о а — этот китайский Штольц. «Как я ни был приго•овлен^наити что-нибудь оригинальное,— говорит автор «Фрега..>,
как много ни слышал о том, что Вампоа... живет хорошо,
Вамгю° М Ы у в и д е л и ' Далеко превзошло ожидание» (III, 293).
еще «за У Д И В И Т е л ь н ы й саД> сочетание «Индии и Китая вместе»,
'очная р о с е Ч а Т е Л Ь Н е е " д о м > > ' г д е «европейский комфорт и вос"ончарову л ° Г " 0 . Д а Л И " Д р у г д р у г у РУКУ>Х и г д е недостает, п о
: самим в л а д е л ^ ' э г и н и ! - ж е н Щ и н ы , которая на правах равной
194 296)
хозяики одухотворяла бы «этот дворец» (II,
(есу в п е В р в ( ^ т ^ Т ° - ^ О Л О Ж е н и ю и Удельному художественному
"Паллада"» очерки Явы, Сингапура
| Гон-Конга равн
регата
оценны картине Ликейских островов и Манилы
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(второй том) и слиты с последней в частном параллелизме,
сте взятые все эти главы являют собой своеобразную перифе
глубоко концептуальной и целостной, как мы могли убедит
художественной «картины мира» под названием «Фрегат „I
лада"». Периферию, органично связанную тем не менее с ц
ром книги благодаря общим для нее альтернативным тендез
ям всемирного бытия: покою и движению, то мнимому, то ]
линному, национальной замкнутости и стремлению к межна]
нальному взаимообмену (в частности, торговле), взаимооб
щению, укладу древнему (или новейшему) и укладу иском
излишеству роскоши, убогости нищеты и отвечающему ра
ным человеческим потребностям комфорту, и в конечном о
жизни либо ограниченно-односторонней, либо нормальной.
О последней, впрочем, следует говорить особо. Но прежд
об изображении Сибири, без которого гончаровская жизнез
«норма» если и присутствует в «путешествии», то по преим
ству отрицательно, что расходилось с замыслом писателя )
как затем в «Обломове», «Обрыве», прямой положительный
мер-урок современникам, отечественным и зарубежным.
Перед русскими землепроходцами, миссионерами и куп|
в Сибири стояли практически те же задачи, что и перед еврв
скими колонизаторами юга Африки. Однако решались они
вершенно иначе. Если европейская материальная кул»
(«хлебопашество, другие отрасли земледелия», II, 169) на<
даются среди коренных африканцев в процессе бесконечных
благодарных войн» (II, 177) с ними, а распространители Хри
ва слова всего более полагаются на силу оружия («А соир!
сапош»...— по откровенному признанию одного португальс
епископа, III, 255), то русские сибиряки постигают языки >
ных народов (в Якутии есть целые русские слободы, говор!
по-якутски' 6 ), их бытовой и хозяйственный опыт, научая »
могая, со своей стороны, якутам, тунгусам обрабатывать зе]
одни «жертвуют хлеб для посева, другие посылают баранов
торых до сих пор не знали за Леной, третьи подают пример
ственным трудом» (III, 386). Русский отставной матрос С
кин, поселившись в Сибири, нанял тунгусов и засеял четыр<
сятины хлебом. «Труд его не пропал... и тунгусы на следу»
лето явились к нему опять... Двор его полон скота, завидно с
реть, какого крупного. < . . . > Сорокин живет полным домо*
подал к обеду нам славной говядины, дичи, сливок. Тепер
жертвует свою землю церкви и переселяется опять в другое
то, где, может быть, сделает то же самое. Это тоже герой в с
роде, маленький титан» (III, 386).
Героями являются и русские проповедники вроде свяще
ков Хитрова и Запольского, которые «десять лет живут... в %
1Ъ
Гончаров И. А. Фрегат «Паллада». Литературные памятники. С.
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
них трех лет не прожили на месте, при семействах. Они
разъезжают по якутам, тунгусам и другим племеостоя
388). Хитров составляет грамматику якутского язы' и3
ам—>>
здешних медиков составил тунгусско-русский сло- ^ н е с к о л ь к и х тысяч слов» (III, 391). В гуманизации сибир'
а Рь И ^ и з н и участвуют, впрочем, представители всех сословий
о г о о б щ е с т в а : «тут замешаны... дворяне... духовные, купцы,
°
У С С К яне — все призваны к труду и работают неутомимо» (III,
79) Л Все они, подавая «русский, самобытный пример цивилизаи» (Ш 387), вместе с коренными сибиряками, «создали, выдули Сибирь, населили и просветили ее, и теперь хотят возвраИТЬ творцу плод от брошенного им зерна. А создать Сибирь не
ак легко, как создать что-нибудь под благословенным небом...»
III, 379)'.
Так, прямой перекличкой с географически и климатически
о л я р н о й Сибири Южной Африкой, итожит Гончаров свой образ
ибирской жизни. Параллелизм здесь, действительно, очевиден,
•днако Сибирь в системе «Фрегата „Паллада"» — не просто анитеза (как Север — Югу), но позитивная смысловая и ценногная альтернатива Капской колонии, а в рамках восточноазиаткой «триады» стран (Япония — Шанхай — Корея) — и Корее.
отличие от них Сибирь — это, по Гончарову, реально достигутый и все с большими успехами осуществляемый нормальный
пособ межнациональной и межсоциальной, словом, общечеловееской жизни, а вместе с тем и взаимоотношений человека с
риродой, тема которых, проходя через все «путешествие», а в
гдельных главах становясь и центральной («Плавание в атланических тропиках»), положительно разрешается опять-таки в
артине Сибири. «Я,— отмечает здесь Гончаров,— теперь живой,
аезжий свидетель того химически-исторического процесса, в ко•ром пустыни превращаются в жилые места... Изменяется и
>орма самой почвы, смягчается стужа, из земли извлекается
еплота и растительность, словом, творится то же, что творится,
о словам Гумбольдта, с материками и островами посредством
аиных сил природы» (III, 397).
ате" М Ы С Л " Э Т ° Й < < н о р м ы > > ~ не в преобладании, тем более в дикнародной культуры над другими, ибо гончаровская
амодос К Э К Р Э З п р о т и в о с т о и т идее национальной (сословной)
о напп Т а Т ° Ч Н 0 С Т И И Т 0 М у с а м о ° б о л ь щ е н и ю , которое свойственГ е р ' английской буржуазии, японским или китайским
актеру " т а к ж е " ™ ь ш корейским крестьянам. Подобно хакой и немецкой ^ Т о л ь ц а ' сложившемуся из лучших черт русжирового и с к у с с т в Т ' °4У х »творенных к тому же воздействием
Верхлевым к
'вспомним картинную галерею в соседнем
ением и е д м « " Я Ж е С К ° М <<замке>> )> э т а «норма» мыслилась едиР
начал всех народов: и «естегвенных», и ц и в ° М
вилизованных, рациональных, и эмоциональных,
ке
и И(1У('
Э
<<Э
К
И
П Л О Д О Т В О
н ы х
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и практических, и созерцательных, северных и южных, запа,
и восточных, древних и молодых. И если ни одна нация н<
жет, согласно Гончарову, считать себя обладателем истины
ни, то каждый народ способен внести в нее свою лепту.
Но подлинно человеческий «образ жизни» — это и не Э(
тика космополитизма, подобная манильскому быту, не про
сумма различных национальных тенденций. Как уже говори,
это непременно синтез, т. е. результат органического и наци
льно неповторимого усвоения каждым народом достижен)
опыта других. Именно так и действуют во «Фрегате „Палла
русские путешественники и, разумеется, сам Гончаров, в<
осмысливающие и воспринимающие иноплеменный быт, нр
культуру через собственные национальные особенности и за/
а свое — через чужое. Этот угол зрения на всемирную дей<
тельность, проникающий в малые и большие фрагменты кнс
поражающий нередким подобием или сходством на пе
взгляд совершенно несхожих явлений (скажем, полощущю
лье «черных баб» с русскими крестьянками, а русских прови
альных лавок с магазинами Манилы, и т. д.), в свою оче
явился одной из общих композиционных скреп произведение
Итак, картина Сибири — не только важная, но и итожа
структурно-содержательная часть «Фрегата „Паллада"». По
но Капской колонии по отношению к Англии и Мадере Си
стягивает посредством указанного выше художественного си
гизма в «один узел» с собой Японию и Шанхай, а антитезой
же и Корею. Она же контрастом связана и с изображением
штата, а тем самым всей группы атлантических стран. В кар1
Сибири получает положительное воплощение гончаровский
ал человеческого общежития. Сибирь, таким образом, оконч
льно завершает глубоко продуманную постройку всего про»
дения, позитивно реализуя его содержательный пафос. Нака
Сибирь кладет естественный предел центральному «герою»
книги.
А герой этот вполне реален, национально и исторически :
кретен и в этом смысле индивидуализирован, хотя и не перс
лен. Это русский корабль («маленький русский мир, с четыр!
стами обитателей», II, 5) — Россия в миниатюре, бороздя
просторы мирового океана, конечно же, не ради золотого |
или казенной надобности (установление торговых и диплом
ческих отношений с Японией — всего лишь официальная це
Поиск заветного жизнеустройства как для себя, так и для др;
народов,— вот что увлекло ее. И не географическим переме
нием фрегата от одного мирового порта к другому опреде»
сюжетная энергия книги, но этим жизнеустройством, неле!
путь к которому осложнен сопротивлением (или обаянием)
мирной обломовщины (Мадера, Япония) и всемирной суетн<
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шанхай) и сопровождается разочарованиями (Капси 0 5 М анами
(Ликейская «идиллия»).
^фрегате „Паллада"» не просто повествователя,
г0
героя, проникающей первоначальные описания
, акти
д И Н а мики и сюжетного самодвижения, обусловленутрен
л е н и е м любой национально-бытовой одностороннееонец,
ого
обширных исторических обстоятельств в виде осв
на
современном человечестве типов жизни («идиллии»,
ни-суеты, жизни-сказки, жизни-торговли, жизни специали)В
ИЗ ованной и т. п.) и структурно-концептуальной завершенности
п о з в о л я е т ограничить жанровую природу этой книги не тольэ о ч е р к а м и , но и рамками литературного путешествия. Глубоко
>ав И. И. Льховский: автор «Фрегата „Паллада"» «вышел из
> ы к н о в е н н о й колеи, сбросил с себя условия, которые риторика
рутина под разными предлогами стараются наложить д а ж е на
утешествие, и описал свою поездку вокруг света так, что она не
охожа ни на какое произведение этого рода» 17 .
Всего ближе «Фрегат „Паллада"» к роману в его определеии В. Г. Белинским как формы, наиболее удобной «для поэтичекого представления человека, рассматриваемого в отношении
общественной жизни» 1 \ Именно так — в активном взаимодейгвии со всемирными обстоятельствами — представляет и обриовывается у Гончарова его герой — ищущая свой идеал Россия.
Это,— говорил Белинский о романе,— самый широкий, всебъемлющий род поэзии... В нем соединяются все другие роды
оэзии — и лирика как излияние чувств автора по поводу описыаемого им события, и драматизм как более яркий и рельефный
пособ заставить высказаться данные характеры. Отступления,
ассуждения, дидактика, нетерпимые в других родах поэзии, в
омане < . . . > могут иметь законное место» 19 . Практически все
ги компоненты и стилевые приемы — от лирики (вспомним, наример, знаменитый пассаж о «море и небе», итожащий главу
Плавание в атлантических тропиках») до дидактики — нашли
вое место на страницах «Фрегата „Паллада"».
з русских романов всего родственнее это произведение гонаровской же «трилогии», пронизанной в свою очередь идеей
реодоления «страшных крайностей» (I, 151) в понимании и режизни (запоздалый «герой» Александр и прагматик
[етвац.ии
инск " ^ у е в ы ; Н е п ° Д в и ж н ы й Обломов и суетные Волков, Судьов ИИИ ' И Д е а л и с т и фантазер Райский и позитивист Марк Волоаф0
сходными структурообразующими принципами и
Т'
а) Зл Г а р м о н и ч е с к о й «нормы» (Штольц, Тушин, Ольга, ВеДесь и «триада»-силлогизм (Александр и Петр Адуевы, но
\нглия,
1Я кол
Г°нчаров
А. Фрегат «Паллада» Т. 1. СПб., 1858. С. IV.
В' По™' с о б Г с о - В. 13 т. М„ 1 9 5 3 - 1 9 5 9 . Т. 1.
ж е ' т - Ю. С. 315—316.
И.
57
С.
271.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лизавета Александровна; Обломов и «визитеры», но Штольц
фья Беловодова и Марфенька, но Вера; и т. д.), и анти
(Пшеницына — Ольга; Ульяна Козлова — Вера, и т. п.),
раллели, близкие и далекие. И в «трилогии» гончаровский
жественный образ отмечен мощной синтезирующей напра
ностью, ориентирующей его на ту или иную бытийно-типол
ческую сущность.
И все же, стоя у самого порога гончаровской романной
мы, «Фрегат „Паллада"» его до конца не преодолевает. По
дению Гончарова, «романы... без поэзии (VIII, 211) не
быть названы таковыми в полной мере. Поэзия как общече
ческий и идеальный угол зрения на изображаемое, а также
воплощаемая практически «норма» жизни (Сибирь) во «Фр
„Паллада"» присутствует постоянно, реализуясь, как всег
Гончарова, и благодаря изящным женским силуэтам, набр
ным, например, в зарисовках Англии, Капской колонии. Од
при всей обширности гончаровского «путешествия» в него
шли и не могли объективно войти те духовно-психологич
стремления человека, которые для Гончарова сосредоточив
прежде всего в «процессе любви», «отношения... полов»
208, 209). Но без воплощения этой, согласно романисту,
ной» и «неизменной основы» (VIII, 159) человеческого быт
могло быть и вполне художественного романа.
Мог тем не менее состояться роман иного рода, также з
но относящийся к явлениям искусства: не политическии
«геополитический», а географический. И он во «Фрегате „П
да"» состоялся блестяще, предопределив образцовость и в
с тем известную недосягаемость этого примера для поел
щих представителей данного жанра.
Дефиниция «географический роман» принадлежит М. М
тину и связана с произведениями античности. Однако
гласно Бахтину же, существует и действует «память жанра»
собная возрождать в обновленном виде и самые древние ф
Это и произошло во «Фрегате „Паллада"», автор которог
лично зная эпические и историко-географические сюжеты г
римской античности, русской сказки, сумел их модернизир
и романизировать.
«Фрегат „Паллада"» — роман потому и постольку, поск
созданная в нем «развивающаяся картина мира» — явлен
эмпирически реальное и лишь даровито (живописно, лири
т. п.) воспроизведенное на бумаге, но на эмпирически дос
ном очерково-бытовом материале сотворенное фантазией х
ника в свете самобытной гуманистической идеи и с пом
собственных системообразующих средств. Это роман геог
ческий, так как его хронотоп аналогичен не локально-общее
ному, но всемирному пространству и процессу, а «действую
лицами» выступают народы, страны и целые континенты
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-аеднее замечание. Русский фрегат «Паллада» с Гонча^ П °а борту отправился в заинтересованное знакомство с мивым на ^ 1 0 Д у г в канун всеобщего кризиса феодально-патриВ
ого уклада России, когда поиск достойного личности и
М
Х а Л Ь Н «образа жизни» стал насущной потребностью, в огромной
Р ° А а и стимулировавшей романистику и Гончарова, и ТургенеДостоевского, и Л. Толстого. Ныне мы переживаем сходеПе
"эпоху. И гончаровский «Фрегат „Паллада"» — книга поэто"не просто для нас любопытная, но и необходимая. За 140 лет
нашей перестройки русский художник-мыслитель воплотил
ней столь долго дискредитируемую в советской России идею
лостности и единства человечества, где нет народов ни абсотно правых, ни абсолютно заблуждающихся, а может и долно существовать в качестве всемирной «нормы» их взаимное
щение и взаимообогащение.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Философия и реальность любви
(«ОБРЫВ»)
Сердечная симпатия между мужчиной и женщиной бы
центре всех общественно-психологических романов Гонча;
Но с наибольшей полнотой любовь в ее наличных формах и
чаровском идеале художественно исследована в последнем з
«трилогии» — «Обрыве».
Замысел романа возник в 1849 году, когда Гончаров г
долгого перерыва побывал в родном Симбирске. «Тут,— соо!
он в статье «Лучше поздно, чем никогда»,— толпой хлынул
меня старые знакомые лица, я увидел еще не отживший 1
патриархальный быт и вместе новые побеги, смесь молодо!
старым. Сады, Волга, обрывы Поволжья, родной воздух, в<
минания детства — все это залегло мне в голову и почти ме
кончать „Обломова"» 1 .
Первоначально роман должен был называться «Худож!
Именуя так своего Бориса Райского, писатель исходил из
ставления об особом духовно-психическом складе творч*
(«артистической») личности, отличавшейся от других люде^
витым чувством красоты и потребности в ней, а также огро
ролью в мировосприятии такого человека воображения — ф
зии. Сначала писателя интересовали в романе «более всеп
лица: Бабушка (т. е. Татьяна Марковна Бережкова.— В,
Райский и Вера» (VIII, 208). Присутствовал в замысле и
Волохов, значительно отличавшийся, однако, от своего ок
тельного варианта. Сосланный в провинцию «по неблагош
ности, под присмотр полиции» (VIII, 92), Волохов огранич
ся протестом против бытовых форм существующего общее
ного порядка. Его фигура «оставалась на третьем плане» рс
и была нужна «как вводное лицо, для полной обрисовки л
сти Веры» (VIII, 145).
Рутинные нормы старой жизни тяготили и Веру. Неза
мая от природы, духовно развитая, героиня порывала с пр
ным укладом и уезжала вслед за Волоховым в Сибирь.
1 Гончаров
И. А. Собр. соч. В 8 т. М., 1952—1955. Т. VIII. С. 71—72. 1
нейшем ссылки на это издание в тексте, с указанием тома (римск.) и стрЯ
(арабск.).
Щ
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ение в 60-е годы идейной борьбы, неприятие ГончароОбостр а д а С Т И Ч е с к и х и революционных идей Н. Г. Черны!М матер^ ^ Добролюбова, Д. И. Писарева, особенно их тракевскоГО'
к о й эмансипации и семьи, а т а к ж е некоторые внешВКИ( ' Ж ^ 0Я тельства, о которых писатель говорит в «Необыкное ° и с т 0 р И И » , привели к существенным изменениям в первоНН ° И ном плане «Обрыва». Марк Волохов «превратился < . . . > •
фигуру» (VIII, 92) нигилиста-разрушителя, идеолога
д Н 0 . м а т е р и а л и с т и ч е с к о г о и атеистического мировоззреСвидание героини с ним перерастают теперь в столкновение
ЛЬ
с о в м е с т и м ы х
концепций союза мужчины и женщины: любви
а срок» т. е. чувственной, не связанной нравственными обязальствами, и любви «вечной» — исполненной духовности и соания любящими долга как перед своим чувством, так и перед
ществом. Любовный «поединок» Веры с Волоховым разрешася «падением» и тяжелой нравственной драмой героини и осилен писателем как трагическая ошибка -обрыв (отсюда оконтельное название романа) русской молодежи на пути к поднному идеалу семьи и общества.
По словам Гончарова, он вложил в «Обрыв» все свои «идеи,
нятия и чувства добра, чести, честности, нравственности, ве— всего, что < . . . > должно составлять нравственную природу
овека» 2 . Как и прежде, автора волновали «общие, мировые,
орные вопросы» «о религии, о семейном союзе, о новом
тройстве социальных начал, об эмансипации женщины и т. п.»
III, 154). Однако в этом романе все эти проблемы в значитено большей степени, чем в «Обыкновенной истории» и «Облове», преломлены через «отношения обоих полов м е ж д у сою»,у вышедших «на первый план» произведения (VIII, 210,
9 ) . Это обстоятельство придает «Обрыву» характер и значение
оса любви» (Гончаров). И одновременно — гончаровской ф и Офии данного первичного человеческого отношения. ВажнейЯ в «Обрыве», эта грань романа для нынешнего читателя ниь не менее актуальна и поучительна, чем для современников
сателя. Обратимся к ней.
«Смысл любви» (1892), опубликованном всего год
ервый°ша С М е Р ™ И ' А ' Г о н ч а Р о в а , Владимир Соловьев писал:
ьная и веп К у с п е ш н о м У Решению всякой задачи есть сознап о с т а н о в к а : "О
ьно не с т а в а Я
задача любви никогда созная
вилась, а потому никогда и не решалась как следуЗамечание это справедливо,
однако, в отношении лишь к
гончаров И А — Ст
го современники в и «™'° Л е М " 1 у М" М- 9 / 2 1 «юля 1868 Г.//М. М. Стасюлевич
3 Соловьев
Вл Смы
• М„ 1991. С. 41.
" е р е " и с к е - Т - < СПб., 1912. С. 19.
Л к > б в и / / Р у с с к и й Эрос, или Философия любви в Рос-
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предшествующей русской общественно-философской мысли,
савшейся темы любви и шире — «отношения обоих полов меж^
собою» (VIII, 210), действительно, лишь эпизодически (напр
мер, в статье А. И. Герцена «По поводу одной драмы», 1843) уч
же в контексте собственно социальных проблем. Подлиню
«важность „вопроса о поле"» русской философской мыслью бьы
осознана не ранее конца XIX в., когда этот вопрос сделался,
равне с другими, «проклятым» 4 , оказался в центре внимам
крупнейших русских мыслителей (В. С. Соловьев, В. В. Розан*
позднее Д. С. Мережковский, П. Д. Успенский, Н. А. Бердя»
П. А. Флоренский, С. Н. Булгаков, А. Е. Жураковский, Б. П. В|
шеславцев, С. В. Троицкий, С. Л. Франк и др.) и породил цел}
научную литературу. Но свидетельство Вл. Соловьева ошибоч
в свете опыта русской художественной литературы XIX века,
том числе русского романа 40—60-х годов и особенно, быть м
жет, романной трилогии Гончарова. У ж е в ней и даже по пре
муществу в ней мы находим ту глубочайшую постановку назва
ного вопроса (разумеется, в образной, а не умозрительной фс
ме), которая не только предвосхитила, но в ряде момент
и опередила его решение последующей русской философск
мыслью.
Так, Гончарову в полной мере присуще понимание любви №
основополагающего начала жизни, при этом не только индивил
ально-личной, но и семейно-общественной, наконец, природн
космической. Вот несколько прямых высказываний писателя
этот счет. «Вообще,— констатировал он в статье «Намерения, ;
дачи и идеи романа „Обрыв"»,— меня всюду поражал проц«
разнообразного проявления страстей, т. е. любви, который, чт
бы ни говорили, имеет громадное влияние на судьбу и люде!
людских дел» (VIII, 208—209). На попытки, скажем, Н. Г. Ч<
нышевского или М. Е. Салтыкова-Щедрина ограничить или
социально детерминировать любовную тему в литературе Го№
ров отвечал: «Правду сказать, я не понимаю этой тенденции «1
вых людей» лишить роман и вообще всякое художественное п]
изведение чувства любви и заменить его другими чувствами,
да и в самой жизни это чувство занимает так много места,
служит то мотивом, то содержанием, то целью почти всяк<
стремления, всякой деятельности...» 5 (курсив мой.— В. Н.).
правы,— пишет он в середине 60-х годов одной из самых 6л
ких своих корреспонденток,— подозревая меня... в вере во 1
общую, всеобъемлющую любовь и в то, что только эта сила
жет двигать миром, управлять волей людской и направлять;
к деятельности и прочее. Может быть, я сознательно и бессоз
Гиппиус 3. Н. Влюбленность//Русский Эрос... С. 174.
Гончаров И. А.— Валуеву П. А. (6 июня 1 8 7 7 ) / / Г о н ч а р о в И. А. Собр. I
В 8 т. М., 1977—1980. Т. 8. С. 428.
4
5
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
-Л /••ГГЧОV, 1Л 11 I/ - , ' Г / Л ' / Л 1' I) Е/Л I/ ,-Ч'Г (Л Г~\ \, •
Ы I)/' II 11 Г\ I.
щ>> по-разному же разумеют и исполняют дело любви. Однако
всех отличиях их между собой все они солидарны в том пункТ е, что любовь — «главное в жизни» (I, 264). Вполне концептуально, при этом в духе самого автора «Обломова», формулирует
эТ<> мнение Андрей Штольц. Посвятив «много мыслительной работы» «сердцу и его мудреным законам», он «выработал себе
убеждение, что любовь, с силою Архимедова рычага, правит миром; что в ней столько всеобщей неопровержимой истины и блага. сколько лжи и безобразия в ее непонимании и злоупотреблении» (IV, 461; курсив мой.— В. Н.).
Уже приведенные признания дают, думается, основание
утверждать, что любовь, верно понятая и исполненная, выступает у Гончарова, так же, как затем у Вл. Соловьева, условием и
средоточием добра, истины и красоты, а гончаровская философия этого чувства, опять-таки подобно его трактовке у позднейших русских мыслителей, «оказывается одновременно и этикой,
и психологией, и постижением божественного»".
И еще двумя общими положениями мы можем предварить
дальнейшие наблюдения. Первое вытекает из одной важной особенности романа «Обрыв» как «эпоса любви», в котором Гончаров, по его словам, «исчерпал... почти все образы страстей»
(VII!, 209). Дело в том, что обрисованные здесь разнородные
типы любви не только характеризуют современное общество (человечество) , но представляют собой и основные периоды человеческой, по крайней мере европейской, истории. Такова даже «дикая, животная» страсть, точнее — страсти дворовой крестьянки
Марины, не случайно именуемой романистом «крепостной Мессалиной» (VIII, 209). В этом сугубо физиологическом понимании
отношения полов отразилась, по Гончарову, наиболее ранняя пора еще языческого, додуховного человечества. Две контрастные
женские фигуры романа призваны «возродить» для читателя
Дохристианскую греко-римскую античность. Это физически совершенная, но столь же безучастная к окружающей жизни и людям Софья Беловодова, напоминающая холодную мраморную
статую (данная метафора постоянно сопровождает Софью), и напротив, откровенно чувственная и не ведающая стыда Ульяна
Козлова, в которой, в свою очередь, сквозил «какой-то блеск и
^олорит древности, античность форм» (V, 204). Если первая поУЖдает вспомнить Афродиту небесную, то вторая — Афродиту
Простонародную. Взаимоотношения Тита Никоныча Ватутина —
Эт ого «русского маркиза» (VIII, 120) и Татьяны Марковны Беп ри
Шестаков В. Н. Вступительная статья к сб.: «Русский Эрос, или Философия
'И В России»//Русский Эрос... С. 7.
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
режковой — аналог средневековой рыцарственности с ее вы
ким платонизмом и поклонением Прекрасной Даме-избраннц
Чувства Марфеньки и Викентьева и «роман» этих героев, назв
ный в «Обрыве» «мещанским» (V, 190), персонифицирует б)
герско-филистерский семейно-общественный уклад и период
тории. Любовь «бедной Наташи» (V, 124) к Райскому о ж и в л
относительно недавнюю эпоху сентиментализма, а увлече1
Райского — в частности и романтизма. И так далее. Череда р
нородных страстей, изображенных романистом, следовател!
и непосредственно отражает многовековой путь по крайней м
духовно-нравственной эволюции человечества. То или иное
шение отношения полов д л я автора «Обрыва», по существу, р
нозначно собственно гуманитарному содержанию и своеобра;
данной эпохи. Иначе говоря, Гончаров — опять-таки ранее р
ских теоретиков любви — знал и исповедовал и ту истину,
«история культуры — это история любви» 7 .
С Вл. Соловьевым, Н. Бердяевым, С. Булгаковым и друп
русскими ф и л о с о ф а м и Гончарова единит и признание в качес
высшей ф о р м ы любви не любви альтруистической, родительс
или некоей «специальной» (к искусству, к науке, и т. п.), изо(
ж е н и я которых у автора «Обрыва» либо отсутствуют, либо (
видов родительского чувства) отнесены на периферию его и
изведений, но любви половой, т. е. любви между мужчино
женщиной, потому что именно она представляется роман*
источником и условием всех прочих. Так, в лице Ольги Иль
ской, интуитивно прозревающей истину отношения полов, Г
чаров по этой причине видит не просто «страстно любящую
ну, не мать-няньку», а «мать-созидательницу и участницу н]
ственной и общественной ж и з н и целого счастливого поколен
(IV, 468), т. е. деятельную гуманистку во всех аспектах э'
понятия.
Перейдем к конкретным, наиболее значимым граням го!
ровской концепции.
Если главная задача искусства — «довершать воспитан»
совершенствовать человека» (VIII, 211), то художник, повес
ющий о любви, призван, в конечном счете, помочь людям и:
виться от ее заблуждений, указать им истину этого чувства,
сюда та иерархия различных видов любовной страсти, кото
присуща практически всем романам Гончарова, но наиболее
конченное выражение принимает в «Обрыве». Предвосхи!
аналогичные классификации любви и Вл. Соловьева, и С. Бу
кова 8 , гончаровская градация выгодно отличается от них ;
тем количеством различных видов чувства, за которым прос!
7
8
Успенский П. Д. Искусство и любовь//Русский Эрос... С. 226.
См.: Булгаков С. Н. Свет невечерний//Русский Эрос... С. 307—315.
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дается и более гибкий, чем, по крайней мере у названных мысна проблему.
Вл. Соловьев фактически исключает из «человечек ого пути» любви не только ее «аномалии» и «естественный разят», но и влечения, в которых Эрос выступает «с одной физич е с к о й его стороны» 9 , т. е. в духе лишь Афродиты простонародной- Для автора «Обрыва», однако, не просто различимы, но
л различны между собой уже упомянутые чисто «животные»
в о ж д е л е н и я Марины-Мессалины и «дикая... но упорная и сосредоточенная страсть простого мужика Савелья», а также «почти
слепая страсть учителя Козлова к своей неверной жене» (VIII,
209), наконец, и страсти самой этой жены, ищущей, хотя и бессознательно, равенства в любви, пусть и сведенной к сладострастию . Этого равенства не было в союзе Ульяны с Леонтием, человеком книжным и отвлеченным, плохо понимающим интимные
потребности своей жены (да и собственные) и прозревающим на
этот счет только после ее утраты. Что касается Савелия, то его
состояние вполне внятно и вызывает глубокое сочувствие у самого нравственно развитого и одухотворенного Бориса Райского
(«Тоже страсть! — думал Райский.— Бедный Савелий!» — VI,
75), увидевшего в отношениях Савелия и его жены «целую драму» (V, 246). Не комический, а драматический элемент начинает
преобладать и в облике оставленного Ульяной Леонтия Козлова,
лишь с уходом жены постигающего подлинный смысл своей
жизни и бессмыслицу дальнейшего одинокого существования
(«Я думал,— говорит он,— что я люблю древних людей, древнюю жизнь, а я просто любил... живую женщину...» — VI, 215).
Значительное место, отведенное в гончаровском романе чисто
физическим разновидностям Эроса, нельзя объяснить лишь
«смягчающими обстоятельствами» вроде бессознательности,
нравственной или духовной неразвитости и тому подобными особенностями каких-то героев. Вероятнее всего, что автор «Обрыва» предвидел то понимание пола, согласно которому сама его
телесная сторона не исчерпывается одними физическими свойствами, но заключает в себе и метафизическое начало. Это та
концепция, которая в русской любовной философии после вышеназванного трактата Вл. Соловьева будет обозначена и независимым от последнего В. В. Розановым, обожествлявшим плоть, поЛов Ую любовь, как источник жизни, и продолжавшими, но существенно дополнявшими Соловьева Мережковским и Бердяевым.
Последний по-новому, в частности, взглянул на любовное сладоСт растие. «Сладострастие,— писал Бердяев в «Метафизике пола
Л( обви»
и
(1907),— не есть простое физиологическое состояние,
которое вызывает к себе отрицательное отношение у людей, накроенных спиритуалистически, и отношение положительное у
Р игелей, взгляд
Л
Например,
Соловьев Вл. Смысл любви//Русский Эрос... С. 190, 87.
Л3 романы
И.А. Гончарова
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
настроенных материалистически. Есть сладострастие пола и ела
дострастие духа, и всегда оно лежит глубже эмпирических явл<
ний, всегда есть ощущение в известном смысле трансцендентное
выводящее за грани. < . . . > Если признать греховным всяко
сладострастие, если видеть в нем только падение, то нужно отри
цать в корне половую любовь, видеть сплошную грязь в плот
любви. Тогда невозможен экстаз любви, невозможна чистая ме«
та о любви, так как любовь сладострастна по существу своем;
без сладострастия превращается в сухую отвлеченность» 1 А во
что говорит о страсти герой «Обрыва», Борис Райский. Возража
Вере, повторившей господствующее спиритуалистическое пре^
ставление о любви («Счастье, говорят, в глубокой, сильной лю(
ви...» — VI, 66), он заявляет: «Да, эта «святая, глубокая, возвы
шенная любовь» — ложь! Это сочиненный, придуманный при
зрак, который возникает на могиле страсти... Природа вложил
только страсть в живые организмы, другого она ничего не дае'
Любовь — одна, нет других любвей! Возьми самое вялое созда
ние, студень какую-нибудь, вон купчиху из слободы, вон самог
благонамеренного и приличного чиновника, председателя,— ког
хочешь: все непременно чувствовали, кто раз, кто больше смотря по темпераменту, кто тонко, кто грубо, животно — смот
ря по воспитанию, но все испытали раздражение страсти в жиэ
ни, судорогу, ее муки и боли, это самозабвение, эту другуI
жизнь среди жизни, эту хмельную игру сил... это блаженствсА
(VI, 66—67; курсив мой.— В. Н.).
Центральный герой «Обрыва» и его автор — разумеется, Н
одно и то же. Тем не менее редкая по близости мыслей пер<
кличка крупного русского философа с Борисом Райским отнюд
не безотносительна и к самому Гончарову и способна проли!
свет на его собственное понимание проблемы. Ведь в художник
Райском «угнездились» не только В. П. Боткин, Ф. И. Тютча
И. С. Тургенев, другие «даровитые русские люди» (VIII, 400), Н
и сам Гончаров. И сам он не раз в духе Райского высказывалс
о страсти и ее месте в отношении полов между собой. «В люб
ви,— замечает романист в одном из исповедальных писем
С. А. Никитенко,— ничего не ищут, если не разуметь под любо
вью какую-нибудь абстрактную идею, а не человеческое, живо!
органическое чувство и отправление этого чувства, совершающе
еся в нашем организме, а не превыше облаков» (VIII, 364).
«По страстной натуре своей,— признается он ей же,— я ис
кал наслаждений, хотя сознавал, что они не цель жизни...» (VII
335). «Да,— продолжает он ту же тему,— в любви обман невоз
можен, и оттого влечение друг к другу и сближение редко доха
дит до любви, а оканчивается — у кого страстью (у людей серь
езных), у кого страстишкой (у пустых людей)...» (VIII, 364). '
1,1
Бердяев Н. А. Метафизика пола и л ю б в и / / Р у с с к и й Эрос... С. 257.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
у Гончарова нет (и здесь одно из отличий его от автора «Беи «Братьев Карамазовых») и з о б р а ж е н и я ни разврата, ни
е1 о идеологов. Но к страсти и сопряженному с ней сладострастию
романист относится как к вакхическому началу любви, властно
„окоряющему себе людей как простых, гак и духовно высокоразвитых. И аналогичные сцены или состояния в гончаровской «тритогии» поэтому вовсе не исчерпываются той встречей Райского
с Ульяной Козловой («Обрыв», ч. 3, гл. XII), которая негаданно
для героя обратилась в свидание «простодушной нимфы... с сатиром» (VI, 8 7 ) . Близка к этому состоянию и столь полярная с
Козловой Ольга Ильинская во время прогулки с Обломовым в
вечернем парке («Обломов», ч. 2, гл. XI), где эта героиня впервые
веч м существом предощущает негу физического слияния с любимым и поражает его охватившим ее смущением («Мне страшно! — вдруг, вздрогнув, сказала она... < . . . > Мне страшно и тебя! — говорила она шепотом.— Но как-то хорошо страшно! Сердце замирает».— IV, 278), «изнеможением» и необычной «жаркой улыбкой», напомнившей Обломову «какую-то картину, на
которой изображена женщина с такой улыбкой... только не К о р делия...» (IV, 279). Ольга же в конце романа, «как безумная»,
бросается в объятие Штольца и, «как вакханка, в страстном забытьи замирает на мгновенье, обвив ему шею руками» (IV, 475,
4"4). Напомним, наконец, и высокопатетический в изображении
Гончарова (вопреки его драматизму или греховности в глазах
самой героини и Т а т ь я н ы Марковны Бережковой) момент интимной близости («падения») Веры с Марком Волоховым в «Обрыве», облитый глубоким пантеистическим светом. Вот как видится пробужденная «от девического сна» (VI, 277) Вера Р а й скому: «У нее глаза горели, как звезды, страстью. Ничего злого
и холодного в них, никакой тревоги, тоски; одно счастье глядело
лучами яркого света. В груди, в руках, в плечах, во всей фигуре
струилась и играла полная, здоровая ж и з н ь и сила.
С1)В»
Она примирительно смотрела на мир. Она стояла на своем
пьедестале, но не белой, мраморной статуей, а живою, неотразимо пленительной женщиной, как то поэтическое видение, котоРое снилось ему однажды... < « . > Его (Райского.— В. Н.) гнал
от обрыва ужас «падения» его сестры, его красавицы, подкошенного цветка,— а ревность, бешенство и более всего новая, неотразимая красота пробужденной Веры влекли опять к обрыву, на
торжество любви, на этот праздник, который, кажется, торжествовал весь мир, вся природа.
Ему слышались голоса, порханье и пенье птиц, лепет любви
громадный, страстный вздох, огласивший будто весь сад и все
и
прибрежье Волги...» (VI, 2 7 7 — 2 7 8 ) .
Все страстные проявления отношения полов в показе Гончарова чужды как смятения, с которым повествует о подобных
Сценах, например, рассказчик «Крейцеровой сонаты» Л. Толсто67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
го, так и инфернального, взаимомучительного элемента, сопут
ствующего им у Достоевского. Д л я автора «Обрыва» они, вне со
мнения, причастны поэтической сфере воспроизводимой жизни
т. е. ее непреходящему, общечеловеческому началу, что и позвс
ляет им выполнять в гончаровском романе аналогичную эстети
ческую функцию. Считая физическую страсть лишь одной и
ступеней на пути человека к истине любви, Гончаров в то ж
время сознавал и признавал ее естественность, а потому и жела
тельность для любящих и отделял вакхическую грань чувства 6
примитивного чувственного вожделения. Потому что, как говс
рит в «Обрыве» Райский, «на остывший след этой огненной поле
сы, этой молнии жизни, ложится потом покой, улыбка отдыха о
сладкой бури, благородное воспоминание к прошлому, тишии
И эту-то тишину, этот след люди и назвали — святой, возвышеь
ной любовью, когда страсть сгорела и потухла...» (VI, 67). «Д|
вать страсти законный исход,— заявляет уже сам Гончаров,-;
указать порядок течения, как реке для блага целого края,— эч
общечеловеческая задача, это вершина прогресса, на которую щ
зут все эти Ж о р ж Занды, да сбиваются в сторону. За решений
ее ведь уже нет ни измен, ни охлаждений, а вечно ровное биени
покойно-счастливого сердца, следовательно, вечно наполненш
жизнь, вечный сок жизни, вечное нравственное здоровье» (Г
210—211).
Итак, вакхическое чувство — в случае, если оно «снято» бр;
ком («Да, страсть надо ограничить... и уничтожить в женит
бе...» — IV, 211),— дает крепость и долголетие семье и помогае
любви исполнить ее универсально-общественную гуманизирун
щую миссию.
Д а ж е психологически близких Гончарову «людей сороковь
годов» поражали та исключительная обстоятельность и детал
ность, с которыми творец «Обломова» воспроизводил сокрове!
ную стихию любви, до самых мельчайших ее перипетий. «Она,говорит, например, об Ольге Ильинской Н. Д. Ахшарумов,проходит с ним (Обломовым.—В. Н.) целую школу любви, 1
всем правилам и законам, со всеми малейшими фазами это;
чувства: тревогами, недоразумениями, признаниями, сомнени
ми, письмами, ссорами, примирениями, поцелуями и т. д. Дав!
никто не писал у нас об этом предмете так отчетливо и не ввод!
в такие микроскопические наблюдения над сердцем ж е н щ
ны...»" Используя слова Н. Г. Чернышевского о Толстом, мож!
сказать, что Гончарова интересуют не столько даже результат
любви, сколько сам ее процесс. В этом отношении Гончаро)
уступает и признанный певец этого чувства И. С. Тургенев, осТ1
ющийся «скрытым» психологом и в передаче интимных состой
11
Ахишрумов Н. Д. Русская литература. «Обломов». Роман И. А. Гончарова/
Русский вестник. 1860. № 25 (февраль). С. 626.
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
своих героев, и соразмерен, пожалуй, лишь А. А. Фет. Указанный феномен объясним двумя причинами.
Во-первых, любовь как самое концентрированное и поэтому
в ы с ш е е проявление жизни незаменима и невосполнима никаким
и Н ым отношением, делом, интересом, и в этом смысле благотворна для человека независимо от того, несет ли она очарования
и ли разочаровывает, выливается в «поэму» или «драму» (VIII,
385), оказывается заблуждением или ошибкой. Последние совершает сам и испытывает на себе, например, центральный герой
«Обыкновенной истории». Однако не Александр Адуев, оставленный Наденькой Любецкой, оказывается наиболее трагичным лицом этого романа. Такова Лизавета Александровна, женщина,
созданная, по мысли художника, для любви, и не узнавшая ее,
а тем самым не изведавшая и жизни, превратившейся для нее
в комфортабельное прозябание. Во-вторых, любовь, фазисы которой суть и «фазисы жизни», есть для Гончарова действительно
основная, хотя и «претрудная школа жизни» (IV, 243, 245).
В этой школе для человека важен и ценен любой ее урок — и
прямой, и косвенный, и положительный, и негативный. Ведь если
«только ею, только любовью держится и движется жизнь» 12 , как
повторил бы вслед за Тургеневым абсолютно солидарный с ним
в данном случае Гончаров, то и самые заблуждения этого чувства обязывают к внимательному рассмотрению, так как способствуют постижению его истины.
И диапазон гончаровской «трилогии» в этом плане поистине
уникален не только в современной ему русской, но и в мировой
литературе. Ее читатель подробно знакомится с любовью героической (Александр Адуев), уходящей своими корнями в далекие от нынешней прозаизированной эпохи «баснословные... времена» (I, 295), и эгоцентрической (чувство Юлии Тафаевой к герою «Обыкновенной истории»), жертвенно-отреченной («бедная
Наташа» в «Обрыве») и любовью как плотским обладанием (влечение Адуева-младшего к Лизе-«Антигоне»), чувством по преимуществу безлично-родовым (Марфенька и Викентьев) и индивидуализированным, но ограниченным в духе позитивизма
(М арк Волохов), и т. п. В этом действительно всеобъемлющем
и объективном изображении не одних идеальных, но всех и всяких «образов страстей» с Гончаровым сопоставимы не столько
Позднейшие русские философы, сколько автор «Анны Карениной», с той же обстоятельностью рисующий разные типы и виды
с емьи.
Но та же экспозиция различных форм любви принимает у
Гончарова, как уже отмечалось, смысл глубоко продуманной
Иерархии в свете авторской «нормы» этого чувства. И здесь романист-художник сам превращается в оригинального и крупного
н цй
12
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. В 30 т. Т. 10. М., 1982. С. 142.
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
философа и прямого предшественника таких теоретиков рас-!
смагриваемой проблемы, как Вл. Соловьев или С. Булгаков.
Читатель Гончарова, конечно, не затруднится отличить отношения, связывающие, скажем, крепостных слуг Евсея и Аграфе-1
ну («Обыкновенная история») или родителей Обломова, с одной!
стороны, от чувства Александра Адуева к Наденьке Любецкой,|
Ильи Ильича Обломова к Ольге Ильинской, с другой. Важнее,]
однако, понять, что и все эти, а вместе и перечисленные выше
разновидности любви суть, по Гончарову, в равной мере односторонние и неполные, так как проникнуты не единством, но гос-^
нодством лишь одного из человеческих начал: телесного или дуч
ховного, эгоистического или альтруистического, эстетического
или этического, архаичного или новейшего, как, например, есте^
ственнонаучный материализм Марка Волохова. А ведь истина
любви там же, где и личности,— не в отрыве и преобладании о д |
них стремлений над другими, но в их «целостности» (IV, 179)|
Впрочем и сама эта целостность имеет у Гончарова нескольку
степеней. Это любовные концепции Штольца, Райского и Веры.
Штольц — первый из героев романиста, кто ищет в «своей
жизни... равновесия практических сторон с тонкими потребнс
стями духа» (IV, 167). В согласии с убеждением «любовь... п р а |
вит миром» он и находит его в одухотворенном и «вечном» союз
с любимой женщиной. Получив согласие Ольги стать его женой
герой восклицает: «Дождался! Столько лет ж а ж д ы чувства, тер
пения, экономии сил души! Как долго я ждал — все награждено
вот оно, последнее счастье человека!» (IV, 434—435). Для Штс
льца действительно «все найдено, нечего искать, некуда идти
льше» (IV, 435), потому что его любовные устремления не прео
долевают земные пределы человека, хотя этому герою в п р и ж
пе и внятны те порывы «живого раздраженного ума... за житей
ские грани» (IV, 474), под властью которых оказывается в КОНЕ
романа Ольга Ильинская («все тянет меня куда-то еще; я дела
юсь ничем недовольна...» (IV, 472). Штольц весьма точно ука|
зывает источники этих порывов в космическо-универсальные се
ры: мифологические («Это расплата за Прометеев огонь!» — П
474), духовно-психологические («Это не твоя грусть; это обг
недуг человечества». — IV, 475) и литературно-философски
(«Фауст» Гёте, «Манфред» Байрона). Но, разъясняя жене пр|)
чины ее томления и неудовлетворенности, казалось бы, на в е |
шине счастья, этот герой не разделяет их. «Мы,— говорит он,
не Титаны с тобой... мы не пойдем, с Манфредами и Фаустам
на дерзкую борьбу с мятежными вопросами, не примем их вы3<|
ва, склоним головы и смиренно переживем трудную минуту,
опять улыбнется жизнь, счастье...» (IV, 475). «...Любить,— сч
тал Александр Адуев,— значит жить в бесконечном...» (I, 161ц
Штольц, напротив, довольствуется в любви ее конечными — зе»
ными — гранями и определениями, хотя и в их единстве.
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Идеологом любви как сущности, сочетающей реальные потенции и интересы человека с идеально-потусторонними, божегвенными, выступает у Гончарова Борис Райский. «Натура артистическая» (VIII, 83). Райский — русский Дон Жуан, однако
не в байроновской интерпретации этого вечного характера, так
как в ней «пропадал художник» (VI, 153), но в трактовке, близкой к той, которую воплотил в своей одноимечной драматической поэме 1862 года, т. е. почти синхронной гончаровскому «Обрыву», А. К. Толстой. Здесь Дон Ж у а н не только не аморалист
и безбожник, каким его рисовала традиция от Д. Г. Байрона
до П. Мериме и А. С. Пушкина, но человек в полном смысле «чистый и прекрасный... гуманист... тип сЬе^ сРоеуге между людьми»
(VI, 153). А его увлечение-поклонение женской красоте, как и
юнжуанизм Райского,— «то же в людском роде, что донкихотство» (V, 13). Глубоко созвучно и понимание у этих героев
смысла и целей любви. По словам Райского, «влечение к всякой
видимой красоте женщины, как лучшего создания природы, обличает высшие человеческие инстинкты, влечение и к другой
красоте, невидимой, к идеалам добра, изящества души, к красоте
жизни! Наконец, под этими нежными инстинктами у тонких натур кроется потребность всеобъемлющей любви!» (VI, 153. Курсив мой.—В. Н.) А вот монолог на ту же тему заглавного героя
поэмы А. К. Толстого:
А, кажется, я понимал любовь!
Я в ней искал не узкое то чувство,
Которое, два сердца съединив,
Стеною их от мира отделяет.
Она меня роднила со вселенной,
Всех истин я источник видел в ней.
Всех дел великих первую причину.
Через нее я понимал уж смутно
Чудесный строй законов бытия.
Явлений всех сокрытое начало.
Я понимал, что все ее лучи,
Раскинутые врозь по мирозданью,
В другом я сердце вместе съединив,
Сосредоточил бы их блеск блудящий,
И сжатым светом ярко б озарил
Моей души неясные стремленья!
О, если бы то сердце я нашел!
Я с ним одно бы целое составил,
Одно звено той бесконечной цепи,
Которая, в связи со всей вселенной,
Восходит вечно выше к божеству,
И оттого лишь слиться с ним не может,
Что путь к нему, как вечность, без конца! 13
Подобно толстовскому герою, Райский отклоняет в качестве
Истины чувства любовь замкнутую и самодостаточную, этот «эгом
Толстой А. К. Дон Ж у а н / / Т о л с т о й А. К. Избранное. М., 1949. С. 205.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
изм вдвоем», по выражению А. И. Герцена. Не чуждый миру союз Марфеньки и Викентьева для него пример и образец. Он, в
свою очередь, видит в любви первопричину и первоисточник добра и изящества, т. е. красоты человека и жизни. Его, например,
долго занимали истоки «нравственной силы, практической мудрости» (VI, 412), а также и великодушия, чуткости Татьяны
Марковны Бережковой. Он разъяснил их, когда узнал, что эта
женщина испытала некогда подлинное чувство. И Райского любовь роднит со вселенной, соединяет с божеством, потому что ,
возлюбленная мыслима им в «сочетании красоты форм с красотою духа», как «венец создания» (VI, 196), «прямое, лучшее орудие Бога» (VIII, 99) на земле. Точнее, любимая женщина предстает Райскому Афродитой небесной, однако не в виде внешне
совершенной, но внутренне безучастной к окружающей жизни
мраморной статуи, как Софья Беловодова, а богиней одухотворенно живой, открытой природе и людям и вбирающей их в себя.
Именно такой видится, как мы помним, герою Вера в момент
пробуждения ее от «девического сна».
Любовная «норма» Райского, таким образом, идет дальше
штольцевского равновесия материальных и духовных начал и
синтетизирует уже многие и разные элементы, концепции, выработанные на протяжении многовековой истории человеческой
культуры. Это и платонизм, но обогащенный христианской этической тенденцией, и взгляды романтиков, видевших в любви
«космическую силу, объединяющую в одно целое человека и природу, земное и небесное, конечное и бесконечное» 14 , и гётевская
идея Вечно Женственного (даз Е\У1§-\Уе1ЪНсЬе). Фактически в
этом синтезе предчувствуется уже понимание любви как главного условия и средства того взаимопроникновения «небес, земли
и человека», или «абсолютного всеединства» 15 , которое, по
Вл. Соловьеву, должно стать конечной целью исторического и
космического процессов.
Итак, создав Райского, Гончаров оказался прямым предтечей
такого блестящего русского мыслителя, как автор «Смысла любви». Сам этот факт — разительное свидетельство огромного философического потенциала гончаровского романа, лишь в пылу
злободневных идеологических схваток просмотренного современной романисту критикой. Из него тем не менее еще не следует, что любовная концепция Райского и есть гончаровская «норма» этого чувства. У творца «Обрыва» здесь был и иной, высший
ориентир. Это Вера.
Свою артистическую любовь Райский практически не пытается завершить семейным союзом. Да и возможен ли для этого
14
С. 72.
15
Фризман Л. Глашатай истин вековых.//Вопросы литературы. 1971, № 8.
Соловьев Вл. Смысл любви//Русский Эрос... С. 30, 31.
72
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рода чувства семейный предел, если путь к вечности, как она сама, без конца и обретение ее обусловлено вечным же бытием,
т. е. бессмертием самого человека? Любовь Райского — это поэтому бесконечный процесс стремления к ней. Как говорит герой,
«никогда ни один идеал не доживал до срока свадьбы: бледнел,
падал, и я уходил охлажденный... < . . . > Или сам идеал, не дождавшись охлаждения, уходит от меня...» (V, 13). Д л я Веры истина и реальность любви — в любви именно семейно-брачной.
Здесь необходимо сделать отступление, напомнив два основных взгляда на семью, характерных для русской философии рубежа XIX—XX веков. Первый из них восходит к вышеназванному трактату Вл. Соловьева и представлен, кроме его автора, также Н. Бердяевым, 3. Гиппиус, Л. Карсавиным, Б. Вышеславцевым. Второй развит в работах С. Булгакова, П. Флоренского,
С- Троицкого, С. Франка и других.
Считая истинным (т. е. онтологическим) назначением любви
не продолжение рода (потому что оно возможно и без любви),
но «оправдание и спасение индивидуальности» 11 ' через чуждое
эгоизму слияние ее со свободно избранной индивидуальностью
противоположного пола и обретение личностью таким образом
своей полноты и победы над смертью (ибо «пребывать в половой
раздельности — значит пребывать на пути смерти...» 1 '), Вл. Соловьев фактически отводит семье то же незавидное место, что
и безлично-родовому влечению полов. «Внешнее соединение,—
заявляет он,— житейское... не имеет определенного отношения
к любви» 18 . Эта оппозиция между «индивидуализированной любовью» 19 , и семейно-родовым союзом у Бердяева доведена уже
до их прямой враждебности и несовместимости, до тезиса, что
«родовая семья — могила личности и личной любви» 20 . Сама категория любви начинает трансформироваться в понятие «любвивлюбленности» 21 , о которой специально пишет, например, Зинаида Гиппиус, утверждающая, что «только она (истинная влюбленность.—В. Н.) в области пола со всей силой утверждает личное
в человеке...» 22 . Семейно-брачный аспект любви здесь уже и вовсе исчезал, подобно тому как он отсутствует в увлечениях Райского, переходящего лишь от одной влюбленности (в Наташу,
Софью Беловодову, Марфеньку, затем Веру) к другой.
Это обстоятельство и объясняет резкую до сарказма критику
соловьевско-бердяевской концепции любви у С. Булгакова и его
последователей. Людей, которые «признают влюбленность или
16
17
18
19
20
21
22
Соловьев Вл. Смысл любви//Русский Эрос... С. 32.
Т а м же. С. 50.
Там же. С. 46.
Бердяев Н. А. Метафизика пола и л ю б в и / / Р у с с к и й Эрос... С. 260.
Там же. С. 252.
Там же. С. 267.
Гиппиус 3. Н. Влюбленность//Русский Эрос... С. 179.
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
„духовную брачность", но гнушаются браком, и особенно деторождением» 2 , Булгаков именует существами «третьего пола»,
идеологами «воинствующего донжуанства и духовного „гетериз
ма"» и причисляет их к натурам, психофизический склад которых
отличается «нарушением духовного и эротического равновесие
и ослаблением одних жизненных функций при гипертрофированном развитии других»" 4 . «Исчерпывающей нормой отношения
полов,— заявляет философ,— не может быть одна влюбленносп
жениха и невесты, соединенная с отрицанием брака...» 20 , «полный образ человека есть мужчина и женщина в соединении, в духовно-телесном браке» 26 . «В деторождении, и только з д е с ь , продолжает эту точку зрения Анатолий Жураковский,— челове]
является создателем жизни. Он созидает здесь не культуру, »
дифференцированные ценности, но действительную жизнь, действительное бытие»"'.
Вернемся к центральной героине «Обрыва».
Уже Илье Обломову женщина «всегда грезилась... как же
и никогда— как любовница» (IV, 209). Так и для Веры истин,
любви — это супружество и материнство (отцовство). Вот Мар]
Волохов иронизирует над идеей Райского, «что женщины созданы для какой-то высшей цели...». Вера отвечает: «Для семьи созданы они прежде всего. Не ангелы, пусть так — но не звери!;
(VI, 260).
В отличие от Райского, в своей основе неоплатоника и липл
затем христианина, Вера — христианка вполне. Райский — чело
век по преимуществу эстетический, Вера — этический. Для Райского истина (любви, женщины) возможна лишь в форме красо>
ты, которую он ищет повсюду, страдая от безобразия и остава
я с ь равнодушным к некрасивому. Вере она ведома в «вечно!
правде» (IV, 183) Христа, любящего и несовершенных, заблудших и падших, расслабленных и прокаженных. Райский, к;
«идолу» (V, 13), поклоняется прекрасной одухотворенно-живой
статуе; Вера в поиске опоры своему разумению любви, склон»
ется перед ликом Спасителя. Райский, разочаровываясь, мучается сам, Вера страдает и за Марка Волохова, так как не отказы
вает в потенциальном божественном начале и самому идеолог;
позитивизма и атеизма.
Героиня «Обрыва» убеждена (и отсюда второе значение е1
имени), что подлинная любовь требует веры, крепка верой, пото
му что, как отмечает Вл. Соловьев, «признавать безусловное значение за данным лицом или верить в него (без чего невозможна
истинная любовь) я могу, только утверждая его в Боге, следовав
Булгаков С. Я. Свет н е в е ч е р н и й / / Р у с с к и й Эрос... С. 312.
1А
26 Т
25
М
ЖЕ
-
С.
313.
309.
Т а м ж е -. Сс - 313.
ЖЕ
Жураковский А. Е. Т а й н а любви и таинство б р а к а / / Р у с с к и й Эрос... С. 33
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
•льно, веря в Бога» 2 8 . Она знает также, что любовь должна быть
исполнена долга — не в смысле только дополнения личного счастья общественными обязанностями человека, но прежде всего
как нравственной обязанности любящих «за отданные друг другу
лучшие годы счастья платить взаимно остальную жизнь» (VI,
У)1). Наконец, Вера как христианка видит в любви таинство, ибо
брачная любовь, согласно позднейшей мысли С. Троицкого,
объективно соединяет нас с Богом, который и сам есть любовь» 29 . Это таинство начально реализуется уже в обряде церковного венчания.
Несовместимо-полярные отношения к браку, семье и венчанию, а т а к ж е любовному долгу, отличающие, с одной стороны,
Веру и, с другой — Марка Волохова, окажутся главной преградой между этими героями «Обрыва», как и основной причиной
душевной драмы Веры. Ведь не сама страсть, испытанная Верой,
угнетает ее, но тот мучительный для этой женщины факт, что ее
слияние с мужчиной во плоти произошло до и вне их духовнонравственного, вообще целостного единения, т. е. вне богочелоЕ;еческого начала любви. Иного исхода воссозданная в «Обрыве»
любовная коллизия, впрочем, иметь и не могла. Ведь, как верно
заметит потом Петр Успенский, «ни в чем так резко не проявляется различие глубокого „оккультного" понимания ж и з н и и поверхностного „позитивного", как в вопросе о любви» 30 .
Сказанного, думается, достаточно, чтобы считать Веру, в отличие от Райского, предшественницей не столько соловьевского,
сколько булгаковского воззрения на отношения полов, ориентированного не на античную теорию Эроса, а на собственно христианские источники. При этом в «диалоге» Вериного любовного
идеала с аналогичной нормой Райского верх берет первый, что
признает и сам Райский. Если ранее он считал возможным для
себя просвещать и наставлять Веру в деле чувства, то в конце
романа он, пораженный обликом этой, уже искушенной страданием женщины, не гордой, как ранее, но кроткой, сам учится у
нее какому-то высшему знанию. «Его,— говорит романист,—
опять охватила красота сестры,— не прежняя, с бархатным, гордым и горячим взглядом, с мерцанием «ночи»... <С...> Т о м н а я
печаль, глубокая усталость смотрела теперь из глаз. Горячие,
живые тоны в лице заменились прозрачной бледностью. В улыбке не было гордости, нетерпеливых, едва сдерживаемых молодых
сил. Кроткость и грусть покоились на ее лице, и вся стройная
фигура ее была полна задумчивой, нежной грации...» (VI, 368—
369).
Пробудившаяся от «девического сна», ставшая женщиной,
'8
23
Соловьев Вл. Смысл любви//Русский Эрос... С. 60.
Троицкий С. В. Христианская философия брака//Русский Эрос... С. 385.
Успенский П. Д. Искусство и любовь//Русский Эрос... С. 222.
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вера показалась Райскому пленительной ожившей статуей. Теперь она — Мадонна. «О какая красота!» — восклицает герой,
приходя к выводу, что эту Веру невозможно адекватно воспроизвести в рамках только изобразительных искусств («Здесь сам
Грез положил бы кисть».— VI, 371), тут необходимы универсальные возможности художественного слова. И Райский задумы
вает роман «Вера».
Итак, христианская любовь Веры в «Обрыве» выше артистического (эстетического) идеала Райского. Значит ли это, что отношения между двумя этими гончаровскими нормами столь ж
антагонистичны, как впоследствии двух русских философских
концепций любви и семьи? Нет. Вера не случайно называет Райского в конце романа братом, впервые говоря ему «ты»
(«— Врат, что с тобой? ты несчастлив! — сказала она, положив;
ему руку на плечо...».— VI, 292). Дело в том, что и в эстетиче
ской по преимуществу натуре Райского не исчезает христианин;
И этот поклонник красоты способен, как он и доказывает в слу
чае с Верой после ее «падения», к «состраданию, самоотверже
нию», милосердию, жалости и участию (VI, 292). И Райский, та
ким образом, не чужд тому «христианскому пониманию любв
как сагназ'а» и , к которому восходила любовная филосо
ф и я П. Флоренского, С. Булгакова и их последователей. Но «
Вера, со своей стороны, отнюдь не враждебна артистически-пла
тонической норме Райского. Больше того — она, эта норма, жи
вет в Вере, так как героиня остается и прекрасной статуей, а н*
только «духом» (VI, 113), с которым она так часто сравнивает
ся,— пусть эта грань облика Веры в ее итоговом образе Мадон
ны и не основная.
Говоря о названных выше основных тенденциях русской ф
лософии любви, В. Шестаков замечает: «Было бы логичны
предположить, что оба эти направления должны были хотя б"
по закону притяжения и отталкивания как-то сойтись друг
другом, создать какой-то новый философский синтез. Только
последних работах Н. Бердяева мы находим попытку к этол
синтезу, желание соединить любовь-Эрос с каритативной люб
вью, любовью-состраданием» 32 . Задолго до Бердяева попытку т
кого синтеза и, как мы могли убедиться, вполне успешную, пре
принял творец «Обыкновенной истории», «Обломова» и «Обр
ва». Она могла состояться потому, что синтезирующий п а ф
и метод были вообще в основе мировосприятия Гончарова, в
девшего прогресс не в отрицании и разрушении настоящим кул
турных достижений предшествующих эпох, но в его способное
интегрировать и таким образом наследовать все жизнеспособн
идеи и ценности, созданные за столетия.
31 Шестаков
В. П. Вступительная статья к сб.: «Русский Эрос, или Фил
софия любви в России»//Русский Эрос... С. 17.
32 Т а м
же.
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гончаров сам был в той же мере христианином, как и артистической натурой. В его концепции отношения полов поэтому
плодотворно преломились в итоговом синтетическом качестве соломоновская «Песнь песней» и платоновский идеализм, «чувственно-эротический культ Девы Марии у средневековых мужчин
и такой же культ Христа у средневековых женщин» 3 3 и поклонение Прекрасной Даме, донжуанство в его чувственной трактовке
и в свете идеи Вечно Женственного, начала эстетические и этические — словом, фактически те же основные идеи и источники,
на которые впоследствии ссылались и русские философы любви.
Наряду с романами Тургенева, Л. Толстого, Достоевского, а в
чем-то и полнее их, богатейшим источником для истинного понимания и исполнения дела любви стала и сама гончаровская
«трилогия».
Она открывает нам любовь прежде всего как могучую онтологическую силу, «снимающую» и гармонизирующую противоречия между реальной и идеальной, относительной и абсолютной,
земной и горней гранями и сферами бытия, между индивидом
и вселенной. В этом своем назначении любовь сродни религии,
искусству и универсальной философско-диалектической системе,
в свою очередь, высоко ценимых современниками Гончарова. Но
в отличии от этих последних форм духовной деятельности человека, устраняющих дисгармонию жизни только в воображении
и умозрении в этом смысле иллюзорным способом, любовь способна решать эту задачу и в социально-бытовой сфере человека,
т. е. и практически. Ведь ее высший итог — брак, являющийся
и социальным институтом. Исполненный любви брак одухотворяет и универсализирует семью, преображая ее в семью-мир
(Л. Толстой), семью-храм (В. В. Розанов), семью -микрокосм.
В качестве основной общественной ячейки такая семья гуманизирует затем и все общество. Так открывался выход к преодолению, в частности, той антиномии между устремлениями развитой
личности (счастьем) и потребностями массы народа (долгом),
которая трагически окрасила творчество И. С. Тургенева и его
концепцию любви.
Примером подобной семьи задумывался у Гончарова союз
Ольги Ильинской и Штольца, а затем, по всей вероятности, Веры
и Тушина. Ни тот, ни другой замысел, однако, не состоялся. Вера не выйдет замуж за Тушина, быть может, и потому, что никогда не была страстно увлечена им; семейное же счастье Штольца и Ольги не может удовлетворить нас, так как мы не видим
его всеобъемлющих гуманизирующих результатов. По мере творческого углубления в поставленную задачу Гончаров, в свой черед, все более убеждался в трагичном жизненном (следовательно, и литературном) уделе его любовного идеала вследствие как
33
Бердяев Н. А. Метафизика пола и л ю б в и / / Р у с с к и й Эрос... С. 241.
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
враждебности к нему современного общества, так и несовершенства и слабости самого человека. То есть по тем же причинам^
которыми поясняли затем драматизм любви Вл. Соловьев^
Н. Бердяев, С. Булгаков и другие русские философы, в этом пун]
кте значительно сближающиеся между собой.
|
Гончаровская концепция любви — одна из тех «капиталы
ных» и заветных идей писателя, а также аспектов его наследия]
на изучение которых «социальный заказ» многие десятилети)
отсутствовал. Да и сама любовь в послеоктябрьской России был)
отдана на произвол стихии и изначальных инстинктов. Проблема
властно проходящая через каждую судьбу и каждую семью, за
гонялась на задворки общественного быта, ханжески оскопля
лась в искусстве, литературе, замалчивалась в науке. Только сей
час стало возможным переиздание и издание на родине и цити
руемых в настоящей статье русских теоретиков пола, хронолог
чески совпавших, заметим, а в ряде случаев и опередивших
переворот в научной и практической сексологии, который
Западе связан с трудами Зигмунда Фрейда. Так было угодно т
му режиму и порядку, которые предпочитали и в современное
и в истории отыскивать и акцентировать не любовь, но разъе
нение, раздор и вражду. И наш, историков литературы, долг сд
лать все необходимое, чтобы преодолеть эту «традицию», пом
гая, в частности, читателям и почитателям Гончарова в пол*
мере осознать тот огромный вклад, который творец «Обры
внес в решение одного из первичных и основополагающих от
шений человека.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Печальная летопись»
(«НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ»)
Обращенная в первую очередь к будущему историку русской
литературы, эта автобиографическая повесть создателя знаменной романической «трилогии», датированная 1875—1876, частично 1878—1879 годами, остается и поныне — во всяком случае
г- ее полном объеме — практически неизвестной широкому читателю. Между тем «Необыкновенная история» Гончарова — а
печь именно о ней — исполнена живейшего и разнообразного
интереса далеко не только для специалистов. Примыкающая по
сноему жанру к известным литературным воспоминаниям И. И.
Панаева, А. А. Григорьева, И. С. Тургенева, А. Я. Панаевой (Головачевой), Д. В. Григоровича, она вместе с тем значительно
обогащает наши представления об идейно-творческих взаимосвязях крупнейшихх русских писателей 40—70-х годов XIX века, их повседневном быте, отношениях с властью и положении
в обществе. Обширный, большей частью уникальный материал
дает она для понимания Гончарова-художника: его гражданской
и литературно-эстетической позиций, творческой лаборатории, а
г ,кже замыслов и истории создания крупнейших произведений,
в особенности романа «Обрыв». Исповедальная по своему пафосу и тону гончаровская «летопись», наконец, позволяет нам в известной мере проникнуть и в ту сокровенную личность шестидесятилетнего писателя, психофизическое и нравственное состояние
которого было известно лишь его ближайшим друзьям.
В своей сюжетной основе «Необыкновенная история» посвяЩена, впрочем, не многим событиям из жизни автора, а всего
о л кому, хотя по своим последствиям и самому драматическому — творческому конфликту Гончарова с И. С. Тургеневым,
произошедшему почти за двадцать лет до рассказа о нем. Помимо гончаровской «летописи» его фактическая сторона запечатлев дневниковой записи А. В. Никитенко , свидетельст8 с П. В. Анненкова 2 , воспоминаниях Л. Н. Майкова, а также в
частично сохранившейся переписке самих участников.
1 См.:
Никитенко А. В. Дневник. Т. 1—3. М„ 1955—1956. Запись от 29 марта
'Ь:>9 г., а также кн.: И. А. Гончаров в воспоминаниях современников. М., 1969.
с
116—118.
См.: Анненков П. В. Литературные воспоминания. СПб., 1909. С. 491—556.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
...Впервые Гончаров, в то время переводчик министерства фи
нансов, видимо, встретился с недавним студентом Тургеневы
в петербургском доме-салоне Майковых, посещаемым широки
кругом столичных писателей и журналистов. В конце 1846 и
в самом начале следующего года знакомство двух будущих рома
нистов закрепилось на квартире В. Г. Белинского, в кружок кото
рого Гончаров вошел уже автором «Обыкновенной истории»
а после возвращения Тургенева в 1850 году из-за границы раз
вилось в постоянные отношения людей, объединенных равно
любовью к литературному труду.
Ценя в Тургеневе «очень тонкого критика», Гончаров повер
ет ему «план и подробности» своего «Обломова», уходя же в о
тябре 1852 года в кругосветное плавание на фрегате «Паллада
берет с собой только что вышедшие «Записки охотника».
Вернувшись в феврале 1855 года в Петербург, Гончаров,
свидетельству П. В. Анненкова, «прочел некоторую часть и з г '
товленного им романа «Обрыв» Тургеневу и рассказал ему с
держание этого произведения» 3 .
Под большим впечатлением от услышанного Тургенев с это
момента неоднократно напоминает Гончарову о необходимое
завершения его работы. «...Впрочем,— обращается он к нему
1856 году из Спасского,— я думаю про себя (и утешаюсь эти
что, несмотря на пребывание в Петербурге и занятия по ценсу
Вы все-таки найдете время втихомолку продолжить Ваш р о м ,
т. е. кончить наконец «Обломова» и приступить к другол
< — > . До сих пор мне памятен один обед в Петербурге, у ме
на квартире, на котором Вы мне с Дудышкиным рассказали р'
ные подробности из Вашего романа. Грешно Вам будет зар^
все это!..»4 Называя в следующем письме из Парижа творчес"
молчание Гончарова чуть ли не общественным бедствием («са1агш1ё риЬН§ие»), Тургенев добавляет: «...не хочу и дума
чтобы Вы положили свое золотое перо на полку... < . . . > Я бу
приставать с восклицаниями: «„Обломова"! и 2-ой (художе
венный) роман!», пока Вы кончите их, хотя бы из желания от
латься от меня,— право, Вы увидите» 5 .
В свою очередь и Гончаров не затруднится в 1857 году пр_
лать путь из немецкого курорта Мариенбада в Париж лишь с
целью, чтобы услышать мнение Тургенева о только что зак
ченном «Обломове» (слушателями романа были также В. П.
кин и А. А. Фет). И, должно сказать, отзыв Тургенева был
пристрастен и точен: есть «длинноты», но в целом новое про№
дение Гончарова — «вещь капитальная»6:
Т а м же. С. 520.
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. В 30 т. Изд. 2-е. Т. 3. М., 1
С.
110.
Т а м же. С. 147—148.
Т а м же. С. 256.
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Спустя год нормальные творческие связи двух замечательных
художников были, однако, резко и по существу навсегда прерваны. Прослушав в изустном чтении автора рукопись «Дворянского
гнезда», Гончаров пришел к мысли, что тургеневская повесть
есть ничто иное, как «слепок» с его романа «Обрыв». В итоге последовавших объяснений Тургенев, по сообщению Л. Н. Майкова,
не только согласился с соответствующей претензией Гончарова,
«но и решился исключить из своего романа одно место, слишком
живо напоминавшее одну из сцен в будущем романе Гончарова» 7 . Имеется в виду объяснение Лизы Калитиной с Марфой Тимофеевной, сходное со встречей «бабушки» (Татьяны Марковны
Бережковой) и Веры после ее «падения».
Изъятие сцены, а также признание Тургенева в его «впечатлительности», хотя и не сознательной, а, может быть, невольной»8, не рассеяло, но лишь укрепило подозрение Гончарова, дав
ему основание в письмах к Тургеневу от 28 марта 1859 года фактически обвинить автора «Дворянского гнезда» в присвоении чужих мыслей и заметить: «...я знаю, что внутренне Вы совершенно
согласны со мной» 9 . Ответ Тургенева (от 7 апреля 1859 года)
если и не успокоил, то, очевидно, обезоружил Гончарова готовностью его корреспондента принять негативные суждения как
о «Дворянском гнезде», так и об эпической способности его автора в целом. «Скажу без ложного смирения,— писал Тургенев,— что я совершенно согласен с тем, что говорил «учитель»
о моем « Д < в о р я н с к о м > г < н е з д е > » . Но что прикажите мне
делать? Не могу же я повторять «Записки охотника» ас! т й п к и т
(до бесконечности.— лат.— В. Н.). А бросить писать не хочется.
Остается сочинять такие повести, в которых, не претендуя ни на
целость и крепость характеров, ни на глубокое и всестороннее
проникновение в жизнь, я бы мог высказать, что мне приходит
в голову» 10 .
Напряженность отношений была временно приглушена.
30 апреля 1959 года Гончаров участвует в прощальном обеде,
устроенном в связи с отъездом Тургенева за границу. «...Проводили,— сообщает он Анненкову,— и Тургенева, этого милого,
всеобщего изменника и баловня. < • » > Мы с ним как будто немного кое о чем с живостью поспорили, потом перестали спорить,
поговорили покойно и расстались...»".
Новую пищу затихшему было конфликту дал выход в свет
Романа Тургенева «Накануне» (1860). Прочитав из него «всего
и
' Майков Л. И. Ссора между И. А. Гончаровым и И. С. Тургеневым в 1859
1860 г о д а х . / / Р у с с к а я старина, 1900, № 1. С. 12.
8 Там
же. С. 18.
9 Гончаров
И. А. Собр. соч. В 8 т. М., 1977—1980. Т. 8. С. 258.
10 Тургенев
И. С. Полн. собр. соч. и писем. Т. 4. Письма. М., 1987. С. 36.
" Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 8. С. 274—275.
^ Романы И.А. Гончарова
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
страниц сорок», Гончаров тем не менее сделал вывод о непосред-!
ственной связи и этого произведения с мотивами его «Обрыва»!
в особенности с воплощаемой в фигуре Бориса Райского и д е е й
художественной («артистической») натуры. Последовали новые
письма к Тургеневу, намекающие или прямо упрекающие а д р е с а !
та в очередных заимствованиях. Вслед за ними, сообщает Анне™
ков, «стали распространяться и расти в Петербурге слухи, ч т я
оба романа Тургенева суть не более как плагиат неизданной пси
вести Ивана Александровича Гончарова»' 2 . Открытое обвинение
Тургеневу, при этом в оскорбительной для последнего форме вьм
сказал под влиянием раздражения и Гончаров, слова которогв
были прилюдно переданы автору «Накануне» С. С. Дудышкиныщ
Тургенев потребовал объяснения в присутствии третьих лиц, а Я
случае отказа Гончарова указывал и на «другие меры», т. е. ня
возможность дуэли. Не исключая со своей стороны п о е д и н к е
Гончаров принял предложение о третейском суде, который и сЛ
стоялся 29 марта 1860 года. В качестве «экспертов» в ы с т у п м
ли П. В. Анненков, А. В. Дружинин, С. С. Дудышкин, а т а к л и
приглашенный Гончаровым А. В. Никитенко. «Сегодня, в час пЛ
полудни,— записывал он в тот же день,— происходило это з н а
менитое объяснение. Тургенев был, видимо, взволнован, о д н а ш
весьма ясно, просто и без малейших порывов гнева, хотя и щ
без прискорбия, изложил весь ход дела, на что Гончаров о т в е ч Д
как-то смутно и неудовлетворительно. Приводимые им м е с я
сходства в повести «Накануне» и в своей программе мало у б е я
дали в его пользу, так что победа явно склонилась на с т о р о и
Тургенева, и оказалось, что Гончаров был увлечен, как он са
выразился, своим мнительным характером и преувеличил вещИ
Затем Тургенев объявил, что всякие дружественные отношенш
между ними и г. Гончаровым отныне прекращены, и удалился
Самое важное, что мы боялись, это были слова Гончарова, п е р е
данные Дудышкиным; но как Гончаров признал их сам за неш
пые и сказанные без намерения и не в том смысле, какой м о ж я
в них видеть, ради одной шутки, впрочем, по его собственней
признанию, неделикатной и грубой, а Дудышкин выразился, чЯ
он не был уполномочен сказавшим их передать Тургеневу, то ш
торжественно провозгласили слова эти как бы не существовав
шими, чем самый важный са$и8 ЬеШ (повод к раздорам.— лат Л
В. Н.) был отстранен» 13 .
•
По крайней мере внешнее примирение Тургенева и Гончарова
состоялось спустя четыре года на похоронах критика и беллетриста А. В. Дружинина. Возобновилась переписка, продолжавшаяся до лета 1868 года, но утратившая былую доверительность.
С этого времени писатели уже встречались лишь случайно, хотя
и продолжали внимательно следить за творчеством друг друга.
Не прекратились с изданием в 1869 году романа «Обрыв» и
нравственные муки Гончарова. Писатель по-прежнему уверен в
том, что стал жертвой литературного плагиата со стороны, как
думалось ему, малоспособного к эпической форме романа, но
литературно ловкого и удачливого соперника. И отныне терзается опасением, что неосведомленный читатель заподозрит его
самого в следовании за Тургеневым, усомнится в его творческой
самобытности. А ведь романист и без того отказался в окончательной редакции «Обрыва» от таких важных для автора мотивов его первоначального замысла, как «история предков» Райского, «всходы новой жизни на развалинах старой», сибирская
«развязка» линии Вера — Марк Волохов («Вера, увлекшись Волоховым, уехала с ним в Сибирь» 15 ), напоминавших сходные
фрагменты в «Дворянском гнезде» (родословная Лаврецкого и
эпилог произведения) и «Накануне» (отъезд Елены Стаховой с
Инсаровым в Болгарию). То же опасение побудило писателя,
в частности, сопроводить незадолго до своей смерти черновики
«Обрыва» следующим пояснением: «Рукопись представляет материал д л я романа, который при напечатании в 1869 году в «Вестнике Европы» — назван «Обрывом». Прежде я называл его
просто Художником Райским и рассказывал содержание всем
и каждому из приятелей литераторов, еще в пятидесятых годах,
всего более Тургеневу, которому в 1855 году, в скором времени
по возвращении моем из кругосветного путешествия, подробно
пересказал в несколько приемов все подробности, передавал сцены, характеры, так как он более всех сочувствовал, по своей впечатлительности и чуткой восприимчивости в искусстве,— моему
труду, предсказывая ему успех. 1887 г. И. Гончаров» 16 .
*
*
*
Долгое время конфликт двух замечательных романистов объяснялся психологическими и даже патологическими особенностями личности Гончарова. Указывали на обостренное авторское
Выслушав вердикт суда, Тургенев, свидетельствовал т а к * самолюбие писателя и свойственные ему «подозрительность и
Анненков, заявил, что, увидев теперь, «какие опасные п о с л е д в Мнительность», преобразившиеся с годами в «страшную бовия могут являться из приятельского обмена мыслей», он с ч н щ
ет необходимым навсегда прекратить всякие дружеские отноИИ
15 Гончаров
И. А. Необыкновенная история//Гончаров И. А. Собр. соч. В. 8 т.
ния с Гончаровым 14 .
Ц г - 7. С. 356. В дальнейшем ссылки на это издание «Необыкновенной истории»
12
13
14
Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 442.
И. А. Гончаров в воспоминаниях современников. С. 117—118.
Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 521.
82
1
Я
Щ
; ' а | | ь| в тексте,
16 И.
с указанием страницы.
А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского
Пг., 1923. С. 33.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лезнь», достойную «сострадания к охваченному ею человеку» 17 ,
«Необычайно дорожа,— замечал, например, Б. М. Энгельгардт,— своим местом в литературе, он (Гончаров.-—В. Н.) постоянно боялся за него; для мнительности, подозрительности и
крайней чувствительности здесь было где разыграться...» 18 . Тот
же автор, правда, допускал возникновение у Тургенева «под влиянием гончаровских рассказов и чтения» отдельных творчески»
аналогий с персонажами «Обрыва». «Несомненно,— говорит]
он,— что в связи с толками Гончарова о Райском Тургенев за-|
интересовался психологией художника и ввел Шубина в «Нака-1
ну не» как представителя искусства среди поклонников Елены» 19]
В последних публикациях на тему конфликта 2 0 ответствен']
ность за его возникновение и углубление возлагается на негатив]
ные нравственные качества Тургенева. Такие черты тургеневско|
го характера и бытового поведения, как склонность к рисовке]
позе и фразе, необязательность вместе с умением пользоваться
услугами других, страстишка к эпиграммам на достойных людей
и непостоянство в отзывах даже о приятелях, действительно, за!
фиксированы многими мемуаристами — от Авдотьи Панаевой д|
наиболее близкого к писателю Павла Анненкова. В разные годы
они привели к серьезным ссорам Тургенева с Н. А. Добролюбов
вым, Ф. М. Достоевским, А. А. Фетом, едва не к поединку, а з а |
тем к многолетнему разрыву с Л. Н. Толстым. Не способствовав
ли они, конечно, устранению и гончаровских подозрений. Н|
явились ли названные качества Тургенева основной причиной за!
нимающего нас события? Как, впрочем, и подозрительность Г он!
чарова, разыгравшаяся, кстати сказать, не до, но вследствие пн
сательского столкновения?
1
На наш взгляд, нет. Дело в том, что при всей его н е о б ы ч н а
сти конфликт между Гончаровым и Тургеневым был с к о р я
предрешен, чем случаен. Потому что и коренился не в тех и л |
иных личностных свойствах его участников, а в насущной т в о я
ческой задаче, объективно поставленной перед ними развитиеД
русской литературы. Задача эта — создание романа, который о*
вечал бы своеобразию русской действительности 50-х годов и дщ
ховно-эстетическим потребностям развитого современника,
щ
Как всякое в значительной степени закономерное я в л е н н
гончаровско-тургеневское столкновение имело, помимо своей тлщ
тории, и предысторию. Обратимся к ней.
Щ
17 Ляцкий
Е. А. Очерки жизни и творчества Гончарова. Гончаров и Т у р г »
нев//Современник, 1912, № 2. С. 188.
•
18 И.
А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам П у ш к и н !
ского дома. С. 16.
19 Там
же. С. 20.
20 См.:
Лощиц Ю. Гончаров. М., Ж З Л , 1977 (глава «Не сотвори себе врага»!
Демиховская О. А. И. А. Гончаров и И. С. Тургенев//Гончаров И. А. Новые М1
териалы. Ульяновск, 1976.
'
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Еще с 1855 года я стал замечать какое-то усиленное внимание ко мне со стороны Тургенева» (С. 355),— сообщает автор
«Необыкновенной истории», и у нас нет основания усомниться
в сказанном. Убеждает названное время. Именно с этого момента, ознаменованного началом широкого общественного подъема
и ломкой патриархально-сословных общественных связей, русской литературой овладевает поистине романоцентрический пафос. Современную форму отечественного романа ищут Д. В.
Григорович, А. Ф. Писемский, С. Т. Аксаков. Первый в своих
«Проселочных дорогах», «Рыбаках» и «Переселенцах» обращается для этого к народной жизни, проблемно и сюжетно расширяя собственную же крестьянскую повесть 40-х годов («Деревня», «Антон Горемыка»). Считая главной особенностью новой
эпохи «направление практическое» («...составить себе карьеру,
устроить себя комфортабельнее, обеспечить будущность свою и
потомства — вот божки, которым поклоняются герои нашего
времени» 2 '), Писемский создает в «Тысяче душ» образ честолюбца, ценою сделок с совестью пробивающего себе дорогу в
верхние сферы общества. Известный ранее замечательными картинами русской природы («Записки об уженье рыбы», «Записки
ружейного охотника Оренбургской губернии»), С. Т. Аксаков издает в 1856 году свою знаменитую «Семейную хронику» — произведение в той же мере автобиографическое, как и типическое.
Напряженный поиск актуальной романной структуры ведет
после публикации «Записок охотника» (1852) и Тургенев. В течение нескольких лет он заново перечитывает «Евгения Онегина» и прозу Пушкина, беллетристов 40-х годов (А. В. Дружинина, М. В. Авдеева), в высшей степени внимательно изучает сохранившиеся главы второго тома «Мертвых душ». И приходит
к убеждению: новый русский романист явится не из числа прямых продолжателей предшественников, не исключая и Гоголя.
Ведь «в том, что он (Гоголь.—В. Н.) свои «Мертвые души» назвал поэмой, а не романом,— лежит глубокий смысл. «Мертвые
души» — действительно поэма, пожалуй, эпическая, а мы говорим о романах» 22 .
Восхищенный «настоящим тоном и стилем», а т а к ж е «ясностью и простотой» хроники Аксакова, Тургенев поначалу готов
увидеть «задатки будущего русского романа» 2 3 именно в ней. Однако вскоре это впечатление исчезает: «„Семейная хроника",—
констатирует Тургенев,— вещь положительно эпическая...» 24 .
Скептически расценивает он и жанровые возможности романов
Григоровича и Писемского. «Кстати, скажите мне,— обращается
21
22
23
24
Писемский А. Ф. Письма. М, 1936. С. 77—78.
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Т. 4. С. 478.
Т а м же. Т. 3. С. 79, 172.
Т а м же. С. 98.
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тургенев к Анненкову,— отчего при всех достоинствах «Рыбаков» < . . . > мне очень было скучно их читать < . . . > и отчего мне
гораздо более понравился легкий и беглый рассказ Толстого
«Набег»...» 25 . И сам же поясняет: «Эпоха литературы русской,
к которой он (Григорович.— В. Н.) относится по своему таланту — уже прошла — а истории нет никакого дела, что человек
еще свеж и только что сложился и вошел в силу — если он ей
более не нужен. Мастерства в «Рыбаках» много — а впечатление '
они производят — как бы выразиться — какое-то старое» 26 .
Признание «замечательного таланта» в авторе «Тюфяка», «Богатого жениха» не мешает Тургеневу заметить в связи, например,
со второй частью повести Писемского «М-г Батманов» (1852):
«Ну этот Писемский! Может он начать гладью, а кончить гадью...» 27 . Эти и подобные им оценки двух плодовитых прозаиков
50-х годов объяснимы лишь одним: в произведениях ни первого,
ни второго по существу не оставалось места для современной,
порожденной кризисной эпохой сословно-неограниченной личности, которая или отсутствовала (у Григоровича) или же неправомерно снижалась, а то и дискредитировалась (у Писемского) . Оба эти отношения к «праву личности» в жизни и в литературе, за которое Тургенев, по его словам из письма к С. Т. Аксакову, «сражался до сих пор и будет сражаться до конца» 28 , были,
однако, для будущего автора «Дворянского гнезда», «Отцов и де-:
тей» решительно неприемлемы.
Можно бы, казалось, поучиться у нынешних романистов Запада — популярных и в России Ж о р ж Санд, Чарльза Диккенса.
И Тургенев, конечно, делает это, справедливо полагая в то же
время, что если сандовский и диккенсовский романы, с их по,
преимуществу социальными коллизиями в русской литературе и
«примутся», то не ранее того, как разовьются соответствующие
«стихии нашей общественной жизни» 2 9 . Впрочем, самобытное
преломление некоторых мотивов «Жака» (1834) и «Ораса»
(1841 —1842) Ж о р ж Санд все же состоялось в «Рудине». Показательно тем не менее, что законченный в августе 1855 года о
именуется Тургеневым в это время не романом, но лишь «большой повестью» 30 .
В чем же тайна нового русского романа? По разным причи
нам на этот вопрос не могли пока ответить ни Ф. М. Достоевс
кий, ни Л. Н. Толстой. Похоже, что разгадать ее Тургеневу пред
стояло в одиночку. Или — совместно с тем из современных рус
ских прозаиков, который не только в свой черед стоял пере
25
26
27
28
29
30
Там
Там
Там
Там
Там
Там
же.
же.
же.
же.
же.
же.
Т.
С.
С.
Т.
Т.
Т.
2. С.
225.
157.
3. С.
4. С.
3. С.
221.
98.
478.
56.
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
названной творческой задачей, но и имел уже первый опыт ее
признанного и весьма перспективного литературно-художественного разрешения. Именно — с автором «Обыкновенной истории»
(1847).
По свидетельству Белинского, этот первый роман Гончарова
имел успех в той же мере «неслыханный», как и единодушный 31 .
«Одобрительные слова» о нем высказал автору еще в конце 40-х
годов и Тургенев. И можно не сомневаться в их искренности и
серьезности. Проницательный критик, Тургенев не мог не заметить принципиальной новизны этого произведения. «Обыкновенная история» наследовала крупнейшие завоевания прозы Пушкина, Лермонтова, Гоголя, но не повторяла ее. Она положительно преодолевала жанровый синкретизм «Евгения Онегина»,
«Героя нашего времени» и «Мертвых душ», в которых романное
начало было еще нерасторжимо с поэмным, драматургическим
или эпическим и только постепенно прорастало сквозь них. Один
из первых собственно романов в русской реалистической литературе, «Обыкновенная история» охватывала современную действительность в совокупности интересов развитой индивидуальности и насущных требований общества, ценностей вечных и временных, «поэтических» и «прозаических». Вполне национальной
и современной была она и по своей форме, в основе которой лежали философски обогащенная русская любовная повесть и одухотворенные интегрирующими
мотивами
нравописательные
очерки. Не вызывала, наконец, сомнений и подлинная художественность произведения, превосходящего в качестве явления
искусства синхронный ему роман А. И. Герцена «Кто виноват?»
и не уступающего знаменитым «Бедным людям» Ф. М. Достоевского. Думается, чем глубже вникал Тургенев в своих романных
поисках в поэтику «Обыкновенной истории», тем яснее становилась ему сближающая его с Гончаровым эстетическая «однород« 49
ность стремлении» .
Она-то и превращает начальное светское знакомство писателей — нет, не в личную приязнь и дружбу, которым, кроме несходства характеров, мешало различие в материальном положении, условиях труда и образах жизни (Тургенев был независим
и свободен, Гончаров десятилетиями тянул тяготившую его чиновничью лямку), но в контакт творческий и, отметим сразу,
взаимополезный.
«Он (Тургенев.— В. Н.),— вспоминал Гончаров,— искал часто бесед со мной, казалось, дорожил моими мнениями, прислушивался внимательно к моему разговору» (с. 355). И, надо сказать, было, к чему прислушаться. Планы очередных гончаровсБелинский В. Г. Поли. собр. соч. В. 13 т. М., 1953—1959. Т. 12. С. 352.
И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского
Дома. С. 42.
31
32
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
ких романов предусматривали намного более обширные и обстоятельные, чем в «Обыкновенной истории», изображения русского
провинциально-деревенского быта и нравов. В то же время
«главная задача» (Гончаров) и «Обломова» и «Обрыва» заключалась для писателя в их «психологической стороне», т. е. воспроизведении нравственных и духовно-эстетических потребностей
и коллизий развитого современника. Вопрос о том, как органично соединить в задуманных произведениях их «внутренний» и
«внешний», в своей основе описательный уровни, оказывается
центральной проблемой становящейся романной формы. В «Обрыве» она будет вынесена даже на его страницы, станет предметом раздумий центрального героя, преображая «любимое детище» Гончарова в акт самопознания создаваемого жанра. По существу с той же узловой структурной проблемой столкнулся, не
сумев тогда разрешить ее, в своих «Двух поколениях» (1852—
1855) и Тургенев. Отдав этой первой в его творчестве попытке
романа много времени и сил, он в конечном счете был вынужден
признать ее несостоявшейся. Тем больший интерес приобретают
для писателя творческие решения Гончарова, объясняя живей-;
шее внимание Тургенева к работе автора «Обломова» и «Обрыва»
и многократные пожелания скорее ее завершить. И если в этом
интересе и есть какие-то корыстные соображения, то это корысть представителя русской литературы, кровно заинтересованного в ее успехах. Иное дело, что Тургенев фактически учите:
у Гончарова, быть может, и не сознавая того.
Творческие встречи с младшим писателем-тезкой в эту пору
впрочем, не менее важны и для Гончарова. И дело тут не в од?
ном критическом чутье Тургенева. В роли опытного критика ш
следнего успешно заменил бы и В. П. Боткин, А. В. Дружини]
П. В. Анненков, к которому, кстати, Гончаров и обратится поел
публикации «Обломова» с просьбой написать о его женских оС
разах. Стоящий совет дал бы опытный Писемский, наконе!
Григорович. Но ведь они скорее даровитые бытописатели, че
художники. А Тургенев — и Гончаров превосходно сознав*
это — художник. Более того, как автор психологической любо]
ной повести («Дневник лишнего человека», «Переписка», «За
тишье», «Яков Пасынков») и особого — опоэтизированного —•
очерка («Записки охотника») он уже к середине 50-х годов распо
лагал жанровыми компонентами, весьма близкими к тем, из кото
рых вырастал и гончаровский роман. Вольно или невольно, н
Гончаров предчувствовал в Тургеневе потенциального и, свер
того, типологически наиболее близкого себе романиста, пуст
и уступающего ему в собственно эпической способности.
Это сознание, видимо, подспудно руководило писателем и
тот день 1855 года, когда, по его словам, он «взял — да
вдруг и открыл ему (Тургеневу.— В. Н.) не только весь план бу
дущего своего романа («Обрыв»), но и пересказал все подроби
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сти, все готовые у меня на клочках программы сцены, детали,
решительно все, все» (с. 356). На Тургенева, говорит мемуарист,
рассказ произвел «громадное впечатление». Однако в тот момент
этот своеобразный «обмен опытом» принес чувство глубокого
удовлетворения и уверенности в избранном пути и Гончарову.
Творческому самоопределению творца «Обрыва» Тургенева прямо или косвенно содействовал, несомненно, и в дальнейшем. Вот
одно свидетельство тому. Завершая в 1857 году свой роман, Гончаров сделал характерное признание: «Меня перестала пугать
мысль, что я слишком прост в речи, что не умею говорить потургеневски...»®3. Действительно, в «Обломове» писатель почти
полностью отказался от повествовательного лиризма, весьма
значительного в «Обыкновенной истории», найдя ему замену в
своеобразном «симфонизме» рассказа, несравненно больше отвечающем поэтике его прозы. Но помог этому, хотя и нечаянно,
именно Тургенев.
Итак, не чей-то злой умысел, но сходное понимание задач,
вставших перед русским романом этого времени, и сродство
жанровых проблем — вот та историко-литературная в ее сущности первопричина, которая закономерно сблизила в середине
50-х годов Тургенева и Гончарова как творческих единоверцев.
И которой, добавим, они в первую же очередь обязаны своим
разрывом спустя три года.
Напомним состояние на перевале 50—60-х годов главного
жанра русской прозы. Практически исчерпал себя роман Григоровича «из простонародного быта», все более принимающий этнографический и идиллистический характер. Как заметил еще в
связи с «Рыбаками» Тургенев, «мужички совсем одолели нас в
литературе. Оно бы ничего; но я начинаю подозревать, что мы,
гак долго возившиеся с ними, все-таки ничего в них не смыслим» 34 . Позднейшие попытки Ф. М. Решетникова продолжить
«народный» роман на материале быта уральских («Горнорабочие», 1866; «Глумовы», 1866—1867) и петербургских рабочих
(«Где лучше?», 1868) страдали помимо этнографизма и натурализмом. Один из ярких образцов русского социально-бытового
романа — «Тысяча душ» Писемского — оказался тем не менее
и вершиной этой формы. Все последующие произведения Писемского в данном роде несравненно слабее. Известную безотрадность картины не меняла и даровитая автобиографическая проза
С. Т. Аксакова («Детские годы Багрова-внука», 1858). Лишь в
перспективе оставалось принципиально новое романическое творчество Достоевского, Толстого, Лескова.
Между тем крупные и оригинальные явления отечественного
Романа не просто назревают — они созданы. Огромный успех со85
I
33
34
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 8. С. 244.
Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем. Т. 2. С. 233.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
путствует «Дворянскому гнезду» (1859); «знамением времени»
(Н. Добролюбов) и вместе с тем «капитальнейшей вещью» невременного интереса и значения (Л. Толстой) современники называют «Обломова» (1859). Созданные в обоих произведениях
жанровые формы превращают их, действительно, в долговременный «капитал» русской художественной прозы. Тут были, разумеется, существенные отличия: в романе Тургенева бросалась в
глаза лирическая одушевленность характеров, зарисовок и сцен;
в гончаровском — обширная и сочная «живопись» различных
«образов жизни» (патриархально-деревенского «сна», столичногородской суеты и т. д.). Но оба романиста воспроизводили современность в совокупности сторон бытовых и бытийных, индивидуально-личных и общественных, настоящего и непреходящего. Становясь во главе русского романного процесса, и Гончаров
и Тургенев обретают равные же права на роль «первенствующей
фигуры в русской литературе» (с. 367) и главы ее нового периода. Но тем самым обрекают себя на неизбежное и неотвратимое
соперничество.
Борьба за творческое первенство едва ли не всегда чревата
страстями и пристрастиями, и спор Гончарова с Тургеневым, от
исхода которого, как считал автор «Обрыва», зависела его писательская судьба, не стал исключением. В числе обостривших его
литературных обстоятельств была и относительно динамичная
публикация Тургеневым его новых романов — «Накануне», «Отцов и детей» (1862), в свою очередь широко признанных в публике. Гончаров вынашивает свои главные произведения десятилетиями, в особенности трудно дается ему их «архитектоника».
И писатель искренне полагает: Тургенев пишет так быстро потому, что по-прежнему использует узнанное из «Обрыва».
...Долгие годы угнетавшая сознание и нравственное чувство
Гончарова мысль о плагиате, не могла в конце концов не травмировать его всегда легко ранимую психику. Р я д страниц «Необыкновенной истории» написан, несомненно, в болезненном состоянии. Таковы фантастические домыслы о роющихся в тетрадях
романиста «агентах» Тургенева, о сообщении последним плана
и идей всего того же «Обрыва» французским и немецким романистам, наконец, весь сюжет об искусной интриге, якобы развернутой против Гончарова Тургеневым с целью лишить сопер-,
ника — в собственных интересах — подобающего ему места _
отечественной и европейской литературах. Оставляя в стороне
эти и в самом деле патологические последствия гончаровско-тур
геневского противостояния, обратимся к вопросу, уже наверняк
возникшему у читателя. Отразилось ли знакомство Тургенева
замыслом и подробностями будущего «Обрыва» в его романа
непосредственно? И если да, то как?
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
*
*
*
Есть все основания утверждать: автор «Дворянского гнезда»,
«Накануне», «Отцов и детей» испытал сильное и плодотворное
для него влияние не только гончаровских рассказов из «Обрыва»,
но и гончаровского романа в целом. Само по себе это еще ничего
не доказывает: литературное творчество происходит не в изоляции, но в соответствующей «среде», при прямом или косвенном
взаимообмене идеями и творческими приемами. Н. Гоголь обязан Пушкину сюжетами «Ревизора» и «Мертвых душ»; фабулу
романа «Воскресение» Л. Толстому сообщил юрист и беллетрист А. Ф. Кони; сам Гончаров возводит Веру и Марфеньку из
«Обрыва» к пушкинским Татьяне и Ольге — подобные примеры
легко умножить.
Выслушав Гончарова, Тургенев, в свою очередь, не стал ни
его эпигоном, ни плагиатором. Тургеневские романы не менее
оригинальны, чем очерки и повести, что по отношению к «Накануне» и главному лицу «Отцов и детей» отчасти признавал и сам
Гончаров. Что же касается плагиата, т. е. присвоения чужого
произведения или его фрагментов, то в точном смысле слова
присвоить вещь несозданную крайне мудрено. Из этого соображения и исходили, видимо, члены «третейского» суда, констатировавшие наличие в гончаровском «плане» и тургеневских романах лишь «несколько схожих положений» и совпадений «в некоторых мыслях и выражениях» 3 5 . Да и сам «обвинитель» приводит в «Необыкновенной истории» также скорее примеры сходства, чем заимствования. «У меня,— говорит он,— бабушка,
у него тетка, две сестры, племянницы, Лаврецкий, схожий характером с Райским < — > , свидания в саду и прочее. < . . . > У меня
бабушка достает старую книгу — и у него старая книга на сцене.
< • • • > У меня верующая Вера, и у него религиозная Лиза, с которой он не знал, как кончить, и заключил ее в монастырь»
(с. 359).
Но ведь сходство и влияние, заметят нам, не синонимы. Конечно. К тому же по основательному наблюдению самого Гончарова, «авторы всех литератур беспрестанно сходятся в идеях:
как же тут разобрать и разграничить?» (с. 410). Наш случай, однако, особый.
Встречаясь с Гончаровым, Тургенев выслушивал рассказы не
просто незаурядного, но, подчеркиваем это еще раз, и родственного себе художника. По признанию автора «Отцов и детей», он
«стоял очень близко к Гончарову» «в силу общего прошедшего,
однородности стремлений и многих других причин» 36 . «...Мы
Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 443.
И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского дома. С. 42.
35
36
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
путствует «Дворянскому гнезду» (1859); «знамением времени»
(Н. Добролюбов) и вместе с тем «капитальнейшей вещью» невременного интереса и значения (Л. Толстой) современники называют «Обломова» (1859). Созданные в обоих произведениях
жанровые формы превращают их, действительно, в долговременный «капитал» русской художественной прозы. Тут были, разумеется, существенные отличия: в романе Тургенева бросалась в
глаза лирическая одушевленность характеров, зарисовок и сцен;
в гончаровском — обширная и сочная «живопись» различных
«образов жизни» (патриархально-деревенского «сна», столичногородской суеты и т. д.). Но оба романиста воспроизводили современность в совокупности сторон бытовых и бытийных, индивидуально-личных и общественных, настоящего и непреходящего. Становясь во главе русского романного процесса, и Гончаров
и Тургенев обретают равные же права на роль «первенствующей
фигуры в русской литературе» (с. 367) и главы ее нового периода. Но тем самым обрекают себя на неизбежное и неотвратимое
соперничество.
Борьба за творческое первенство едва ли не всегда чревата
страстями и пристрастиями, и спор Гончарова с Тургеневым, от
исхода которого, как считал автор «Обрыва», зависела его писательская судьба, не стал исключением. В числе обостривших его
литературных обстоятельств была и относительно динамичная
публикация Тургеневым его новых романов — «Накануне», «Отцов и детей» (1862), в свою очередь широко признанных в публике. Гончаров вынашивает свои главные произведения десятилетиями, в особенности трудно дается ему их «архитектоника».
И писатель искренне полагает: Тургенев пишет так быстро потому, что по-прежнему использует узнанное из «Обрыва».
...Долгие годы угнетавшая сознание и нравственное чувство
Гончарова мысль о плагиате, не могла в конце концов не травмировать его всегда легко ранимую психику. Р я д страниц «Необыкновенной истории» написан, несомненно, в болезненном состоянии. Таковы фантастические домыслы о роющихся в тетрадя романиста «агентах» Тургенева, о сообщении последним плана,
и идей всего того же «Обрыва» французским и немецким романистам, наконец, весь сюжет об искусной интриге, якобы развернутой против Гончарова Тургеневым с целью лишить соперника — в собственных интересах — подобающего ему места
отечественной и европейской литературах. Оставляя в сторон
эти и в самом деле патологические последствия гончаровско-тур
геневского противостояния, обратимся к вопросу, уже наверняк
возникшему у читателя. Отразилось ли знакомство Тургенева
замыслом и подробностями будущего «Обрыва» в его романа
непосредственно? И если да, то как?
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Есть все основания утверждать: автор «Дворянского гнезда»,
«Накануне», «Отцов и детей» испытал сильное и плодотворное
для него влияние не только гончаровских рассказов из «Обрыва»,
но и гончаровского романа в целом. Само по себе это еще ничего
не доказывает: литературное творчество происходит не в изоляции, но в соответствующей «среде», при прямом или косвенном
взаимообмене идеями и творческими приемами. Н. Гоголь обязан Пушкину сюжетами «Ревизора» и «Мертвых душ»; фабулу
романа «Воскресение» Л. Толстому сообщил юрист и беллетрист А. Ф. Кони; сам Гончаров возводит Веру и Марфеньку из
«Обрыва» к пушкинским Татьяне и Ольге — подобные примеры
легко умножить.
Выслушав Гончарова, Тургенев, в свою очередь, не стал ни
его эпигоном, ни плагиатором. Тургеневские романы не менее
оригинальны, чем очерки и повести, что по отношению к «Накануне» и главному лицу «Отцов и детей» отчасти признавал и сам
Гончаров. Что же касается плагиата, т. е. присвоения чужого
произведения или его фрагментов, то в точном смысле слова
присвоить вещь несозданную крайне мудрено. Из этого соображения и исходили, видимо, члены «третейского» суда, констатировавшие наличие в гончаровском «плане» и тургеневских романах лишь «несколько схожих положений» и совпадений «в некоторых мыслях и выражениях» 3 5 . Да и сам «обвинитель» приводит в «Необыкновенной истории» также скорее примеры сходства, чем заимствования. «У меня,— говорит он,— бабушка,
у него тетка, две сестры, племянницы, Лаврецкий, схожий характером с Райским < . . . > , свидания в саду и прочее. < • • • > У меня
бабушка достает старую книгу — и у него старая книга на сцене.
< . . . > У меня верующая Вера, и у него религиозная Лиза, с которой он не знал, как кончить, и заключил ее в монастырь»
(с. 359).
Но ведь сходство и влияние, заметят нам, не синонимы. Конечно. К тому же по основательному наблюдению самого Гончарова, «авторы всех литератур беспрестанно сходятся в идеях:
как же тут разобрать и разграничить?» (с. 410). Наш случай, однако, особый.
Встречаясь с Гончаровым, Тургенев выслушивал рассказы не
просто незаурядного, но, подчеркиваем это еще раз, и родственного себе художника. По признанию автора «Отцов и детей», он
«стоял очень близко к Гончарову» «в силу общего прошедшего,
однородности стремлений и многих других причин» 36 . «...Мы
Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 443.
И. А. Гончаров и И. С. Тургенев. По неизданным материалам Пушкинского дома. С. 42.
35
36
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
оба,— со своей стороны отмечает в письме к Тургеневу Гончаров,— любим искусство, оба — смею сказать — понимаем его,
оба тщеславны...» . Романы обоих художников сближают центральное место в них любовной коллизии (испытание любовью
и испытание любви в нынешней действительности), доминирующее положение одухотворенного и цельного женского характера,
проблема любви и долга (Тургенев) и любви-долга (Гончаров).
Более чем естественно поэтому, что глубокие впечатления Тургенева от гончаровских импровизаций, оседая в подсознании слушателя, невольно и непреднамеренно преломлялись затем в системе персонажей, тех или иных эпизодах его собственных ра-:
бот. Порой, как в случае с художником (скульптором) Шубиным
в «Накануне» или изъятом еще в рукописи «Дворянского гнезда»
объяснении Лизы Калитиной с Марфой Тимофеевной, это вело
к прямому параллелизму с услышанным. Другие «следы» некоторых ситуаций и персонажей «Обрыва» в тургеневских романах
можно, по-видимому, отыскать при особой заинтересованности
этой стороной дела.
И все же главное, чем Гончаров-романист обогатил романиста Тургенева, заключалось не в частных «реминисценциях» или
аналогах, сколько бы их ни было. Планом своего «Обрыва» Гончаров подсказывал будущему автору «Дворянского гнезда» сам
способ создания на материале современной русской жизни нетрадиционной в ее структурных компонентах и вместе с тем содержательно-емкой и цельной романной формы.
Как говорилось выше, Гончаров ранее Тургенева задумался
над условием сочетания в современном романе его бытописательной и универсально-бытийной (личностной) граней. И раньше
нашел его. Каково же оно?
Поставим вопрос иначе: чем в особенности дорожил Гончая
ров в своем «Обрыве»? Оказывается, не «обстановкой», т.е. не
теми яркими картинами русских нравов и быта, которые вызывали неизменные похвалы критиков. И не сюжетом, так как не сюжетное сходство с тургеневскими произведениями беспокоило
романиста. Не смущал его, как это ни странно, и концептуальный параллелизм: «если бы он (Тургенев.— В. Я.) взял содержание, тогда бы ничего...» 38 .
Из всех формально-содержательных элементов «Обрыва*!
(«трилогии» в целом) наибольшую ценность для Гончарове
представляло то, что писатель называл поэзией или поэтически%
ми мотивами произведения. Ведь именно они заключали в себе®
по его убеждению, не только «лучшие места», но и самый « с о и
романа» 39 . «Нет, Софья Александровна,— возражает Гонча||
37
34
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 8. С. 259.
Т а м же. С. 297.
Т а м же.
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ров С. А. Никитенко в письме от 28 июня (10 июля) 1860 года,— не зернышко взял он (Тургенев.— В. Я . ) , а взял < . . . >
перлы < • • • > поэзии, например, всходы новой жизни на развалинах старой, историю предков, местность сада, черты моей старушки — нельзя не кипеть» 40 . К тем же «перлам поэзии» романист причислял также «отношение старых поколений с новыми»,
т. е. коллизию отцов и детей, «падение» Веры, сибирский вариант
ее судьбы и т. п.
В системе литературно-эстетических понятий Гончарова и
Тургенева поэзия — одно из самых характерных и ключевых.
Мы встречаем его в литературной переписке писателей, их критике и автокритике, мемуарах и очерках — например, во „Фрегате «Паллада»" («Где искать поэзии?»; «И поэзия изменила свою
священную красоту»; «Поэзия дальних странствий...» 41 и т. д.).
И не случайно. Если, как полагал Гончаров, отныне не лирика,
сатира или собственно эпос, но «только роман может охватывать
жизнь и отражать человека» 42 , то, с другой стороны, «романы
< . . . > без поэзии — не произведения искусства», а их авторы —
«не художники» 4 3 . О том, что для успеха труда романиста необходимы «не только труд < . . . > умственный, соображения, но и
поэзия» 44 , писатель напоминал не раз. Важнейшую роль в гончаровском романе поэтических моментов отмечали и критики.
В связи с «Обыкновенной историей» ее проницательно уловил
Белинский. Сравнивая в этом плане «Кто виноват?» Герцена и
роман Гончарова, он писал: «В таланте Искандера (Герцена.—
В. Н.) поэзия — агент второстепенный < . . . > ; в таланте г. Гончарова поэзия — агент первый и единственный...»; «он (Гончаров.— В. Н.) неожиданно впадает в поэзию даже в изображении
мелочных и посторонних обстоятельств, как, например, в поэтическом описании процесса горения в камине сочинений молодого
Адуева 45 ».
Но что же такое гончаровская поэзия? Быть может, «нежная,
высокая, артистическая сторона жизни» 46 , о которой Гончаров
упоминает во „Фрегате «Паллада»"? Конечно, и она, но не только. Имелись в виду в целом «общечеловеческие, разнороднейшие
страсти, интересы < . • • > , волнения и горячки, скорби и радости»47, свойственные современникам писателя, а также умение художника выявить в настоящем и изменчивом те их устойчивые
и непреходящие начала, которые всегда будут интересовать и
40
41
42
43
44
45
46
47
Т а м же. С. 344.
Т а м же. Т. 2. С. 106, 18, 16.
Там же. Т. 5. С. 211.
Т а м же. Т. 6. С. 456.
Т а м же. Т. 8. С. 239.
Белинский В. Г. Поли. собр. соч. В 13 т. Т. 10. С. 344.
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 2. С. 108.
Т а м же. Т. 8. С. 144.
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
волновать человека. Гончаров же стремится к этому с редкой
для авторов «натуральной школы» настойчивостью. В сюжете его:
«Обыкновенной истории» просматривается библейская притча о
блудном сыне; противостояние Адуева-младшего с Адуевымстаршим восходит к извечной несовместимости героя и прагматика, натур идеальных и «прозаических». В «Обломове» оживает)
не менее древняя альтернатива жизни как покоя («сна») и, на-!
против, безустального движения человека к гармонической «норме» бытия; характер русского патриархального барина Ильи
Ильича Обломова национально варьирует черты шекспировского
Гамлета, сервантевского Д о н Кихота.
Не только временным, но и универсальным смыслом отмече-|
ны и перечисленные выше эпизоды и ситуации «Обрыва». Он-тс2
и наделял названные и подобные им мотивы произведения к а »
эстетизирующей, так и формообразующей способностью. Прони-ш
к а я и одухотворяя собой бытописательную, вообще локально-*
текущую грань романа, его п о э з и я позволяла с о д е р ж а т е л ь н о
уравнять ее со стороной духовно-психологической, о б е с п е ч и в а в
тем самым этой обширнейшей из «частей» гончаровской «трилогии» должное структурно-жанровое единство.
<
К середине 50-х годов Тургенев самостоятельно разработа^
как автор художественного очерка и психологической повеет^
ряд приемов реалистической поэтизации изображаемого — по|
средством п е й з а ж н о й оркестровки, повествовательного лиризма
а т а к ж е мотивов искусства (красоты), молодости, элегическД
трактованных н а д е ж д и упований развитой личности. О д н а к я
д л я романа с его неизмеримо более широким захватом р е а л ь н о *
го, нередко удручающего прямой пошлостью общественного 1
семейного быта, этого было явно недостаточно. Вопрос о свое
образии и ресурсах собственно романной поэзии приобретал дл}
автора «Дворянского гнезда» первостепенное значение, опредеЙ
лив естественный интерес к аналогичным поискам и н а х о д к а *
Гончарова. Типологическая близость художников, а затем и из"
литературное соперничество придали «обмену мыслей» (Турге
нев) между ними вскоре уже известную нам драматическую на
п р я ж е н н о с т ь и остроту.
Вообразим себе такую идиллическую картину. Что, если бт
Гончаров, заметив отражение своих рассказов из «Обрыва» *
тургеневских романах принял во внимание их непреднамеренно^
происхождение? А Тургенев осознал и искренно признал в л и я .
ние на него старшего и более опытного литературного с о р а т н щ
ка? Видимо, возникший конфликт в этом случае удалось бы п0§
гасить еще до того, как у обоих его участников заговорили аЯК
торское самолюбие и взаимная обида...
I
Произошло, однако, иначе. В период первых объяснений ГоЯ§
чарову изменило свойственное ему великодушие; Тургеневу Н|
достало д о л ж н о г о мужества. И обоим — последовательности. Не
запальчивость «обвинителя» автор «Дворянского гнезда» ответил
переводом сверхделикатнейшей ситуации в почти официальное
русло публичного («третейского») суда. Это оскорбило Гончарова («Да еще вдобавок,— говорит он в цитированном выше письме к С. А. Никитенко,— устроил комедию, зрелище, дуэль, зная,
что доказать нельзя, созвал свидетелей...» 4 8 ), исключив дальнейшую возможность разрешения литературно-творческого в его истоках инцидента на доверительной и взаимоуважительной основе. Не встречая готовности соперника признать, как ему думалось, очевидную истину, Гончаров до конца своих дней ж и л
с тягостным ощущением попранной справедливости. Отсюда и
обращение автора «Необыкновенной истории» к будущим исследователям русской литературы.
Н а ш долг не игнорировать его. Если «Дворянское гнездо»,
«Накануне», «Отцы и дети», повесть «Вешние воды» и не произошли, как полагал Гончаров, из первоначального плана «Обрыва», то и этот план и гончаровский роман в целом, вне сомнения,
облегчили становление и быстрый рост Тургенева-романиста.
А это позволяет с полным основанием говорить о гончаровской
I школе Тургенева.
И последнее замечание. Своим названием «Необыкновенная
история» горько-иронически перекликается с первым, триумфально встреченным романом Гончарова. Таит она и самоиронию:
] писатель-христианин явно удручен своей ролью «разоблачителя»
' и судьи. Впрочем, не эта задача явилась в конечном счете главн ы м стимулом к написанию его «печальной летописи». Лейтмот и в мемуаров, а т а к ж е и изображенного в них писательского
I конфликта — историко-литературный вопрос о приоритете в создании русского социально-универсального романа 50-х годов.
Значительно упрежденный в публикации своего «Обрыва» романами Тургенева, Гончаров неколебимо убежден, что первенство
здесь принадлежит ему, и мы в данном случае с ним совершенно
согласны.
Русский роман одного из замечательных периодов его становления, внутренние проблемы и драмы жанра, его создатели,
читатели и критики — таков, пожалуй, и основной герой «Необыкновенной истории».
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 8. С. 297.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
«Я,— писал в 1878 году Гончарову датчанин П. Г. Ганзен,—
...поуши влюблен в Ваши сочинения» 1 . «Чудесным романистом»
называет автора «Обрыва», вместе с Л. Толстым и И. Тургеневым, в 1889 году японский журнал «Друг народа» («Кокумин но
томо») 2 .
За столетие, минувшее со времени этих отзывов, круг почитателей Гончарова стал поистине всемирным, включив в себя, наряду с европейцами, китайцев и арабов, африканцев и американцев — литераторов, ученых 3 , государственных деятелей, бизнесменов и домохозяек. Экраны многих стран мира обошел фильм
«Несколько дней из жизни Обломова», а в столице Шотландии
Эдинбурге есть даже кафе «Обломов». Растущий интерес к творчеству Гончарова объясняется не только актуальностью в наше
время нравственно-этических поисков и решений русской классической литературы в целом. Здесь есть и особые причины.
Один из самых самобытных художников, глубокий п а т р и о т !
Гончаров был тем не менее всегда чужд социальной ( с о с л о в н о м
классовой) или национальной ограниченности. Русская ж и з н щ
отразилась в его романной «трилогии» не в политической и л и
идеологической злобе дня, а в ее «коренных» духовно-нравствен*
ных основах, коллизиях и идеалах, которые, как справедлив®
считал романист, «всегда будут интересовать людей — и н и к о г д а
не устареют» (VIII, 159). Проникая мыслью и творческим в о о б *
ражением в сущность и тенденции бытия отечественного, Гонча*
ров тем самым открывал в нем и содержание общее, всечеловечев
ское.
ж
Обломов и «обломовщина»... Кажется, что может быть боле®
1 Литературный
архив. Материалы по истории литературы и общественном»
движения. Т. VI. М., 1961. С. 45.
1
2 См.:
Кадзухико Савада. Творчество И. А. Гончарова в Я п о н и и / / М а т е р и а л щ
международной конференции, посвященной 180-летию со дня рождения И. А. Г о н - |
чарова. Ульяновск, 1994. С. 160.
3 Только
в МГУ им. М. В. Ломоносова за последние годы по творчеству'
Гончарова защитили магистерские диссертации Мохамед Абди Хаджи (Сирия),;
Ван Лицзю ( К Н Р ) , Реза Теймури и Бахрам Зейли (Иран).
,
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
русского? Но вот мнения о них современных иностранных исследователей. «...Тайные следы Обломова,— отмечает англичанин
Эрнст Рис,— существуют в каждом человеке, где бы он не находился» 4 . «Мы,— пишет американец Ф. Рив,— рассматриваем Обломова как символ <...>> некоторых наших желаний и части нашего общего, реального состояния» 5 . «Не только у Адуева и Райского, но даже в Обломове,— сообщал ранее Гончарову уже
упомянутый П. Ганзен,— я нашел столько знакомого и старого,
столько родного. Да, нечего скрывать, и в нашей милой Дании
есть много „обломовщины"» 6 .
Недавно российский читатель познакомился в переводе с
книгой английского ученого и писателя Джона Р. Р. Толкина
«Властелин Колец», широко популярной в 60-е годы в индустриально развитых странах мира. В «Прологе» к ней дано описание
быта и нравов вымышленного народа хоббитов, сумевших в течение веков сохранить верность патриархальному укладу мирной
земледельческой жизни с ее простыми, но глубоко человечными
обычаями и взаимоотношениями. Трудно сказать, знал ли Толкин гончаровский роман «Обломов» с его знаменитым изображением «чудного края» деревенских обломовцев, прочно оградивших свою «несложную, немудреную жизнь» (I, 290) от соблазнов и треволнений окружающего мира. При разном отношении
русского и английского авторов к идиллическому существованию
своих героев (у Толкина оно ностальгическое, вызванное неприятием современной механистической цивилизации; у Гончарова
при всем добродушии не лишено критического момента) нельзя
не заметить типологического подобия обломовцев хоббитам,
в равной мере напоминающих нам о мифическом «золотом веке»
человечества.
Конечно, Толкин, и зная гончаровских обломовцев, отнюдь
не копировал их в своих хоббитах. Как и сам Гончаров, создавая
Александра Адуева, Обломова, Райского, Ольгу Ильинскую и Веру, не подражал характерам Шекспира или Сервантеса, П. Мериме или Ж о р ж Санд. Непреходящий и сверхнациональный интерес названных лиц объясняется тем, что в каждом из них романист вместе с чертами социально-бытового типа сумел показать и те или иные общеродовые свойства и стремления «самого
человека». Вполне «местные» герои гончаровской «трилогии» в
результате оказывались и всеобщими — в частности как разновидности вечных образов, созданных величайшими русскими и
зарубежными художниками. Марфенька и Вера обнаруживали
сходство с пушкинскими Ольгой и Татьяной, Райский — одно4
Кку$ Етв1. 1П(Г(х1исИоп 1о «ОЫошоу» Ьу I. А. СопсЪагоу. Ьопйоп, 1932.
Р. 6.
Яееие Р. Кихзйап поуе1.
Уогк, 1966. Р. 38.
Цит. по: Кропоткин П. А. Идеалы и действительность в русской литерат у р е / / К р о п о т к и н П. А. Собр. соч. Т. 5. СПб., 1907. С. 176.
5
6
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
временно с Чацким и Доном Жуаном, «нигилист» Марк Вол охов
с шиллеровским «Карлом Мором» (V, 287), а также с библейским разбойником Варравой (VI, 169). В «Обрыве» есть и подобие мольеровского Тартюфа — это статский генерал Тычков.
В Татьяне Марковне Бережковой, потрясенной нравственным
«обрывом», пережитым ее внучкой, романисту «виделась < . . . >
древняя еврейка, иерусалимская госпожа, родоначальница племени», не внявшая «глухому пророчеству и угрозе», а вместе с
ней и «другая царица скорби» — новгородская посадница Марфа
(VI, 324, 325). Александр Адуев напоминает гётевского Вертера;
а Петр Иванович в отношениях с «племянником» глядит искусителем Мефистофелем. Гамлетизм и донкихотство в их синтезе
отразились, как уже говорилось во второй главе этой книги, в
жизненной позиции и поведении Ильи Ильича Обломова.
Недавно в Германии (Бамберг, 1991) и России (Ульяновск,
1992) по творчеству Гончарова состоялись международные научные конференции. С докладами и сообщениями на них выступили ученые стран СНГ, Японии, Китая, Италии, США, Венгрии,
Польши, Германии и др. На родине писателя создается Гончаровское общество.
...По свидетельству романиста, И. С. Тургенев однажды сказал ему: «пока останется хоть один русский — до тех пор будут
помнить Обломова» 7 . Время показало: автор «Обыкновенной истории», «Обломова», «Обрыва», «Фрегата „Паллада"» стал ныне
близок и дорог не только соотечественникам, но и миллионам
людей во всем мире.
7
Гончаров И. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 7. М., 1980. С. 358.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
От автора
3
«...ПРОЧТИТЕ ЭТУ П Р Е Л Е С Т Ь » («Обыкновенная история»)
7
« К А П И Т А Л Ь Н Е Й Ш А Я ВЕЩЬ» («Обломов») . . . .
24
Г Е О Г Р А Ф И Ч Е С К И Й РОМАН («Фрегат „Паллада"») .
41
Ф И Л О С О Ф И Я И РЕАЛЬНОСТЬ ЛЮБВИ («Обрыв») .
60
«ПЕЧАЛЬНАЯ ЛЕТОПИСЬ»
рия»)
79
Заключение
(«Необыкновенная исто96
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
21
Размер файла
980 Кб
Теги
роман, 3568, гончарова
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа