close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

8700.Мир историка историографический сборник. Вып. 1

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Федеральное агентство по образованию
Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского
Омское отделение Российского общества
интеллектуальной истории
Научное издание
МИР ИСТОРИКА
Историографический сборник
МИР ИСТОРИКА
Выпуск 1
Историографический сборник
Выпуск 1
Технический редактор Н.В. Москвичёва
Редактор Е.С. Радионова
Дизайн обложки З.Н. Образова
Подписано в печать 08.07.05. Формат бумаги 60х84 1/16.
Печ. л. 29,1. Уч.-изд. л. 26,0. Тираж 200 экз. Заказ 321.
Издательство Омского государственного университета
644077, г. Омск-77, пр. Мира, 55а, госуниверситет
Изд-во
ОмГУ
Омск
2005
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 930.1
ББК Т1(2)6
М630
Рекомендовано к изданию редакционно-издательским советом ОмГУ
ВВЕДЕНИЕ
Рецензент:
д-р ист. наук проф. Б.Г. Могильницкий
(Томский государственный университет)
М630
Мир историка: историографический сборник / под
ред. В.П. Корзун, Г.К. Садретдинова. – Вып. 1. – Омск:
Изд-во ОмГУ, 2005.– 460 с.
ISBN 5-7779-0582-Х
В сборнике предпринята попытка реконструкции мира
историка XIX–XX вв., который представлен как сложный, разнообразный, пронизанный страстями и противоречиями. С позиций антропологического подхода рассмотрена проблема
взаимоотношения историков с властью, а также повседневный
мир историка. Специальный раздел отведен документам и материалам, характеризующим как научную лабораторию ученого, так и его повседневность.
Для историков, культурологов, науковедов, а также всех
интересующихся проблемами историографии.
УДК 930.1
ББК Т1(2)6
Редакционная коллегия:
д-р ист. наук В.П. Корзун (отв. ред.), канд. ист. наук М.А. Мамонтова,
канд. ист. наук Г.К. Садретдинов (отв. ред.), канд. ист. наук
А.В. Свешников, канд. ист. наук А.В. Хряков (отв. секретарь)
ISBN 5-7779-0582-Х
© Омский госуниверситет, 2005
© Общество интеллектуальной
истории, 2005
Предлагаемый читателю сборник научных статей является
продолжением серии исследований, начатых омскими историографами в конце 90-х годов прошлого века. Это было время поиска новых подходов и тем научного исследования. Уже прошла
сладостная эйфория, связанная с разрушением механизма жесткого идеологического контроля советского времени, и стало очевидно, что отказ сам по себе еще не является единственным условием для продуктивного развития науки. Возникла необходимость выработки новых теоретических подходов.
Глубинной интенцией наших поисков было чувство тесноты в рамках традиционной историографии, в первую очередь так
называемой историографии проблемной. Хотелось «вернуть» в
историю исторической науки «человека» – ученого, творца,
мыслителя, показать историю науки как процесс, как деятельность «живых людей». Именно тогда и была взята на вооружение метафора «мир историка». Метафора туманная, но, как нам
казалось (и кажется до сих пор), достаточно верно указывающая
на общее направление работы.
Оказалось, что наши «доморощенные» поиски укладываются в общее русло так называемого антропологического поворота в современном гуманитарном знании. В поисках инструментария исследования мы с неизбежностью обратились к наработкам таких гуманитарных наук, как социология науки, культурная антропология, литературоведение, науковедение. Первые
результаты этого поиска были представлены в вышедшем в
1999 г. сборнике «Мир историка: идеалы, традиции, творчество».
Оценивая этот сборник сейчас, мы должны признать, что в нем,
конечно, нет единой, строго выдержанной концепции. Хотя попытки отразить новое видение целей и задач историографиче3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ского исследования, безусловно, проявляются на его страницах.
Эта книга была первым шагом на сложном и длинном пути непростого поиска, и именно так к ней сейчас стоит относиться.
Тем не менее мы должны заметить, что издание не осталось незамеченным среди профессионалов-историографов. Мы получили немало критических, но в тоже время доброжелательных отзывов. Идеи оказались востребованными, хотелось продолжать
работу.
Вторым изданием в рамках продолжающегося исследовательского проекта была коллективная монография «Мир историка. ХХ век», подготовленная совместно с сотрудниками Института Российской истории РАН. В этой монографии авторы попытались конкретизировать «мир историка» как научно-исследовательскую проблему, обозначив ее структуру и некоторые принципы возможного научного анализа. Была сделана попытка вписать наши поиски, во-первых, в общий контекст процессов, протекающих в исторической науке, во-вторых, в общий контекст
истории культуры, в-третьих, в контекст социальной истории.
Публикация архивных документов выделилась в особый раздел.
Несмотря на то, что в книге обозначились некоторые новые ракурсы историографического исследования, связанные, например,
с проблемой «поколений в науке», влиянием «вненаучных» факторов на историческое познание, все же авторы отдают себе отчет в том, что они по-прежнему далеки от выработки единой,
цельной концепции «мира историка». В работе обозначены только самые общие ее контуры.
Таким образом, настоящий сборник статей является третьим шагом на пути изучения обозначенной проблемы. Книга посвящена так называемому антропологическому повороту в изучении истории исторической науки. Эта проблема является каркасом предлагаемого издания.
Издание состоит из четырех разделов. В первом предпринята попытка рассмотреть некоторые теоретические проблемы
антропологического подхода в историографическом исследовании. Авторы рассматривают историю формирования традиции
антропологического исследования в исторической науке и прин-
ципы взаимодействия «новой» историографии с другими отраслями теории исторического познания. Второй раздел посвящен
рассмотрению проблемы «историк и власть» на примерах советского и немецкого исторических сообществ ХХ в. В третьем разделе предпринята попытка «антропологического» рассмотрения
тех или иных конкретно-исторических сюжетов, связанных с
жизнью и творчеством ряда выдающихся отечественных историков XIX–XX вв. В четвертом разделе представлены публикации
не введенных ранее в научный оборот архивных документов,
отражающих «внутреннюю жизнь» научного сообщества.
Новизна этого издания состоит также в том, что мы вышли
за пределы истории российской исторической науки, доминирующей на страницах первых двух изданий, и обратились к рассмотрению некоторых локальных сюжетов из истории зарубежной исторической мысли. Понятно, что «зарубежный» материал
используется в данном случае в целях сравнения, позволяя зафиксировать общее, и особенно в процессах, протекавших в исторической науке России, но нам кажется, что движение в подобном направлении может помочь созданию новой продуктивной модели развития истории исторической науки.
На сегодняшний день для нас «мир историка» не охватывается единой целостной концепцией, а является расширяющимся проблемным полем, в рамках которого имеют право на существование различные теоретические подходы, приемы и версии
описания. Поиск продолжается, и мы приглашаем к сотрудничеству всех заинтересованных коллег.
Редколлегия
4
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Раздел I. АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ:
ТЕОРИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ
М.А. Мамонтова
1
АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ ПОИСКИ СОВРЕМЕННОЙ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
В связи с развитием междисциплинарной линии гуманитарного знания все более актуальным становится поиск новой
методологии, в которой по-иному осмысливается место человека
в истории. В расширяющемся проблемном поле науки акценты
смещаются на изучение социокультурных процессов, основным
ядром которых выступают личность, микрогруппа и сообщества
разных типов. Для российского историка знакомство с исторической антропологией произошло благодаря работам А.Я. Гуревича, Ю.Л. Бессмертного, а также журналам «Одиссей» и «Диалог
со временем». Антропологический подход в отечественной историографии в отличие от социологии и истории науки только в
последнее десятилетие становится актуальным и привлекательным. Причем развитие поисков современных историографов
идет по нескольким направлениям, на характеристике которых
мы и остановимся в данной статье.
Первое направление вытекает из особенностей самой исторической антропологии, которая, занимаясь изучением исторического контекста, подчеркивает значение качественного подхода. «Она изучает не столько культурный символизм вообще,
1
© М.А. Мамонтова, 2005
6
сколько роль символизма в повседневности, сосредоточиваясь на
изучении быта»1. Согласно рассматриваемому подходу предметом истории науки, а вслед за ней и истории исторической науки
становится научный быт. В энциклопедических изданиях под
«бытом» понимается «уклад повседневной жизни, включающий
удовлетворение материальных и духовных потребностей людей,
общение, отдых, развлечения»2. В соответствии со сложившимися представлениями искусство и наука противопоставляются быту. Обращаясь к изучению генерации ученых, исследователей в
основном интересует «научный быт», т. е. «уклад жизни, совокупность обычаев, привычек и нравов ученых»3. Однако наряду
с этим понятием в историографических исследованиях наиболее
популярным становится другое – «историографический быт»,
под которым понимается внутренний мир науки, «неявно выраженные правила и процедуры научной жизнедеятельности, которые являются важными структурирующими элементами сообществ ученых»4. Введение этого понятия позволяет реконструировать научную повседневность и расширить проблематику историографического исследования, в частности обратиться к изучению субъективного фактора в развитии науки. В этом отношении наиболее востребованной становится индивидуальность историка.
Во второй половине 90-х гг. XX – начале XXI в. вышла целая серия статей и монографий, под иным углом, чем это было
принято в традиционной советской историографии, рассматри1
Александров Д.А. Историческая антропология в России // Вопросы естествознания и техники. 1994. № 4. С. 3.
2
Российский энциклопедический словарь / Под ред. А.М. Прохорова. М.,
2001. Кн. 1. С. 216.
3
Александров Д.А. Указ. соч. С. 5.
4
Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX–ХХ вв. (анализ
отечественных историографических концепций). Омск; Екатеринбург, 2000.
С. 20; Троицкий Ю.Л. Историографический быт эпохи как проблема // Культура и интеллигенция России в эпоху модернизаций (XVIII–XX): Материалы II
Всерос. науч. конф.: В 2 т. Т. 2: Российская культура: модернизационные опыты
и судьбы научных сообществ. Омск, 1995. С. 164–165; Он же. «Российская провинция»: от топоса к хронотопу // III Всерос. науч. конф. Пенза, 1995. С. 154–156.
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вающих жизнь и творчество известных ученых. Стремление советской историографии понять глубинные процессы, протекающие в исторической науке, связать их с классовыми интересами
во многом затушевывало проблему индивидуальности историка,
деятеля науки. Уже во второй половине 1980-х гг. ученые все
больше начинают обращать внимание на недостаточные когнитивные (познавательные) возможности советской исторической
науки. «Еще недавно, – как замечает во вступительном слове на
заседании Археографической комиссии Академии наук памяти
А.С. Лаппо-Данилевского С.О. Шмидт, – историографию, т. е.
историю исторической науки (даже исторической мысли) сводили прежде всего к конструкции типа концепций исторического
процесса в целом (или какого-то его периода, какой-то его сферы –
экономической, государственно-политической и др.) или истории
одной страны (народа), чаще всего России. При этом акцентировали внимание на общественно-политических воззрениях (или
даже политической деятельности) автора, отражение чего жестко
усматривали и в его философских, этических, эстетических
взглядах и суждениях. И все это окрашивалось в цвета классовопартийной борьбы (история общественной мысли как «процесс
борьбы реакционных и революционных течений»), к тому же без
учета оттенков, а также возрастных изменений взглядов. От сфер
социальной психологии, этики, эстетики, теории познания историографию, как правило, отгораживали»5. Таким образом, личность историка, его индивидуальные особенности не являлись
предметом специального изучения советской историографии.
Интерес к творчеству, к субъективной составляющей исторического процесса стал проявляться, как справедливо замечает современная исследовательница М.Г. Вандалковская, еще в дореволюционной исторической науке в трудах Н.И. Кареева, П.Н.
Милюкова, Г.О. Гершензона, но в дальнейшем он не нашел
должной поддержки и возродился лишь в современной науке в
связи с анализом проблем личности, методологии истории и
менталитета6. Современные исследователи, признавая, что на
творчество ученого-историка действуют различные факторы
(особенности эпохи, общественный климат, окружение, научная
школа, семья и т. д.), в большей степени концентрируют свое
внимание на вычленении некоего генетического кода, который и
определяет индивидуальность ученого, проявление его личностного начала. «Врожденные свойства человека, ум, свободный
либо догматический склад мышления, интеллект, черты характера (деликатность либо беспардонность, такт, чувство меры, достоинство либо беспринципность, основательность или легковерность), темперамент, наконец, психика (устойчивая психическая
структура предполагает разумные и взвешенные решения), воспитание и образование, наложенные на человеческие особенности, в конечном счете, определяют восприятие внешнего мира»7,
особенности его творчества, уникальность его творческой судьбы.
Удачная попытка раскрыть индивидуальность ученогоисторика в ее основных чертах была предпринята М.Г. Вандалковской, обратившейся к жизни и творчеству П.Н. Милюкова и
М.В. Нечкиной – двух ярких фигур качественно разных исторических периодов – дореволюционного и советского. Схожесть и
в то же время различие этих двух персоналий определялись как
самой эпохой, так и их индивидуальностью. И в том и в другом
случае наблюдается редкий феномен гармоничного слияния человека-политика и человека-ученого. Однако, если П.Н. Милюков как ученый и как политик сформировался и активно действовал в сложной политической обстановке конца XIX – первых
двух десятилетий XX в. – периода господства самодержавия и
все нарастающей борьбы образовавшихся политических партий
и активности рабочего движения, что во многом и определило
6
5
Шмидт С.О. А.С. Лаппо-Данилевский на рубеже эпох // Шмидт С.О.
Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии. М.,
1997. С. 167–168.
Вандалковская М.Г. Индивидуальность в научном творчестве историка //
Мир ученого в XX веке: корпоративные ценности и интеллектуальная среда.
Материалы IV Всерос. науч. конф. «Культура и интеллигенция России: интеллектуальное пространство (Провинции и Центр) XX век». Омск, 2000. Т. 2: Мир
ученого в XX веке: корпоративные ценности и интеллектуальная среда. С. 9.
7
Она же. Индивидуальность в научном творчестве историка // Мир историка. XX век: Монография / Под ред. А.Н. Сахарова. М., 2002. С. 258.
8
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
его тактику «средней линии», достаточно широкие возможности
для выбора своего научного и общественного кредо, то становление М.В. Нечкиной происходило в условиях определенной
идеологической заданности советской эпохи – «служить интересам классового, пролетарского государства, выполнять функцию
обоснования его жизнеспособности», что само по себе исключало какую-либо альтернативность в политических и научных воззрениях. Несмотря на сложность и противоречивость этих эпох,
и П.Н. Милюков, и М.В. Нечкина, по мнению М.Г. Вандалковской, сумели проявить себя как яркие личности, подчеркнуть
свою индивидуальность, внести свой неповторимый вклад в развитие исторической науки. Незаурядность Милюкова, его непреодолимая жажда знаний, феноменальная работоспособность определили его высочайший профессионализм и в то же время честолюбие как в области политики, так и в области науки. Интеллект, огромная эрудиция, историческая интуиция, упорная работоспособность и спартанская самодисциплина М.В. Нечкиной
органично сочетались с ее романтической, революционной настроенностью, что являлось для современников основой признания силы ее воздействия на развитие научной мысли8.
Не менее ценной в этом отношении является монография
В.М. Панеяха, посвященная жизни и творчеству Б.А. Романова.
В поле зрения исследователя оказывается нелегкая и во многом
трагичная судьба историка, связавшая две разные исторические
эпохи. Индивидуальность этого ученого, уникальность его личности рассматривается как один из решающих факторов преемственности традиций петербургской школы историков, сохранения и бережной передачи научного и культурного наследия дореволюционной России.
Косвенным признаком особого интереса к изучению индивидуальности ученого является целая серия портретов русских
историков и историописателей XVIII – XX вв.9, в которой авторы
не выходят на теоретические проблемы индивидуальности, целенаправленно акцентируют внимание на творческой судьбе,
психологических особенностях, лаборатории историка, что само
собой выдвигает антропологический аспект на первый план,
разрушая тем самым уже сложившуюся классификацию исторической науки по идейно-политическим течениям.
В предисловии к двухтомному изданию «Портреты историков: Время и судьбы» Г.Н. Севостьянов подчеркивает, что данный коллективный труд находится в русле «обновления исторической науки и происходящих в ней глубоких и крутых перемен», когда человек как личность, как творец истории становится основным предметом исследований10. Однако история развития науки рассматривается им традиционно как «противоборство
школ, направлений и течений, создававшихся и сменявшихся по
мере накопления обширного, ранее неизвестного документального материала и усовершенствования методов теоретического и
научного познания»11, поэтому научные биографии ученых и их
исследования анализировались с точки зрения позитивистской
истины, согласно которой «историк обязан быть предельно объективен в изучении исторических явлений и событий, точен в
изложении фактов, беспристрастен в анализе и оценке документов, достигая при этом высокого профессионализма и увлекательности изложения при освещении прошлого, памятуя, что
писать историю означает служить алтарю истины»12.
Параллельно с рассмотрением индивидуальности ученого
идет поиск образа русского историка и образа русской науки в
целом. Понятие «образ» в словаре русского языка С.И. Ожегова
определяется как «живое наглядное представление о ком(чем)либо»13. В современной отечественной историографии представ-
Вандалковская М.Г. Индивидуальность в научном творчестве историка //
Мир историка. XX век: Монография / Под ред. А.Н. Сахарова. М., 2002. С. 271.
9
Историки России XVIII–XX веков. М., 1995. Вып. 2; Выдающиеся историки России XVIII–XIX вв. / Под ред. А.А. Чернобаева. М., 1995; Историки
России. XVIII – начала XX вв. М., 1996; Черепнин Л.В. Отечественные историки XVIII–XIX вв. М., 1984; Портреты историков: Время и судьбы: В 2 т. М.;
Иерусалим, 2000.
10
Севостьянов Г.Н. Предисловие // Портреты историков: Время и судьбы:
В 2 т. М.; Иерусалим, 2000. Т. 1: Отечественная история. С. 5.
11
Там же. С. 6.
12
Там же. С. 6–7.
13
Ожегов С.И. Словарь русского языка. М., 1973. С. 96.
10
11
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лены обе категории: «образ историка» и «образ науки». «Образ
науки» в ее ценностном измерении проанализирован в монографии В.А. Белова, в которой автор попытался «переписать сциентистско-объективистский портрет науки» с культурологических
и антропологических позиций. Разрешение поставленной проблемы исследователь видел в комплексном рассмотрении механизмов «включения» социокультурных факторов в научное знание, в необходимости междисциплинарного подхода к науке как
к «специфической форме культуры, развивающейся в сложном
социокультурном контексте»14. Этот новый подход потребовал
изучение механизма «включения творца науки – социального человека, обладающего свободой выбора, в научно-познавательную деятельность. Введение субъективной составляющей в описание образа науки продиктовано не только и не столько тем, что
наука стала отчужденно-объективной, а еще и тем, что человек
стал все более полагаться не на себя, а на им созданный и им же
фетишизированный продукт»15. Использование категории «образа» в современных историографических исследованиях позволило
наиболее полно охарактеризовать развитие отечественной исторической науки на определенном этапе. В монографии В.П. Корзун «Образы исторической науки на рубеже XIX–ХХ вв. (анализ
отечественных историографических концепций)» автор сумел
синтезировать науковедческий и культурно-исторический подходы к историографии через реконструкцию историографической
ситуации рубежа XIX–XX вв. В ее представлении в этот сложный для отечественной науки период «наряду с пирамидальным
образом науки, сформировавшимся в рамках позитивистской
методологии, утверждается более сложный образ – вписывающийся в неокантианские методологические поиски, в центре которого находится человек, укорененный в культуру»16, причем
складывание нового образа науки носит ярко выраженную антро-
пологическую окраску, что ставит под сомнение стереотипные
представления ученых о детерминированности данного процесса
исключительно новыми философскими доктринами. Укорененность образа науки в национальную культурную традицию исключала полную замену старого образа исторической науки новым, оставляя некоторые из его черт неизменными и обеспечивая тем самым преемственность научной культуры и научного
знания.
Антропологическая направленность «образа исторической
науки» предполагает обращение к изучению образа ее творца –
ученого-историка. В современной отечественной историографии
«образ историка» мыслится как сложнейший историографический, культурно-исторический, идеологический конструкт, выражающий сопряженность: ценностных «идеальных» («нормативных») долженствований, очерчивающих смысл присутствия
Историка (ученого-историка и историка мыслителя); многообразия сложившихся в общественном сознании, культуре и науке
реальных и превращенных представлений о мире отечественного
историка (ученого, мыслителя), его статусе и роли в социальноисторическом бытии; эмпирии конкретных коммуникативных
процессов и персонологических отношений, типологически
обобщаемых формулой «историк в глазах современников и последующих поколений»17. Впервые эта проблема на теоретическом уровне была поставлена И.Л. Беленьким18. По его мнению,
образ историка в национальной культуре конца XIX–XX вв. являлся «одним из важнейших источников формирования и бытования нормативных и ценностных представлений о типе русского историка, исследующего отечественную историю»19. К осоз-
Белов В.А. Образ науки в ее ценностном измерении (философский анализ). Новосибирск, 1995. С. 4.
15
Там же. С. 5–6.
16
Корзун В.П. Образы исторической науки на рубеже XIX–ХХ вв. Омск;
Екатеринбург, 2000. С. 217–218.
17
Беленький И.Л. Образ историка в русской культуре XIX–XX вв. (Предварительные соображения) // Историк во времени. Третьи Зиминские чтения:
Докл. и сооб. науч. конф. М., 2000.
18
Он же. Из заметок к теме «Образ В.О. Ключевского в русской художественной литературе конца XIX – первых десятилетий XX в.» // В.О. Ключевский. Сб. мат. Пенза, 1995. Вып. 1; Он же. К проблеме изучения идейного контекста «Методологии истории» А.С. Лаппо-Данилевского // Археографический
ежегодник за 1994 год. М., 1996; Он же. Образ историка ... С. 18–19..
19
Беленький И.Л. Образ историка… С. 20.
12
13
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нанию этой проблемы исследователь пришел через анализ биографии ученого, биографического жанра, который открывал широкие возможности для междисциплинарного исследования20 с
применением достижений историографии, культуроведения,
биографики, социологии знания и других дисциплин.
Совмещение социоинтеллектуальной и персональной истории в особом предметном поле позволяет обратиться к изучению межличностных коммуникаций историков, которые очень
ярко вырисовывают не только «образы науки», но и «образ историка»21, отношение к своему «ремеслу», для чего современные
исследователи обращаются к наработкам смежных наук: психологии22, социологии23 и т. д. В рамках современной историографии становятся востребованными такие смысловые категории
(дефиниции), как «сеть общения», «habitus», «научный или символический капитал», «правила игры», «научное поле».
Согласно социологической концепции П. Бурдье, под габитусом понимаются «постоянные, устойчивые во времени способы поведения»24. В современных историографических исследованиях это понятие связывается с особенностями внутреннего
мира ученого, формирующегося в определенных условиях и
20
Он же. Проблемы биографического жанра в советской исторической науке. М., 1988; Он же. Ученый-историк в системе научных коммуникаций. М.,
1983.
21
Он же. Образ историка… С. 14–26; Он же. Проблемы биографического
жанра…
22
Аллахвердян А.Г., Мошкова Г.Ю., Юревич А.В. и др. Психология науки:
Уч. пособие. М., 1998; Человек: индивидуальность, творчество, жизненный
путь: Сб. ст. / Под ред. В.Н. Келасьева. СПб., 1998.
23
Бурдье П. За рационалистический историзм / Пер. с фр. // Социо-Логос
постмодернизма: Альманах Российско-французского центра социологических
исследований. М., 1997; Он же. Начала. Choses dites. М., 1994; Он же. Структуры. Habitus. Практики // Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс,
Хабермас: Учеб. пособие. Новосибирск, 1995; Он же. Университетская докса и
творчество: против схоластических делений / Пер. с фр. // Socio-Logos’96. М.,
1996; Социоанализ Пьера Бурдье. Альманах Российско-французского центра
социологии и философии Института социологии РАН. М.; СПб., 2001.
24
Бурдье П. Клиническая социология поля науки // Социоанализ Пьера
Бурдье. Альманах Российско-французского центра социологии и философии
Института социологии РАН. М.; СПб., 2001. С. 58.
14
имеющего общие характерные для данного научного сообщества
черты и стереотипы поведения. Введение этой категории позволяет глубже понять межличностные коммуникации историков,
по-иному подойти к интерпретации научных конфликтов. В данной ситуации ученые-историки предстают как носители определенного габитуса, модели поведения, и научный конфликт выводится за рамки исключительно межличностных отношений и
рассматривается как столкновение противоположных ценностных ориентаций, разных стереотипов, моделей поведения. Исследованию данного сюжета посвящены статьи и монографии
В.П. Корзун, статьи А.В. Свешникова, Е.А. Ростовцева и др.
А.В. Свешников в статье «Кризис науки на поведенческом уровне» предпринимает попытку «выявить определенную корреляцию между теоретической позицией и поведением на уровне
"периферии" традиции (в том числе и в быту)»25 на основе сопоставления поведенческой практики двух русских ученых-историков конца XIX – начала XX вв. – М.С. Корелина и Л.П. Карсавина. Использование категории «габитус» во многом облегчает
данную процедуру и позволяет подойти к весьма интересным
выводам, согласно которым Корелин в первую очередь являлся
ученым и соответственно воспроизводил в своей деятельности
идеальный тип ученого-историка рубежа веков, Карсавин же в
большей степени человек, чем ученый, и наука для него выступала наравне с любой другой формой деятельности, чем и объясняется его большая укорененность в быту. К межличностным
коммуникациям историков как отражению интеллектуальной
напряженности обращается В.П. Корзун26. Компаративистски
25
Свешников А.В. Кризис науки на поведенческом уровне // Мир историка:
идеалы, традиции, творчество. Омск, 1999. С. 77.
26
Корзун В.П. Межличностные коммуникации историков как отражение
интеллектуальной напряженности (к характеристике познавательной ситуации
на рубеже XIX–XX вв.) // Мир ученого в XX веке: корпоративные ценности и
интеллектуальная среда: Материалы IV Всерос. науч. конф. «Культура и интеллигенция России: интеллектуальное пространство (Провинции и Центр). XX
век». Омск, 2000. Т. 2: Мир ученого в XX веке: корпоративные ценности и интеллектуальная среда. С. 12–17; Она же. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Омск; Екатеринбург, 2000.
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рассматривая творчество А.С. Лаппо-Данилевского и С.Ф. Платонова, она приходит к выводу, что они являлись носителями
двух разных габитусов, что и обусловило болезненно-напряженный, мучительный характер их межличностных отношений. Высокий идеал науки, переплетающийся с глубинными религиозными переживаниями и научно-философской позицией А.С. Лаппо-Данилевского, и академически-научные ориентации и практицизм С.Ф. Платонова свидетельствовали о различном видении
способов научного познания, идеалов науки, о различных жизненных и поведенческих практиках ученых, что, с одной стороны, создавало конфликтность в межличностных коммуникациях
в науке, а с другой – способствовало мучительному поиску новых парадигм, подходов, методов, исследовательского инструментария. К проблеме межличностных коммуникаций обращается и Е.А. Ростовцев, выбравший в качестве предмета исследования этих же героев. Однако исследователь в своих статьях больше концентрирует внимание на личностных характеристиках
ученых, которые, по его мнению, повлияли на складывание двух
разных традиций источниковедческого анализа в рамках петербургской школы историков и двух разных кружков или сообществ в среде ученых-историков России.
Проблема межличностных коммуникаций затрагивается и
с точки зрения научной полемики, которая как целостное явление имеет свою предысторию, боковые линии, кульминацию,
последующие тексты, переписку, реплики «сочувствующих» или
свидетелей. Представляя научную полемику важным историографическим фактом, современный исследователь К.Б. Умбрашко рассматривает это коммуникативное событие на примере продолжительного научного спора двух видных фигур исторической
науки середины XIX в. – Михаила Петровича Погодина и Николая Ивановича Костомарова. Как справедливо замечает автор, в
этом «ученом соперничестве» сплелись две разных коммуникативных стратегии, одна из которых – прийти к общему знаменателю – преобладала во время публичного диспута, т. к. в ней были заинтересованы все участники, свидетели, слушатели, судьи
этого диспута, вторая – «восторжествовать над соперником по
16
коммуникации полностью, подавить точку зрения оппонента,
растворив эту точку зрения в собственных высказываниях»27 –
восторжествовала после публичных выступлений и дебатов. «И
если тактическая, краткосрочная "победа" досталась Н.И. Костомарову, то лавры стратегического, долговременного "победителя" можно, по всей видимости, отдать М.П. Погодину»28. Как
мы видим, научная полемика выступает как сложное коммуникативное событие, в котором трудно однозначно определить победителя и побежденного, и которое зачастую может носить скрытый латентный характер29.
Тема коммуникаций русских историков все более становится привлекательной для современных исследователей, причем затрагиваются ее самые различные аспекты, среди которых
особый интерес вызывают кружки, салоны, журфиксы и другие
неформальные объединения ученых. В рамках единого «научного поля» – термина, также введенного П. Бурдье и понимаемого
как микрокосм, с одной стороны, воспроизводящий структуры
социального мира, но, с другой стороны, имеющий их символическое выражение – исследователи выделяют «сети общения»,
образуемые межличностными коммуникациями отдельных локальных уплотнений, как открытого (журфиксы), так и закрытого интимного характера (кружки, салоны). «Журфиксы отличались от салонов и кружков тем, что на них можно было приходить без особого приглашения, здесь собирались все желающие
без каких-либо ограничений, связанных с социальным или про-
27
Умбрашко К.Б. Полемики русских историков XIX в. как коммуникативные события // Мир историка: идеалы, традиции, творчество. Омск, 1999. С. 41.
28
Там же. С. 42.
29
Мамонтова М.А. Полемика С.Ф. Платонова и Д.И. Иловайского по поводу модели исторического исследования как коммуникативное событие //
Культура и интеллигенция России: интеллектуальное пространство (Провинции и Центр). XX век: Мат. IV Всерос. науч. конф. Т. 2: Мир ученого в XX
веке: корпоративные ценности и интеллектуальная среда. Омск, 2000. С. 17–
21.
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
фессиональным статусом»30. «Салон и кружок имели свой замкнутый, непонятный "чужим" язык, на котором говорили между
собой и писали друг другу, причем всякий раз подчеркивали конфиденциальность информации именно "такого" письма»31. Феномену журфиксов посвящен целый параграф двухтомной монографии М.П. Мохначевой «Журналистика и историческая наука».
Исследовательница рассматривает феномен журфиксов как переходную форму общения творческой интеллигенции, в которой
сочеталось личностное (фактор лидера) и творческое (фактор
профессионального интереса) начала, где наряду с самоутверждением личности в профессиональной среде происходила передача научных ценностей, «правил игры», стереотипов поведения. Анализ существования подобных неформальных объединений открытого типа в сфере журналистики 1830–1870-х гг. подводит автора к очень интересным и ценным выводам, согласно
которым «журфиксы …демонстрируют процесс познания как
самоорганизацию научного знания (в традиционном "деятельном" понимании) и как сферу культуры мышления, ее идейный
пласт, поиск метаязыка научного общения, вовлечение в интеллектуальные наукотворческие процессы новых участников и,
наконец, появление новых парадигм научного знания».
Другую форму организации ученых-историков – кружки –
исследуют В.Г. Бухерт, В.С. Брачев и др. И тот и другой обращаются к анализу «кружка русских историков», сложившегося среди петербуржцев в 80–90-е гг. XIX в. Однако изучение истории
возникновения и деятельности этого кружка у названных авторов носит скорее обзорный характер и продиктовано не теоретическими поисками авторов, а необходимостью комплексной реконструкции биографии одного из его участников – Сергея Федоровича Платонова. Историографический анализ этих кружков
подтверждает размышления М.П. Мохначевой о том, что кружковая организация носила более замкнутый, интимный характер,
30
Мохначева М.П. Журналистика и историческая наука: В 2 кн. М., 1999.
Кн. 1: Журналистика в контексте наукотворчества в России XVIII–XIX вв.
С. 175.
31
Там же. С. 177–178.
18
чем журфиксы, и объединяла людей близких не только по своим
профессиональным интересам, но и по общественнополитическим убеждениям, а зачастую и родственников и их семьи. Например, в первые годы своего существования (1884–
1989 гг.) кружок «русских историков» больше напоминал собой
неформальную организацию открытого типа с участием всех
желающих и интересующихся историческим прошлым. По словам В.Г. Бухерта, объединяющим началом для «русских историков» стал библиографический интерес к «исторической книге»,
который выражался не только в знакомстве и обсуждении исторических новинок, но и в написании и публикации результатов
совместных размышлений в виде рецензий в научно-популярных
журналах. С годами кружковые собрания способствовали складыванию тесных дружеских отношений между русскими историками и постепенно перерастали в своеобразные дружеские
посиделки, которые, скорее, напоминали собой светское времяпрепровождение с богатым угощением и карточными играми,
чем прежний живой обмен мыслями со скромным чаепитием,
поэтому и заседания этого кружка приобрели более замкнутый,
закрытый характер. К феномену кружка как к замкнутой форме
научного быта обращается в своей статье «Историческая антропология науки в России» и Д.А. Александров, который фиксирует различия между дореволюционными кружковыми организациями и советскими студенческими научными сообществами.
По его мнению, «кружковая» организация повседневности создавала и воспроизводила стереотипы русских ученых, являлась
выражением «частного» дискурса науки, «домашнего» дружеского пространства, противостоящего «казенному» официальному32. В 1920-е гг. в связи с трансформацией научной повседневности, появлением новых поколений ученых и изменением общественно-политической обстановки в стране дореволюционные
кружковые формы научного быта оказались непреодолимым
препятствием для политизации науки, проникновения партийнопрофсоюзной молодежи в среду старых специалистов и «старорежимных» научных учреждений, что в конечном счете и обу32
Александров Д.А. Указ. соч. С. 7–9.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
словило их насильственное искоренение со стороны властей. В
статье Д.А. Александрова рассматриваются и другие вопросы,
связанные с антропологизацией современной отечественной
науки, среди которых особый интерес вызывают патронаж науки, ее практики и жизненные миры, повседневность научного
сообщества и научных учреждений33.
В последнее время в историографии наблюдается тенденция к рассмотрению творчества ученых в рамках научных школ
как определенных сообществ историков34, причем исследователи
33
Там же. С. 3–22.
Ананьич Б.В., Панеях В.М. О петербургской исторической школе и ее
судьбе // Отечественная история. 2000. № 5. С. 105–114; Ананьич Б.В. Петербургская историческая школа // Россия в XX веке: Судьбы исторической науки. М., 1996. С. 447–453; Брачев В.С. «Наша университетская школа русских
историков» и ее судьба. СПб., 2001; Он же. Феномен С.Ф. Платонова и наша
историческая наука // Платонов С.Ф. Смутное время. СПб., 2001. С. 5–70; Каганович Б.С. Евгений Викторович Тарле и Петербургская школа историков.
СПб., 1995; Корзун В.П. Московская и петербургская школа русских историков
в письмах П.Н. Милюкова С.Ф. Платонову // Отечественная история. 1999. № 2.
С. 171–182; Она же. Образы исторической науки на рубеже XIX–XX вв. Омск;
Екатеринбург, 2000; Михальченко С.И. Киевская школа в российской историографии (В.Б. Ан-тонович, М.В. Довнар-Запольский и их ученики). М., 1997;
Муравьев В.А. В.О. Ключевский и «новая волна» историков начала XX века //
Ключевский. Сб. материалов. Пенза, 1995. Вып. 1. С. 219–224; Мягков Г.П.
«Русская историческая школа». Методологические и идейно-политические
позиции. Казань, 1988; Панеях В.М. «Настоящая жизнь»: Борис Александрович
Романов – студент Петербургского университета. 1906–1911 годы // Средневековая и новая Россия: Сб. науч. ст. К 60-летию проф. И.Я. Фроянова. СПб.,
1996. С. 723–737; Он же. Творчество и судьба историка: Борис Александрович
Романов. Историко-филологический архив. Вып. 5. СПб., 2000; Погодин С.Н.
«Русская школа» историков: Н.И. Кареев, И.В. Лучицкий, М.М. Ковалевский.
СПб., 1997; Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа: Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1999; Свердлов М.Б. О
«петербургской школе историков», корректности историографического анализа и рецензии В.С. Брачева. СПб., 1995; Цамутали А.Н. В.О. Ключевский и
петербургские историки // Ключевский. Сб. материалов. Вып. 1. Пенза, 1995.
С. 282–289; Цамутали А.Н. Петербургская историческая школа // Интеллектуальная элита Санкт-Петербурга. СПб., 1993. Ч. 1. С. 138–142; Чирков С.В. Археография и школы в русской исторической науке конца XIX – начала XX вв.
// Археографический ежегодник за 1989 год. М., 1990. С. 19–27; Шмидт С.О.
Жизнь и творчество С.Ф. Платонова в контексте проблемы «Петербург-Моск34
20
постепенно отказываются от иерархического подхода в понимании «школы» как «входящей» в направление35. Особые споры вызывает проблема взаимоотношений между петербургской и московской школами русских историков. «Одни исследователи полагают, что на рубеже веков происходит их сближение (А.Н. Цамутали, В.С. Брачев, В.П. Корзун) и складывается "новая волна"
историков (В.А. Муравьев). Другие историки (Д.А. Гутнов и
Б.С. Каганович), прямо не противопоставляя эти школы, делают
вывод о таковом как скрытном, часто носящем подтекстовый
характер»36. Иную точку зрения представляют С.В. Чирков, указывающий на противостояние этих двух школ, и А.Н. Шаханов,
настаивающий на том, что процесс оформления этих двух школ
был прерван революционными событиями 1917 г. на инкубационной стадии.
Как мы видим, антропологический подход во многом способствовал изменению проблематики исследования. С изучения
схем развития исторической мысли, исторических направлений
историографы переключились на анализ творческой личности
ученого, его исследовательской лаборатории, что позволило поиному взглянуть на уже давно поставленные вопросы (в частности, раскрытие концепции историка как сложного интеллектуального явления, находящегося в постоянном развитии).
ва» // Россия в IX–XX в.: Проблемы истории, историографии и источниковедения. М., 1999. С. 533–537.
35
Корзун В.П. Образы исторической науки в отечественной историографии
рубежа XIX–XX веков: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2002.
С. 13.
36
Там же. С. 16.
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С.Г. Ким
1
ИСТОРИЯ ОБЩЕСТВА И ИСТОРИЯ ЧЕЛОВЕКА:
КОНФЛИКТЫ И КОМПРОМИССЫ В СОВРЕМЕННОЙ
ИСТОРИОГРАФИИ ФРГ
Определение принадлежности к той или иной специальности – это своеобразный ритуал самофиксации в тематическом
пространстве исторической науки, где всё более пересекаются
множество дисциплин, превращая их взаимоотношения в один
из дискуссионных вопросов. Так, к концу 1960-х гг. в гуманитарной мысли Германии оформляются две основные, относительно самостоятельные (и вполне естественные в рамках модели «человек и структура») линии расширения методологических
основ историописания. Они были сгруппированы в два направления толкования прошлого – структурно ориентированное и
антропологически ориентированное, и вылились во множество
вариантов, каждый из которых имел своё аналитическое обрамление. Их сложные мутации нашли воплощение в попытках реализации своих теоретических планов в конкретно-исторических
штудиях, на «тематических полях» которых часто работают
представители самых разных школ и направлений. Анализ таковых позволяет сделать вывод, что на перекрёстке исследовательских пристрастий оказалась история культуры. Её атрибуты –
знания, ценности, нормы, верования и т. д. располагались учёными в «культурной практике» людей, в их творчестве, активности и переживаниях, которые в той или иной мере выступают
объектами любой попытки постижения истории.
В дискуссию о ресурсах «новой гуманитарности» вступили
как сторонники «антропологизированной истории», так и «истории общества», где последнее выступало в качестве совокупности
надличностных сфер жизни – экономики, власти и культуры. В
отличие от представителей «антисциентистской» линии обновления классической немецкой историографии, предметом изучения
1
© С.Г. Ким, 2005
22
билефельдской школы стали, словами Юргена Кокки, «не события, личности и их поведение, а преимущественно структуры и
процессы как условия и следствия этих событий и поступков»1.
Данные отличия в исходных моделях постановки проблем и их
решения определили векторы осмысления прошлого. Так, многие
представители исторической антропологии с надеждой оглядываются на длительную традицию «музейного» исследования культуры этнографией. Она в течение последних десятилетий активно
эволюционировала к европейской этнологии с её как культурноантропологическими, так и культурно-социологическими начинаниями. Это содействовало становлению амбивалентного имиджа «исторической культурологии» (Kulturwissenschaft) и скользящим границам между процедурами познания. Когда же к понятию
культуры обращаются приверженцы сциентизма, то обозначают
новые подходы как «расширенную историю общества». Подобные
тенденции свойственны, например, дискуссиям в журнале исторической социальной науки «История и общество»2. С одной стороны, её сторонники дистанцируются от таких дисциплин, как культурная антропология или этнология. С другой – их отгравированные в полемике теоретические различия в большинстве случаев
стираются в конкретно-исторических работах, где антагонисты
пытаются обозначить свои модели культуры в качестве «расширенной» либо антропологии, либо социологии.
Если рассматривать на этом фоне практику цитирования в
исторических журналах ФРГ, то здесь часто повторяются ссылки
на тех немногих авторов, обращение к трудам которых приобрело сегодня функцию «урегулирования инновационных тенден-
1
Kocka J. Historisch-anthropologische Fragestellungen – ein Defizit der Historischen Sozialwissenschaft? // Historische Anthropologie. Der Mensch in der Geschichte / hrsg. von H. Süssmuth. Göttingen, 1984. S. 73.
2
См. напр.: Kulturgeschichte heute // Geschichte und Gesellschaft. Zeitschrift
für Historische Sozialwissenschaft. (Göttingen, seit 1975) Sonderheft 16. / Hrsg. von
W. Hardtwig u. H.-U. Wehler. Göttingen, 1996. Ср.: Berman R.A. Three Comments
on Future Perspectives on German Cultural History // New German Critique. 65.
1995. P. 115–24; Eley G. What is Cultural History? // Ibid. P. 19–36.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ции»3. Когда немецкие историки говорят о культуре, они поворачиваются, как правило, к текстам американского антрополога
Клиффорда Гирца4, где «факты» представлены результатами
восприятия (на соответствующем социальном фоне) и интерпретации мира субъектами бытия. Правда, после того как немецкий
историк Ханс Медик5 одним из первых обратился к этнологическим начинаниям6, он тоже был поставлен в список активных
участников полемики о потенциале истории культуры. Энергично изучались и перенимались также культурно-антропологические построения из литературоведения. Благодаря этому в последнее время в немецкой науке представлены конструктивистские рассуждения о письме как знаковой системе фиксации речи
и мыслей, позволяющей закреплять их во времени и передавать
на расстояние7.
Широко воспринята между тем теория французского социолога Пьера Бурдье, которая (с её эклектичной микстурой из
позитивизма, структуралистской антропологии и веберианства)8
3
может считаться новым объединяющим концептом современной
культурологии. Хотя у её немецких представителей существует
по отношению к французскому постструктурализму определенная неоднозначность. Разумеется, они обратили внимание на
грамматологию как науку о письменности, признающую её примат над звучащим словом и, конечно, на возможности «деконструкции» понятий бытия. Однако размышления французского
философа Мишеля Фуко об анонимности повествовательных
полей вызывали у немецких историков возражения. Соображения постструктуралистов о том, что «создатель слова есть само
слово» (Клод Леви-Стросс), а язык «указывает только сам на себя» (Жак Деррида)9, оставляли даже у тех исследователей прошлого, которых ничто так сильно не занимало как «образ» исторической реальности, разочарование. Напротив, им легче было
идентифицировать себя с конструктивистскими теориями классической немецкой герменевтики. Здесь истолкование текстов
опиралось на искусство осмысления «другого» (Фридрих Шлейермахер), на метод понимания субъекта, основанный на «внутреннем опыте» человека и его непосредственном восприятии
«жизненной целостности» (Вильгельм Дильтей)10. Германскими
аналитиками постоянно подчёркивались несомненные теоретико-методологические преимущества историка перед другими
учёными, обращающимися к постижению минувшего. Если, например, этнолог лишь наблюдал и описывал «живое целое», то
историк имел возможность изучать фиксированную, остановленную реальность в источнике, выступающем продуктом целенаправленной деятельности человека. В конечном счете перед
См.: Lipp C. Kulturgeschichte und Gesellschaftsgeschichte – Mißverhältnis
oder glückliche Verbindung? // Perspektiven der Gesellschaftsgeschichte / Hrsg. von
P.Nolte u.a. München, 2000. S. 26.
4
Geertz C. Dichte Beschreibung. Beiträge zum Verstehen kultureller Systeme.
Frankfurt a. M., 1983; Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культуры // Антология исследований культуры. СПб., 1997. Т.
1. С. 171–200. См. также: Елфимов А.Л. Клиффорд Гирц: интерпретация культур // Этнографическое обозрение. 1992. № 3. С. 144–150.
5
Medick H. Vom Interesse der Sozialhistoriker an der Ethnologie. Bemerkungen
zu einigen Motiven der Begegnung von Geschichtswissenschaft und Sozialanthropologie // Historische Anthropologie. Der Mensch in der Geschichte / Hrsg. von H.
Süßmuth. Göttingen, 1984. S. 49–56.
6
См., напр., работы американского учёного Маршала Сахлинса: Sahlins M.
Kultur und praktische Vernunft. Frankfurt a. M., 1981.
7
См.: Iser W. Das Fiktive und Imaginaere. Perspektiven literatischen Anthropologie. Frankfurt a. M., 1991; Literatur als Geschichte des Ich / Hrsg. von E. Beutner.
Wuerzburg, 2000. Ср.: Writing Culture. The Poetics and Politics of Ethnography /
Hrsg. von J. Clifford u. G.E. Marcus. Berkeley, 1986.
8
Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть // Он же. Начала / Пер. с фр. М., 1994. С. 181–207; См. также: Он же. Социология политики / Пер. с фр. М., 1990; Современная социальная теория: Бурдье, Гидденс,
Хабермас. Новосибирск,1995.
См.: Derrida J. Die Schrift und die Differenz. Frankfurt a. M., 1976. S. 24,
424; Foucault M. Archäologie des Wissens. Frankfurt a. M., 1973. S. 177. См. также, напр.: Автономов Н.С. Концепция «археологического знания» М. Фуко //
Вопр. филос. 1972. № 10; Ионов И.В. Судьба генерализирующего подхода к
истории в эпоху постструктурализма (попытка осмысления опыта М.Фуко) //
Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 60–80 и др.
10
Дильтей В. Основная мысль моей философии // Вопр. филос. 2001. № 9.
С. 122–123; Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики
/ Пер. с нем. М., 1988. См. также, напр.: Герменевтика: история и современность. М., 1985.
24
25
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
историком открывали перспективу объяснить, в каком виде и
каким способом объективные процессы воспринимались и перерабатывались людьми, а также о том, каким образом они ими
изменялись11.
Как видим, даже этот набросок полемики вокруг проблем
«культурной практики» в исторической науке ФРГ указывает на
пронизывающую её потребность в решении вопроса о том, появилась ли вместе с культурологией новая интегральная парадигма изучения прошлого или нет? Не подлежит сомнению, что на
этот вопрос пока не найдено однозначного ответа при помощи
уже известных теорий культуры. Возможно как раз из-за их обилия, о чём свидетельствует появившийся ещё в 1952 г. и перечисливший более сотни дефиниций «Критический обзор концепций и определений понятия культуры»12. Насколько многогранен предмет культурологии, учёные особенно ясно ощущают
тогда, когда пытаются проанализировать разнообразие построенных здесь концепций. Это, скажем, бихевиористские варианты
теории культуры начала 1950-х гг., поставившие в центр внимания личность и человеческое поведение, изучая его по схеме
«стимул – реакция». Точно также и психоанализ, сосредоточенный на изучении бессознательных психических процессов мотивации побуждений и динамики поступков, был причислен к
культурно-историческим теориям. В известной мере таковой
представляется и социально-антропологический функционализм
с его центральными понятиями потребности и института, т. е.
исторически сложившихся форм организации и регулирования
общественной жизни. Именно они обеспечивают выполнение
очень важных для общества функций, включающих совокупность норм, ролей, предписаний, образцов поведения, специальных учреждений и систему контроля.
В 1970-е гг. наряду с ними утвердился ряд экологических и
материалистических версий культуры, где направляющей теорией был марксизм. Антагонистичную им сторону занимают все те
её модели, которые ссылаются на немецкого философа-неокантианца Эрнста Кассирера (1874–1945). Они ориентируются на
его изображения человека как «animal symbolicum» и прежде
всего на его учение о языке, мифе, науке и искусстве как о специфических «символических формах»13. Данное понимание культуры было особенно широко распространено в Германии, поскольку его долгое время использовали для объяснения тех духовных составляющих, которые лежали в основе формирования
гражданского общества. Таким образом, бесспорно, здесь можно
констатировать широчайший спектр вариантов историкокультурологических изысканий. Более того, мы находим «иные»
трактовки культуры как в истории общества Ханса-Ульриха Велера, так и в исторической антропологии Рихарда ван Дюльмена14. Этот факт свидетельствует о том, что в последние десятилетия ХХ в. подобные интерпретации трансформируются параллельно изменяющимся подходам в онтологии и феноменологии.
Вместе с тем концепции культуры испытали (как, впрочем, и все
социальные науки, а также науки о духе) свои лингвистический
и герменевтический повороты. Поэтому учёные пытаются решить дилемму теоретического разнообразия посредством того,
что обращаются в первую очередь к тем элементам мироустройства, которые обычно содержит всякий феномен культуры, а
именно к взаимосвязям окружающей среды и человека, зафиксированным в его опыте.
При этом основным вопросом для историка остаётся то, в
каком отношении социальные и экономические параметры нахо-
Medick H. Vom Interesse der Sozialhistoriker an der Ethnologie... S. 51; Szalay M. Die Ethnologie auf dem Weg zur Historie? // Europäische Ethnologie. Theorie- und Methodendiskussion aus ethnologischer und volkskundlicher Sicht / hrsg.
von H. Nixdorff, T. Hausschild. Berlin 1982. S. 271–290.
12
Kroeber A.L., Kluckhohn C. Culture. A Critical Review of Concepts and Definitions (1952). N.Y., 1963.
13
Cassirer E. Philosophie der symbolischen Formen. 4 Bd. Berlin, 1923–1931.
См. также: Кассирер Э. Философия символических форм / Пер. с нем. М., СПб.;
2000. Т. 1–3.
14
Wehler H.-U. Die Herausforderung der Kulturgeschichte. München 1998;
Dülmen R. van. Historische Anthropologie: Entwicklung, Probleme, Aufgaben. –
Wien; Köln; Weimar, 2000. Ср.: Jelavich P. Poststrukturalismus und Sozialgeschichte – aus amerikanischer Perspektive // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 21.
1995. S. 259–289.
26
27
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дятся с культурными. В центр внимания попадает, во-первых,
проблема, являются ли они продуктами культурных действий,
т. е. целенаправленного, социально значимого поведения? Ведь
именно здесь, согласно Толкотту Парсонсу, действие выступает
результатом способности человека к интерпретации реальности,
её социальных ценностей и норм. Другими словами, оно обозначается результатом осознанной мотивации и вместе с тем обладает символическими и нематериальными проявлениями. Вторая
проблема – следует ли и каким путём человеческое поведение, с
которым, согласно Максу Веберу, действующий индивид связывает некоторый субъективный смысл, собственной внутренней
логике? Иначе говоря, включают ли трактовки истории культуры
анализ экономических, политических и социальных связей, и
наоборот? Ответ на этот «обоюдоострый» вопрос звучит утвердительно, так как обращение к культурной практике, по убеждению аналитиков ФРГ, предполагает постижение целого в его
разнообразных связях и значениях. Более того, на их взгляд, всем
теориям культуры присуще представление о закономерности тех
феноменов, которые существуют и совершенствуются, будь то в
области мышления и поведения, будь то в области социальных
связей и материального производства15.
Стало быть, активное включение в научный аппарат категорий «новой истории культуры», ориентирующей учёного на то,
чтобы соединить изучение, с одной стороны, конкретного и «видимого», а с другой – образного и «невидимого» стало неслучайным. Его целью было создание такого варианта осмысления
прошлого, где бы раскрывалось внутренне подвижное единство
объективных структур и субъективных представлений в рамках
человеческого опыта. Историки надеялись выявить механизмы
трансформации потенциальных причин в актуальные мотивы
поведения людей, творящих эпоху. Учитывая это, в комментариях к подобным текстам уместно отметить, что формирующаяся
на рубеже веков в германской науке «историческая культуроло-
гия» нацелена не только на постижение взаимосвязей человека и
социума в контексте культуры16. В ней отчетливо проявилось
также движение обществознания в целом к его обновленным
(интегральным) детерминантам – трансдисциплинарным, предлагающим множественность углов зрения на социальные деяния
человека в истории.
Сказанное свидетельствует – в «других», более сложных
проектах интерпретации культуры историки рассчитывали найти
ключ к разрешению многих проблем своей дисциплины. Ведь
как раз культура задавала, на их взгляд, координаты мировосприятия конкретной личности, её жизненного опыта, а следовательно, определяла её установки и инициативные действия. Более того, данная дефиниция включала в себя интерпретации историческим субъектом как окружающего мира, так и самого себя. В силу этого в изучении культуры увидели не просто один из
необходимых компонентов анализа «космоса истории», а точку
синтеза его составляющих. Это связывалось с диалектической
двойственностью человеческого опыта, в рамках которого и располагалась культура как система (или некая «сетка») знаков, задающая стандарты осмысления бытия у значительного числа
людей и детерминирующая их поступки. Именно освоение культуры как «самотканой материи смыслов», по мнению учёных,
делало возможными социальные связи и, в конечном счете, приводило в движение колесо истории17. Она располагалась ими на
«промежуточном уровне» между духом и материей, включая в
себя и то и другое. Смысловые значения вплетались при этом в
«ткань» социальной практики людей. Собственно здесь, в межличностных и общественных отношениях, которые, с одной стороны, структурировались благодаря этому смыслу, культура, с
другой стороны, воспроизводилась и видоизменялась. Кроме того, привлекает внимание тот факт, что культурологическое прочтение прошлого стремится комбинировать повествовательные и
16
15
См., напр.: Böhme H. u.a. Orientierung Kulturwissenschaft: Was sie kann,
was sie will. Köln, 2000; Fleischer M. Kulturtheorie: Systemtheoretische und evolutionäre Grundlagen. Köln, 2001.
См., напр.: Daniel U. Kompendium Kulturgeschichte. Theorien, Praxis,
Schlüsselwörter. Frankfurt a. M., 2001; Hansen K.P. Kultur und Kulturwissenschaft:
Eine Einführung. 2. Aufl. Stuttgart, 2000.
17
См.: Becker F., Reinhardt-Becker E. Systemtheorie. Eine Einführung für die
Geschichts- und Kulturwissenschaften. Frankfurt a. M.; N.Y., 2001.
28
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
объясняющие способы аргументации с надеждой достичь равновесия между ними. Во всяком случае культура стала для историков не только неотъемлемым компонентом толкования социальной системы, но и необходимым звеном постижения её целостности, что во многом символизирует нынешние преобразования
конфигурации гуманитарного знания.
Между тем даже простой перечень теорий культуры наводит на мысль, что нет среди них такой, которая могла бы ныне
покорить весь «исторический цех». Не существует поэтому натянутых отношений между историей культуры и историей. Наоборот, данные дисциплины стоят в систематической связи, которая, разумеется, устанавливается в различных версиях познания по-разному. Так, приводя аргументы из широких этнологических моделей культуры, которые изображают социальные и экономические взаимоотношения как культурно структурированные, история общества практически сливается с «новой» культурологией. Правда, таковая выступает довольно ограниченной в
своих перспективах, когда пытается работать с аналитическими
категориями, предложенными сциентистскими теориями профессионализации, модернизации или формирования классов.
Исходя из этого, учёные стремятся обратить внимание на редукционистский потенциал истории общества, на её программу разрешения проблемы единства научного знания, опираясь на создание общего для всех дисциплин, унифицированного языка.
Однако её критики показали, что вопреки этому история общества отодвигает на задний план столь значимые структуры человеческой жизни, как семейное положение, возраст, пол и т. д. То,
что эти приватные аспекты отсутствовали в первом, но были
включены в более поздние тома «Немецкой истории общества»
Х.-У. Велера, оказалось симптомом корректировки её познавательных стратегий18.
В ФРГ эти преобразования несомненно имели свои особенности. «Скрытый потенциал» различных дисциплин здесь
был использован при разработке концепции истории повседневности (Alltagsgeschichte), ставшей яркой иллюстрацией поиска
18
точек согласия, разрешения конфликтов и компромиссов между
ними19. Учёные единодушно подчёркивали, что способы восприятия и поведения субъекта истории формируются не вне или над
переплетением социальных отношений, а внутри таковых и через них. Не меньшую важность поэтому обретала проблема определения стратегий изучения повседневной жизни людей и их
исторического опыта, т. е. формирования того познавательного
пространства, где функционально объединены и пронизывают
друг друга различные уровни системы. В то же время в этих исканиях, казалось бы, не было ничего нового. История повседневности по праву устремила свой интерес на разнообразие человеческих связей и в отличие от истории структур или истории духа
потребовала ставить в центр усвоения прошлого его творческое
начало. Одним словом, человека в качестве «живого целого» (К.
Гирц) – одновременно и как субъекта мироздания, и как основывающего его смысл актера. В буднях, сколь бы неопределенно
они часто не трактовались, безусловно, фокусируются доминирующие образцы культуры, которые формируют стиль жизни и
способы мышления людей. Именно здесь люди каждый момент
сопоставимы как с динамикой и рутиной своей культуры, так и
с социальной, и экономической системой в целом20.
В свете сказанного становилось очевидным, что, несмотря
на заявления о поисках модернистских феноменов ex negativo,
«культурализация» истории, по существу, строилась на уже известных методах и потенциале общество- и человекознания. Конечно, в центрированных на субъектах бытия и их «культурной
практике» работах Alltagsgeschichte уходил на задний план формальный анализ экономической и социальной систем. Несомненно, она стала жертвой, о чём писал в начале 1980-х гг. Х.-У. Велер21, растущей романтизации мгновения, казуса, стихийности.
19
Wehler H.-U. Deutsche Gesellschaftsgeschichte. Bd. 1. München, 1987.
См., напр.: Людтке А. Что такое история повседневности? Её достижения и перспективы в Германии // Социальная история: Ежегодник. 1998/99. М.,
1999. С. 77–100.
20
См., напр.: Alltagsgeschichte. Zur Rekonstruktion historischer Erfahrungen
und Lebensweisen / hrsg. von A. Lüdtke. Frankfurt a. M.; N.Y., 1989.
21
Wehler H.-U. Neoromantik und Pseudorealismus in der neuen «Alltagsgeschichte» // ders. Preußen ist wieder chic ... Frankfurt a. M., 1983. S. 99–106.
30
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тем не менее история будней с энтузиазмом направила свои усилия на то, чтобы открыть новые грани и связи социального действия для осмысления метаморфоз «движения во времени». Как
раз оно, согласно М. Веберу, обладает двумя признаками: вопервых, субъективной мотивацией, во-вторых, ориентацией на
прошлое, настоящее и ожидаемое в будущем поведение других
людей. Неслучайно история повседневности обратилась к широчайшему тематическому пространству, где учитывается деятельность любого человека в обществе, её причины и результаты.
Вместе с тем она старалась выйти за рамки уже традиционных
толкований материальной и духовной культуры; питания и потребления; одежды и жилья; условий труда и т. д. В конечном
счете, исследование будней было нацелено на корректировку интересов исторического познания, на переосмысление и обновление его традиционно сложившихся отраслей. Здесь намеревались
не только описать «историю снизу» и «историю изнутри», но и
обозначить точки роста, а также векторы её динамики.
В центре внимания учёных, таким образом, оказались, с
одной стороны, объективные детерминанты перестройки мира
простых людей во всех её проявлениях, с другой – субъективные
параметры их жизненного опыта. Поэтому с историей будней
связывались подчас самые различные намерения и преимущественно здесь переплетены интересы приверженцев главных направлений обновления историописания. Причем, если в сфере
теоретических суждений, как отмечалось, между ними наблюдались определенные различия, то в сфере эмпирической практики
они постепенно утрачивают свою остроту. Исходя из того, что
взаимодействие людей в повседневной жизни подчинено принципу «здесь и сейчас» и протекает в ситуации «лицом к лицу»,
изучение такового позволяло выявить микромеханизмы социального конструирования реальности. Поскольку именно здесь учёный способен обнаружить зародыш любого изменения системы,
представлялся убедительным вывод социологов Питера Бергера
и Томаса Лукмана о том, что чем дальше аналитик отходит от
этой ситуации, тем больше возрастает типизация и анонимность
его построений22.
В итоге стремление к определению формулы исторической
культурологии выступает в Германии не только новой модой.
Применение понятия культуры отражает также изменение подходов как к социальным структурам, так и к формам жизни, а
следовательно, к отношениям между субъектом и объектом бытия23. Можно констатировать, что трактовки будней «разжижают» обычные представления о структуре. Точнее, о единых
структурных закономерностях, о совокупности тех отношений и
феноменов, которые определяются точно установленными правилами и ожиданиями. Сторонники исторической культурологии
ратуют вместе с тем за «разжижение» привычных концептов,
реконструирующих «систему» по формальным признакам и упрощённым теоретическим положениям, где правит логика простых причинно-следственных взаимосвязей. Они фиксируют амбивалентность (а скорее, поливалентность) её компонентов, неодновременность и инвариантность её преобразований, которые
зависят как от индивидуальных переменных, так и от особых
условий ситуации24.
Структуры и социальные институты рассматриваются немецкими авторами как созданные конкретными людьми в конкретных координатах времени и пространства. Их постижимое
разумом значение – на чём многократно делается акцент – не
заявлено наперёд и не выступает детерминирующим поведение
фактором. Оно производится в повседневности, точнее, в ходе
«культурной практики», результатом которой становятся воображаемые и зафиксированные в опыте и источниках «картины
мироустройства». Методическая установка изучать «другое»
32
33
22
См.: Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности: Трактат о социологии знания. М., 1995. С. 59.
23
См.: Daniel U. «Kultur» und «Gesellschaft». Überlegungen zum Gegenstandsbereich der Sozialgeschichte // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 19. 1993.
S. 69–99.
24
См., напр., журнал «Историческая антропология: культура, общество,
будни»: Historische Anthropologie: Kultur, Gesellschaft, Alltag. Köln; Weimar;
Wien: Böhlau, seit 1993. H. 1–3.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прошлое подобно «чужому», которую история получила от этнологии, приобретает особый смысл тогда, когда учёные анализируют само собой разумеющиеся суждения о функционировании
и связях человека, государства и общества. В качестве «чужих»
всё чаще обозначаются те феномены, которые являются для нас
сегодня настолько очевидными, что они представляются естественными во все времена, будь то отношения родства, экономическая система обмена или существование двух полов. Как пишет
Мэри Дуглас, именно само собой разумеющиеся действия и логика натурализации общественных институтов позволяют сделать вывод о том, что эти феномены выступают продуктами
творчества людей и чрезмерно варьируются от культуры к культуре25.
Подчёркивание учёными различий и взаимозависимости
культурных субсистем, а также важности постижения как самих
образцов культуры, так и их эволюции во времени, требовало
между тем новых инструментов познания. Одним из таковых
стала этнометодология, стремящаяся объединить исследовательские процедуры антропологии и социологии26. Историки принимают в расчёт способность сознания человека воспринимать и
оценивать явления окружающего мира сквозь призму традиций и
ценностей собственной группы, выступающих в качестве некоего эталона. Предметом их анализа выступают сами процедуры
интерпретации, а также скрытые, неосознаваемые и нерефлексируемые механизмы социальной коммуникации между людьми.
Ориентацию на то, что совместные установки, процессы урегулирования правил и стилей жизни формируют культурные группы и идентичности, можно отнести сегодня к общему знанию27.
В соответствии с этим по настоянию приверженцев историче-
ской антропологии многие приватные формы существования маленьких людей обладают собственными культурными параметрами и самопониманием, что приводит к практике «бесконечного» дифференцирования одних групп по отношению к другим28.
Между тем эта практика их микроисторических штудий представляется не всегда убедительной для тех социальных историков, которые ориентируются на изучение общественных классов
и больших групп29.
Разногласия в немецкой науке усиливаются также из-за
многообразия составляющих модели культуры, в частности из-за
нечётких границ между партикулярной и субкультурой. Так, последняя определяется как система ценностей, установок, манер
поведения, стиля жизни какой-либо группы, представляющей
самостоятельное образование в рамках доминирующей культуры. Члены субкультуры, в изображении учёных, действуют в известном отгораживании по отношению к господствующей культуре или же ссылаются на этнически определяемую культурную
связь с нею, которая основывается на оппозиционных самосуждениях и «этнических верованиях» (М. Вебер). Партикулярная
культура, напротив, характеризуется не благодаря полностью
отличному образу жизни, а представляется частью общей культуры30. В любом случае для их микроанализа кажется осмысленной, по меньшей мере, необходимость выфильтровывать из
«культурного распорядка людей и предметов» (М. Сахлинс) отдельные сегменты и рассматривать таковые в качестве самобытных миров. По признанию Каролы Липп, такие заголовки как
Douglas M. Wie Institutionen denken. Frankfurt a. M., 1991. S. 84.
Подробнее см. об этом: Ким С.Г. «Этнологическое измерение» прошлого: из опыта исторической антропологии ФРГ // Этнографическое обозрение.
2003. № 4. С. 137–148.
27
См.: Kohl K.-H. Ethnologie – die Wissenschaft vom kulturell Fremden. Eine
Einführung. München, 1993. S. 129–166; Grundriß der Volkskunde. Einführung in
die Forschungsfelder der europäischen Ethnologie / hrsg. von R.W. Brednich. 2.
überarb. u. erw. Aufl. Berlin, 1994.
28
См., напр.: Wernhart K.R. Ethnohistorie und Kulturgeschichte. Ein Studienbehelf. Wien, Graz, 1986; Mori A. Grab, Epitaph und Friedhof: Neue Zugänge ethnologischer Familienforschung am Beispiel einer Kärntner Landgemeinde // Historische Anthropologie. Jg. 3. 1995. H. 1; Lindner R. Perspektiven der Stadtethnologie //
Ibid. Jg. 5. 1997. H. 2.
29
См., напр.: Klassen und Kultur. Sozialanthropologische Perspektiven in der
Geschichtsschreibung / hrsg. von R. Berdahl, A. Lüdtke, H. Medick u.a. Frankfurt a.
M., 1982.
30
См.: Sack F. Die Idee der Subkultur: eine Berührung zwischen Anthropologie
und Soziologie // Kölner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. Jg. 23.
1971. S. 261–182.
34
35
25
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«культура ходьбы» или «культура замков и запоров» не являются
для исследователей избыточной гипертрофией или нелепым
употреблением понятия культуры, поскольку содержат определенный подход к теме31. Скажем, культура делать недоступным
что-либо может относиться, с одной стороны, к истории изучаемого объекта и его использования, будь то кнопка или молния,
сундук или ящик. С другой стороны, она охватывает применяемую во многих сферах «культурную практику» убирать и запирать вещи, а именно технологию их скрывать. Учитывая это, немецкие историки пытаются анализировать здесь опыт как тайных служб, так и руководства городских сберегательных касс
или, например, символ дарохранительницы. Подобные изыскания способны, по их мнению, предложить суждения о том, как,
т. е. показать правомерность идей и поступков, которые составляют специфический для той или иной культуры способ поведения. А во вторую очередь дать соображения о том, почему, т. е.
объяснить его логические правила. Речь идёт, стало быть, не
просто о причинном анализе мотива, а о познании комплекса
структурных связей определённого деяния, к чему всегда стремились учёные32.
Таким образом, различные культурологические начинания,
принимая в расчёт их издержки, не противостоят ни одной из
гуманитарных дисциплин, а способствуют диалогу между ними.
Всё более превращается в банальность тот факт, что только исходя из темы или предмета исследования может быть решено,
какие теории и методы представляются подходящими. Решающим при их выборе является то, что именно хочет узнать учёный. Это, в свою очередь, снимает необходимость дискуссии об
общественной легитимации вопросов, а также об иерархии их
важности. На какой из подходов осмеливается учёный – на дис-
курсивно-аналитический (деконструктивистский) или на культурно-антропологический (конструктивистский) – зависит от их
ожидаемой полезности в познании и от прагматичных интересов
учёного. И, как всегда, для историков большое значение приобретают одновременно разновидности источников и степень их
эвристичности.
В конечном счёте, можно констатировать, что во многих
пунктах и история общества, и история духа отвечают на те вопросы, на которые они хотели и могли ответить. Не менее очевидно при этом также желание учёных избежать создания вновь
односторонней, неподвижной картины жизни эпохи. Причиной
этому становилась фиксация на немногих теоретических образцах толкования, когда однообразие интерпретаций приводило их
в тупик повторения. Иллюстрацией сказанному могут служить
дихотомичные социально-исторические модели эпохи кайзеровской империи или поставленные под давление сегодняшнего дня
трактовки перипетий Третьего рейха33. В то же время методический инструментарий истории общества, прежде всего статистика и анализ серийных источников, хотя и утратили свой прежний
блеск, тем не менее оставались необходимыми для объяснения
жизнедеятельности не только классов или больших групп, но и
отдельных, «маленьких» людей. Говоря современным языком, на
постижение той «сетки» её смыслов, в которой изучаемый предмет или событие «окукливаются». Поэтому статистика по-прежнему выступает частью изысканий исторической культурологии.
Проект сторонника антропологизации истории Х. Медика, например, специально концентрируется на микроанализе жизни и
переживаний в Лайхингене 1650–1900 гг. Автор стремится интерпретировать всеобщую историю в фокусе локальных или
конкретных примеров, рассматривая их на основе переплетения
31
Lipp C. Kulturgeschichte und Gesellschaftsgeschichte – Mißverhältnis oder
glückliche Verbindung?... S. 30.
32
См., напр.: Der aufrechte Gang. Zur Symbolik einer Körperhaltung. Ausstellungskatalog / hrsg. von B.-J. Warneken. Tübingen, 1990; König G. Eine Kulturgeschichte des Spaziergangs. Spuren einer bürgerlichen Politik 1780–1850. Wien,
1996.
33
Обзор таких работ см.: Ditt K. Konservative Kulturvorstellungen und Kulturpolitik vom Kaiserreich bis zum Dritten Reich // Neue politische Literatur. 1996.
H. 41. S. 230–259.
36
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подобных высказываний и концентрируясь на формальной регулярности показаний источников34.
Предложенный в немецкой науке анализ «дискурсивных
практик», нацеленный на деконструкцию понятий бытия и определение конфигурации повествовательного поля, стремится учитывать всю совокупность характерных для данной культуры аспектов. Поэтому в силу необходимости на горизонте изучения
всегда остаётся их социальный контекст. Так, трактовка символических систем – по меньшей мере, теоретически – обещает,
что условное обозначение некоего иного предмета даёт исследователю подход к пониманию субъективного содержания общественных поступков. Но главное – путь к воссозданию внутренней
логической структуры высказывания и смысла поведения людей35. Данную функцию, по мнению сторонников постмодернизма, выполняют также системы изречений о самых разных явлениях или феноменах. В этом отношении они способны прояснять с помощью языка стратегии человеческих поступков. Поэтому, как указал ещё М. Фуко, вполне допустимо использование
дискурсивного анализа при толковании политических и социальных институтов36. Следовательно, он представляется не только методом для изучения всевозможных идей, как это порой бывает при его одностороннем заимствовании, но и культурных
взаимосвязей в целом, прерывности и сдвигов в истории.
Вследствие этого, если всё же та или иная версия анализа
кажется эффективной для определенных периодов и обществ, то
она выступает для учёных лишь составной частью арсенала исторической культурологи, стало быть, их словами, одной из не
поставленных до сих пор под сомнение концепций постижения
прошлого. Можно согласиться с тем, что методический и теоретический плюрализм исполняет сегодня роль вероисповедания
культурологии, являясь фундаментом её междисциплинарности37. Примечательно, что даже если приверженцы сциентизма
приступали к работе для того, чтобы подтверждать силу воздействия социально-экономических структур на эволюцию общества, они всегда сталкивались при этом с неразрешимыми проблемами. Поэтому неизбежным было обращение к другим концептам и, в общем-то, включение в полемику о потенциале постмодернизма и теоретико-методического плюрализма. В споре между социальной и антропологической историей в ФРГ постепенно
изменяются сами представления о структуре. Вопрос всё чаще
ставится о том, что именно рассматривать в качестве структуры
и каким образом учреждать эту дефиницию: сквозь призму «дискурсивной практики» (т. е. виртуально) или же в зеркале единых
закономерностей развития общества, которые предопределяли
совокупность отношений в нём, инвариантных при некоторых
преобразованиях38.
Таким образом столь же очевидно, что явный переход от
противостояния к диалогу порождает не только проблемы, но и
утверждения, что эклектицизм нового историописания (его колебания между теорией модернизации, марксизмом и школой «Анналов») приведёт к его «падению»39. То, что при этом будет
сконструирована «многоцветная головоломка» писалось уже не
раз. Цена за попытки формулировки целостной парадигмы изучения прошлого, где на место прежних дихотомий ставится теперь интегральное понимание культуры, оказалась, по признанию германских аналитиков, слишком высока. При всём величии
задач учёные опасаются ещё раз стать жертвами утопии постижения тотальности бытия40. Хотя «новой исторической культу37
Ср.: Medick H. Weben und Überleben in Laichingen 1650–1900. Studien zur
Sozial-, Kultur- und Wirtschaftsgeschichte aus der Perspektive einer lokalen Gesellschaft im frühneuzeitlichen Württemberg. Göttingen, 1994.
35
См. об этом: Geschichte schreiben in der Postmoderne. Beiträge zur aktuellen
Diskussion / hrsg. von. C. Conrad, M. Kessel. Stuttgart, 1994. S. 9–38.
36
См.: Жизнь и власть в работах Мишеля Фуко: Реф. сб. М., ИНИОН, 1997;
Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / Пер. с фр. М., 1999 и др.
Lipp C. Kulturgeschichte und Gesellschaftsgeschichte – Mißverhältnis oder
glückliche Verbindung?... S. 31.
38
См., напр.: Müller H.-P. Sozialstruktur und Lebensstile. Der neuere theoretische Diskurs über soziale Ungleichheit. Frankfurt a. M., 1992.
39
Hunt L. Geschichte jenseits von Gesellschaftstheorie // Geschichte schreiben
in der Postmoderne. Beiträge zur aktuellen Diskussion / Hrsg. von C. Conrad u.
M. Kessel. Stuttgart, 1994. S. 99.
40
Hausen K. Historische Anthropologie – ein historiographisches Programm? //
Historische Anthropologie: Kultur, Gesellschaft, Alltag. Jg. 5. 1997. H. 3. S. 454.
38
39
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рологии» вверяют компетенцию подойти к всеобъемлющему
синтезу, в эмпирических штудиях преобладают микроистория,
анализ обозримых групп, отдельных ритуалов и символов. В
итоге гуманитарная наука по-прежнему стоит перед необходимостью найти ответы на вопросы, что же является тем общим, к
которому должно относиться особенное, и где отдельное одновременно является частью целого. В силу этого, по убеждению
Юргена Хабермаса, давние надежды и требования историков зарегистрировать целостность мироздания всё более представляются «теоретически неправомерными»41. Возможными остаются
лишь трактовки частей целого, а их интеграция к убедительно
аргументированному синтезу выдвигает для «новой социогуманитарности» не менее сложные проблемы, чем для «старых» социальной истории или истории идей. Правда, исследователи надеются ныне на то, что имеют шанс сформулировать вопросы
иначе, чем это делалось до сих пор, и найти на них другие ответы. Но главное – перед лицом этих трудностей они стараются
сделать так, чтобы акцент на разнообразии предметов и методов
толкования не означал произвольности и релятивизма42.
Рассмотренные выступления в защиту мирного сосуществования различных концептов историописания ФРГ, разумеется,
будут неполными, если не сказать о положении их представителей в функционировании науки, а также о распределении их
полномочий в общественной жизни. Здесь, несомненно, в авангарде стоят те направления, которые лучше других воспроизводят себя в социально-политическом пространстве и способны
найти практическое применение своей молодой смене. Одно это,
конечно, ещё не дает никакой гарантии полной преемственности
их нормативных устоев, поскольку процессы трансформации
часто проявляются как раз в удалении поколений друг от друга.
В любом случае, стремление к модернизации и привлекательный
образ инноваций, которые демонстрируют дискуссии вокруг
«другой» науки, обусловливают ситуацию конкуренции, ещё более острой из-за относительной близости начинаний. В этом отношении связь исторической антропологии и социальной истории в общем спектре исследований прошлого в Германии не является счастливым альянсом. Данное присуще, кстати, всем связям, которые слишком тесны и оттого отягощены огромными как
позитивными ожиданиями, так и негативными последствиями43.
Обусловлено это тем, что точки их пересечения выступают одновременно и точками их отталкивания, а именно – рождения
всё новых и новых вариантов познания.
Вероятно, поэтому столь заманчивой для культурной историографии ФРГ стала теория П. Бурдье, стремящаяся принимать
в расчёт как единичные параметры бытия с их индивидуальными
стратегиями, так и социальные в контексте их воспроизводства.
Неудивительно, что концепция П. Бурдье изображается как
ultima ratio (последний решительный довод), ибо, с одной стороны, персонализирует структуры, а с другой – отмеривает им пределы объективности. Привлекательным оказалось то, что французский учёный, зафиксировав структуры в социально-экономическом контексте (П. Бурдье говорит о символических капиталах), одновременно интерпретирует их как воплощённые в человеке. Введённое им понятие габитуса в качестве внутренней
структуры субъекта, представляющей собой культурную систему
правил, которая порождает образцы его поведения, восходит на
уровень внешних закономерностей и тем самым порождает новые структуры. Как субъективная система, т. е. долговременно
прочувствованная схема восприятия, мышления и действия, габитус выступает результатом исторической социализации и инкультурации индивида, точно так же, как продуктом его повседневного опыта и будничных поступков44.
43
См., напр.: Фливбьерг Б. Хабермас и Фуко: мыслители для гражданского
общества // Вопр. филос. 2002. № 2. С.137–157.
42
См.: Kulturwissenschaft: Felder einer prozessorientierten wissenschaftlichen
Praxis / hrsg. von H. Appelsmeyer, E. Billmann-Mahecha. Göttingen, 2001.
Об этом писал ещё П. Бурдье: Bourdieu P. Die feinen Unterschiede. Frankfurt a. M., 1984. S. 260–267.
44
См.: Bourdieu P., Raphael L. Über die Beziehungen zwischen Geschichte und
Soziologie in Frankreich und Deutschland // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 22.
1996. S. 62–89.
40
41
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В исследовательской практике немецких учёных понятие
габитуса приводит тем не менее к ряду проблем, поскольку, по
их признанию, не столько дает ответы, сколько поднимает многочисленные вопросы. Вопреки своему постоянному использованию в историописании, данное понятие в силу этого ещё нуждается в уточнениях. Однако в нашем контексте представляется
важным отметить, что поворот исторической культурологии к
этой теории означал наведение моста к берегам классической
социальной истории. Ведь в «новой гуманитарности» социальные аспекты ни в коем случае не исчезают за культурными, как
того недавно опасался Вольфганг Кашуба45. Учёные лишь надеются сделать их явственными в многослойной текстуре общественных реалий, преодолеть наконец антитезу структурного и антропологического подходов. Учитывая сложность современных,
так же, как и былых, отношений в мире, означенных не только
социальным неравенством, но и такими антропологическими
сегментами, как образ жизни или коммуникативные связи, аналитикам представляется неизбежным, что историческая культурология должна быть снаряжена не хуже, чем традиционные истории общества и человека46.
Итак, опыт историографии ФРГ ещё раз показывает, что
всегда приходится платить за слишком оптимистичные ожидания, как при отречении от классических, так и при повороте к
авангардным версиям познания. Чтобы не потерять из вида
сложность мироздания, историческая наука остаётся сегодня немыслимой без постоянного взвешивания номотетических и
идиографических аргументов, без использования всего спектра
концептов, начиная с «просвещенного материализма» (П. Бурдье) и заканчивая психоанализом. Между тем переходы от школ
и направлений, в данном случае от социальной или антрополо45
гической истории к истории культуры, всегда обременены непоследовательностью на пути сочленения личности и общества и
согласования различных уровней исторического анализа. Многие из новых, заявленных как «синтезирующие» культурноисторические работы, предлагают, при более точном рассмотрении, относительно традиционные проекты культуры. Исследуются, например, памятники или воспоминания, праздники или
манеры общения, театр и т. д. Как явствует из них, культурные
параметры остаются причисленными к области интеллектуальных и символических поступков. Она часто представляется в
веберовской манере, отделённой от областей экономики и социальной жизни. Культура всё ещё выступает в этих штудиях как
остаточная категория, в которую причисляется всё образное, рационально отвлечённое, как то – верования, эмоции или эстетика. Перед лицом этих трудностей, а также принимая во внимание
отмеченные достижения и недочёты, наши попытки влиться в
зарубежные дискуссии об эвристическом потенциале «новой истории культуры» дают импульс вступлению в диалог о способах
устранения некоторых пробелов её теории и практики. Но главное – в диалоге о пределах взаимовлияния различных, примерно
равных по силе парадигм, ибо следует учитывать, что всякий
компромисс между ними – это соглашение, достигнутое на основе взаимных уступок.
Т.А. Сабурова
1
ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ ИНТЕГРАЦИЯ
В СОВРЕМЕННЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ:
ФОРМИРОВАНИЕ НОВЫХ ПАРАДИГМ
И АНАЛИТИЧЕСКИХ СТРАТЕГИЙ
Kaschuba W. Kulturalismus: Kultur statt Gesellschaft? // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 21. 1995 . S. 80–95.
46
См.: Unterwelten der Kultur: Themen und Theorien der volkstümlichen Kulturwissenschaft / hrsg. von H. Bausinger. Frankfurt a. M., 2001; Frisby D., Bornemann J. Cultural Turn. Zur Geschichte der Kulturwissenschaft. Frankfurt a. M.; N.Y.,
2001; Nell W., Riedel W. Kulturwissenschaften. Geschichte, Grundlagen, Perspektiven. München, 2001.
Диалектическое сопряжение микроаналитических и макроаналитических стратегий, поиски оптимального их сочетания
в контексте междисциплинарного взаимодействия составляют
42
43
1
© Т.А. Сабурова, 2005
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
характерную черту современной историографической ситуации.
Попытка синтеза микро- и макроаналитических стратегий, их
взаимообогащение и обновление, отражает процесс преодоления
кризиса в мировой исторической науке, открывает широкие возможности для сосуществования и взаимодействия различных
исследовательских парадигм и практик. То, что в конце ХХ в. в
России часто называлось методологической неопределенностью,
является процессом формирования нового исследовательского
пространства, диалогичного по своей природе. В этом обновляющемся исследовательском пространстве происходит постоянный диалог не только между различными исследовательскими
направлениями в рамках исторической науки, но и между различными науками, как гуманитарными, так и естественными.
Формирование этого нового исследовательского пространства,
соединяющего микро- и макроподходы, историческую антропологию и социальную историю, создающего новые направления и
дисциплины, наполняющего новым содержанием традиционные
направления, определяется не только вызовом постмодернизма
по отношению к исторической науке, но и внутренней логикой
развития науки в целом. Сложившаяся к концу ХХ в. историографическая ситуация характеризовалась научным сообществом
как кризисная, под этим подразумевался закономерный этап в
развитии науки, период смены парадигмы, характеризующийся
концептуальным пересмотром позиций и проблем, обновлением,
поиском, напряженным соотношением традиций и новаций, необходимым для дальнейшего развития науки. Накопление знаний
периодически приводит к потребности и возможности новой интерпретации, нового осмысления имеющихся данных. Постоянное развитие знания создает для науки ситуацию вызова, необходимости соответствующего осмысления. Рождение новых смыслов, которое может привести к формированию новой парадигмы, имеет не только внутринаучный или внутрикультурный характер. Важным фактором выступает и социальная реальность,
существование определенного государственного или социального заказа. Внутренние кризисы в исторической науке открывают,
как правило, новый период в ее развитии и могут совпадать с
кризисами внешними, связанными с утратой прежнего социального статуса науки.
При этом осознание кризисных явлений в исторической
науке, необходимости очередного поворота, обновления исторического знания характерно не только для российского научного
сообщества, этот процесс достаточно универсален и ярко проявился и в западной историографии. В российской исторической
науке ситуация осложнялась разрушением прежней научной парадигмы, преодолением теоретико-познавательных принципов
советской историографии, условно обозначаемой как марксистская (речь может идти об одной из интерпретаций марксизма), а
также тем, что научное сообщество российских историков было
на долгие годы изолировано от методологических поисков западной гуманитаристики. Гуманитарное научное сообщество в
1990-х гг. в России ставило вопросы, сходные с теми, что разрабатывала европейская историческая наука в 1920–30-х гг., осознавая кризис гуманитарного знания, наметившийся еще в начале
ХХ в. Только гуманитаристика Запада продолжала развивать
идеи и концепции, которые принес ХХ в., создавая новую теоретико-познавательную парадигму, в то время как развитие российской гуманитарной (в том числе исторической) мысли было
искусственно прервано. Преодоление позитивистского подхода
как одна из важнейших тенденций начала ХХ в., складывание
неокантианского направления в исторической мысли, осмысление и развитие феноменологического подхода – все это осталось
в стороне от «столбовой дороги» исторической науки России
советского времени, испытавшей сильнейшее идеологическое
воздействие, закрытой для общения с западной наукой. Возможно, именно с этим связано преобладание в отечественной историографии позитивистского подхода в 1990-е гг., так как развитие исторической науки определялось тенденцией возвращения к
историографическому наследию начала ХХ в., когда новая научная парадигма только начинала формироваться, а позитивизм как
методологическая основа был достаточно широко распространен
и к тому же создавал иллюзию научной объективности, достоверности научного знания. Кроме того, позитивистский анализ
44
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
источников, приоритет объекта исследования, а не субъекта, позволял сохранять историкам, находящимся в поисках метода,
внешнюю методологическую неопределенность. А.Л. Юрганов
считает методологию позитивизма своеобразным ответом на
идеологическое давление тоталитарной власти. «Она не могла не
быть позитивистской в силу того, что необходимо было отвечать
на тезисы от идеологии фактами от источника».1
Кризис исторической науки – это прежде всего кризис теоретико-методологический. Поэтому особенно остро стоит вопрос
именно методологического обновления, эффективности методологического поиска. Процесс этот представляется чрезвычайно
сложным вследствие не только характера методологических разработок, но и явной диспропорции в развитии отечественной
исторической науки. «В настоящее время доминирующий тип
научных трудов – частные исследования. Обобщающие же исследования стали редкостью, одновременно затормозилась так и
не набравшая силу разработка теоретико-методологических проблем», – отмечал в 1999 г. Л.Н. Хмылев2. Но в тоже время продолжается интенсивное освоение мирового историографического опыта, новое прочтение различных методологических направлений, существенно изменяется проблематика, появляются и новые концептуальные исторические исследования. Все это позволило А.Н. Сахарову сделать вывод о позитивных тенденциях в
развитии отечественной исторической науки, о вступлении ее в
«новый, плодотворный этап своей жизни»3.
В современной историографической ситуации исследователь может не ограничиваться использованием в качестве методологической основы одной теории, а сочетать подходы, принципы, методы различных дисциплин и направлений. Важно
только, чтобы это сочетание было внутренне целостным, орга1
Юрганов А.Л. Вступительное слово на «круглом столе» «Русская культура в сравнительно-историческом освещении» // Одиссей. 2001. М., 2001. С. 6.
2
Хмылев Л.Н. Структурный кризис исторической науки // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1999. Вып. 25.
С. 70.
3
Сахаров А.Н. О новых подходах в российской исторической науке. 1990-е
годы // Мир историка. ХХ век. М., 2002. С. 11.
46
ничным объекту и предмету исследования. Такой методологический плюрализм характерен для многих современных исследователей, стремящихся отказаться от универсального монистического объяснения исторических событий и методологических идей.
Большинство историков приступают к решению исследовательских задач с разных философских и теоретических позиций, и
это обстоятельство нашло свое отражение в требовании учитывать соотнесенность исторических знаний не только со средствами, но и ценностными, мировоззренческими, целевыми структурами исследовательской деятельности. Современные возможности и необходимость существования различных исследовательских практик определяются и междисциплинарным характером исследований, и широким проблемным полем. Обновление
методологии исследования не означает последовательной смены
парадигмы, замены одних принципов на другие, большее значение имеет новое сочетание принципов, результаты взаимодействия различных стратегий исследования. «Сегодня, на мой взгляд,
для российских историков не существует более какой-то одной
избранной теории познания, а, напротив, наиболее важные из
них осваиваются в качестве инструментария познания»4. Произошло значительное усложнение научной картины мира, современный исследователь находится в интеллектуальном пространстве, заполненном различными парадигмами и культурными
практиками, имея возможность дифференцированного отбора и
интеграции эпистемологических принципов и аналитических
стратегий. Современный интеллектуальный пейзаж определяется во многом именно процессом формирования новой интегральной парадигмы, органично соединяющей на качественно
другом уровне принципы и методы познания различных научных
дисциплин и направлений. Вероятно, можно говорить о своеобразном процессе глобализации применительно к пространству
науки.
Особенное значение для обновления исследовательского
пространства имеет методологическая рефлексия, долгое время
не признаваемая историками. Необходимой составной частью
4
Он же. Указ. соч. С. 11.
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исторического исследования является строгое определение используемого понятийного аппарата, отношения к источнику, ясное представление о возможностях используемых принципов и
методов, неизбежных ограничениях в исследовании заявленной
темы. Необходимо отметить важность осознания влияния собственной картины мира исследователя на анализ поставленной
проблемы, на выбор вопросов и подходов для уменьшения степени модернизации исторического прошлого, отчасти неизбежной. Исследовательская рефлексия касается и актуальности выбранной темы как проявления личностного, профессионального,
социального интересов. Пытаясь узнать и понять мир прошлого,
мир «другого», исследователь неизбежно ограничен в своем познании. Но важно осознание этой ограниченности, так же, как и
перспективы постоянного преодоления этой ограниченности в
процессе исследования. И одним из средств расширения возможностей познания и понимания прошлого является сопоставление, сосуществование различных исследовательских практик,
позволяющих раскрывать различные стороны исследуемого объекта, увидеть его в разных ракурсах, в рамках макропроцессов и
индивидуальных микромиров. «Проблема «общего результата»
заключается в том, что каждое направление не может не осознавать ограниченность своих подходов и представлений. Позитивизм плох не сам по себе, а как методология, претендующая на
объяснение всего, структурализм плох не сам по себе, а как направление современных исканий, которое претендует на глобальность и особую полноту обобщений, историческая феноменология плоха не сама по себе, а как панацея. И так далее. «Общий результат» будет тогда, когда возникнет понимание ресурсной ограниченности каждого направления. Именно в такой саморефлексии может осуществляться «принцип дополнительности», без которого трудно представить современную гуманитарную науку»5.
Такая методологическая установка позволяет исследователю выходить за рамки привычной социальной истории, истории
ментальностей, интеллектуальной истории и т. д., формируя ис5
Юрганов А.Л. Указ. соч. С. 8.
48
следовательское поле на пересечении этих направлений, используя различные категории и методы, создавая новые концепты и
модели. Важно отметить, что границы этого исследовательского
поля меняются, что связано с процессами интеграции в современной науке, наполнением традиционных понятий новым смысловым содержанием, изменением их аксиологической окраски.
Так, например, новым смыслом наполняется понятие социальной
истории, которая сегодня занимает новое место в исторической
науке, разрабатывает новые методы и подходы к изучению прошлого, заявляет о новых сюжетах и источниках, постепенно превращаясь из социальной истории в историю социокультурную. И
задача синтеза различных подходов представляется в этом процессе весьма необходимой.
Междисциплинарность, интенсивность научной и культурной коммуникации характеризуют современные исследования.
Развитие исторических исследований связано с утверждением
принципа междисциплинарности, в процессе которого вновь
остро обозначились вопросы о месте истории в ряду других наук, познавательных возможностях в отношении прошлого. Формирование гуманитаристики как области знания, развитие культурологических исследований способствовало пересмотру сообществом историков своего теоретического и инструментального багажа6.
В течение ХIХ–ХХ вв. сложились две основные теоретические модели исторического процесса, которые можно назвать
логико-диалектической и событийно-диалогической. Первая модель в классическом виде представлена гегелевской философией
истории, вторая связана с экзистенциализмом. Первая представляет историю как процесс, в котором каждое событие обусловлено предыдущим и обусловливает последующее, создавая еди6
Могильницкий Б.Г. Историческое познание и историческая теория // Новая
и новейшая история. 1991. № 6; Ковальченко И.Д. Теоретико-методологические проблемы исторических исследований. Заметки и размышления о новых
подходах // Там же. 1995. № 1; Дискуссия о методологических поисках в современной исторической науке // Там же. 1996. № 3; Теоретические проблемы
исторической науки. М., 1998.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ную цепь бытия, а для человека создается возможность объяснения прошлого и настоящего, а также прогонозирования будущего. Согласно второй модели, настоящее не является неизбежным
следствием прошлого и не определяет необходимое будущее, а в
каждый момент человек имеет веер возможностей и находится в
ситуации выбора. «Сосредоточив внимание на событии, мы
упускаем на время логику, поскольку она несобытийна, а пытаясь усмотреть логику исторической смены сущностного состояния вещей, мы вынуждены на время приостанавливать событийное видение»7. Исследовательская практика исторической науки
демонстрирует реализацию и первой, и второй модели исторического процесса. На современном этапе складывается ситуация
необходимости взаимодействия этих двух моделей, так как реальная логика истории дуалистична, следовательно требует от
исследователя и двойственной логики познания, дуализма моделей, включая и осмысление промежуточных образований, моделирующих логику истории.
В категориях парных противоположностей характеризует
современную историю и Д. Тош, для которого история занимается событиями и структурами, индивидом и массой, ментальностью и материальными силами, а сами историки должны совмещать нарративные навыки с аналитическими, проявляя сопереживание и отстраненность, воссоздавая и объясняя события.
«Эти отличительные черты следует рассматривать не как борьбу
противоположностей, а как взаимодополняющие акценты, которые в совокупности дают возможность более или менее адекватно понять прошлое в его реальной сложности»8.
Методологическое обновление связано с формированием
нового понимания исторической реальности, признанием ее
двойственной природы, а следовательно, двойственности исторического процесса и двойственности исторического познания.
Сегодня уже невозможно ограничиваться объявлением исторического процесса однонаправленным и необратимым, необходимо учитывать разнонаправленные тенденции, реализуемые в истории или остающиеся нереализованными. Амбивалентность и
вариативность исторического процесса подразумевает и внимание исследователя к соответствующим ситуациям. «Объяснения
исторического процесса должны стать открытыми интерпретативными эвристическими конструкциями, признающими амбивалентность исторических изменений»9. «Свобода выбора», многовариантность развития и альтернативность особую ценность
имеют в рамках человеческой истории», – отмечалось на Международной научной конференции в Минске в 2001 г.10
Проблема вариантности и инвариантности истории занимает важное место в современных методологических дискуссиях. Об этом свидетельствуют материалы круглого стола «История в сослагательном наклонении», проведенного редакцией
журнала «Одиссей» в апреле 1999 г. Речь шла о формировании
новой эпистемологической парадигмы, использовании идей философской синергетики. «Большинство аналитиков, интересующихся теоретическими проблемами истории, отказались от идей,
согласно которым историческое развитие – это неуклонный закономерный процесс, будь то развитие государственных институтов, социально-экономическое развитие или нравственное совершенствование человека»11. Категории «возможность» и «вероятность» получают все более широкое применение в современных исследованиях, становятся постоянным элементом со-
9
Демидов А.Б. Дуализм события и логики истории // Теоретико-методологические проблемы исторического познания: Материалы Междунар. науч. конф.
1–2 февраля 2001 г. Минск, 2000. Т. 1. С. 23.
8
Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка / Пер. с
англ. М., 2000. С. 287.
Дингес М. Историческая антропология и социальная история: через теорию «стиля жизни» к «культурной истории повседневности» // Одиссей. 2000.
М., 2000. С. 102.
10
Яскевич Я.С. Философско-методологические основания и тенденции развития исторического знания // Теоретико-методологические проблемы исторического познания. Т. 1. С. 17.
11
Хвостова К.В. Современная эпистемологическая парадигма в исторической науке (Роль многозначной логики) // Одиссей. Человек в истории. 2000.
М., 2000. С. 10.
50
51
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
временного научного дискурса12. Но и понятие инвариантности
исторического процесса по-прежнему привлекает внимание исследователей, получая новое осмысление. «Инвариантность развития становится по-настоящему трудной проблемой с переводом ее в плоскость гносеологии, в связи с выявлением условий и
способов постижения истории в ее инвариантности»13. Наличие
различных теоретико-методологических подходов свидетельствует о новом качестве отечественного исследовательского пространства.
Признание амбивалентности исторического процесса тесно связано с антропологическим поворотом в исторической науке. Результатом антропологического поворота в исторической
науке стало формирование новых исследовательских парадигм,
обновление исследовательского пространства, формирование
нового проблемного поля, поиск адекватных поставленным задачам методов исследования. Наиболее ярко процесс антропологизации исторических исследований выразился в становлении таких направлений, как история ментальностей, история повседневности, микроистория, историческая антропология. Сегодня
все чаще отмечается глубокое внутреннее родство этих направлений, при сохранении ярко выраженных отличий. И хотя сходство, близость этих направлений не всегда фиксируется и провозглашается, но в действительности мы постоянно наблюдаем
пересечение этих направлений, взаимовлияние, взаимодействие,
причем даже в рамках одного исследования. «Отмеченная близость историографических направлений, выступающих сейчас
под разными названиями, объясняется генетически: они действительно сформировались в одну и ту же эпоху (1960–1970-е гг.)
под влиянием идей выдающихся историков, антропологов, социологов, культурологов первой половины ХХ столетия (М. Бло-
ка, Л. Февра, М. Мосса, Б. Малиновского, Э. Эванса-Причарда,
М.М. Бахтина и др.) и новых «властителей дум» (М. Фуко,
К. Гирца, П. Бурдье). Становление исторической антропологии и
родственных ей направлений явилось выражением мощной историографической тенденции – потребности «вернуть» человека
в историю, отказавшись от изучения безличных структур, прислушаться к голосам ушедших поколений, понять их способы
мышления и поведения»14.
Историческую антропологию нельзя сводить к истории
ментальностей (что иногда можно наблюдать в работах отечественных исследователей)15, история ментальностей составляет
одно из направлений в рамках историко-антропологического
подхода, хотя и занимает центральное место в исторической антропологии. Сохранение некой неопределенности в понятиях
характерно, скорее, для отечественной науки вследствие более
позднего распространения историко-антропологического подхода, складывания соответствующих исследовательских направлений. Хотя и в зарубежной историографии нет однозначного определения исторической антропологии, ее предмета. «Если согласиться с Р. ван Дюльменом, утверждающим, что в настоящее
время происходит "смена парадигмы", историческая антропология могла бы претендовать на роль ведущей исследовательской
концепции исторической науки. Насколько серьезны эти притязания? На сегодняшний день историческая антропология представляется неким преднамеренно неопределенным собирательным обозначением для исследований, в которых делается попытка компенсировать недостатки иных подходов»16.
Несмотря на формирование в отечественной науке второй
половины ХХ в. микроистории как отдельного направления, истории повседневности, исторической психологии, историкоантропологический подход не получил широкого распростране-
12
Бочаров А.В. Использование категорий «возможность» и «вероятность» в
историческом познании // Методологические и историографические вопросы
исторической науки. Томск, 2001. Вып. 26. С. 24–45.
13
Смоленский Н.И. Проблемы инвариантности истории // Проблемы источниковедения и историографии: Материалы научных чтений памяти акад. И.Д. Ковальченко. М., 2000. С. 412.
Кром М. Отечественная история в антропологической перспективе // Исторические исследования в России–II. Семь лет спустя. М., 2003. С. 179–180.
15
См. например: Русакова О.Ф. Философия и методология истории в ХХ
веке. Екатеринбург, 2000.
16
Дингес М. Указ. соч. С. 98.
52
53
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния в российском научном сообществе. Исследования, выполненные в рамках историко-антропологического подхода, пока
достаточно раздроблены и тематически, и хронологически, и
территориально. Особенно остро ощущается потребность в историко-антропологической концептуализации отечественного
прошлого, утверждение историко-антропологического подхода
не только в области исторического знания, но и исторического
образования. «Тем более если вспомнить, что при всей своей институализации "новые исторические науки", включая и "Новую
историю" "Школы Анналов", не смогли все же обрести прочные
позиции в университетах (не говоря уже о системе школьного
образования), остающихся бастионами, хотя и сильно модернизировавшегося, но традиционалистского по существу историописания»17.
Формирование и развитие историко-антропологического
подхода в отечественной исторической науке ярко продемонстрировали материалы Всероссийской интернет-конференции
2001 г. «История в ХХI веке: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества». Хотя
отечественными исследователями разных школ был внесен важный вклад в становление историко-антропологической проблематики, разработку методов, определение соответствующих источников, но в настоящее время больше можно говорить об антропологической перспективе исторических исследований в России. Особенно явно прослеживается формирование пространства
диалога между исторической наукой и социальной психологией,
меняющего современный интеллектуальный пейзаж. Показательным стало создание международной ассоциации исторической психологии в Санкт-Петербурге и проведение этой ассоциацией целого ряда конференций по соответствующей тематике18. Материалы конференций в полной мере демонстрируют не
только существенное изменение проблемного поля исторических
исследований, поворот к антропологической проблематике, но и
междисциплинарный характер исследовательского пространства.
И если в западной исторической науке историческая антропология имеет блестящие образцы микроанализа, то в традициях отечественной исторической науки склонность к использованию
макроанализа, микроаналитические исследования пока только
утверждаются в отечественном исследовательском пространстве.
Этим можно отчасти объяснить популярность истории ментальностей как направления, связанного с исследованием прежде
всего больших социальных общностей. Возможности использования опыта историко-антропологических исследований зарубежной историографии, критического осмысления преимуществ
и недостатков микроанализа создают для отечественной историографии перспективу эффективного соединения микро- и макроанализа, антропологизации социальной истории. «Процесс
"антропологизации" истории России идет полным ходом. Одни
исследователи участвуют в этом процессе вполне сознательно,
активно экспериментируя с новыми подходами и концепциями,
другие, скорее, склонны "плыть по течению", повинуясь капризам научной моды. Наконец, третьи избегают модных словечек и
подходят к осознанию необходимости новых подходов в силу
логики развития той предметной области, в которой находятся
их научные интересы»19.
Ястребицкая А.Л. О культур-диалогической природе историографического: Взгляд из 90-х // ХХ век: Методологические проблемы исторического
познания: Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. М., 2001. Ч. 1. С. 28.
18
Теоретические и методические вопросы исторической психологии: Материалы научного семинара. СПб., 1998; Психология Петербурга и петербурж-
цев за три столетия: Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 1999; Первая мировая война: история и психология: Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 1999;
Феномен российской интеллигенции: история и психология: Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 2000; «Наши» и «чужие» в российском историческом
сознании: Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 2001; Центр – провинция.
Историко-психологические проблемы: Материалы Всерос. науч. конф. СПб.,
2001; Я и Мы. История, психология, перспективы: Материалы Междунар. науч.
конф. СПб., 2002; Пространство и время в восприятии человека: историко-психологический аспект: Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 2003; Историческая психология, психоистория, социальная психология: общее и различия:
Материалы Всерос. науч. конф. СПб., 2004.
19
Кром М. Указ. соч. С. 197.
54
55
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Антропологический поворот привел к тесному взаимодействию в исследовательском пространстве социальных и ментальных структур. Так, Р. Мандру не отделял историю человеческих эмоций и настроений от общей социальной истории. Эмоциональность, духовная жизнь предельно связана с социальной
действительностью. Р. Мандру также показал, насколько сложны
метаморфозы ментальности: «Всякая историческая психология,
любая история ментальностей есть несомненно история социальная. Но вместе с тем она представляет собой и историю культуры»20.
Научное сообщество пришло к необходимости понимания
и объяснения диалектики взаимоотношений сферы культуры и
сферы социальных отношений. Это касается как периодов стабильности в историческом развитии, так и периодов перемен. «В
этой связи актуализируется проблема овладения методологией
анализа взаимодействия социальных и ментальных структур на
междисциплинарном уровне. Видный специалист по интеллектуальной истории Р. Шартье следующим образом комментирует
данную методологическую ситуацию: "Между структурой культуры и социальной структурой должно быть создано концептуальное сочленение без моделирования их взаимоотношений по
типу зеркального принципа, который подразумевает одну из них
отражением другой…"21. Задача соединения методов, подходов,
понятий социальной истории и истории культурной представляется достаточно сложной. В настоящее время, скорее, поставлена
проблема такого исторического синтеза, идет разработка теоретических основ новой исследовательской парадигмы, новая исследовательская практика находится в стадии формирования.
Неслучайно М. Дингес присоединяется к словам Ю. Кокки: «Как
убедительно соединить социальную и культурную историю, но
при этом не получить ни социальную историю, в которой нет
культуры, ни легковесный культурализм, – вот один из тех больших вопросов, над которым стоит поломать голову»22.
В новом исследовательском пространстве также происходит усложнение изучаемого объекта, открываются его новые
стороны, грани, они наполняются новым содержанием, идет поиск новой структуры объекта исследования. Особое внимание
уделяется раскрытию смыслового поля общества и культуры,
осознается, что от того, «как люди понимают свою жизнь, как
они определяют ее высшую цель, как они трактуют смысл своего
бытия, не совпадающего с простым существованием человека,
зависят "большие волны" истории»23.
В результате напряженных поисков в современной историографии все чаще в фокусе внимания исследователей оказываются механизмы освоения человеком окружающего мира,
трансформация внешних стимулов во внутренние концепты и
представления, а затем их реализация в социальном действии.
Как убедительно показывает в своих исследованиях на примере
немецкой историографии С.Г. Ким, отказ от дуалистических моделей бытия и строгой иерархии его слагаемых стал общим знаменателем «новых» дисциплин. Инновационные стратегии познания ориентируются на раскрытие системы взаимоотношений
человека и окружающего мира. Именно субъективная картина
мира и его фрагментов, включающая самого человека и других
людей, пространственное окружение и временную последовательность событий, превращалась в тот стержень, на который
нанизывались различные кольца бытия 24.
В современной исторической науке наблюдается интенсивный процесс смыслообразования, связанный с осознанием
столкновения, встречи смыслов источника и смыслов историка,
смыслов различных культур. Сегодня признается необходимость
22
Каплан А.Б. Французская школа «Анналов» об истории культуры // Идеи
в культурологии ХХ века: Сб. обзоров / РАН ИНИОН. М., 2000. С. 55.
21
К новому пониманию человека в истории. Очерки развития современной
западной исторической мысли / Под ред. Б.Г. Могильницкого. Томск, 1994.
С. 80.
Дингес М. Указ. соч. С. 118.
Скворцов Л.В. Гуманитарное знание на пороге третьего тысячелетия: рубеж новой духовности // Идеи в культурологии ХХ века: Сб. обзоров. М., 2000.
С. 19.
24
Ким С.Г. К вопросу о методологических исканиях в современной историографии ФРГ // История идей и история общества: Материалы Всерос. науч.
конф. Нижневартовск, 2004. С. 12–13.
56
57
23
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
проникновения в смысловое поле другой культуры, так как признается ее «инаковость» по отношению к современной. «Парадокс историзма состоит в том, что исследователь, настаивая на
инаковости разных типов культуры и недопустимости приложения к ним современных интеллектуальных мерок, в то же время
прилагает к ним …наисовременную мерку, и чем последовательней он желает заставить далекую эпоху говорить с ним на ее
собственном языке, тем больше такой язык требует перевода и
тем принудительней оказывается инструментальная роль нынешнего понятийного словаря»25. В то же время общность человеческой культуры как феномена, преемственность в развитии
культуры позволяют видеть возможность такого проникновения
и понимания. Принцип историзма не утратил своего значения в
настоящее время, появляются новые перспективы его применения, неслучайно возникновение понятия «новый историзм».
Изменение исследовательских приоритетов, процесс поиска новых исследовательских парадигм и практик ярко отражает
такое направление, как интеллектуальная история. Пожалуй,
именно интеллектуальную историю можно считать зеркалом,
отразившим новые тенденции в исторических исследованиях.
Прежде всего это касается обновления методологической основы, исследовательского инструментария, проблемного поля, что
позволило говорить о трансформации интеллектуальной истории
в поисках выхода из кризисного состояния.
В рамках интеллектуальной истории развитие идей составляет только часть интеллектуального пространства, которое
включает также различные факторы, элементы, субъекты интеллектуальной деятельности общества в целом. Это и характерные
способы мышления, связанные с ментальными особенностями
эпохи, и смысловые оттенки ключевых слов и выражений, динамика элементов семиосферы общества или социальных групп.
«Предмет интеллектуальной истории в современном ее понимании включает в себя не только историю достижений человеческого интеллекта, т. е. результатов интеллектуальной, творческой
деятельности, но и историю самой этой деятельности в ее про-
цессуальной незавершенности, и культурную среду, задающую
ей свои условия и предпосылки, и биографии самих творцов, и
их межличностные связи, и историю распространения и восприятия новых идей и знаний»26. Принципиально важным является
для интеллектуальной истории учет взаимодействия интеллектуального и социально-культурного пространства, степени их
взаимовлияния, погруженности мыслительного инструментария,
интеллектуального ресурса общества в более широкий исторический контекст, рассмотрение движения идей (не обязательно
великих) во взаимосвязи с ходом исторических событий, формированием определенной политической, религиозной, художественной культуры, диалогом различных субкультур. Неслучайно
все чаще говорят о трансформации интеллектуальной истории в
новую – культурно-интеллектуальную. «Все интенсивнее в исследования по интеллектуальной истории внедряется культурологический дискурс»27. С другой стороны, стремление к синтезу
социального и ментального в исторических исследованиях приводит к трансформации интеллектуальной истории в социоинтеллектуальную, к пересечению исследовательского пространства социальной истории и исторической антропологии.
Современные методологические поиски в отечественной
историографии, попытки преодоления кризиса исторической науки, формирование новой интеллектуальной истории – все это
тесно связано с изучением опыта зарубежной историографии,
осмыслением способов и результатов обновления науки, поиском выходов из кризисного состояния. Зарубежная интеллектуальная история уже в 1980-х гг. столкнулась с весьма серьезными
проблемами, сомнениями в дальнейшем существовании этой
дисциплины, вызвавшими напряженные дискуссии и разработку
перспектив потенциального развития. В Западной Европе и
США дальнейшая судьба интеллектуальной истории виделась
либо в прекращении ее существования как независимой дисциплины, либо в трансформации в дисциплину интегрального ха26
Баткин Л.М. О некоторых условиях культурологического подхода // Античность и современная наука. М., 1985. С. 308.
Репина Л.П. От истории идей к интеллектуальной истории (Аналитический обзор) // ХХ век: Методологические проблемы исторического познания:
Сб. обзоров и рефератов: В 2 ч. / ИНИОН РАН. М., 2001. Ч. 2. С. 103.
27
Там же. С. 94.
58
59
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рактера, изучающую все формы сознания. Особое значение для
развития интеллектуальной истории имело обращение к глубинным пластам сознания, смысловым значениям. «Так, говоря о
возникновении нового историографического жанра – истории
смысла (history of meanings), происхождение которого связано с
явным ростом интереса современной науки к гуманитарной,
культурологической проблематике, авторитетный американский
историк У. Боусма отводит ведущую роль в этом процессе интеллектуальной истории. Трансформация дисциплины из истории идей в историю смысла, считает У. Боусма, органично вписываясь в общую историографическую ситуацию, вернет интеллектуальной истории былые позиции»28. Показательно, что такое
изменение проблематики интеллектуальной истории видится
перспективным исследователям, стоящим на различных методологических позициях. Обращение к истории смыслов – как ответ
на вызов постмодернизма, преодоление кризисных явлений –
считают значимым как представители традиционной исторической науки, так и представители постмодернистского направления в историографии (новой интеллектуальной истории), при
всем отличии в подходах и методах.
Перспективы интеллектуальной истории заключаются, с
одной стороны, в переходе от истории идей к истории смыслов, с
другой стороны, во включении идей и смыслов в широкий социальный и культурный контекст эпохи. Французская, американская историография конца ХХ в. во многом откликнулась на призыв Р. Шартье, сформулированный следующим образом: «интеллектуальная история должна выйти из своего гетто». Но готовность интеллектуальных историков к социокультурному анализу
идей и представлений не означала успешной реализации такого
анализа, возник целый ряд трудностей теоретического и практического характера. «Где границы обыденного и концептуализированного сознания, как найти связующие различные уровни и
формы сознания нити, как определить статус и характер взаимоотношений так называемой народной культуры и культуры эли-
ты – эти вопросы, как и многие другие, представляют сложность
для методологии не только традиционной интеллектуальной истории, но и социоинтеллектуальных историков»29. Дальнейшее
развитие интеллектуальной истории видится по пути диалога
между различными гуманитарными дисциплинами, использовании опыта традиционной истории идей и социальной истории,
результатов лингвистического поворота в историографии. «Одной из самых интересных областей применения постмодернистских теорий является история исторического сознания, в предметном поле которой открываются многообещающие перспективы плодотворного синтеза новой культурной и интеллектуальной
истории»30. Сегодня можно зафиксировать устойчивый интерес к
проблематике исторического сознания и исторической памяти в
отечественном научном сообществе. Об этом свидетельствует
реализация большого исследовательского проекта «Социальная
память и историческая культура средневековой Европы» (ИВИ
РАН). Проблема исторического сознания нашла отражение и в
фундаментальной работе И.М. Савельевой, А.В. Полетаева «История и время. В поисках утраченного», в рамках анализа темпоральных представлений, темпоральной самоидентификации социальных субъектов, проблемы времени как категории исторического дискурса в целом.
Опыт обновления интеллектуальной истории на Западе
оказался весьма полезным для формирования этой дисциплины в
России, которая воспринимала не только традиции, но и новации, осуществляя в процессе формирования своеобразный методологический и историографический синтез.
Проблема синтеза в современном историческом знании
стоит очень остро, причем синтеза в различных областях знания.
Крайне сложным представляется достижение методологического
синтеза, внутренне непротиворечивого сочетания различных методологических принципов, позволяющее эффективно решать поставленные задачи. В современной отечественной исторической
науке всплеск методологической рефлексии в 1990-е гг. пока не
28
Николаева И.Ю. Проблемы интеллектуальной истории в современной
американской историографии // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Томск, 1990. Вып. 19. С. 62.
29
Николаева И.Ю. Указ. соч. С. 68–69.
Репина Л.П. Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и
интеллектуальной истории // Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 35.
60
61
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
привел к созданию методологически новых концепций, основанных на подобном синтезе. Более успешным выглядит реализация
синтеза макро- и микроаналитических стратегий, вызвавшая появление новых исследовательских практик. Достаточно широко
распространенной стала и идея междисциплинарного синтеза,
особенно с развитием культурологических исследований. Попрежнему актуальной остается задача историографического синтеза, освоение отечественным научным сообществом опыта зарубежной историографии, критическое его осмысление, соединение с традициями российской исторической науки. Достижение такого многопланового синтеза позволит современной исторической науке ближе подойти к решению одной из главных
проблем – синтезу наших представлений о прошлом и реальности этого прошлого. Новая интегральная парадигма находится
еще в стадии формирования, методологическую революцию в
отечественной исторической науке нельзя считать завершенной,
но процессы интеллектуальной интеграции сегодня проявляются
все сильнее, влияя на исследовательские подходы и стратегии.
Кроме того, все более ясно на первый план в современном
интеллектуальном пространстве выходит проблема взаимодействия исторической науки и общества. Успешная реализация междисциплинарного синтеза, синтеза исследовательских парадигм и
практик, не означает автоматической интердисциплинарности исторических исследований, понимаемой и как диалог между наукой
и обществом, формирования общей зоны понимания между научным и общественным дискурсом. Становление истории как науки,
профессионализация исторического знания постепенно привели к
обособлению исторических исследований, замыканию их в академическом и университетском пространстве. Развитие внутринаучной коммуникации не снимает проблемы внешней ком-муникации
научного сообщества, что во многом влияет на формирование образа современного ученого-историка в массовом сознании, востребованность и успешность исторических исследований. Процессы внутринаучной интеллектуальной интеграции, которые уже
стали реальностью, должны получить продолжение в интеллектуальной интеграции исторической науки и общества.
62
З.А. Чеканцева
1
МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИИ
В ФОРМИРОВАНИИ СОВРЕМЕННОГО
ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ИСТОРИКА*
Разговор о методологии истории принято начинать с анализа актуальной социокультурной ситуации и выяснения места в
ней истории и исторического образования. В первый день сове
1
© З.А. Чеканцева, 2005
В основу статьи положен доклад, сделанный на Всероссийском научномето-дическом совещании историков «Проблемы методологии исследований,
инновационные подходы и координация научно-образовательной деятельности в
преподавании истории в высшей школе». 29–31 января 2003 г. Москва. Круглый
стол на тему «Методология исторического исследования и методика преподавания».
*
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щания об этом говорили много, но по-разному. Поскольку я открываю заседание нашего «круглого стола» позволю себе сказать
несколько слов о том, что я об этом думаю.
Прежде всего, я не склонна преувеличивать значение «кризиса истории», о котором так много сказано и написано. Мне он
представляется нормальным, неизбежным процессом, обновляющим и стимулирующим научный поиск. Более того, я согласна с теми, кто полагает, что само понятие кризиса не имеет
эпистемологической значимости1. Я понимаю французских анналистов, которые критически относятся к размышлениям о современном состоянии историописания в терминах кризиса 2.
У меня нет сомнений в востребованности и важности нашей профессии, в необходимости истории для социокультурной
жизни общества и конкретного человека. Но я отдаю себе отчет в
том, что в нашем исследовательском и образовательном пространстве накопилось множество проблем. Одна из них – отсутствие устойчивого методологического основания. При этом сегодня ясно, что в принципе не существует некой высшей научной
парадигмы, которая была бы способна обеспечить нам такое основание.
Историческое познание в двадцатом столетии претерпело
существенные трансформации, которые переформатировали базовые аксиомы нашего ремесла. Радикально переосмыслен культурный статус прошлого, значение архива, источника и роль историка как познающего субъекта, обновились представления о
возможностях «игры» с масштабом анализа в процессе исторического поиска, впервые историки задумались о текстуальном
измерении (письме) исторической науки, яснее стала гипотетичность любого осмысления явлений прошлого, потенциальный
характер целостности истории. Являясь составной частью гуманитарного дискурса, историческое знание в полной мере демонстрирует глубину и принципиальный характер перемен, проис-
ходящих в гуманитарии. Осмысление этих трансформаций позволяет утверждать, что новый тип исторического мышления,
отличный от историзма XIX в., давно уже существует в ментальном архиве интеллектуалов, но историки пока еще не совсем поняли его содержание и возможности. Тем не менее очевидно, что
к началу третьего тысячелетия в профессиональном сообществе
все активнее утверждаются новые параметры исторической дисциплины, определяющие ее современный облик3. Пережив интеллектуальную революцию 1960–1980-х гг. и «культурный поворот» 1990-х, историческая дисциплина, сохраняя тенденцию к
антропологизации истории, напряженно ищет способы легитимации собственной познавательной деятельности. При этом в
лучших своих работах историки демонстрируют эвристические
возможности нового понимания соотношения между теорией и
практикой, которое оформилось в XX в. Если раньше практику
понимали либо как применение теории, либо как то, что само
создает теорию, то сегодня отношения теории и практики все
чаще лишены подобной тотализации и выглядят более фрагментарно. По словам Ж. Делеза, «практика оказывается совокупностью переходов от одного пункта к другому, а теория – переходом от одной практики к другой». Никакая теория не может развиваться, не наталкиваясь на какую-то преграду и нужна практика, чтобы эту преграду преодолеть. Иными словами, теория сегодня – это своего рода ящик с инструментами. Историки изобретательно комбинируют имеющиеся в их распоряжения средства в целях решения конкретных исследовательских задач. При
этом набор этих средств, так же, как вопросник к документам,
который составляет историк в процессе формирования замысла
работы, способен определить только сам исследователь. Личностное определение методологической позиции, выбор теоретического языка становится сегодня нормативным.
Все эти перемены сделали центром внимания профессионалов исследовательскую практику и эпистемологию. Методоло-
1
Мишель Фуко, например, полагал, что «это лишь словечко, которое знаменует неспособность интеллектуалов уловить их настоящее» (Фуко М. Интеллектуалы и власть. М., 2002. С. 148.)
2
См., например: «Анналы» на рубеже веков. Антология. М., 2002. С. 14.
3
Гавришина О. История и теория, или Современный образ исторической
дисциплины (Рец. на кн.: Тош Д. Стремление к истине. М., 2000); Про А. Двенадцать уроков по истории. М., 2000 // Новое литературное обозрение. 2002. № 54.
64
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гическая рефлексия – важнейшее требование современного историописания и, шире, социогуманитарного знания. Для того,
чтобы образование соответствовало современному уровню науки, чтобы студент историк был включен в актуальную эпистемологическую и мировоззренческую ситуацию, необходимо специально учить приемам и способам такой рефлексии. Потребность
в ней наряду с устойчивым профессиональным интересом к истории в идеале должна стать обязательной компонентой профессионального мышления.
В своем выступлении я не собираюсь никого учить, как
надо решать эту задачу. Но у меня есть некоторый исследовательский и преподавательский опыт, который дает мне право говорить на заявленную тему. В начале 1990-х гг. в русле общего
курса новой истории я пыталась обсуждать со студентами теоретико-методологические проблемы исторического познания. Два
года (1993–1994) читала спецкурс на тему «История и другие
науки о человеке». С 1995 г. читаю курс «Основы философии и
методологии истории». Программа курса опубликована, с ней
можно ознакомиться4, поэтому в моем сообщении я сосредоточусь на наиболее существенных аспектах его содержания и
принципах преподавания.
Основная цель курса – пробудить в студентах интерес к
профессиональной рефлексии, сделать его нормой труда историка-исследователя и преподавателя. При этом акцентируются новейшие методы изучения истории и осмысление проблем историописания, характерное для последних двух десятилетий.
Поскольку для исторического знания и людей, которые по
разным причинам посвящают ему свою жизнь, очень важно то,
что происходит в настоящем, в курсе много внимания уделяется
анализу современной социокультурной ситуации. Обвал переводов работ зарубежных и отечественных интеллектуалов, которые
раньше были недоступны, позволяет сегодня любознательным
студентам из первоисточников узнать, в чем суть знаменитой
4
Чеканцева З.А. Программа курса «Основы философии и методологии истории» (для студентов исторического факультета). Новосибирск, 2002.
66
«французской теории», что такое постмодерн, как это новое мироощущение влияет на науку, историю, образование.
Курс теснейшим образом связан с философией истории и
курсами историографии. Изучаются важнейшие западноевропейские и отечественные модели философии истории. Это помогает
студентам понять связи между историко-философскими проектами нового и новейшего времени, изменением способов конституирования исторического и гносеологическими трудностями
исторического познания XVII–XX вв.
Особое внимание уделяется изучению методологически
актуальных направлений историописания, таких, как социальная
история, новая социальная история, новая политическая история,
история ментальностей, микроистория, историческая антропология, новая биография, гендерные исследования, новая интеллектуальная история, история памяти, история понятий. Выясняется
своеобразие каждого из этих направлений с точки зрения подхода, процедур, понимания объекта изучения, способов репрезентации материала и т. п. Повышенный интерес у студентов вызывает микроистория как специфическая исследовательская практика. Возможно, этот интерес объясняется тем, что микроисторический подход особенно чувствителен к установке на изобретение способов получения нового знания.
Учебная прагматическая цель курса – помочь студенту
найти собственную исследовательскую стратегию при написании дипломной работы. Причем такую стратегию, которая соответствовала бы нынешнему уровню исторического знания. Конечно, не все студенты справляются с этой задачей. Но часть из
них с увлечением открывает для себя потрясающе интересный
мир современных историографических практик, которые присутствуют в конкретно-исторических исследованиях, в том числе
междисциплинарных.
Я допускаю, что в университетском курсе методологии истории сегодня может быть больше вопросов, чем ответов. Грамотно, профессионально сформулированная проблема – важнее
для ищущего пищу для размышлений ума, чем однозначный ответ на сложный вопрос. В этой связи курс ориентирован на ком67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
муникацию и активное обсуждение (не только на семинарских
занятиях, но и на лекциях вопросы поощряются, и характер изложения материала лекций их провоцирует). Предусматривается
подготовка докладов и написание рефератов как формы самостоятельной работы, обязательные для получения зачета.
Кроме того, все студенты получают практическое задание –
проанализировать методологическую основу одной из современных монографий. Поощряется выбор междисциплинарного исторического исследования с тем, чтобы выявить особенности
мышления автора, наиболее удачные приемы (процедуры) его
исследовательской практики. Думаю, что такое задание – одно из
средств, с помощью которого можно попытаться изменить традиционный подход к научной продукции. Исторические исследования, как правило, читают прежде всего для того, чтобы понять вклад историка в разработку конкретной темы. В современной интеллектуальной ситуации не менее важно уловить особенности исследовательской практики ученого, о которой далеко не
все историки склонны говорить эксплицитно. Опыт показывает,
что такая работа трудна для студента, ибо она требует эрудиции,
определенных интеллектуальных усилий и желания понять чужую мысль. Важнейшим помощником при такой работе является
медленное и глубокое контекстное чтение, к которому наши студенты не привыкли. Их, напротив, учат читать быстро, на лету
схватывая информацию. Однако современный уровень осмысления проблем, связанных с изучением истории, таков, что адекватное и креативное понимание свежих новаторских исторических исследований невозможно без вдумчивого чтения. Кроме
того, в современных условиях первостепенное значение приобретают способы организации историографических исследований. У нас эти способы пока мало изменились по сравнению с
советским периодом, и, на мой взгляд, их качественная трансформация вряд ли возможна без внимательного изучения исследовательской практики конкретных ученых и глубокого осмысления эпистемологической природы научных изменений на основе широкого круга чтения.
Мы живем в эпоху презентизма, хотя настоящее очень уязвимо, и доказательств тому можно привести множество. Тем не
менее людей интересует прежде всего настоящее. Это обстоятельство влияет и на историков. Очевидное повышение статуса
современной истории тому подтверждение. Может быть, главное
в деятельности профессионального сообщества историков (и
академических ученых и преподавателей) не только воскрешение прошлого, а современная жизнь, в том числе жизнь нашей
науки? Стремительное развитие эпистемологических исследований и явное усиление внимания профессионального сообщества
к историографии не только следствие деонтологизации исторического познания, но и один из способов преодоления трудностей в процессе коммуникации, связанных с небывалым ростом
информации.
Хорошо известно, что история – это не просто компендиум
сведений, но прежде всего особый тип мышления. Можно ли
считать его самостоятельным? Положительный ответ на этот вопрос означал бы, что историческая дисциплина имеет свой специфический предмет изучения, свои особые методы, свое место
в системе наук. Однако эти вечные вопросы исторического знания в начале третьего тысячелетия остаются открытыми.
Сегодня многие методы, которые использует историк, заимствованы из других наук о человеке. Более того, характер
трансформаций исторической науки в XX в. во многом связан с
междисциплинарностью. Это один из способов взаимовлияния
различных специализированных практик. Поэтому я читаю об
этом несколько лекций. Кроме того, большая часть семинарских
занятий посвящена теме «История и другие науки о человеке».
Студенты выясняют, каким образом шел процесс взаимодействия
в новое время историков и философов, социологов, психологов,
антропологов, лингвистов. Какую роль в формировании современного облика исторической науки сыграли социология, аналитическая философия, психология, лингвистика, антропология,
история и социология науки, социальная теория и другие дисциплины. Будущему историку полезно понять, каким видится сегодня историческое знание и что оно дает социологам, философам,
68
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
психологам, лингвистам. Они осмысливают специфику таких
сравнительно новых дисциплин, как историческая социология,
историческая психология, историческая герменевтика, философская, социальная, историческая антропология, размышляют о
природе известной историзации наук о человеке5. Круг чтения
при подготовке к таким занятиям существенно расширяется,
обогащается концептуальный аппарат. Студенты задумываются
над понятиями, которые кажутся вполне очевидными, но давно
проблематизированы в смежных дисциплинах и философии. Например, что такое человек (индивид, личность), общество, означаемое и означающее, референт, каковы основы современной
социальной теории, что такое габитус, дискурс и дискурсивная
практика, какие риторические фигуры присутствуют в исторических текстах, как их можно грамотно использовать при текстуализации материала. Все это вместе делает мышление историка
более открытым, толерантным и изобретательным в поиске способов репрезентации прошлого.
Поскольку историческое познание отличается ярко выраженным своеобразием, в курсе обсуждаются важнейшие категории исторического знания и философии истории, такие, как исторический факт, событие, развитие, изменение, причинность,
субъекты истории, исторический закон, закономерность, паттерны и метапаттерны и т. д., акцент при этом делается на их современное видение.
В курсе обсуждаются также теоретические вопросы первостепенной важности, без понимания которых не может сложиться современное историческое мышление. Например: что мы
исследуем – собственно реальность или «эффект реальности»? В
какой мере исторические явления и процессы познаваемы? Какова природа исторической истины? В какой мере наши интер5
Поскольку прошлое всеохватно и вездесуще, историки какое-то время
ставили вопрос о главенствующей роли исторической науки. Но до конца
1980-х гг. на эту роль притязали в той или иной мере практически все смежные
науки – антропология, социология, психология, семиотика, лингвистика. И
только к началу 1990-х гг. стало понятно, что ни одна дисциплина не может
претендовать на интеллектуальное или институциональное лидерство в гуманитарном познании.
70
претации могут быть объективными? Какова типология исторического объяснения? Как соотносятся объяснение, понимание и
интерпретация в истории? Разумеется, вопрос о роли теории в
историческом познании остается одним из самых сложных и напряженных. Тем не менее историки-практики хорошо знают, что
теоретические размышления и работа с конкретным материалом
в историографических операциях практически неразделимы. В
этой связи до сих пор встречающиеся в литературе (философской, социологической) и журналистике представления об исторической науке как чисто эмпирическом занятии сегодня выглядят архаичными. Образцовыми исследованиями по истории в
прошлом веке становились лишь те работы, авторам которых
удавалось совмещать новизну подхода и проблематики с изобретательным использованием источникового/внеисточникового материала и нетривиальную форму нарратива. Вот почему так важно
научить сегодня начинающих историков не смешивать историю
как исследовательскую практику, историю как письмо и теоретический дискурс историков6.
Можно привести множество примеров псевдотеоретизирования в связи с методологией истории. Один из них – ставшее
почти институциональным требование разделять предмет и объект исследования. Я предпочитаю думать, что это одно и то же.
Если вдуматься, социальные объекты – это не предметы (не вещи), но совокупности креативных взаимодействий, включенные
в подвижные конфигурации. Это не значит, что я не пониманию,
что предмет исследования должен быть внятно очерчен для того,
чтобы его можно было описать. Однако в историческом исследовании процесс формирования (конструирования) объекта изучения весьма специфичен. Но это особый сюжет, требующий специального внимания. В данном случае я хочу лишь подчеркнуть,
что навязанное разделение это, на мой взгляд, типичный пример
псевдотеоретизирования.
Особое внимание уделяется проблемам исторического времени. Время возможно единственный подлинно специфический
объект исторической науки. Кроме того, все известные концеп6
См. об этом: Про А. Указ. соч.
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
туальные модели истории связаны с интуитивным ощущением
природы исторической темпоральности. Тем не менее эта тема
явно недостаточно освоена историками. В середине 1980-х гг.
М.А. Барг и И.Р. Пригожин почти одновременно писали, что это
большое белое пятно в гуманитарном и социальном познании7.
Хотя мощный импульс для осмысления темы времени был дан
еще в первой половине XX в., когда под влиянием известных открытий в естествознании, ницшеанского анализа форм нигилизма и Первой мировой войны практически одновременно в философии, естествознании, социологии и истории переосмысливалась природа темпоральности. Известен значительный вклад в
этот процесс французских «Анналов». У нас в 1990-е гг. вышла
полезная книга И.М. Савельевой и А.В. Полетаева8. Но авторы
явно увлечены ретроспективой и о процессах, происходящих в
историографии в последние тридцать лет, пишут мало. При этом
практически не затрагивают тему нарратива, которая связала два
важнейших открытия XX в. – тему времени и тему языка.
Историки сегодня понимают разницу между временем историческим и календарным, интенсивно изучаются представления о времени в разные исторические периоды у разных сообществ и т. п. Тем не менее вопросов здесь остается много. Как
соотносятся прошлое, настоящее и будущее? Когда начинается
будущее, когда кончается прошлое? Где границы между ними?
Есть ли они вообще? Не пора ли сообществу историков переосмыслить старую конвенцию о структурной динамике историче7
М.А. Барг писал: «Несмотря на обширную специальную литературу, посвященную проблеме времени, остается крайне слабо изученным "время истории" и почти полностью обойден аспект "время историка", т. е. методологическая функция этой категории» (Барг М.А. Категории и методы исторической
науки. М., 1984. С. 66); См. также: Пригожин И.Р., Стенгерс И. Порядок из
хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986. Сегодня в русском Интернете создан виртуальный Институт исследований природы времени. Учредил
Институт Российский междисциплинарный семинар по изучению феномена
времени, который непрерывно работает в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова с 1984 г. Однако много ли историков знает о
существовании такого проекта?
8
Савельева И.М., Полетаев А.В. История и время. М., 1997.
72
ского времени: прошлое–настоящее–будущее? Может быть, эту
динамику, как предлагают философы, надо структурировать по
принципу нарратива: начало–середина–конец? Даст ли это возможность точнее размышлять об исторической процессуальности и о событиях, из которых соткана ткань истории и социальной жизни?
Есть в этом курсе место и для традиционных методов исторического исследования. Однако, несмотря на наличие большой литературы о традиционных методах историописания, они
нуждаются сегодня в переосмыслении. То, что предлагается в
некоторых учебниках об этих методах, не выдерживает никакой
критики, ибо за витиеватыми определениями нет ничего, что помогло бы историку исследователю в конкретной работе. Студент,
особенно заочник, который нередко имеет дело только с учебником, просто вынужден все это зазубривать, чтобы сдать зачет.
Традиционные способы историописания нуждаются в активном
обсуждении в профессиональной среде. О них должны быть написаны новые, более содержательные и соответствующие современному состоянию гуманитарного знания учебные пособия.
Например, сегодня много говорят о компаративистике. Но сравнительный метод лишь на первый взгляд прост. Однако реальное
применение этого метода в профессиональном историческом
исследовании порождает массу вопросов. Каким образом определить, что два объекта или явления можно сравнивать? Как
сравнивать? Для чего сравнивать? Какие основания должны быть
у предполагаемого сравнения? В конечном счете, применение
сравнительного метода оказывается слишком сложным для историков. Неслучайно Марк Блок здесь до сих пор остается новатором. Правда, в последние десятилетия историки активизировали
методологические поиски для того, чтобы более активно использовать эвристические возможности компаративистики. Появился
ряд интересных принципиально новых моделей сравнительной
истории, в том числе созданных в антропологическом русле9.
9
См., например: Кондратьева Т.С. Большевики-якобинцы и призрак термидора (пер. с фр.) М., 1993; Kondratieva T. Gouverner et nourrir. Du pouvoir en
Russie XVIe–XXe siècles. P., 2002.
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заслуживают внимания также количественные методы и осмысление возможностей, которые дает историку современная техника.
Наука – это абстрактная категория. Идеалы и нормы научности исторически изменчивы. В истории они имеют вероятностный характер и, по-видимому, надо исходить из того, что науку, как и историю, делают люди, т. е. речь идет об исследовательской деятельности конкретных людей. Поэтому будущее нашей
исторической науки во многом зависит от того, как сегодня в
высшей школе мы будем учить студентов.
Раздел II. ИСТОРИК И ВЛАСТЬ
В.П. Корзун, Д.М. Колеватов
1
СОЦИАЛЬНЫЙ ЗАКАЗ И ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ
(Научное сообщество сибирских историков
в годы Великой Отечественной войны)
Вопросы национальной идентичности, неизменной национальной сущности актуализируются в эпохи военных противостояний. Для подобных эпох характерна, с одной стороны, напряженная рефлексия по поводу своего исторического прошлого,
национальных корней, «легитимация прошлого» (по Джону Тошу), а с другой – жесткое противостояние национальных идентичностей. Эти процессы, базируясь на подъеме национального
самосознания, отражая общие тенденции развития историографии, зачастую имеют следствием спрямление, «улучшение» грубой реальности истории. Используемые политиками для мобилизации нации, они тем не менее обладают определенной автономностью и не вполне поддаются даже самому жесткому государственному регулированию. Историк как профессионал в обозначенной исторической и историографической ситуации ощущает свою особую роль репрезентатора идентичности. Подобная
деятельность может осуществляться в различных вариантах, определяемых социальным заказом, историографической культурой исследователя, его личностными предпочтениями и опытом.
Однако современная историографическая традиция отличается
удивительной устойчивостью в решении проблемы «историк в
1
74
© В.П. Корзун, Д.М. Колеватов, 2005
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
годы Великой Отечественной войны». Как правило, рассматриваются основные формы и виды деятельности историков в связи
с популяризацией истории и патриотическим воспитанием. Естественно, обращаются к их ратному подвигу. В последнее время
заметен интерес к проблемам взаимоотношения власти и корпорации историков, в связи с чем рассматриваются такие крупные
научно-политические акции, как совещание историков в ЦК
ВКП(б) в июне 1944 г. Это, безусловно, значимые аспекты темы,
и их рассмотрение разворачивается традиционно в рамках социальной истории. «Новая культурная интеллектуальная история»
существенно смещает исследовательские акценты, в центре внимания становится «историческая память».
Проблема исторической памяти и исторической культуры в
качестве самостоятельной обозначилась в западной историографии в 1980-е гг. Хотя практически на протяжении всего ХХ в.
она напряженно пульсировала в различных проблемных историографических полях – то в осмыслении механизмов связи истории и современности, то в явно обозначившемся интересе к
историческому сознанию. Последний отчетливо обнаруживается
в отечественной историографической традиции с конца 1960-х гг.
и получает второе дыхание уже на рубеже XX–XXI вв. В наиболее концентрированном виде суть этих поисков отражают работы Б.Г. Могильницкого. Автор демонстрирует системный подход
к историческому сознанию и выстраивает следующий ряд: «историческая наука – историческая память – историческое сознание – общественное сознание», все составляющие которого находятся между собой в органической взаимосвязи. Борис Георгиевич обращает внимание на преобладающее влияние в этом
ряду общественного сознания, которое концентрирует в себе импульсы современности. Но в то же время автор учитывает и обратное влияние на весь этот ряд со стороны исторической науки:
«Аккумулируя и накапливая память о прошлом, она делает факты минувшего достоянием настоящего, активно на него влияющим. Конечно, формирование исторической памяти, и в особенности исторической сознания, не является исключительным уделом профессиональных исследователей, продуцирующих исто-
рического сознание. В равной, если не в большей, мере в этом
принимают участие популяризаторы исторических знаний, их
своеобразные "разносчики" – преподаватели истории, журналисты и, может быть, особенно деятели литературы и искусства,
запечатлевающие силой своего таланта в памяти настоящего образы прошлого»1. При этом Б.Г. Могильницкий справедливо отмечает, что эта выдающаяся роль «разносчиков» исторического
знания не сколько не уменьшает «фундаментального значения
исторической науки в формировании социально-историче-ской
памяти»2.
В современной западной исторической мысли акценты в
изучении данной проблематики несколько отличны. В последнее
время на передний план вышла проблема роли памяти в конструировании коллективной идентичности. Как отмечает Л.П. Репина, опираясь на исследовательские практики и теоретические
разработки Йорна Рюзена и Яна Ассмана, «сам предмет исследования был переосмыслен с позиций "новой культурной интеллектуальной истории", которая проявляет особый интерес к изучению динамики взаимодействия представлений о прошлом, зафиксированных в коллективной памяти различных этнических и
социальных групп, с одной стороны, и исторической мысли той
или иной эпохи – с другой»3.
Данные подходы представляются весьма продуктивными и
заслуживают того, чтобы быть осмысленными на материалах
отечественной истории, в частности периода Великой Отечественной войны, когда становится очевидна переориентация в государственной идеологии, проявляются новые национально-патриотические тенденции, и, естественно, возникает вопрос, как
эти тенденции оказывают воздействие на «производство» исторического знания и на сообщество историков в целом. Предлагаемая статья – попытка выработать ракурс исследования, кото-
76
77
1
Историческая наука и историческое сознание / Под ред. Б.Г. Могильницкого. Томск: Изд-во Томск. ун-та, 2000. С. 52.
2
Там же.
3
Репина Л.П. Социальная память и историческая культура средневековой
Европы (к итогам работы над проектом) // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. 12. М., 2004. С. 5–6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рый бы синтезировал социальный и культурологические подходы в рамках обозначенной проблемы – «социальный заказ и историческая память (научное сообщество историков в годы Великой Отечественной войны)». Понятно, что мы намерены обратиться к контексту развития исторической науки в стране и мироощущению историков, что предопределяет структуру статьи.
В первой части мы рассмотрим некоторые общие тенденции развития исторической науки в период войны, во второй части –
региональный аспект темы.
Этот трагический период характеризуется взлетом исторического сознания. Многие историки в своих письмах зафиксировали возросший интерес обыкновенного человека к истории.
Е.В. Тарле удивлялся тому обстоятельству, что после изнурительного многочасового труда рабочие с интересом слушали его
лекции по русской и европейской истории, задавали много вопросов. Как прекрасному лектору, Е.В. Тарле был выделен специальный поезд-вагон. Так, в письме к Щепкиной-Куперник он
вспоминает, что за три недели он прочитал одиннадцать двухчасовых лекций при двух–трех тысячах слушателей, а слушателями его были рабочие свердловских и нижнетагильских заводовгигантов. По замечанию самого историка, «принимали ультратепло». О возросшем интересе к истории свидетельствуют и воспоминания Д.С. Лихачева, который в блокадную зиму 1942 г.
вместе с археологом В.А. Тихановой написал брошюру «Оборона древнерусских городов»: «Через месяца два она был набрана
слабыми руками наборщиц. Осенью того же года я стал получать
на нее отклики прямо с передовой»4.
Этот всплеск исторического сознания вряд ли можно считать специфической чертой советского человека и советской эпохи. Он, скорее, демонстрирует общую закономерность социальной
памяти в эпохи кризисов и катастроф, хотя мы отдаем себе отчет
в том, что особенности исторического сознания, тесно связанные
с национальной идеей, имели место в различных странах.
Представляются интересными размышления по этому поводу одного из авторитетных современных отечественных историков Ю.А. Полякова. Пытаясь выделить основные черты массового сознания советского человека в годы войны, он, в частности, пишет: «В таких странах, как Германия, Япония, с одной
стороны, и Франция, Великобритания – с другой, в военную пору в той или иной мере доминировала национальная идея, хотя,
разумеется, в каждой из них она понималась и трактовалась поразному. В США оказалась действенной идея государственного
патриотизма. Для СССР с его уникальным многообразием и спецификой социально-политического развития необходима была
иная модель, необходимым стало наличие и слияние различных
линий и направлений. Эта модель – безусловно, грубая и несовершенная – возникла за двадцатилетие, предшествовавшее войне, и выдержала военные испытания, еще более укрепившись в
те суровые годы»5.
По Ю.А. Полякову, «возникла своего рода триада – патриотизм отдельных народов, признание Руси старшим братом,
"чувство семьи единой". Этот сплав оказался для той поры самым надежным. Защищая собственный народ, одновременно
вместе с другими народами защищали единую Родину, Советский Союз, в составе которого узбеки и таджики, татары и чуваши обрели свою государственность, создали промышленность и
культуру»6.
Именно поэтому, считает историк, «на фронте и в тылу
достойно проявляли себя дети русских дворян, бывших предпринимателей, представители старой интеллигенции («за Россию»), дети репрессированных коммунистов («за революционную идею»), представители разных народов («за свои республики в составе Союза»), большинство – за нелегкую, но обеспечивавшую относительное равенство и социальную защиту жизнь
(«за Советскую власть и ее достижения»)7.
5
Лихачев Д.С. Послесловие к брошюре 1942 года // Лихачев Д.С. Прошлое –
будущему. Статьи и очерки. Л.: Наука, 1988.
Поляков Ю.А. О массовом сознании в годы войны // Поляков Ю.А. Историческая наука. М., 1999. С. 128–129.
6
Там же. С. 179.
7
Там же. С. 181.
78
79
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Проблемы, поднятые Ю.А. Поляковым, традиционно решались и решаются различными национальными историографиями.
В этом смысле представляет интерес книга британского историка и философа Герберта Батерфилда «Англичанин и его история», вышедшая в 1944 г. Он обратил внимание на связь переживаемого военного момента с формированием образов коллективного прошлого, а его собственная риторика и образы выдают современника Второй мировой войны: «Во время кризиса 1940 г.
наши лидеры постоянно напоминали нам о тех ресурсах прошлого, которые могут быть привлечены, чтобы сплотить нацию
в военное время. Всегда, даже погружаясь в море перемен и нововведений, Англия не прерывала связей со своими традициями
и перебрасывала мостки к предшествующим поколениям, как в
морском конвое, где хорошо бы не отрываться от идущих впереди кораблей. Может показаться странным, что хотя прошлое уже
завершено, оно одновременно присутствует здесь, с нами – чтото от него еще остается, живое и очень важное для нас. Но прошлое, действительно, как прокрученная часть кинопленки, свернулась кольцом внутри настоящего. Оно составляет часть самой
структуры современного мира... Нам в Англии повезло, и мы
должны помнить нашу счастливую судьбу, потому что мы, действительно, черпаем силу из непрерывной преемственности нашей истории. Мы были благоразумны, ибо были внимательны ко
всему, что связывает прошлое и настоящее воедино, и когда случались великие переломы – например во время Реформации и
Гражданских войн – последующее поколение делало все возможное, чтобы устранить дыры и прорехи, проделанные ими в
ткани нашей истории. Англичане, жившие сразу же после этого,
как бы возвращались с иголкой назад и тысячью мелких стишков
вновь пришивали настоящее к прошлому»8.
Такую процедуру «штопания» исторической памяти инициировали советские власти уже в 1930-е гг., возвращая обществу
определенные имперские идеи. Вместо прежней «Песни о Комин-
терне», бывшей одной из самых популярных в начале 1930-х гг.,
страна запела «Песню о Родине». В центре патриотического воспитания оказалась Родина в широком смысле слова, как понятие,
объединяющее все народы страны. Ядром Родины была Русь,
сплотившая все народы в нерушимый союз. Широко пропагандировалась мысль о совместной борьбе всех народов страны
против иноземных захватчиков, об их исконной дружбе9.
Итак, в ситуации войны – ситуации катастрофы – возвращение к прошлому происходит на иных основаниях. Уже упомянутый нами Д.С. Лихачев, работая над своей брошюрой об обороне древнерусских городов, осознает свою включенность в трагическую современность: «с этого момента мои узкотекстологические занятия древнерусскими летописями приобрели для меня
современное звучание…»10, «в жизнь стали входить древнерусские слова рвы, валы, надолбы. Таких сооружений не было в
Первой мировой войне, но этим всем оборонялись древнерусские города. Появилось, как и во времена обороны от интервентов, "народное ополчение". Было что-то, что заставляло бойцов
осознавать свои связи с русской историей»11. И далее: «Понять
те 900 дней обороны Ленинграда можно было только в масштабе
всей тысячелетней истории России. Рассказы летописей как бы
определяли размеры ленинградских событий, и мне стало ясно,
что напомнить историю осад древнерусских городов остро необходимо. Это было ясно и М.А. Тихановой. Вот почему, работая
над нашей книгой в разных концах города, не связываясь друг с
другом даже по телефону или письмами, ибо ни телефон, ни
почта не работали, мы все же писали так, что и теперь трудно
нам сказать: кто из нас писал какую главу»12.
Принципиально значимым представляется и такое замечание Д.С. Лихачева: «Мужество вселялось сознанием значительности происходящего и пониманием живой связи с русской историей».
9
8
Цит. по: Репина Л.П. Образы прошлого в памяти и в истории // Образы
прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала нового времени.
М., 2003. С. 16–17.
80
Поляков Ю.А. Указ. соч. С. 178.
Лихачев Д.С. Указ. соч. С. 388.
11
Там же. С. 390.
12
Там же С. 391–392.
10
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Для нас этот текст представляет интерес как рефлексия историка по поводу роли исторической памяти в переломные моменты исторического процесса, как попытка обозначить соотношения истории и памяти. Он размышляет о различных уровнях
исторической памяти и о трансляции исторических знаний в
массовое сознание, и в то же время демонстрирует нам собственную включенность исследователя профессионала в окружающую его «текущую историю».
В период Великой Отечественной войны научное сообщество региональных историков и гуманитариев вообще существенно пополняется учеными из центра, что изменяло интеллектуальный ландшафт сибирских городов. Эвакуация явилась одним
из главных факторов количественных и качественных изменений
в составе научных кадров Сибири. Так, по подсчетам Т.Н. Осташко во время первой волны эвакуации вузы Томска пополнил
51 профессор и доцент, в том числе в ТГУ попали 11 профессоров и 3 доцента13. Временное пребывание в Сибири ученых высокой квалификации объективно способствовало укреплению
местного научного сообщества. К сожалению, в имеющихся в
литературе статистических данных специально не представлены
ученые гуманитарии, отсутствует, на сегодняшний день, скольконибудь ясная картина о корпусе ученых-историков, оказавшихся
в годы война в Сибири. На данном этапе исследования мы вынуждены руководствоваться фрагментарными данными на сей
счет. В Сибири оказались такие уже известные ученые гуманитарии, как А.И. Неусыхин (Томский университет), С.Я Лурье,
М.К. Азадовский (Иркутский университет), А.И. Казаченко,
Н.В. Горбань (Омский пединститут). В Томске начинается педагогическая деятельность в высшей школе Е.В. Гутновой, здесь
же она защищает кандидатскую диссертацию. «Социальный заказ» власти во многом совпал с настроениями научного сообщества. Историки активно работают в плане мобилизации исторической памяти народа. Весьма показательна в этом плане бро-
шюра А. Высоцкого14 и Г. Павлова «Наши великие предки», которую можно рассматривать как реализацию «проекта» власти.
Брошюра представляла фактически развернутую цитату из знаменитого выступления И.В. Сталина во время парада на Красной
площади 7-го ноября 1941 г.: «Пусть вдохновляет нас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра
Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова». Указанная
работа вышла в Новосибирске в 1942 г., в ней в популярной форме дана характеристика названных Сталиным исторических деятелей. Ее тираж составил 20 000 экземпляров.
Указанным И.В. Сталиным национальным героям и посвящены в брошюре историко-биографические очерки. Схема их
построения учитывает общее и особенное в биографиях и исторических обстоятельствах деятельности названных героев, особенности восприятия исторического прошлого в трагически напряженные дни войны. Общим для очерков является использование цитат классиков марксизма-ленинизма (селективно-избирательное, соответствующее государственно-патриотической ориентации). Немецкие рыцари в соответствии с цитатой Маркса называются крестоносной сволочью, деятельность Дмитрия Донского оценивается в соответствии со сталинской формулировкой:
«интересы обороны от нашествия турок, монголов и других народов Востока требовали незамедлительного образования централизованных государств, способных удержать напор нашествия»15. Каждый очерк начинается с характеристики обстановки,
исторических обстоятельств, в которых пришлось действовать
14
13
Осташко Т.Н. Научные кадры Сибири в годы Великой Отечественной
войны // Кадры науки советской Сибири: проблемы истории. Новосибирск:
Наука, 1991. С. 140.
Высоцкий Анатолий Васильевич – в Новосибирске в 1928 г., с 1930 г. –
редактор журнала «Сибирские огни» и газеты «Советская Сибирь», заместитель редактора отдела литературы и искусства в ССЭ, с 1933 г. – заведующий
сектором печати культпропагандистского отдела Западносибирского крайкома
ВКП(б), с мая 1941 г. – директор Новосибирского областного книжного издательства, с начала Великой Отечественной войны – заведующий отделом пропаганды и агитации политуправления Сибирского военного округа, с 1953 по
1958 гг. – вновь редактор журнала «Сибирские огни».
15
Сталин И.В. Марксизм и национально-колониальный вопрос. М., 1938.
С. 73.
82
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
герою. Общей чертой, сближающей исторические ситуации, является резкое возрастание внешней угрозы. В очерке об Александре Невском авторы подчеркивают, что «в первой половине
XIII в. на русскую землю – область Великого Новгорода – двинулись полчища северных соседей новгородцев – шведов и западных немецких рыцарей»16. Говоря о деятельности Дмитрия Донского, авторы акцентируют внимание на тяжести татаро-монгольского ига и угрозе, которую представлял для Руси поход Мамая17. Очерку о Минине и Пожарском предшествует описание
«черных лет нашествия полчищ короля Сигизмунда, когда России угрожала потеря национальной независимости»18. Естественно, что очерк, посвященный Кутузову, начинается с напоминания о том, что «у ног Наполеона лежала почти вся Европа, когда он 23-го июня 1812 года, перейдя с полумиллионной армией
через Неман вторгся в пределы нашей родины... двинулся грозной лавиной на Москву. И казалось, что судьба русского народа
уже решена»19. В плане композиции построения текста и его риторики исключение составляет очерк, посвященный А.В. Суворову. Вторая половина XVIII в., как известно, не была временем
смертельной угрозы существованию народа и российского государства. В отличие от других, очерк начинается поэтической легендой о «спящем в потайном, заветном месте в новгородских
лесах... отце нашем, гордости народной – Александре Васильиче
Суворове. Давно уснул, сто с лишних лет почитай! Но сказывают
деды: как зашумит над Россией беда, как застонет земля, загудят
леса новгородские и кровь людская, словно вода, разольется и
покроет копыта боевого коня, вот тогда сам собою расступит-ся
лес, распахнется дверь, станет у порога Александр Васильич Суворов, очами сверкнет, да и кликнет своих птенцов, славу свою
боевую». Включение элементов устного народного творчества в
научно-организованный текст представляется неслучайным.
Ибо, с одной стороны, оно безусловно отражает историческую
16
Высоцкий А., Павлов Г. Наши великие предки. Новосибирск, 1942. С. 2.
Там же. С. 5–6.
18
Там же. С. 9.
19
Там же. С. 16.
17
84
память народа, активно исследуется в 1930–1940-е гг., с другой –
целенаправленно используется как важный инструмент формирования исторического сознания.
На историческое повествование в очерках оказывает влияние настроения переживаемого военного времени. Акцент делается на общенародное и патриотическое – «борьба с иноземными
оккупантами стала целью жизни русских людей». Опускается
все, что противоречит этой картине. Например, авторы почти не
говорят о внутренней борьбе в русском государстве в годы Смутного времени (ограничиваясь упоминанием о боярских междоусобицах, способствовавшим замыслам короля Сигизмунда),
умалчивают о первом ополчении и связанных с ним сложных
политических коллизиях.
Обратим внимание на некоторые отступления от сложившейся советской модели историописания – в данных научнопопулярных очерках классовый подход чрезвычайно приглушен.
Применительно к раннему периоду отечественной истории, периоду, когда враг угрожал самому существованию России, негласно принимается тезис о единстве власти и народа. Оппозиция герой–власть фиксируется применительно лишь к поздней
государственности – Российской империи – и связывается с недооценкой властью патриотического подъема народа, патриотической роли героя. Весьма показательны в этом плане характеристики Суворова и Кутузова (например, любимый народом и армией и нелюбимый Александром I М.И. Кутузов). Изображение
героев иконографично, они предстают как воплощение доблести
и обладают стандартным набором положительных качеств, наделяются чертами близкими к сверхестественным, вписывающимися в своеобразный литературный этикет описания добра молодца. Например, голос К. Минина «при осаде польского гарнизона в Кремле перекрывал выстрелы пушек: "Пусть помнят нас
поляки!"».
Срочность «заказа» приводит к тому, что в тексте встречаются и фактические ошибки. Так, в очерке, посвященном Суворову, датой победы русско-австрийских войск в битве при Кунерсдорфе называется 1757 г., а не 1759. В этом же очерке упо85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
минается выигранное Суворовым упорнейшее сражение против
наполеоновского генерала Моро, который после сражения так
оценивал русского полководца: «Что же можно сказать о генерале, который обладает стойкостью выше человеческой?»20. Отметим, что Моро в этот период не был «наполеоновским генералом», французскими войсками командовал генерал Жубер, который был убит в ходе сражения и ни с какими итоговыми оценками выступать не мог.
В завершающей части каждого очерка показывается историческое значение жизни и деятельности героя. Историческая память «мобилизуется» для обороны страны. Образы великих народных героев должны вдохновлять «в Великой освободительной войне против немецких захватчиков и вселять уверенность в
победе»21. Композиционно каждый очерк завершается выходом в
современность. Типична в этом плане концовка очерка, посвященного Александру Невскому: «Средневековые германские варвары получили хороший урок от русского народа. Еще более
жестокий урок получат от него современные фашистские варвары – они будут истреблены на русской земле все до единого»22.
Сибирский вариант «Великих предков» вписывается в общее направление разработки этого сюжета в отечественной историографии. Под аналогичным названием выходят работы в
1942 г. в Хабаровске и Фрунзе, в 1943 г. в Космодемьянске, в
1944 г. в Йошкар-Оле, а еще ранее, в 1941 г., на страницах партийно-политических изданий («Спутник агитатора», «Пропагандист Красной Армии», «Партийно-политическая работа в ВМФ»)
популяризируется те же герои русской истории, названные
И.В. Сталиным23.
Апелляция Сталина к русской истории и к героям полководцам воспринимается сообществом историков как магистральное направление деятельности. Определенный интерес в этом
плане представляет указатель литературы, подготовленный Все20
Высоцкий А., Павлов Г. Указ. соч. С. 13.
Там же. С. 11.
22
Там же. С. 5.
23
Бурдей Г.Д. Историк и война. 1941–1945. Саратов, 1991. С. 228.
союзной книжной палатой с аналогичным названием – «Наши
великие предки», подписанный к печати 13 мая 1942 г. Составители указателя – А.Т. Кинкулькин, М.Г. Рабинович, В.Е. Сыроечковский, К.Н. Татаринова, редактором издания был профессор
П.П. Смирнов. Указатель, так же, как и перечисленные нами издания, начинается со знаменитой цитаты Сталина с добавлением
призывов: «За полный разгром немецких захватчиков!», «Смерть
немецким оккупантам!», «Да здравствует наша славная Родина,
ее свобода и независимость!», «Под знаменем Ленина – вперед к
победе!». Указатель имел целью помочь «читателю подобрать литературу и материалы о народных героях, отмеченных товарищем Сталиным в его исторической речи на Красной площади в
день XXIV годовщины Великой Октябрьской революции»24. Он
был рассчитан на агитаторов, пропагандистов, политработников
Красной Армии и Военно-морского флота, преподавателей средних школ и студенчества. Указатель состоит из 5 разделов по именам великих полководцев, отмеченных Сталиным. Каждый раздел, в свою очередь, разбит на главы: 1) классики марксизма-ленинизма, 2) источники и директивные материалы, 3) монографические исследования, общие работы, учебники для вузов, научные статьи, 4) массовая литература, 5) художественная литература. Данный указатель, безусловно, высокопрофессиональное библиографическое издание, которое, с одной стороны, учитывает
сложившийся канон цитирования, следования марксистским процедурам исторического анализа, а с другой – серьезно раздвигает
горизонты привлекаемой исторической литературы. Наряду с
использованием советской периодики в него включены статьи,
прочно вошедшие в научный обиход из основных дореволюционных исторических и военных периодических изданий («Русская старина», «Русский архив», «ЖМНП», «Чтения в ОИДР»).
Таким образом, в неявной форме реабилитируется «старая историографическая традиция». Исходя из критериев, заложенных в
этом указателе, сибирский вариант «Наших великих предков»
выбивался из научной нормы.
21
86
24
Наши великие предки. Указатель литературы. М., 1942.
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Для мобилизации исторической памяти используется и
чисто сибирский материал. Большое внимание сибирскими историками уделяется теме «Отечественная война 1812 г. и Сибирь»25.
В работе В. Стрельского предпринимается попытка осветить такие нераскрытые в исторической литературе вопросы, как участие в войне 1812 г. «далеких окраин российской империи, не
вошедших непосредственно в бурный поток событий». Стремление рассмотреть неисследованные вопросы, оценить, хотя и в
самом общем плане, предшествующую литературу, наконец, то,
что статья составлена по неопубликованным материалам Фонда
сибирского генерал-губернатора, позволяет характеризовать этот
текст как научный (и в этом его отличие от брошюры, проанализированной нами выше). В то же время явно присутствует изначально патриотическая заданность, прямолинейное противостояние «буржуазно-дворянским» историкам, которые упрекаются,
едва ли правомерно, в недостатке патриотизма – «архивные материалы сводят на нет утверждения буржуазно-дворянских историков о том, что народ якобы вступил в Отечественную войну не
из патриотических соображений, а лишь ради спасения и защиты
своих личных жизненных интересов. Но мы знаем, что сибирским крестьянам, добровольно шедшим в ополчение, не грозило
непосредственное неприятельское вторжение; народ мстил за...
попранное национальное достоинство, за попытку лишить его
самостоятельного национального развития»26. Раскрывая тезис о
патриотических побуждениях народа, Стрельский указывает на
то, что «пламенных патриотов», вступавших в ополчение или в
армию, называли обычно жертвенниками, их в Сибири было немало. Используя материалы архивов, он ссылается на сообщения
сибирских губернаторов, ярко патриотичный «приговор крестьян
Тобольской губернии Абалакского комиссарства и т. д. Патриотизму народа противопоставляется своекорыстие пра-вящих вер25
Стрельский В. Отечественная война 1812 г. и Сибирь // Исторический
журнал. 1942. № 3–4; Дулов В. К участию Сибири в Отечественной войне 1812 г.
// Там же; Он же. Отечественная война 1812 г. и Сибирь: из материалов Иркутского областного архива // Восточная сибирская правда. 1940. 27 нояб.
26
Стрельский В. Указ. соч. С. 82.
88
хов. В данном тексте мы наблюдаем вариант совмещения классового и патриотического. В общем плане к данной теме указанный автор обращается в другой работе – «Сибирь в Отечественной войне против фашистской Германии»27. Стрельский показывает исторически установившиеся связи России с Сибирью, которая с незапамятных времен была населена многочисленными
племенами и народами, с Россией. «Предприимчивые и сильные
духом русские люди, преодолевая огромные трудности... уже с
XI века начали устанавливать связи с "землей Югорской"... В
конце XVI века при Иване IV Сибирь была прочно присоединена
к России и стала ее частью, что... оживило край... росло содружество сибирских народов с великим русским народом ...единой
стала судьба народов обширного многонационального государства». Именно этими укрепившимися связями и единством исторической судьбы, тем, что Сибирь стала неотъемлемой частью
России, объясняет автор участие сибиряков в отражении иноземных нашествий, в борьбе с врагами России.
Действенным способом мобилизации исторической памяти явилось празднование юбилеев. Так, к примеру, в 1942 г. отмечались 700-летняя годовщина Ледового побоища (это событие
отмечалось, в частности, в Омске в стенах государственного педагогического института), 130-летие Бородинского сражения. Эти
юбилейные даты встраивались теперь в один ряд с советскими
праздниками. В том же году широко отмечалось 25-летие Великого Октября.
Характерным примером совмещения национально-патриотического и советского является брошюра Ф.А. Кудрявцева и
В.И. Дулова «Боевые традиции сибиряков», вышедшая в Иркутске в 1942 г.28. Авторы работы рассматривают боевые традиции
советского народа как часть «великого исторического наследства,
хранителем которого являются большевики». При этом указывают, ссылаясь на Ленина, «что большевики хранят идейное наследство не как архивариус хранит старые бумаги, а как бойцы
хранят боевое оружие...» Высокие боевые качества воинов27
28
Исторический журнал. 1943. № 8–9.
Кудрявцев Ф.А., Дулов В.И. Боевые традиции сибиряков. Иркутск, 1942.
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сибиряков сформировались исторически «в процессе развивавшейся колонизации Сибири... Борьба с суровой природой, многочисленные схватки с иноземцами на пограничных рубежах,
наконец, борьба против лихих управителей, угнетавших народ, –
все это закаляло сибиряка». В итоге, отмечают авторы, ссылаясь
на профессора Н.Н. Фирсова, «...Через вековую мглу глядит на
нас этот удивительный образ русского землепроходца, промысловщика-казака и служилого человека, сурового и беспощадного, но и бесконечно выносливого, стойкого и отважного, не останавливающегося ни перед подавляющим пространством, ни перед негостеприимной природой, ни перед тысячами неизвестных, но верных опасностей в отдаленных странах». Примечательно, что авторы используют работу Фирсова «Чтения по истории Сибири», вышедшую в Петербурге в 1915 г. Таким образом, элементы дореволюционной историографической традиции
включаются в формирующуюся советскую. Авторы исходят из
единства отечественного исторического процесса – доблесть солдат-сибиряков (название одной из глав работы) проявляется и во
время «Великой Северной войны», в Отечественной войне 1812 г.,
и в повстанческом партизанском движении в Сибири и на Дальнем Востоке, ускорившем поражение Колчака и интервентов, и,
наконец, в годы Великой Отечественной войны. Рассматриваемая работа может быть отнесена к жанру научной публицистики.
Эпизодически привлекаются архивные данные, научная литература, довольно часто авторы обращаются к периодической печати, в том числе и к зарубежной.
В общем научная деятельность сибирских историков, наряду с участием в лекторской, пропагандистской работе, является показателем совпадения в моделировании исторической памяти между историками и властью. Это направление деятельности
вполне соотносилось с магистральным направлением развития
исторической науки в целом. Хотя были и другие варианты, и
драматические противоречия во взаимоотношении отдельных
историков и «власть предержащих». Более того, противоречия
были характерны и для историков как представителей профессиональной корпорации, выдвигающих соперничающие версии
исторической памяти. Весьма показательны в этом плане размышления сибирского историка М.А. Гудошникова об особой
роли народа в русской истории. В разгар ВОВ Гудошниковым
создаются конспективные заметки «Чему учит история СССР»29.
Гудошников в контексте своих рассуждений, безусловно, положительно характеризует многие реалии и достижения советской
эпохи, такие, как русская революция «самая бескорыстная в мире» (по Томасу Ману), «самая передовая партия», героизм периода «второй отечественной войны». Однако эта «положительность»
выводится им из особенностей русского национального характера, исторической миссии России – борьбе с претендентами на
мировое господство, неизменной национальной идентичности.
При таком подходе «скрадывался» перелом 1917 г. и классовый
подход к истории. Перед нами вариант «неполного соответствия» официальной идеологии, которая была не столь последовательна в эволюции к изначально-национальному. Таким образом,
на поставленный вопрос «Чему учит история СССР?» Гудошников, по сути, отвечает: «Величию русского народа и его особой
роли в истории».
Среди гуманитариев наблюдается (правда, в единичных
вариантах) и неприятие государственно-патриотического поворота, противостояние фашизму с позиций либерально-космополитических. Выразителем такой позиции был оказавшийся в годы эвакуации в Иркутске С.Я. Лурье. Драматическое столкновение различных историографических культур, представленных к
тому же гуманитариями различного поколения, привело к серьезным конфликтам в научном сообществе Иркутского университета. В официальных хрониках этой поры мы встречаем имя С.Я.
Лурье среди профессоров и преподавателей, участвовавших в
антифашистской пропаганде. Так, на заседании историко-филологического общества, посвященного XXV-летию Октябрьской
революции С.Я. Лурье выступает с докладом, в котором выявлялись истоки фашизма, что нашло отражение в официальных сообщениях Иркутского университета. Но в тоже время С.Я. Лурье
указывает в своем «Автонекрологе», что в декабре 1942 г. Иркут-
90
91
29
Личный архив авторов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ский университет возбудил против него «обвинения в сочувствии
гитлеровскому фашизму и в стремлении его популяризировать.
Оргвыводы, однако, не успели сделать, так как Лурье был вызван
телеграммой президента Академии наук в Москву, где был возвращен в Институт истории…»30. Обстоятельства и причины
этого иркутского инцидента окончательно не прояснены, хотя в
центре разногласий оказался как раз доклад Лурье об исторических корнях фашизма. Как указывает его сын – Я.С. Лурье – речь
шла об особенных академических позициях, занимаемых отцом
в антифашистской пропаганде: «С.Я., говоря об исторических
корнях фашизма, вместо обязательных ссылок на немецкий дух
упоминал о пренебрежении греческих писателей, в частности
Аристотеля, к варварам»31. Для понимания этого инцидента обратимся к взглядам Лурье и его отношению к официальной
идеологии. Я.С. Лурье характеризует отца как запоздалого адепта рационалистического, демократического и интернационалистического (космополитического) мировоззрения XIX в. Сам же
он определял свои взгляды как материалистические, связывая их
в первую очередь с эволюционизмом Дарвина32. Казалось бы,
отмечает его сын (известный со-ветский историк), «что рационализм и детерминизм Лурье должны были сближать его с официальной идеологией утвердившейся после революции. Материалистическое понимание истории стало считаться органической
частью официального марксизма и как будто должно было получить широкие возможности конкретной разработки. Однако чем
дальше, тем все более призрачными становились эти возможности. Официальный материализм был материализмом диалектическим, все его черты имели фатальную склонность обращаться в
свою противоположность. Демократия диалектически обратилась в "диктатуру пролетариата", осуществляемую все более сужающейся верхушкой руководства, материалистическое понимание истории – в эсхатологическую схему сменяющих друг друга
пяти формаций. В сущности, уже с 1920-х гг. рационализм и
эмпирическое исследование были заменены верой в не подлежащие сомнению догматы – т. е. тем, что обычно называют религией.
Именно это обстоятельство делало научную и преподавательскую работу рационалиста и материалиста С.Я. Лурье в
официально-атеистическом государстве куда более трудной, чем
она была бы в Петербургском университете начала XX в.»33.
Способность Лурье противостоять широким мировоззренческим сдвигам целых поколений, не принимать диктуемых исторической конъюнктурой идеалов делало его «королем бестактности» в научном сообществе. Для него, при его академизме и
свободомыслии, более приемлемыми были даже 1930-е гг., сочетание апокалиптических бедствий и определенной научной автономии, определяемые им как «Афины и Апокалипсис», когда
«академическая часть профессуры Ленинградского университета
могла все-таки сделать честь любому высшему учебному заведению»34. 1940-е гг. он определял как «Апокалипсис без Афин»,
когда возвратилось все как при царе, в том числе и еврейский
вопрос, когда идея патриотизма связывалась не только с социалистическим отечеством, но и с великими предками, в число которых включались и Александр Невский, и Дмитрий Донской, и
даже Иван Грозный. Лурье не принимает новый патриотический
поворот. В это время он часто цитирует, перепечатывает на машинке цитату К. Маркса весьма эпатирующего звучания: «Патриотизм – болезнь, которая постигает умного человека только за
пределами его отечества, ибо на родине столько гнусного, что
каждый, кто только не страдает параличом мозга и искривлением
позвоночника, застрахован от этой политической "падучей". В
годы Великой Отечественной войны Лурье ни принимает публицистики Ильи Эринбурга, одним из ведущих мотивом которой
являлся призыв к великому возмездию за преступления немцев.
Упреком в антипатриотизме на сугубо академической почве Лурье подвергался и в довоенные годы. Его моногра-фию «История
Греции» (Л., 1940. Ч. 1) критиковали за недооценку общеэллин-
30
Лурье Я.С. История одной жизни. СПб., 2004. С. 163.
Лурье Я.С. Указ. соч. С. 162.
32
Там же. С. 218.
31
92
33
34
Там же. С. 219.
Там же. С. 150–151.
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ского патриотизма как важнейшего фактора греко-персидских
войн. После войны – за противоречивость созданного им «чудовищного образа Геродота», выступающего то патриотом малоазийского Галикарнасса, то афинским патриотом, то поклонником Самоса, то защитником дельфийского оракула и т. д. Инкриминировали ему в послевоенные годы с неизбежными оргвыводами «буржуазный космополитизм». «Геродот» Лурье не вписывается в советскую историографическую традицию и провоцирует критические атаки разной степени тяжести. К сравнительно
«мягким» вариантам мы можем отнести упоминание о нем в период борьбы с космополитизмом в сообществе гуманитариев
Иркутска. Так, на открытом собрании историко-филологического
факультета Иркутского госуниверситета 20-го марта 1948 г. уже
упоминаемый нами М.А. Гудошников отмечал, что работа Лурье
"Геродот" заслуживает критики и требует глубокого анализа», а
поддержавший его С.В. Шостакович поставил задачу «подробно
проанализировать первоисточники о греко-персидских войнах и
опровергнуть утверждение Лурье об отсутствии чувства патриотизма у древних греков».
Социальная память, как известно, подвержена закону спроса и предложения: чтобы сохраниться за пределами сиюминутно
настоящего и особенно в процессе передачи и обмена память о
событии должна быть востребована. Понятно, что здесь вступают в силу социальные, культурные, идеологические или исторические факторы. Сами системы коллективной памяти различаются не только интерпретацией исторических событий, но и тем,
какие события они рассматривают как исторически значимые. В
этом вопросе в годы Великой Отечественной войны мы можем
наблюдать как временное совпадение в способах и образцах моделирования исторической памяти между историками и властью,
так и драматические противоречия. Более того, противоречия
были характерны и для историков как представителей профессиональной корпорации, выдвигающих соперничающие версии
исторической памяти. В общероссийском варианте эта многослойность со всей очевидностью отразилась в совещании историков ЦК ВКП(б) в 1944 г. В интеллектуальном пространстве Си94
бири этого периода, правда, не в столь явной форме, аналогичный спектр мнений, безусловно, прорисовывался. Вклад ученых,
в том числе и гуманитариев, в победу в войне, возросшая независимость науки порождали определенные социальные ожидания;
сочетание научно-значимого с научно-независимым предполагалось как тенденция развития и на послевоенный период, показавший, как известно, излишнюю оптимистичность этих ожиданий.
А.В. Хряков
«СОТРУДНИЧЕСТВО С ВААЛОМ»:
НЕМЕЦКИЕ ИСТОРИКИ И НАЦИЗМ
В одной из своих работ известный немецкий историк Отто
Герхард Эксле привел слова одного из ученых-эмигрантов, вынужденного покинуть Германию после прихода к власти Гитлера. «Вы не могли всерьез полагать, что сотрудничество с Ваалом
будто бы не разъест человеческую сущность. Страдание, которое
должно было прийти вслед за постоянным самоочищением, было бы настолько сильным, что Вы должны были потерять рассудок. Это как раз то, что нам эмигрантам не понятно! Как люди в
Германии не потеряли рассудок… Особенно я не могу себе представить практику наук о духе (Geisteswissenschaft), когда самих
основ человеческого духа не сохранилось»1.
По прошествии полувека этот вопрос все еще звучит как
нельзя более актуально. Можно даже констатировать, что это
современный вопрос. Каждый новый «поворот» немецкой истории предполагает обращение к гитлеровской эпохе. «Третий
рейх» стал своего рода призмой, через которую рассматривается
весь немецкий исторический процесс, начиная с Арминия. Преступления фашистов надолго закрепились в социальной памяти
Германии, став конституирующим элементом формирования на© А.В. Хряков, 2005
Oexle O.G. Die Fragen der Emigranten // Deutsche Historiker im Nationalsozialismus / hrsg. von W. Schulze und O.G. Oexle. Frankfurt a. M., 1999. S. 51–52.
1
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циональной идентичности. Одним из немецких «мест памяти»
является знаменитый дуб Гете в Эттерсберге, находившийся в
центре Бухенвальда, символически соединивший в себе как заоблачные выси, так и бездну немецкого духа2.
Но это вопрос не только немцев, его с полным правом могут задать евреи, русские, французы, все те, кто испытал на себе
ужас преступлений фашистов. Это вопрос прошлых поколений,
поколений живущих, а также тех, кто так и не родился. Освенцим (Холокост, Шоа) как каменный гость из прошлого продолжает определять нашу жизнь, детерминируя наше отношение к
различным системам, событиям, личностям. Для одних Освенцим стал рубежом модерна и постмодерна (Ж.-Ф. Лиотар), для
других – последним аргументом в споре о реальности (Иггерс,
Уайт), но и для тех и для других он то событие, на котором проходят проверку на состоятельность не только различные дискурсы и повествования, но и любая мысль вообще.
Сегодня уже никто не согласится с несколько наивным утверждением Ханны Арендт, что «интеллектуальная, духовная и
художественно-артистическая инициатива столь же противопоказана тоталитаризму, как и бандитская инициатива толпы... Тоталитаризм у власти неизменно заменяет все первостепенные
таланты, независимо от их симпатий, теми болванами и дураками, у которых само отсутствие умственных и творческих способностей служит лучшей гарантией их верности»3. Как показывают многочисленные современные исследования, «соблазн тоталитаризма» оказался непреодолимым не только для «масс»,
нацизмом были «очарованы» и многие представители интеллектуальной элиты Германии4.
Вплоть до последнего времени в центре внимания специалистов по интеллектуальной истории «третьего рейха» находил-
ся довольно узкий круг интеллектуалов, ограничивавшийся исключительно философом Хайдеггером, юристом Шмитом и нобелевским лауреатом в области физики Штарком. Лишь в последнее время научное сообщество ФРГ обратило внимание, что
количество интеллектуалов, вольно или невольно принявших
«революцию Гитлера», не поддается точному подсчету. Как ни
странно, но физики, биологи, врачи, инженеры, музыканты,
юристы пришли к этой мысли значительно раньше историков.
Последние вплоть до настоящего момента отказывались признавать свою причастность к преступлениям национал-социалистов
и уходили от вопроса об ответственности. Все попытки прояснить судьбу немецкой историографии 1930–40-х гг., а также ее
отдельных представителей всякий раз встречали ожесточенное
сопротивление со стороны исторического «цеха». Надо было
иметь немало мужества, чтобы обратиться к истории своей специальности и жизни своих учителей5. Вне всякого сомнения,
причины такого положения вещей носят двойственный характер.
Во-первых, послевоенное немецкое общественное сознание долгое время маргинализировало все, что связано с коричневым двенадцатилетием. Периоды полного забвения сочетались с
ожесточенными спорами, которые, как правило, разгорались в
переломные для Западной Германии годы6. Вся сложность и противоречивость эволюции общественного сознания Германии и
немецкой исторической памяти как в зеркале отразилась в развитии западногерманской исторической науки, что так удачно продемонстрировал А.И. Борозняк7. «Профессиональный», сильно
Oexle O.G. Zweierlei Kultur. Zur Erinnerungskultur deutscher Geisteswissenschaftler nach 1945 // Rechtshistorisches Jornal. 19. 1997. S. 358–390.
3
Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М., 1996. С. 449–450.
4
Intellektuelle in der Weimarer Republik / hrsg. von W. Bialas, G.G. Iggers.
Frankfurt a. M.; Berlin; Bern; N. Y.; P., 1997; Intellektuelle im Nationalsozialismus
/ hrsg. von W. Bialas, M. Gangl. Frankfurt a. M.; Berlin; Bern; Bruxelles; N. Y.;
Oxford; Wien, 2000.
5
Таким мужеством обладал председатель Союза историков Германии, известный медиевист Й. Фрид, включивший тему «Историки при национал-социализме» в план работы франкфуртского съезда историков осенью 1998 г., чем
вызвал ожесточенную критику в свой адрес. См.: Fried J. Eröffnungsrede zum
42. Deutschen Historikertag // Zeitschrift für Geschichte. 1998. Bd. 46. S. 869–874.
6
Lübbe H. Der Nationalsozialismus im politischen Bewußtsein der Gegenwart //
Deutschlands Weg in die Diktatur. Internationale Konferenz zur nationalsozialistischen Machtübernahme im Reichsgebäude zu Berlin / hrsg. von M. Broszat, U. Dübber, W. Hoffer. Berlin, 1983. S. 329–349.
7
Борозняк А.И. Искупление. Нужен ли России германский опыт преодоления тоталитарного прошлого? М., 1999.
96
97
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
урезанный вариант памяти о «немецкой катастрофе», предложенный учеными-историками, как бы санкционировал исключение многих неудобных моментов из памяти общества и тем самым восстанавливал связь времен и утраченную идентичность.
Во-вторых, отказ от изучения проблемы взаимоотношения
немецких историков с нацистским режимом объясняется и внутренними тенденциями развития самой науки, боявшейся потерять нить преемственности со своим славным прошлым8. В ход
были пущены многочисленные механизмы забвения, разработанные самими историками, среди них: уничтожение личных архивов и вымарывания собственной библиографии, написание некрологов на ушедших коллег и собственных автобиографий. Сосуществование историков c гитлеровским режимом не являлось
для западногерманских ученых проблематичным, несмотря на
то, что идеологическое кредо национал-социализма покоилось
на понятиях и мифах, прочно укоренившихся в германской историографии: «фюрерство», «орден», «империя», «удар в спину»,
«кровь и почва». Напротив, восторжествовало мнение, что немецкая историография никогда не прерывала своего свободного
развития, оставаясь оплотом либерально-демократической системы, и лишь после возникновения ГДР восточногерманская историческая наука, благодаря господству марксистско-ленинской
парадигмы, тесно переплелась с тоталитарным коммунистическим режимом, отойдя от принципов беспристрастности и объективности 9.
Современные дебаты по проблеме «историки при нацизме» разворачиваются преимущественно в персональном плане и
затрагивают тех, кто в послевоенной Германии руководил Союзом немецких историков: Карл Дитрих Эрдманн, Теодор Шидер,
Вернер Конце, Герман Аубин. Нисколько не отрицая продуктив8
Akademische Vergangenheitspolitik. Beiträge zur Wissenschaftskultur der
Nachkriegszeit / hrsg. von B. Weisbrod. Göttingen, 2002.
9
Это мнение принадлежит одному из отцов-основателей социальной исторической науки в Германии В. Конце. См.: Conze W. Die deutsche Geschichtswissenschaft seit 1945. Bedingungen und Ergebnisse // Historische Zeitschrift. 1977.
Bd. 225. S. 27.
98
ности биографического подхода, мы должны отметить, что он не
позволяет ответить на ряд принципиальных для нас вопросов, и
прежде всего, как могло случиться, что немецкая историческая
наука, покоившаяся на принципах историзма и оберегавшая свою
профессиональную автономию, так быстро поддалась «очарованию» нацизмом и была «унифицирована» гитлеровским режимом, став его неотъемлемой частью, а подавляющее большинство немецких интеллектуалов с воодушевлением восприняли «революцию Гитлера», направив свой талант и перо на ее поддержку. Несмотря на соблазн сопереживания отдельным историкам,
мы тем не менее должны максимально отстраниться от личностной перспективы и сосредоточиться на коллективных представлениях, общих структурах мышления немецких историков первой трети XX в., абстрагировавшись от индивидуальных и личностных особенностей. Только так мы сможем понять смысл
фразы одного из представителей нацистской историографии президента Баварской академии наук Карла Александра фон Мюллера (сменившего в 1935 г. на посту главного редактора «Исторического журнала» Ф. Майнеке), ставшей уже классической, что
«историческая наука пришла в новое немецкое государство не с
пустыми руками» 10.
Действительно, не являясь нацистами и с отвращением относясь к их популистским лозунгам, историки в большинстве
своем безоговорочно приняли «революцию Гитлера», подвергнув
себя добровольной унификации, и объяснить позицию всего исторического «цеха» «идеализмом» и «конформизмом» отдельных
представителей научного сообщества невозможно. Образ науки,
существовавший в то время, предполагал, что наука не развивается вне пространства и времени, она включена в плотную сеть
различных властных составляющих, не только вмешивающихся
в процесс рождения знания, но и использующих это знание в
качестве своеобразного оружия для борьбы со своими оппонентами. Еще в конце XIX в. немецкий историк Т. Моммзен, оценивая произошедшие в науке перемены, предложил для их объяснения понятие «большая наука». По его мнению, развивающиеся
10
Müller K.A. von Zum Geleit // Historische Zeitschrift. 1936. Bd. 153. S. 4.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
с XIX в. в науке процессы строгой концептуализации и институционализации привели к формированию такой организации науки, для которой характерны не только большое количество ученых и разделение труда, но также сотрудничество с предпринимательским капиталом и тесное взаимодействие академической
самоорганизации с государственно инициированными проектами11.
Историки не могли представить себя вне тех перемен, что
произошли в их стране в 1930-е гг., стремясь не только зафиксировать, но и принять в них активное участие, сделав свои, во
многом иррациональные и аффективные устремления общезначимыми. И роль обыкновенных статистов их никак не устраивала. «Мы, ученые, – заявил немецкий медиевист Герман Геймпель, – не являемся декораторами, которые вслед за строителями
с помощью отделки делают дом немного красивее… Скорее всего, мы возводим его заново. Мы строим в наших сердцах из надежных камней беспощадного правдолюбия прошлую, настоящую, будущую Германию»12. В 1933 г. известный специалист по
этнической истории немцев Эрих Кейзер так определил вектор
развития исторической науки: «Вероятно в будущем останутся
лишь политические историки, но не в устаревшем смысле, что
каждый историк исключительно или по преимуществу будет заниматься государственной историей, но в том смысле, что он
везде и всегда будет ориентировать свое исследование и свое
преподавание на политические потребности своего народа»13.
Именно этим можно объяснить многочисленные примеры сотрудничества немецких историков с нацистами в рамках разнообразных проектов, инициированных как властью, так и самими
учеными, причем практически на всех этапах существования
государства «третьего рейха». Они воспринимали себя как еди-
ную группу с общим мировоззрением, определенным комплексом идей и убеждений, сформировавшихся не столько под влиянием общности полученного образования и высокого социального статуса, сколько благодаря осознанию собственной исключительности и высшего призвания стоять на страже немецкой культуры, государства и общества. И катастрофические события, обрушившиеся на современную им Германию, лишь укрепили их
уверенность в осознании собственной значимости.
Подобная исключительность всегда была свойственна немецкой интеллектуальной элите14. Именно поэтому крушение
традиционного порядка старой Европы, поражение в войне и
революция оказались для них внезапными и катастрофическими.
Связанное с ними напряжение в обществе и культуре было столь
велико, что немецкие историки крайне болезненно восприняли
свершившийся экзистенциальный перелом. Вообще в истории
немецкой исторической науки XX в. было немало подобных «точек бифуркации», определявших как перспективы развития науки, так и ценности целых поколений. Общепризнанным является
тот факт, что определенное единство внутри поколений не сводится исключительно к разнице в возрасте. Не последнюю роль
в генерационной идентификации играет опыт пережитого, реакция на особо значимые явления общественной жизни – «смену
времен». Первая мировая война и последовавшая за ней революция как раз и стали такими явлениями, определив вектор развития всего научного сообщества. Насколько грандиозные изменения произошли в концептуальном, методологическом и организационном плане, по сравнению, например, с концом XIX в., еще
Mommsen Th. Antwort an Herrn Harnack (öffentliche Sitzung vom 3. Juli
1890) // Sitzungberichte der Königlich Preussischen Akademie der Wissenschaften
zu Berlin. Berlin, 1890. S. 792.
12
Цит по: Matthiesen M. Verlorene Identitat. Der Historiker Arnold Berney und
seine Freiburger Kollegen 1923–1938. Göttingen, 1998. S. 53.
13
Keyser E. Die Völkische Geschichtsauffassung // Preußische Jahrbücher. 1933.
S. 19.
14
Уже в начале XX в. для ее обозначения и демонстрации особого социального статуса стали применять термин «мандарины», использованный раннее М. Вебером для характеристики образованного чиновничества в Китае.
Термин оказался настолько удачным и точным, что закрепился за представителями элиты различных стран, особенно после выхода в свет книги «Падение
немецких мандаринов» американского автора немецкого происхождения Ф.
Рингера (Ringer F.-H. Die Gelehrten. Der Nidergang der deutschen Mandarine
1890–1933. Stuttgart, 1987).
100
101
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предстоит выяснить15, но то что опыт войны определил понятийный аппарат, систему аргументации, определенные познавательные установки и сформировал ментальные предпочтения на
последующие десятилетия – это не вызывает сомнений.
Первая мировая война стала своего рода границей между
тремя поколениями немецких историков, определявших развитие
историографии Германии на протяжении почти всего XX в. Родившихся за долго до августа 1914 г. можно отнести к «имперскому поколению», чье формирование как историков пришлось
на первые годы существования Германской империи, созданной
Бисмарком в ходе победоносных войн 60–70-х гг. XIX в. (О. Хинце, Ф. Мейнеке, Э. Трельч, Г. Онкен). По своему возрасту они не
подлежали мобилизации, но, пережив в своей молодости рождение государства из «духа войны», они сделали его главным
предметом своего изучения. Внешняя политика в целом, а война
и дипломатия в частности стали для них главными «демиургами» истории. Первую мировую они, в большинстве своем, восприняли как очередной этап на пути к объединению Германии
(как когда-то войны с Францией 1813 и 1870 гг.), в ходе которого
немецкая «культура», противостоя западной, прежде всего английской и французской, «цивилизации», приобретет статус мировой державы. Но так как эта война была для них, скорее, историей, чем памятью, то поражение в ней они приняли стоически,
признав и его, и все что за этим последовало, и прежде всего
Веймарскую республику.
В отличие от имперского, «поколение 1914 года» в полной
мере почувствовало на себе все тяготы войны (К.А. фон Мюллер,
Э. Канторович, Г. Риттер, Г. Аубин, Г. Ротфельс). Большая его
часть добровольно ушла на фронт уже в первые месяцы войны,
подталкиваемая патриотической эйфорией и ожиданием скорой
победы, и потому для него поражение в войне стало поистине
катастрофическим. В отличие от старшего поколения они так и
не смогли расстаться с памятью о фронтовом братстве и сделать
историей свои переживания. За небольшим исключением никто
из них не обратился к истории Первой мировой войны16, предоставив это занятие старшему поколению. Большинство из них
были участниками молодежного движения «Перелетные птицы»
(Wandervogel), сформированного еще до войны и рассматривавшего себя как авангард нового фелькишского общества17. Из
приблизительно 9 тысяч членов этой организации, добровольно
отправившихся на фронт в 1914 г., вернулась четверть18. Но, вернувшись с войны, они встретили повсеместное господство «имперского поколения», в том числе и в исторической науке. Именно представители старшего поколения возглавляли университетские кафедры, академические структуры, специальные журналы,
строя свое взаимоотношение с обществом и государством на основе установок «мандаринской идеологии». Во многом этим
объясняется обострение их взаимоотношений с учителями. Ученики Майнеке Зигфрид Каелер и Ганс Ротфельс были возмущены переменами, произошедшими с их учителем, его «оппортунизмом» и готовностью «переучиваться», когда речь заходила о
признании нового Веймарского государства 19. Они подчеркивали несоответствие республиканской формы правления политическим традициям Германии, особому «немецкому пути», отличному от западного20.
16
Дмитриев А.А. Мобилизация интеллекта: Первая мировая война и международное научное сообщество // Интеллигенция в истории: образованный
че-ловек в представлениях и социальной действительности. М., 2001. С. 196–
235.
Müller K.A. von. Mars und Venus. Erinnerungen 1914–1919. Stuttgart, 1954;
Hobohm M. Soziale Heeresmissstaende als Teilursache des deutschen Zusammenbruchs von 1918. Berlin, 1929.
17
Это одна из первых молодежных организаций Германии, деятельность
которой была направлена на борьбу против буржуазного строя и городского
образа жизни. Они совершали регулярные выезды в деревни, на природу, пытаясь возродить забытый идеал сельской жизни. В политическом плане им был
присущ крайний национализм и антисемитизм.
18
Fenske Th. Der Verlust des Jugendreiches. Die bürgerliche Jugendbewegung
und die Herausforderung des Ersten Weltkrieges // Jahrbuch des Archivs der deutschen Jugendbewegung. Bd. 16. 1986–1987. S. 205.
19
Kaehler S.-A. Briefe 1900–1963. Boppard, 1993. S. 149–153, 243.
20
Faulenbach B. Ideologie des deutschen Weges. Die deutsche Geschichte in
der Historiographie zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. München, 1980.
S. 88–89.
102
103
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поколение историков, родившихся в начале века (Г. Геймпель, Г. Франц, Т. Шидер, В. Конце) и заставшее войну лишь в
юном возрасте, целиком и полностью находилось во власти
старших, занимая в организационной структуре науки к началу
1930-х гг. маргинальное положение. Но вопреки, а может быть,
благодаря этому данное поколение не шло в русле политики немецких ординариев, выработав собственное отношение к «миру
отцов», в основе своей радикальное и непримиримое, но в поколенческих пристрастиях они, несомненно, отдавали предпочтение прошедшим войну. Их менталитет был сформирован не
столько фронтовыми переживаниями, сколько осознанием поражения в войне и более всего принадлежностью к различным
добровольческим объединениям, возникшим в послевоенной
Германии как грибы после дождя. В многочисленных правых
организациях, группах, кружках молодые академики проходили
социализацию, на что до недавнего времени практически не обращали внимания21. Эта молодая поросль была убеждена, что
улучшение их жизненных перспектив связано лишь с ревизией
Версальского договора и возрождением былой мощи немецкого
государства. Пережив войну в детском и юношеском возрасте, не
испытав еще жизненных невзгод в полной мере, они не успели
растратить романтической пылкости собственных чувств. От
старших поколений они отличались отсутствием даже малейшего намека на шпенглеровский пессимизм и благородным стремлением к действию. Но наряду с этими лучшими качествами в
них присутствовали максимализм, скоропалительность мнений,
нетерпимость к оппонентам, и именно эти качества стали наиболее востребованы в послевоенной Германии.
Общество предлагало молодым студентам и выпускникам
на пространстве от Кенигсберга до Мюнхена огромный выбор
разнообразных форм участия и применения своей энергии в де-
ле22. Так, например, «Немецкая академическая гильдия» (DAG)
объединила Теодора Шидера, Эриха Машке, Вернера Конце, Рудольфа Кремера23. По большей части сторонники этих организаций были впутаны в ожесточенную борьбу против «молодых наций» Восточной Европы. Именно в этих объединениях они окрепли во мнении, что, несмотря на поражение в войне, собственно на востоке немцы остались непобежденными. В их понимании «немецкая миссия на Востоке» не должна иметь ничего общего с имперской стратегией бывшей вильгельмовской Германии, направленной на капиталистический захват рынков сырья и
сбыта и создание многочисленных союзов для обеспечения контроля за ними, а должна покоится на «борьбе наций»
(Volkstumskampf).
Если взглянуть на двенадцатилетнее правление нацистов в
Германии, то можно четко выделить четыре волны одобрения
нацистской политики германским обществом: 1) первая волна
была вызвана собственно «национал-социалистической революцией» и мероприятиями правительства Гитлера в первые месяцы
правления; 2) вторая волна связана с введением всеобщей воинской повинности и возрождением былой мощи немецкой армии;
3) третья стала откликом на т. н. триумфальное шествие 1938–
1939 гг.; 4) наконец, четвертая волна одобрения явилась следствием успехов германского оружия в первые годы войны. И если
внутриполитические меры Гитлера, направленные на слом Веймарской системы, встречали в среде историков не только поддержку, но и серьезную критику, то внешнеполитические поддерживались даже непримиримыми противниками нацизма, каковыми являлись, например, Ф. Майнеке и Г. Риттер.
Цели гитлеровской внешней политики в национальноконсервативных кругах понимались единодушно. Они состояли,
Mommsen H. Die verspielte Freiheit. Der Weg der Republik von Weimar in
den Untergang 1918 bis 1933. Berlin, 1989. S. 101, 226.
22
Reulecke J. «Hat die Jugendbewegung den Nationalsotialismus vorbereit?»
Zum Umgang mit einer falschen Frage // Politische Jugend in der Weimarer Republik / hrsg. von W.R. Krabbe. Dortmund, 1993. S. 222–243.
23
Haar I. «Revisionistische Historiker» und Jugendbewegung: das Konigsberger
Beispiel // Geschichtsschreibung als Legitimationswissenschaft 1918–1945 / hrsg.
von P. Schötler. Frankfurt a. M., 1997. S. 52–103.
104
105
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
во-первых, в ревизии «навязанных» союзниками условий Версальского договора и, во-вторых, в достижении политико-империалистических и территориальных целей, поставленных еще
перед Первой мировой войной, но так и неосуществленных. Речь
идет о «проблеме европейского востока», т. е. попытке нового
переустройства восточноевропейских границ, а также «достижении Германией ведущей роли в Европе». Программа предполагала решение «проблемы английского положения в мире», т. е.
реализацию немецких претензий на мировое господство. Понятно, что решить эти задачи мирным способом не представляется
возможным, в итоге – «война и революция», понимаемые как
борьба между старыми и новыми формами жизни, противостояние не только с демократическими системами, но и с коммунистическими.
Продиктованные в «Майн Кампф» цели и задачи предстоящей деятельности были настолько откровенны и неприкрыты, что невозможно было сомневаться, к чему ведет гитлеровская дипломатия, пусть даже и облаченная впоследствии в более
«миролюбивую» форму. «Границы 1914 г. никакого значения для
будущего немецкой нации не имеют. Эти границы не обеспечивали в должной мере ни завоеваний прошлого, ни интересов будущего. Эти границы не обеспечили бы нашему народу подлинного внутреннего единства и не гарантировали бы ему достаточного пропитания. Эти границы совершенно неудовлетворительны с военной точки зрения и абсолютно не дали бы того соотношения между нами и другими мировыми державами (точнее
сказать, и подлинно мировыми державами), которое нам необходимо. Границы 1914 г. не сокращают расстояния между нами и
Англией и не обеспечивают нам такой территории, какой располагает Америка. Даже Франция не потеряла бы в этом случае
сколько-нибудь значительной доли своего мирового влияния…
Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой иностранной политике довоенного
времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше старое развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и
определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке. Мы окончательно рвем с колониальной и
торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе»24.
Но как раз здесь стирается грань между национальноконсервативными историками из кайзеровской империи и республики и убежденными национал-социалистами, первые внешнеполитические успехи нацистов привели к слиянию немецконациональной и национал-социалистической мысли. В восторге
по случаю военно-политических побед Гитлера в 1940–41 гг.,
когда на основе захвата Рейнланда, аншлюса Австрии и решения
так называемых чехословацкого, польского и французского вопросов, профессор из Бреслау Герман Аубин продемонстрировал
свойственный большинству историков национал-консервативный
образ мысли: «В невообразимо короткое время… произошло
объединение всех замкнуто проживавших немцев, за исключением швейцарцев, эльзасцев и лотарингцев, но также быстро это
развитие прорвалось через только что достигнутые рамки национального государства. С установлением протектората над Богемией и Моравией, с предоставлением защиты Словакии, подчинением Польши вплоть до Буга, Третий рейх основательно
изменил свою суть. И когда мы прислушиваемся, то для нас сегодня звучит призыв к старому Первому рейху»25. Тезис о преемственности средневекового и современного Германского рейха
одобрялся историками повсеместно. «Великогерманский рейх, –
пишет медиевист Теодор Майер, – возобновляет вновь свое историческое развитие там, где ему 700 лет назад дали остановиться Штауфены»26.
Как видим, существовавшая прежде грань между консервативными историками и нацистами была с легкостью преодоле-
106
107
24
Hitler A. Mein Kampf. München, 1934. S. 736, 742.
Aubin H. Vom Aufbau des mittelalterlichen Deutschen Reiches // Historische
Zeitschrift. 1940. Bd. 162. S. 480.
26
Цит. по: Schreiner K. Führertum, Rasse, Reich. Wissenschaft von der Geschichte nach der nationalistischen Machtegreifung // Wissenschaft im Dritten Reich
/ hrsg. von P. Lundgreen. Frankfurt a. M., 1985. S. 200.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на, причем грань не только концептуальная, но и риторическая.
Если в первые годы существования фашистского режима в Германии мы можем отметить наличие лишь разрушительной практики в отношении исторической науки, связанной со стремлением к полному подчинению и унификации, то по мере развития
нацистского государства и роста его внешнеполитических амбиций и территориального аппетита о себе дает знать вторая тенденция, направленная на сотрудничество с профессиональной,
по преимуществу, националистически ориентированной, частью
немецкого исторического сообщества. Данная линия поведения
нацистских властей объясняется прежде всего заинтересованностью в существовании профессиональной науки для собственных нужд, и не только в естественнонаучных дисциплинах, что
вполне понятно, но и в гуманитарных, где исследованию можно
придать соответствующий политический характер. И начавшаяся
Вторая мировая война продемонстрировала не только имевшиеся
возможности, но и недостатки подобного сотрудничества.
После победы над Польшей, Скандинавией и особенно над
Францией немецкий рейх достиг вершины своего могущества.
Среди историков летом 1940 г. можно отметить широчайшую и
всестороннюю поддержку проводимой нацистами политики. Но
если технические и естественные науки уже несколько лет были
втянуты в задачу выполнения 4-летнего плана и в 1937 г. создали
Имперский исследовательский совет, включившись в разработку
вооружения и техники, то для гуманитарных наук лишь начало
войны послужило толчком для собственного включения в потребности ведения войны. «Немецкие историки видят свой долг
в том, чтобы предоставить для решения центральной проблемы
настоящей войны и предстоящей реорганизации Европы историческое оружие и с точки зрения современности рассмотреть и
объяснить развитие прошлого»27. Не только карьеристы и нацистские назначенцы, но и признанные во всем мире ученые, не
скрывая своей радости, объявляли о немецком праве на европейское господство. Конечно, спектр высказываний был чрезвычайно широк – от профессиональных комментариев отдельных со27
бытий, до участия в пропагандистских акциях партии. Мы остановимся лишь на отдельном примере, где сотрудничество властей и профессиональных историков проявилось в полной мере.
Наиболее грандиозной представляется деятельность немецких ученых в рамках так называемой «Акции Риттербуша»
(Aktion Ritterbusch). Размеры этого предприятия не изучены до сих
пор, лишь недавно была предпринята первая попытка пролить
свет на работу данного проекта. По самым приблизительным подсчетам, проделанным Франком Рутгером Гаусманом, 500 ученых
так или иначе были заняты в его деятельности28. Работа велась
по двенадцати направлениям: история древнего мира (наука о
древности), англистика, география, германистика, история, история искусств, ориенталистика, философия, романистика, государственное право, международное право, гражданское и трудовое право. В целом с 1941 по 1944 гг. в рамках этого проекта было издано 67 книг, в том числе 43 монографии и 24 сборника статей29. Сегодня уже никого не осталось в живых, кто был бы связан с этой «акцией», что дало возможность обратиться к ее истории. Несмотря на масштабы предприятия, после войны немецкие
гуманитарии крайне неохотно вспоминали о своем «междисциплинарном» сотрудничестве. Практически было забыто и изначальное наименование данной акции: «Мобилизация немецких
наук о духе» (Kriegseinsatz der Deutschen Geisteswissenschaften).
После войны слово «Einsatz» у всех без исключения связывалось
с многочисленными чудовищными преступлениями, совершенными айнзацгруппами и айнзацкомандами на завоеванных территориях30; первоначальное наименование было заменено на более корректное, восходящее к инициатору и бессменному руко28
Mayer Th., Platzhoff W. Vorwort // Das Reich und Europa. Leipzig, 1941.
Hausmann F.-R. Der «Kriegseinsatz» der Deutschen Geisteswissenschaften
im Zweiten Weltkrieg (1940–1945) // Deutsche Historiker im Nationalsozialismus…
S. 63.
29
Idem. «Deutsche Geschichtswissenschaft» im Zweiten Weltkrieg. Die «Aktion
Ritterbusch» (1940–1945). Dresden, 1998. S. 24.
30
Dahle W. Der Einsatz der Wissenschaft. Eine sprachinhaltliche Analyse militaerischer Terminologie in der Germanistik 1933–1945. Bonn, 1969. S. 66–71, 135–
137.
108
109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
водителю проекта ректору кильского университета, юристу Паулю Риттербушу – «Акция Риттербуша».
Ее создание восходит к инициативе преподавателей высшей школы, которые «из спонтанных побуждений» и «осознания
научной ответственности» обратились к министру по делам науки образования и культуры Бернхардту Русту. Уже 27–28 апреля
1940 г. в Киле состоялось первое заседание «Мобилизации»31.
Здесь собрались руководители запланированных рабочих групп.
В последующие месяцы прошли встречи романистов, англистов,
германистов, географов и историков.
«Мобилизация гуманитарных наук» находилось под руководством министерства образования и воспитания Руста, в качестве уполномоченного непосредственное руководство осуществлял Риттербуш. Финансировалось предприятие за счет DFG (Немецкое исследовательское сообщество). Как и во многих других
случаях, новое предприятие стало объектом конкуренции различных национал-социалистических ведомств. Альфред Розенберг несколько раз предпринимал попытки подчинить себе детище Риттербуша, но безуспешно.
На историческом фронте руководство взяли на себя ректор
марбургского университета, медиевист Теодор Майер и ректор
франкфуртского университета, специалист по новой истории
Вальтер Платцхоф. Они были знакомы с Риттербушем по совместной работе в конференциях ректоров, а также, начиная с 1936 г.,
принимали активное участие в унификации различных исторических объединений. Историки древности были организованы под
руководством Гельмута Берве, с 1942 г. вместе с Йозефом Фогтом они координировали работу археологии и классической филологии.
Чем же можно объяснить создание подобного рода проекта
и столь активное участие в нем профессиональных историков?
По всей видимости, со стороны ученых с начала войны возникла
необходимость доказать право на существование и необходимость собственной деятельности. Возможностей для занятия
собственным делом стало значительно меньше, финансы и средства на публикации были резко ограничены, многие историки
были призваны на фронт. Но объяснить все это лишь одним
стремлением к самосохранению в условиях войны невозможно.
В начавшейся войне историки увидели прекрасную возможность
продемонстрировать значимость «духовного оружия», которым
они обладали, а значить и самих себя. «Война с ее новыми перспективами, которые она открывает для европейского порядка и
мира в немецком духе, – писал представитель от Немецкого исследовательского сообщества Гриванк, – может в совершенно
неожиданном свете продемонстрировать значение того духовного оружия, что могут создать история, география, страноведение,
государственное и международное право для борьбы за существование и будущее положение Германии»32. В содержательной
части программы, сформулированной Т. Майером для историков,
в частности, говорится: «…заниматься вопросами современной
войны и борьбой за европейский порядок, его исторической основой и теми силами, что его поддерживали, и теми, что выступали против него в прошлом и настоящем»33.
Но, по всей видимости, существовали и иные, непроговариваемые мотивы объединения историков. Стремительный ход
военных действий на западном фронте в 1940 г. ставил задачу
послевоенного развития историографии, в рамках «новой Европы», не только в содержательном плане, но и в плане организации и руководства. Тематически новое направление деятельности немецких историков должно было касаться создания «Всегерманского историописания», «Истории германо-немецкого мира с древнейших времен», аналога прежнего «Всенемецкого», но
соответствующего современным актуальным политическим задачам, а значит, включать в себя не только историю центрально-
Dietze H.-H. Bericht über die Arbeitstagung zum Kriegseinsatz der deutschen
Geisteswissenchaften am 27 und 28. 4. 1940 // Kieler Bältter. 1940. S. 397–398.
32
Griewank K. Wissenschaft in Vergangenheit und Gegenwart. Am 30. Oktober:
20 Jahre «Deutsche Forschungsgemeinschaft». Vom Einsatz der deutschen Forschung. Wesen und Aufgabe der Deutsche Forschungsgemeinschaft // Deutscher
Wissenschaftlicher Dienst. 28.10.1940. № 18. S. 6.
33
Цит. по: Schönwälder K. Historiker und Politik. Geschichtswissenschaft und
Nationalsozialismus. Frankfurt a. M.; N.Y., 1992. S. 211.
110
111
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
европейских держав (Германии и Австрии), но всех европейских
народов, имеющих общие германские корни.
7–8 июня 1940 г. в тот момент, когда немецкие войска вели
бои во Франции, намереваясь захватить Париж, состоялось первое заседание историков, оно проходило… в доме «Немецкофранцузского общества» в Берлине. На эту встречу Теодор Майер лично приглашал историков. Доподлинно известно об участии
следующих ученых: Бютнер (Дармштадт), Бруннер (Вена), фон
Фихтенау (Вена), Глекнер (Гиссен), Галлиер (Франкфурт), Йохансен (Гамбург), Кинаст (Грац), Кирн (Франкфурт), Вайсбергер
(Марбург), Гюттебойкер и Рериг34.
В силу военного положения главным обсуждаемым вопросом стало взаимоотношении континентальных стран с Англией,
точнее, ее политика по отношению к европейским странам и народам, начиная с эпохи Средневековья. Среди приглашенных
были не только признанные специалисты в данной области, а
также те, кто готов был представить к осени текущего года готовые к публикации рукописи, в большинстве своем это были совсем молодые историки, находившиеся в начале своей научной
карьеры. Собранные работы планировалось объединить в общем
проекте «Западные страны и европейский порядок», но вследствие быстрого успеха на западном фронте35 было решено приступить к осуществлению более глобального и самое главное агрессивно артикулирующего немецкие притязания проекта «Рейх и
Европа».
Если для 1930-х гг. в качестве основного лейтмотива изменения исторической картины выступало развитие фелькишской
идеологии, то с 1940-х на первые роли выходит мотив установления «нового порядка в Европе» под главенством «Рейха». В
итоге средневековая «имперская мысль», представление об универсальном рейхе, охватывающем всю Европу под немецким ру34
Hausmann F.-R. «Deutsche Geschichtswissenschaft» im Zweiten Weltkrieg.
S. 179.
35
Франция капитулировала 22 июня 1940 г., подписав Компьенское перемирие, еще раньше пали Голландия и Бельгия. 13 августа началась «битва за
Англию» – крупномасштабные бомбардировки Лондона и других городов.
112
ководством, среди немецкой элиты стали популярнее, чем прежде. И немцы верили в свое право на гегемонию, забывая при
этом о том долге, что это право накладывает. Благодаря именно
этой мысли смог появиться такой проект со всеми своими многочисленными подобиями. Но, так как все создаваемые при поддержке государства проекты носили политический оттенок, это
означало и согласие со всеми следствиями государственной политики.
Первое заседание в рамках намеченной темы состоялось
7–8 февраля 1941 г. в Нюрнберге. В отличие от прежних встреч
на заседание в Нюрнберге были приглашены лишь самые знаменитые историки, имевшие имя и вес не только в стране, но и за
рубежом, причем отказавшихся от участия в работе конференции
практически не было. Интересна реакция Герхарда Риттера, известного своим скептическим отношением к нацистскому режиму.
Он был крайне раздражен, узнав от своих коллег о планах проведения заседания в Нюрнберге, на которое он не был приглашен,
тем более что являлся признанным специалистом в новоевропейской истории. Лишь после личного обращения к В. Платцхофу он
получил приглашение в Нюрнберг. Как и с другими встречами в
рамках «Мобилизацией исторической науки», архивы молчат
относительно персонального состава участников данной конференции, лишь письма ряда историков помогают пролить свет на
это, вне всякого сомнения, экстраординарное мероприятие. После съезда немецких историков в 1937 г. в Эрфурте встреча в
Нюрнберге вплоть до 1949 г. была единственным более или менее представительным форумом немецкой исторической науки, и
поэтому нежелание большинства его участников говорить о нем
является, по меньшей мере, странным. После войны высказывались лишь те, кто никак не идентифицировал себя с режимом
Гитлера, а потому не боялся быть обвиненным в сотрудничестве
с властями.
Так, в своем письме к матери Г. Риттер писал: «Сейчас я
пишу книгу об изменении отношений ведения войны и политики, начиная с времен Фридриха Великого. В ней продолжается
ход мыслей моей последней книги и военный характер нашего
113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
времени получает своеобразное освещение… Работа связана с
так называемой «Мобилизацией наук о духе» и состоявшейся в
этой связи конференцией в Нюрнберге. Высказанное там пожелание закончить книгу как можно скорее, чтобы ее можно было
преподнести 20.4 фюреру в подарок на день рождения, я, конечно, не могу выполнить»36. Риттер особо подчеркивал, что все
участники форума жили за государственный счет в отеле «Немецкий двор», в котором обычно останавливался фюрер, кроме
того, для них была проведена экскурсия с посещением многочисленных «шедевров» нацистской архитектуры Нюрнберга –
«города партийных съездов».
По итогам конференции был издан сборник статей, куда
вошли далеко не все доклады, а лишь наиболее репрезентативные. Большинство статей сборника «Рейх и Европа» посвящены
той роли, которую играли немцы в истории Европы, начиная с
переселения народов и вплоть до современности, причем именно
начавшаяся война должна была стать той призмой, через которую историки смотрят на прошлое. Уже во вступлении Пауль
Риттербуш заявил, что ни одна наука сегодня не имеет таких
грандиозных задач, какие стоят перед историей. «Величайшая
сила настоящего нашла в текущей войне единственное в своем
роде выражение». Война прояснит все противоречия и станет
рубежом между историческими эпохами37.
Конечно, не все работы данного сборника совершенно однозначно выполняли данную пропагандистскую задачу, но большинство историков в той или иной мере откликнулись на призыв
Риттербуша. Известный медиевист Г. Цайс, написавший для сборника статью «Распространение германцев в Центральной Европе», отталкиваясь от той роли, что играли германские племена в
«Великом переселении народов», возложил на современных ему
немцев особые права и обязанности в отношении не только центральной, но и всей Европы38.
С ним вполне солидаризировался Фриц Рериг, вся работа
которого строится вокруг понятия «европейский порядок». «Мы
находимся в центре тяжелейшей борьбы за восстановление европейского значения Великой Германии. И однажды мы приобретем новое понимание того времени, в котором немцы обладали
европейской руководящей задачей». В Средневековье Рериг искал тот образ немцев, «для которых было вполне естественным
являться носителями европейского порядка». У немецких королей он обнаруживает «сакральное призвание» поддерживать этот
порядок. «Что же отделяет нас от того времени первого европейского порядка? – В итоге спрашивает немецкий историк и сам
отвечает. – Структура политического господства внутри самого
центра. Что же объединяет с ним – осознание, что только единодушная политическая дееспособность этого пространства (центра Европы) обеспечит ему абсолютное влияние на Европу и ее
порядок»39.
Помимо темы взаимоотношения Германии и Европы, в центре многих докладов стояла политика Великобритании. Вплоть
до лета 1941 г. она считалась главным противником «тысячелетнего рейха». Уже упоминавшийся В. Платцхоф, имевший вполне
заслуженную репутацию специалиста европейской системы государств и принадлежавший прежде к неокантианской школе,
предложил свой взгляд на «Английскую континентальную политику». По мнению немецкого профессора, начиная с образования
Второй Германской империи, Англия всеми силами пытается
«как можно сильнее сузить жизненное пространство немецкого
народа и подорвать его позицию в Центральной Европе». «Настоящая война ведется не только за право немецкого народа на
жизнь, но и за самоопределение Европы и ее независимость от
Англии»40.
Кроме вышеуказанных авторов в сборник вошла работа
известного немецкого юриста Карла Шмитта, специально при-
36
Ritter G. Ein politischer Historiker in seinen Briefen / hrsg. von K. Schwabe
und R. Reichardt. Boppard, 1984. S. 361–362.
37
Ritterbusch P. Zum Geleit // Das Reich und Europa… S. IX.
38
Zeiss H. Die Ausbreitung der Germanen in Mittelalter // Ibid. S. 1–21.
39
Rörig Fr. Mittelalterliches Keisertum und die Wende der europäischen Ordnung (1197) // Ibid. S. 22–50.
40
Platzhoff W. Englands Kontinentalpolitik // Das Reich und Europa… S. 118.
114
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
глашенного на заседание в Нюрнберге41. По его мнению, за последние столетия кардинальным образом изменилось соотношение между «государственным суверенитетом и свободным морем». Благодаря господству в воздухе появилась возможность
лишить «море» (читай «Англию» – А.Х.) его своеобразия. «Земля» теперь получила великолепный шанс создать «новый территориальный порядок», в котором главенствующую роль будет
играть Германия42.
Прочие доклады, историков Т. Майера, Г. Юберсбергера и
Ф. Гартунга, хоть и были посвящены заявленной на конференции
теме, тем не менее не выходили за рамки обычных научных сообщений и, как своим содержанием, так и духом, не ратовали за
коренной пересмотр сложившегося в Европе порядка.
После встречи в Нюрнберге историки продолжили работу
над заявленной ранее темой «Рейх и Европа». Состоялось ряд
заседаний, персональный состав участников которых, к сожалению, неизвестен. Кроме того, далеко не все доклады были изданы, лишь по отдельным опубликованным сообщениям удается
прояснить время, место и примерные темы встреч историков.
Медиевисты встречались совместно с историками германского
права 31.10–1.11.1941 г. в Веймаре, рассматривая проблему развития немецкого королевства и ту роль, что играли в его становлении аристократия и крестьянство43. Там же 4–5 мая 1942 г. состоялось повторное заседание. В то время как на первом заседании в центре внимания стоял вопрос взаимоотношения дворянства и крестьянства, на заключительной встрече всесторонне
разбиралось германское влияние на государства, право и языки
Европы44. Cовместно с историками права специалисты по Средневековью собрались еще раз 18–22 ноября 1942 г. в Магдебурге.
Большинство докладов были посвящены проблеме континуитета
и заимствованиям в истории45. Новисты совместно со специалистами по международному праву заседали в Веймаре в июле
1942 г.46
На 1943 г. были запланированы ряд встреч, в том числе посвященные годовщине Верденского договора 843 г., но вследствие жесточайших поражений фашистских войск под Сталинградом и Курском, а также усилившихся налетов английской авиации ни одна из них не состоялась. Все яснее становилось, что
окончательная победа, предсказанная Гитлером, неосуществима.
Союзники нацелились на безусловную капитуляцию Германии и
уничтожение всех властных структур «Третьего рейха», но сами
историки были совершенно не готовы к такому повороту событий.
На 25–26 октября 1944 г. Т. Майер планировал встречу в
Прече, недалеко от Виттенберга, посвященную вопросам политической истории позднего Средневековья и позднесредневековой теории государства, на которую планировалось пригласить
ведущих специалистов в этой области: Г. Геймпеля, Г. Грундмана,
Г. Калена. К сожалению, сведений о проведении данной встречи
не сохранилось47. Вероятно, последнее заседание в рамках «Мобилизации» состоялось в родном городе фюрера Браунау 16–17
44
О военных годах жизни К. Шмитта см.: Филиппов А. Карл Шмитт. Расцвет
и катастрофа // Шмитт К. Политическая теология: Сб. М., 2000. С. 259–314.
42
Schmitt C. Staatliche Souverenität und freies Meer. Uber den Gegensatz von
Land und See im Völkerrecht der Neuzeit // Das Reich und Europa. Leipzig, 1941.
S. 79–105; Mayer Th. Das deutsche Königtum und sein Wirkungsbereich // Das
Reich und Europa. Leipzig, 1941. S. 51–63; Uebersberger H. England und Russland
// Das Reich und Europa. Leipzig, 1941. S. 120–141.
43
Adel und Bauer im deutschen Staat des Mittelalters / hrsg. von Th. Mayer.
Leipzig, 1943. В 1967 г. этот сборник был переиздан, правда, без разъяснения
обстоятельств, при которых он появился на свет.
Zatschek H. Germanische Raumerfassung und Staatenbildung in Mitteleuropa
// Historische Zeitschrift. 1943. Bd. 168. S. 27–56; Mitteis H. Die germanischen
Grundlagen des französischen Rechtes // Zeitschrift der Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte. Germanische Abteilung. 1943. Bd. 63. S. 136–212.
45
Aubin H. Zur Frage der historischen Kontinuität im allgemeinen // Historische
Zeitschrift. 1943. Bd. 168. S. 229–262.
46
Scharff A. Die Grossmächte und der Kampf um deutsche Einheit und europäische Ordnung 1848–1851 // Forschungen und Fortschritte. Jg. 19. 1943. S. 2–4; В
основу доклада легли положения книги, вышедшей чуть ранее в серии «Рейх и
Европа». См.: Scharff A. Die europaeische Grossmächte und die deutsche Revolution. Deutsche Einheit und europäische Ordnung 1848–1851. Leipzig, 1942. (Das
Reich und Europa. Bd. 2).
47
Hausmann F.-R. «Deutsche Geschichtswissenschaft» im Zweiten Weltkrieg.
S. 199.
116
117
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
января 1945 г. с темой «Проблемы истории заселения и государственного устройства в Баварии».
Фактически «Акция Риттербуша» стала первой попыткой
объединения всех представителей «наук о духе» Германии. Несмотря на самостоятельный характер работы отдельных дисциплин, именно попытка централизации их усилий придала данному
проекту такие масштабы. В его осуществлении приняли участие
не только признанные авторитеты, но также молодые ученые.
Была организована мощная сеть научных контактов между университетами как самой Германии, так и всех германоязычных
государств. Конечно, подобную «междисциплинарность» нельзя
воспринимать как доказательство новационного характера гитлеровского государства. Объединение ученых стало возможным
лишь благодаря условиям военного времени и было направлено
на решение совершенно конкретных проблем порожденных самой войной. И сама форма объединения, скорее, напоминала военную организацию, с четко выстроенной иерархичной системой48. «Фюрерский принцип», распространенный в том числе и
на историографию, действительно, позволил скоординировать
интеллектуальные усилия историков для решения насущных научно-политических задач – можно только удивляться тому количеству сборников статей и монографий, написанных в 1942–1943
гг. в рамках «Мобилизации»49. Работы, вышедшие в серии «Рейх
48
Ученые, занятые в работе «Участия в войне», были освобождены от военной службы; среди них не было ни одной женщины и даже конференции
проводились без их участия.
49
Beyerhaus G. Die Europa-Politik des Marschalls Foch. Leipzig, 1942. (Das
Reich und Europa. Bd. 1); Scharff A. Die europäische Großmächte und die deutsche
Revolution. Deutsche Einheit und europäsche Ordnung 1848–1851. Leipzig, 1942.
(Das Reich und Europa. Bd. 2); Griewank K. Der Wiener Kongress und die Neuordnung Europas 1814–1815. Leipzig, 1942. (Das Reich und Europa. Bd. 3); Kienast W.
Deutschland und Frankreich in der Kaiserzeit (900–1270). Leipzig, 1943. (Das
Reich und Europa. Bd. 4); Kirn P. Aus der Frühzeit des Nationalgefühls. Studien zur
deutschen und französischen Geschichte sowie zu den Nationalitätenkämpfen auf
den britischen Insel. Leipzig, 1943. (Das Reich und Europa. Bd. 5); Der Vertrag von
Verdun 843. Neun Aufsätze zur Begründung der europäischen Völker- und Staatenwelt / hrsg. von Th. Mayer. Leipzig, 1943. (Das Reich und Europa. Bd. 6); Wentzcke P.
Feldherr des Kaisers. Leben und Taten Herzog Karls V. von Lothringen. Leipzig,
118
и Европа», вне всякого сомнения, способствовали оправданию
нацистских гегемонистских устремлений. В подобном изложении история Германии превратилась в нескончаемую борьбу с
многочисленными внешними врагами за собственное существование, а каждый новый международный договор объявлялся попыткой лишить немцев их божественного призвания господствовать в Европе. Но если взглянуть на эти работы с позиции научно-исследовательской эффективности и перспективности продемонстрированных здесь подходов, то ни о каком новаторстве
данного объединения не может быть и речи. Рассматриваемые
вопросы были совершенно традиционными для немецкой исторической науки, среди них политика великих государственных
деятелей, международные отношения и внутригосударственная
политика. Методологический инструментарий также достаточно
ограничен и восходит к XIX в. Взять на себя руководство всей
европейской историографией и стать центром «Всегерманского»
историописания у организаторов «Мобилизации» так и не получилось, и причина не только в военном поражении «Третьего
рейха», но и в научной изолированности нацистской исторической науки. Сложившиеся на тот момент в соседних государствах новые теоретические подходы не были востребованы немецкими историками, а претендовать на первенство, опираясь исключительно на организационные усилия, пусть и поддержанные государством, невозможно. К тому же в самой Германии
полный контроль и управление исторической наукой так и не
был осуществлен. Далеко не все исторические проекты действующих ученых координировались «Мобилизацией». Научная
активность историков, несмотря на активность властей, во многом оставалась сугубо индивидуальной. Историки продолжали
самостоятельно сотрудничать с целым рядом партийных и государственных ведомств (МИД, СС, ведомство Розенберга), выступая в роли преподавателей, экспертов, публицистов.
Сегодня является общепризнанным, что наука является
коллективным проектом. Со второй половины XIX в. научное
1943. (Das Reich und Europa. Bd. 7); Adel und Bauer im deutschen Staat des Mittelalters / hrsg. von Th. Mayer. Leipzig, 1943. (Das Reich und Europa. Bd. 8.).
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сообщество стало неотъемлемой частью существования науки
вообще и историографии в частности. Внутри любого научного
коллектива происходит выработка общих правил деятельности,
определяются собственные методы работы и критерии истинности, а также утверждаются формы взаимодействия с обществом
и государством. Поэтому вопрос о сиюминутных, чаще всего
карьерных и политических, мотивациях отдельных представителей слишком узок. Правильнее спрашивать о долговременных
диспозициях (предрасположенностях), проявляющихся в совокупности знаний, устойчивых мыслительных формах, обыденных представлениях, картинах мира, а также способах чувствования всего сообщества. Речь идет не столько о политических
идеях и идеологиях типа «консерватизм», «антисемитизм», «антибольшевизм», хотя и от них нельзя абстрагироваться, но прежде всего о когнитивных, аффективных и этических предрасположенностях, о позициях и жизненных ориентирах, всеобъемлющих тотальных структурах и уровнях мыслей и поступков
отдельных личностей и групп в целом, которые существовали не
в «башне из слоновой кости», а в контексте грандиозных социокультурных перемен.
Д.М. Колеватов
НАУЧНОЕ СООБЩЕСТВО КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ФИЛЬТР
(«Репрессивное давление» в научной судьбе
М.А. Гудошникова и М.К. Азадовского 1940-е гг.)
Как свидетельствует современное науковедение, любая научная идея, гипотеза, теория нуждается не только в поле подтверждения (верификации), но и опровержения (фальсификации). Научный труд, в широком смысле слова, обречен на прохождение через социальные фильтры, удача и неудача такого
прохождения могут быть равносодержательными – «И пораженья от победы ты сам не должен отличать». Вдвойне содержательна подобная неудача в ситуации взаимодействия и противо120
борства гипертрофированного социального заказа и научной автономности, когда социальный заказ приобретает (воспользуемся формулировкой современного автора Т.А. Булыгиной) форму
«репрессивного давления». Проходя неизбежно через научное
сообщество (или, по крайней мере, привлекая его), вышеуказанное «репрессивное давление» включает в себя такие моменты,
как постоянство угрозы – «единожды обвиненный должен был
ощущать его всю жизнь»1, многообразие методов – от проработочных дискуссий до лишения свободы и угрозы физическому
существованию, и, наконец, контрольно-мобилизующую нацеленность. Как указывает Т.А. Булыгина, «в новой по сравнению с
1920-ми гг. исторической ситуации чрезвычайно важной становилось не просто абсолютное согласие с партийной линией, а
широкая массовая демонстрация своей лояльности»2. Реакция
научного сообщества позволяет нам оценить степень интенсивности проработочных кампаний (в зависимости от времени, места,
личности, участников), соответствие проработочных атак предмету обсуждения, дальнейшую судьбу самой кампании, обсуждаемых и обсуждающих. В условиях жесткого социального давления неистовость или приглушенность обсуждения, импровизационность или казенная формализованность, тональность обсуждения для нас также важны, и, воистину, в данном случае, в
том, о чем говорит документ, надо попробовать увидеть то, о чем
он умалчивает. Реакция научного сообщества, реакция коллег
профессионалов, даже искаженная жестким социальным давлением, дает нам информацию о сильных сторонах и сложных моментах деятельности ученых, их восприятии научной средой.
В данной статье мы обращаемся к проработочным кампаниям, направленным против двух известных представителей гуманитарного сообщества. Моисей Андреевич Гудошников – представитель провинциальной (в географическом, но не в содержательном плане) сибирской науки. В ряде публикаций, исходя из
© Д.М. Колеватов, 2005
Булыгина Т.А. Общественные науки в СССР в 1945–1985 гг. М., 2000.
С. 29.
2
Булыгина Т.А. Указ. соч. С. 45.
1
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
имеющихся у нас данных, мы уже характеризовали М.А. Гудошникова как фигуру научно значимую, имеющую большие просветительские заслуги, одного из создателей советской исторической науки в Сибири. Для М.А. Гудошникова характерно была
«не слишком часто» встречающаяся в советской исторической
науке теоретико-методологическая ориентированность (сошлемся на подневные записи по вопросам истории, в которых напряженные, теоретические размышления приводит его к сомнениям
в единоспасающей сущности марксизма, сравниваемого им с
теорией катастроф Кювье – размышления подобного рода, конечно, были работой «в стол», для собственного употребления).
Марк Константинович Азадовский являлся представителем центральной науки, ученым с мировым именем, выдающимся филологом, фольклористом, историком русской литературы и общественной мысли. Деятельность М.К. Азадовского также была
связана с Сибирью; уроженец Иркутска, он после окончания историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета и преподавательской деятельности в Петербурге возвращается в Сибирь и преподает русскую литературу в высших
учебных заведениях Томска, Читы и родного Иркутска (1919–
1930 гг.). В 1930 г. М.К. Азадовский переезжает в Ленинград, и с
Ленинградом, с перерывом на 1943–1945 гг. – годы эвакуации в
Иркутск, связана его дальнейшая деятельность. М.А. Гудошникова и М.К. Азадовского объединяет общность «творческой географии», «место развития» – жизнь и деятельность каждого из
них на определенном этапе была связана с Иркутском, этому городу они не чужие. Объединяет их и общность творческой биографии, творческих интересов. Оба исследователя плодотворно
работали в области истории общественной мысли, истории литературы, истории культуры – пограничных областях истории и
филологии. Именно к М.К. Азадовскому – признанному мэтру –
обращается М.А. Гудошников в 1940-м г. с просьбой «указать
специалиста, который бы взялся рецензировать его кандидатскую
диссертацию, посвященную общественно-политическим взглядам
Н.М. Ядринцева, и выступил бы как официальный оппонент при
защите»3. Именно с М.К. Азадовским делится М.А. Гудошников
сомнениями в тех выводах, «которые в нашей литературе стали
последние годы каноническими, когда областничество Ядринцева и Потанина трактуется как идеология сибирской буржуазии»4.
Азадовскому же М.А. Гудошников сообщает об итогах собственной защиты в письме от 12 июня 1941 г. – «оппоненты не оставили буквально живого места от моей работы. Нападения шли по
линии к какой фракции причислить Ядринцева – к просветителям, идеологам сиб. пром. буржуазии или легальным народникам». Но при всем при том «результат голосования: за – 16, воздержалось – 5»5. Ему же он сообщает предполагаемое направление своей дальнейшей, докторской работы – «я лично в будущем
думаю взять "Историю сибирской общественной мысли" – время – 2-я полов. прошлого столетия»6 (время, любимое М.А. Гудошниковым).
Притом, что многое сближало этих исследователей, они
все-таки принадлежали к разным научным сообществам (историков и литературоведов), и компании борьбы с космополитизмом, затронувшие обоих наших героев, позволяют оценить сходство и различия корпоративных правил игры.
Первый из указанных авторов был неудобен для «власть
предержащих» на протяжении всей своей жизни и постоянно
подвергался упрекам в недостаточной марксистской выдержанности, примиренческом отношении к буржуазной науке и даже
был арестован в 1938 г., что, к счастью, не закончилось для него
трагически. В рассматриваемых нами хронологических рамках
несомненный интерес представляет обсуждение на совместном
заседании кафедры истории СССР и всеобщей истории Иркутского университета докторской диссертации М.А. Гудошникова
«История как предмет преподавания в средней школе» (11-е фев-
122
123
3
Гудошников – Азадовскому // Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1969. Т. 1. С. 334.
4
Там же. С. 333.
5
Там же.
6
Гудошников – Азадовскому // Литературное наследство Сибири. Новосибирск, 1969. Т. 1. С. 335.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
раля 1953 г.)7. Указанный труд был для М.А. Гудошникова в определенном смысле итоговым, а тема исследования, с учетом его
многолетней профессионально-преподавательской деятельности,
относилась к числу любимых. Сложности, возникающие у М.А.
Гу-дошникова, не вполне ясные для нас в настоящее время при
работе над другими, собственно историческими темами (напомним, что кандидатская диссертация была посвящена М.К. Ядринцеву, широко известна его статья об А.П. Щапове, первоначальная тема его докторской диссертации, которой он отдал много сил, была посвящена общественному движению в Сибири в
XIX в.), заставляют его обратится к теме пограничной для истории и педагогики, которая не являлась для него абсолютно новой. Напомним, что М.А. Гудошников был автором учебника для
средней школы (3–4 классы), удостоенного премии на Общесоюзном конкурсе в 1930-е гг., имеющиеся в нашем распоряжении
конспекты преподавателя иркутских вузов М.А. Гудошникова не
только научно содержательны, но и методически выверены, систематизированы (характерным для Гудошникова является интересное замечание в этих конспектах: «последователи Маркса так и
не удосужились привести взгляды учителя в систему»). Для работы М.А. Гудошникова характерен высокий уровень притязаний.
Во введении к своей диссертации М.А. Гудошников формулирует задачу работы следующим образом – осветить методические и методологические вопросы в преподавании истории в
общеобразовательной школе. Для этого предполагается рассмотреть отличие истории как общеобразовательного предмета, преподаваемого в средней школе, от истории как научной дисциплины. В свою очередь, это требует показать зависимость преподавания истории «в каждый данный момент, во-первых, от уровня развития исторической науки, во-вторых, от уровня разработки общеисторических вопросов в историографии (уровня развития историографии) и, в-третьих, от уровня разработки педагогической психологии вопроса об усвоения учащимися исторических знаний». Предполагалось также обратится к философским
сюжетам и опыту «преподавания истории в настоящее время в
западноевропейских странах и США и т. д.»
Для нас любопытно, как итоговый труд этого интересного
человека и деятеля науки наталкивается на итоговые же, сформировавшийся к концу определенного исторического периода,
социальные барьеры, как в роли такого барьера выступает научное сообщество иркутских историков – «культурное гнездо», к которому, безусловно, принадлежит и сам М.А. Гудошников. Оценка диссертации содержит обычный стандартный «джентльменский набор» плюсов и минусов. Выступления участников обсуждения начинаются с признания актуальности исследования.
Начиная свою речь и во многом задавая тон дальнейшей дискуссии, И.И. Кузнецов отметил: «Я внимательно прочитал оба тома
докторской диссертации М.А. Гудошникова, диссертация Моисея Андреевича является серьезным научным исследованием на
очень важную тему»8. Участниками обсуждения признается профессиональная компетентность автора, подготовленность его к
решению поставленных задач: И.И. Кузнецов9 отметил, что «автор показал глубокие знания не только в области истории педагогики, но и журналистики XIX столетия»; по мнению Ф.А. Кудрявцева, диссертант собрал значительное количество ценных материалов, проявил большую эрудицию, поставил ряд важных вопросов. И в тоже время уже Ф.А. Кузнецов заявляет, что работа
нуждается в переработке, этот вывод поддерживается другими
участниками обсуждения и закрепляется в решении кафедры.
Согласно уже сформировавшейся традиции оппоненты М.А. Гудошникова на первое место ставят выдержанность исследования
в духе марксизма-ленинизма и в этот смысле весьма показательна формулировка И.И. Кузнецова, разделенная другими участниками дискуссии – диссертант проявляет «неряшливость по отношению к марксистско-ленинской теории». Подтверждая эту
формулировку, участники обсуждения упрекают диссертанта в
том, что, ссылаясь на решения партии и правительства 1934–
1937 гг. (что, конечно, правильно, соглашаются они), в своей ра8
7
ГАИО. Ф. 2703. Оп. 1. Ед. хр. 136.
124
9
ГАИО. Ф. 2703. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 5
Там же.
125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
боте он игнорирует «новые важные исторические постановления
по идеологическим вопросам за последние десять–двенадцать
лет».
Диссертант и его оппоненты, по сути дела, представляют
различные историографические подходы – М.А. Гудошников
воспринимает решения партии и правительства как историографический факт, используемый им (безусловно, со всеми полагающимися ритуальными восхвалениями) в собственных концептуальных постановлениях, включаемый в «смысловую ткань»
произведения и в этом смысле для него достаточны решения
партии и правительства 1934–1937 гг. Его оппоненты, не желающие, по-видимому, проявлять излишнюю суровость в оценках, это оценивают как «неряшливость». Определяемые исторической ситуацией «правила игры» научного сообщества требуют
непременной «содержательной отсылки» к последним решениям
партии и правительства – «за последние 10–12 лет» «комментирующего взаимодействия» с партийной линией. Причем содержательный момент здесь отступает на второй план перед ритуально-обязательным – перестроится в свете последних решений.
Иначе говоря, учитывая предмет исследования, трудно воспринимать рекомендацию И.И. Кузнецова, закрепленную в решении
кафедры, доработать диссертацию на основе труда И.В. Сталина
«Экономические проблемы социализма СССР» и решений XIX
съезда партии. Упреки в адрес М.А. Гудошникова в недооценке
последнего документа едва ли справедливы, ибо именно к решениям XIX съезда о введении всеобщего среднего образования
апеллирует он, ставя задачи определения истории как предмета
преподавания, учета возрастных особенностей учащихся и перестройки преподавания с учетом этих особенностей.
Обращение к решениям партии и правительства за последние 10–12 лет для оппонентов М.А. Гудошникова имеют и бытийный контекст: конец 1940–1950-х гг. – время «философского
похолодания» и проработочных кампаний, и диссертанту напоминают об этом: «Гудошников недооценивает решения Жданова
во время философской дискуссии 1947 г.» и не рассматривает
возникновение марксизма как настоящую революцию в филосо-
фии. Диссертанта упрекают не только в недооценке последнего
слова марксизма, но и в недостаточно марксистской выдержанности вообще, в попытке марксистское растворить в общенаучном. Участники обсуждения соглашаются с выводом Гудошникова о превращении истории «из искусства занимательно рассказывать прошлое, какой она считалась при Карамзине, в науку, но
в отличие от диссертанта связывают эту трансформацию не с
общим процессом развития науки, а исключительно с появлением марксизма»10. Гудошникова обвиняют в излишней исследовательской автономии по отношению к марксизму, позиции вненаходимости, стремлении рассматривать предмет исследования в
соответствии с его собственной логикой: «предмет исследуется
подчас в отрыве от важных теоретических положений марксистско-ленинской науки или без учета их». Стремление к немарксистской профессионализации инкриминируется М.А. Гудошникову по ряду позиций – атакуется даже воспроизводимый М.А. Гудошниковым общенаучный тезис о различии общественных и
точных наук. С точки зрения критикующих, «общественные науки, основанные на марксистско-ленинской теории, также являются точными»11. В этом же ключе рассматриваются возражения
М.А. Гудошникова против излишнего цитатничества в школьном
преподавании (учитывать специфику возраста). И эти возражения тоже стоит привести – «цитаты из классиков марксизма-ленинизма осознаются уже учащимися 4–6 классов». Стремление
Гудошникова поднять планку своей диссертации, выдержать ее
на высоком профессиональном уровне приводит к тому, что в его
работе много места уделяется представителям домарксистской и
немарксистской гуманитаристики – в особенности с учетом предмета диссертации – преподавателям и методологам XIX в. Такой
историзм был свойственен диссертанту на протяжении всего его
творческого пути. Как показано было нами в ряде публикаций,
он напряженно творчески решает задачу освоения немарксистской гуманитаристики, в особенности наследия «великих старых
историков», реинтерпритации их достижений. Причем на опре-
126
127
10
11
ГАИО. Ф. 2703. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 10об.
ГАИО. Ф. 2703. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 13об.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
деленном этапе это делается в марксистском ключе, в дальнейшем наблюдаются попытки улучшить марксизм. С другой стороны, что тоже представляется логичным, это вызывает упреки в
подмене предмета исследования. Так, С.Ф. Коваль полагает, что
«название работы не соответствует ее содержанию, закономерно
было бы назвать ее "История преподавания истории в XIX в.", в
работе приведено много буржуазных теорий …положение же
марксистской теории приведено же мало …в работе нет речи ни
об одном советском методисте». Руководствуясь вышеуказанным,
Коваль приходит к едва ли справедливому выводу – «вопрос об
истории преподавания исторической науки, по существу, не поставлен и не решен». Диссертанту предлагается, по сути дела, руководствоваться не профессионально-педагогическим подходом
(за достижения в этой области и ценим Гудошниковым XIX в.), а
идеологическими критериями – ролью исторической науки в
коммунистическом воспитании, выработке марксистско-ленинского мировоззрения. Преломление этих принципов в процессе
преподавания и должно было составлять, указывает Ф.А. Кудрявцев, содержание диссертации. Фигурой, раздражающей оппонентов, в диссертации М.А. Гудошникова выступает М.Н. Катков. Автор рассматривает Каткова и его публицистику отнюдь не
в положительном контексте, но участники обсуждения воспринимают как нарушение правил игры уже само неоднократное
упоминание о вышеназванном персонаже, их не устраивают акценты автора на педагогические моменты, а не на политическое
разоблачение и – в особенности – отсутствие «известной характеристики Каткова В.И. Лениным»12. Упрекая Гудошникова в подмене предмета исследования, его оппоненты, как это часто случается при обсуждении диссертации (в особенности в идеологизированных и политизированных ситуациях), сами выходят за пределы предметной области, определенной диссертантом, «требуют учесть все». Характерно в этом смысле замечание В.П. Агалакова: «на странице 26 указано, что, начиная с эпохи империализма, чувствуется общая связь истории СССР с историей Европы. Нужно было сказать точнее: о влиянии русского революци-
онного движения на общество Западной Европы». И, конечно,
оппоненты фиксируют недостаточную идеологическую наступательность труда М.А. Гудошникова: «встречаются восхваления
Шпенглера, "Шпенглер великий" – это недопустимо». По мнению
И.И. Кузнецова, автор не дает «классовой и партийной оценки
буржуазным философам и методологам, заменяя ее терминами
"модный" философ, "модное" течение и т. д. Если автор и дает
оценки, то очень либеральные, не с позиции воинствующего материализма». И далее: «особенно либеральна и недостаточна критика современных разбойников пера, оруженосцев мировой реакции, американских и английских теоретиков типа Тойнби»13.
Обратим внимание на специфическую лексику оппонентов Гудошникова: она в духе времени разоблачительных кампаний
против «низкопоклонства и преклонения перед так называемой
западноевропейской наукой». Сошлемся, к примеру, на статью
И.С. Галкина, ректора Московского университета, который выделил основные виды и формы низкопоклонства и угодничества
ученых, к проявлению таковых он относил стремление дать
ссылки на работы иностранных авторов, в то время как есть в
избытке отечественная литература (даже помещение советских
ученых в конце списка рекомендуемой студентом литературы –
после иностранцев – рассматривалось как неуважение к советским авторам)14.
Итак, текст, проанализированный нами, весьма показателен как форма вживания научного сообщества в «большой социум». Во-первых, линия обвинения М.А. Гудошникова – «джентльменский набор» – в основном соответствовала ситуации конца
1940-х – начала 1950-х гг. (не у всех обсуждаемых, пожалуй,
столь своеобразно характеризовалось их отношение к марксизму). Нашего автора упрекают, с одной стороны, в преклонении
перед русской буржуазной наукой (и в этом плане он разделяет
судьбы таких видных ученых, как Косминский, Веселовский,
Бахрушин, Базилевич и т. д.), космополитическая инкриминация
13
Там же.
Галкин И.С. За боевую научную критику против низкопоклонства науки
// Вестник высшей школы. 1947. № 12. С. 12–14.
14
12
ГАИО. Ф. 2703. Оп. 1. Ед. хр. 136. Л. 8.
128
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
несколько приглушена, с другой – в либеральном отношении к
западным философам, историкам, методологам. Можно сказать,
что наш герой удостоился своеобразного, в духе времени, признания. Жертвами проработок становились те, кто способен был
раздвигать границы научного познания, и в современном науковедении встречается такого рода характеристики – «известный
советский историограф Н.Л. Рубинштейн, который в конце 1940-х
– начале 1950-х гг. станет одной из значительных фигур среди
гуманитариев-космополитов»15. В атаках на М.А. Гудошникова
идеологическое подчас соседствует с общенаучным, и можно
согласиться с оппонентами М.А. Гудошникова, что четкое определение предмета истории (для участников обсуждения оно было приемлемо только на марксистско-ленинской основе) представилось сложным для диссертанта. Вопрос о практических
рекомендациях, столь важный для автора (перейти к системе
концентров, рассматривать один и тот же исторический материал
на разных уровнях для разных возрастных категорий учащихся,
совмещать преподавание отечественной и всеобщей истории, не
перегружать цитатами и т. д.), почти не прозвучал во время обсуждения. Единственный, кто более четко обозначил позицию в
этом плане – В.П. Агалаков: «В практических выводах диссертации автор смотрит не вперед, а назад», – хотя заметим, что автор
этот тезис не комментирует. Гудошникова критикуют не за практические рекомендации (которые, кстати сказать, идут в русле
поисков современной педагогики), не за попытку отстоять историчность преподавания, избавить его особенно в средних классах, от излишней идеологической загруженности (М.А. Гудошников аргументирует свою позицию особенностями возрастного
восприятия учащихся, результатами анкетирования и т. д.), не за
акцентирование познавательной активности учащихся, которым
не должна навязываться картина мира. М.А. Гудошников ссылается на Фюстель Де Куланжа – «пяти минутам синтеза должны
предшествовать годы анализа». Атаки вызывают обоснование
М.А. Гудошниковым вышеуказанных рекомендаций, выход в пограничные области философии, методологии, истории педагоги15
ки. Перед нами усеченная критика, которая носит в тоже время и
характер «непреодоленной корректности». В заключении кафедры М.А. Гудошникову содержится рекомендация «доработать
свою диссертацию». Причинами этого, на наш взгляд, является, с
одной стороны, провинциальная обстановка, где «идеологическое очищение… не нашло видимости высоколобых теоретических споров» (охотников разносно теоретизировать в провинции
было явно меньше). Нельзя не учитывать высокий научный и
педагогический авторитет Гудошникова среди студентов и преподавателей, в обсуждении принимают участие его коллеги и
ученики (по воспоминаниям современников М.А. Гудошникова,
студенты – бывшие фронтовики – горой стояли за своего преподавателя). Учитывалось, очевидно, и то, что Гудошников был,
несомненно, патриотом, и представление о величии русского народа и его особой роли в истории отстаивается им в процессе
преподавания. Имело, очевидно, значение и участие Гудошникова, неизбежное в исторической обстановке конца 1940-х – начала
1950-х гг., в компаниях по борьбе с космополитизмом, где, правда, наш герой занимает относительно мягкую позицию – «остаточные явления низкопоклонства заслуживают критики, требуют
глубокого анализа и т. д.»16. Наконец, Гудошникову была присуща репутация человека, которого трудно втиснуть в определенные рамки, от которого можно было ждать любых неожиданностей (напомним также, ссылаясь на свидетельства современников о трагикомической истории, связанной с критикой М.А. Гудошникова Н.Я. Марра – ожидали репрессий, а последовала работа И.В. Сталина «Марксизм и вопросы языкознания»). Разумеется, М.А. Гудошников и И.В. Сталин не согласовывали свои
позиции, но толков в Иркутске о сохранившихся «тайных связях» нашего автора было немало.
Иной вариант – кампания в центре, «кампания в разгаре»,
«кампания на уничтожение» – представлен в статье атаками на
М.К. Азадовского. В нашем распоряжении имеется интересный
источник, обнаруженный в Государственном архиве Новосибирской области в фонде Н.М. Яновского, куда был передан вдовой
16
Булыгина Т.А. Указ соч. С. 24.
130
ЦДНИИО. Ф. 132. Оп. 1. Д. 54, 58.
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
покойного Л.В. Азадовской17. Документ состоит из двух разнородных частей: юбилейная брошюра 1969 г., посвященная значительному научному вкладу М.К. Азадовского в отечественную
гуманитаристику (с. 1–11), и погромного содержания выступления И.П. Лапицкого на открытом заседании ученого совета филологического факультета ЛГУ 5 апреля 1949 г., причем этот документ содержит правки. Для характеристики указанного нами
документа и самой кампании, отражением коей он является, имеет
смысл рассмотреть как «людей 1949 года» – ту часть послевоенного научного поколения, которой принадлежит И.П. Лапицкий,
так и саму фигуру главного «обличителя» М.К. Азадовского в
погромной кампании 1949 г. Сошлемся на авторитетное высказывание Лидии Гинзбург: «Проработчики жили рядом, но все их
увидели впервые – осатаневших, обезумевших от комплекса неполноценности …от ненависти к интеллектуальному, от мстительного восторга… увидели вырвавшихся, дорвавшихся, растоптавших. В зале Пушкинского дома ученик М.К. Азадовского
И.П. Лапицкий18 рассказывал собравшимся о том, как он (с кемто еще) заглянули в портфель М.К. Азадовского (владелец портфеля вышел из комнаты) и обнаружили там книгу с надписью
сосланному Ю.Г. Оксману.
Азадовский же, в предынфарктном состоянии, сидел дома,
после собрания И.П. Лапицкий позвонил ему, справляясь о здоровье. Молчание. "Да что вы, – сказал Лапицкий, – Марк Константинович! Да не ужели вы на меня сердитесь? Я ведь только
марионетка, которую дергают за веревочку. А режиссеры другие.
Бердников, например…". Сам Смердяков мог бы тут поучиться
смердяковщине»19.
Характеристика И.П. Лапицкого как ретивого исполнителя,
а не организатора кампании – «Ленинградского путча» 1949 г., да-
ется и самим М.К. Азадовским: «все эти Лапицкие, Ширяевы,
Бердниковы и tutti quanti – это уже только мелкие псы, вонзавшие свои клыки по приказу хозяев…»20. Таким образом, для
М.К. Азадовского и Ю.Г. Оксмана Лапицкий становится фигурой
нарицательной, олицетворением мелочности и нечистоплотности
– «суть остается в том, что Вы – М.К. Азадовский, а не Лапицкий» (Оксман – Азадовскому 9 августа 1953 г.). Фигура И.П. Лапицкого, как указывает К.М. Азадовский, «ярко обрисована» в
воспоминаниях литературоведа, фольклориста и критика Д.М.
Молдавского: «…человек с опухшей улыбкой и глазами отчаявшегося кролика. <…> способный человек с прекрасной памятью,
которого погубили обстоятельства (“Я лишь актер, режиссура не
моя”). Всего этого он не выдержал и заболел психически…»21.
М.К. Азадовский являлся, как отмечают современные исследователи, видной фигурой в той области гуманитаристики, которая
находилась на переднем плане разносных атак – литературоведении: «На филфаке истребляли космополитов от литературоведения – Эйхенбаума, Жирмунского, Азадовского и, в первую
очередь, Г.А. Гуковского (ученые с мировым именем, уже благодаря своей научной значимости вызывавшей огонь на себя)»22.
Атаки на М.К. Азадовского происходят в ситуации, которую
«один остроумный наблюдатель назвал "абсолютной простреливаемостью" любой идеологической позиции», когда воистину
всякое лыко в строку23. «Исследователь истории и литературы
прошлого мог быть автоматически обвинен в стремлении отгородиться от насущных проблем настоящего, специалист по западной или восточной культуре – в пренебрежении русскими
культурными традициями, пишуший на актуальные темы – в политически неверной их трактовке и т. д.»24 Этот подход формируется уже в ходе идеологических кампаний 1946–1948 гг. – пер-
17
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130.
Сын Марка Константиновича – Константин Азадовский, вопреки утверждению Л. Гинзбург, считает, что И.П. Лапицкий учеником отца никогда не
был (из вступительной статьи К. Азадовского «Письма ученых как зеркало
эпохи» к книги «Марк Азадовский, Юлиан Оксман. Переписка 1944–1954 гг.)
19
Марк Азадовский, Юлиан Оксман. Переписка 1944–1954 гг. М., 1998.
С. 20–21.
20
Пишет М.К. Азадовский своему другу, единомышленнику и корреспонденту Ю.Г. Оксману 27 марта 1954 г.
21
Марк Азадовский, Юлиан Оксман … С. 20.
22
Лурье Я.С. История одной жизни. СПб, 2004. С. 186.
23
Там же. С. 180.
24
Там же.
132
133
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вого этапа по периодизации С.Я. Лурье, и «с полной ясностью
эта "абсолютная простреливаемость" обнаружилась в борьбе с
"космополитизмом" в исторической науке, начавшейся уже в первые месяцы 1949 г.». Это был переход ко второму этапу идеологического наступления, который сразу же приобрел куда более
острый и зловещий характер»25.
Как свидетельствует указанный нами документ, непосредственным поводом для атаки Лапицкого послужил выпущенный
в 1944 г. библиографический указатель трудов М.К. Азадовского,
собранный, как иронизирует его недоброжелательный и, как мы
убедимся, недобросовестный оппонент, трудами «самого М.К. и
его почитательниц».
Попытавшись систематизировать разгромную критику
И.П. Лапицкого, мы можем свести ее к четырем основным моментам.
Во-первых, отрицается научная значимость деятельности
М.К. Азадовского – «пришел час подвести безрадостные итоги
более чем тридцатилетних научных трудов М.К. Азадовского».
Его творческий путь, считает И.П. Лапицкий, «графически можно было бы изобразить в виде нисходящей параболы, т. е. лучшая пора творчества Азадовского относится к прошлому»26.
И.П. Лапицкий в лучшем случае признает научную значимость
начала творческого пути М.К. Азадовского, когда он «дебютировал в 1920-х гг. с маленькими статьями, которые снискали ему
известность ревнителя сибирского краеведения, знатока областной библиографии и фольклориста-собирателя» 27. Именно деятельность М.К. Азадовского как фольклориста-собирателя, «его
фольклорные записи», считает И.П. Лапицкий, заслуживает «положительной оценки». Собственно же научное и литературное
творчество М.К. Азадовского («если отвлечься от приятной округлости литературных периодов»), иронизирует И.П. Лапицкий,
характеризуется им как столь же ученое, сколь и бесполезное.
Для характеристики литературного творчества И.П. Лапицкий
избирает такие негативные определения, как «бездумная описательность», «немудрящий эмпиризм», а методологическую позицию М.К. Азадовского, проявляя несомненную изобретательность, характеризует как «стыдливый формализм эклектического
пошиба»28. По сути дела, М.К. Азадовскому инкриминируется
специфика его научного творчества – краеведение и фольклористика. Этапы творческого пути М.К. Азадовского, неизбежная
творческая эволюция также, скорее, не признаются, а инкриминируются ученому.
Во-вторых, И.П. Лапицкий указывает, что в 1930-е гг. начинается новый этап в творчестве М.К. Азадовского – «с 1934 г.,
когда М.К. Азадовский выступил с программными статьями в
честь академика С.Ф. Ольденбурга», «…в 1936 г., когда после
разгрома вульгарных социологов М.К. Азадовский "перестроился", он вовсе перестал заниматься русским фольклором и своей
научной специальностью сделал историю русской фольклористики»29. И именно при характеристике творчества М.К. Азадовского этого периода И.П. Лапицкий к упрекам в «немудрящем эмпиризме» добавляет куда более серьезное обвинение: М.К. Азадовский – «буржуазный космополит». Трудно объяснить, как
указывает Я.С. Лурье, почему актуальны оказались в 1948 г. атаки на известного русского филолога А.Н. Веселовского за содержавшийся в них «компаративизм» и «низкопоклонство перед
Западом», но «…миллионы людей по всей стране обличали совершенно непонятный им морганизм-менделизм» и «компаративизм». М.К. Азадовскому инкриминируется «поднятие на щит
заядлых компаративистов, приверженцев реакционной индионистской гипотезы (атаки на Н.Е. Марра еще впереди – Д.К.), опубликование сугубо компаративистской статьи с оригинальным
заглавием «Арина Родионовна или братья Гримм», проведение
параллели между романом Омулевского и сочинениями Ипполита Тэна. Судя по этой части выступления И.П. Лапицкого, его
«дискурсивное творчество в заданных рамках» можно рассмат-
25
Лурье Я.С. Указ. соч. С. 173–175.
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 13.
27
Там же.
26
134
28
29
Там же.
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 13.
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ривать как небесталанную, но, увы, и недоброжелательную карикатуру на творчество самого М.К. Азадовского.
Поведенческий текст М.К. Азадовского (воспользуемся
этим термином, вводимым Ю.М. Лотманом), по И.П. Лапицкому,
должен непременно включать криминальный подтекст, который
он и пытается найти. Именно с этих позиций оцениваются научные достижения М.К. Азадовского в области истории русской
фольклористики. Более или менее понятно, почему М.К. Азадовскому ставится в вину признание заслуг французского ученого
Клода Фориэля перед отечественной и мировой фольклористикой. Но даже то, что согласно самому же И.П. Лапицкому
«должно было составить честь М.К. Азадовскому как советскому
ученому: он обратил внимание на воздействие Добролюбова на
собирателей русского фольклора в 60-х гг.» 30, используется И.П.
Лапицким в разоблачительных целях: «Великий революционный
демократ понадобился для того, чтобы оправдать буржуазного
космополита Веселовского». Об этом проговорился сам М.К.
Азадовский в 1941 г., когда он черным по белому написал, что
ранние работы Веселовского написаны под прямым влиянием
Чернышевского и Добролюбова31. Для инкриминации, таким образом, достаточно само упоминание Веселовского в любом положительном контексте. При таком подходе неудивительно обвинение М.К. Азадовского в «космополитизме» (за «печально
известную статью "Источники сказок Пушкина"»), только лишь
за попытку установить связь между Пушкиным и «западноевропейскими книжными источниками», в пропаганде космополитизма в 1937 г. через журнал «Большевистская печать» и не
вполне понятно сформулированное обвинение «в произнесении
длинных тирад, прославляющих великих писателей Запада –
Шекспира, Кальдерона, которые будто бы преодолевали "свои
ограниченные национальные рамки", и, уже выйдя на мировой
простор, становились подлинными великими мировыми художниками»32.
Более того, И.П. Лапицкий пишет: «у нас закрадывается
тяжелое подозрение, которое М.К. Азадовскому очень трудно
опровергнуть, что… Азадовский использует заграничные публикации для изъяснения своих космополитических воззрений…»33.
Принцип презумпции невиновности явно не для И.П. Лапицкого,
объективности ради он упоминает, что «Азадовский официально
заявил, что он ничего не знал о том, что его статья "Пушкин и
народность" будет издана ВОКСом на иностранных языках».
«Оставим этот факт под сомнением, – замечает Лапицкий и, расставляя точки над "i", добавляет, – никто не поверит, что М.К.,
получая гонорар, не знал за что он его получает» («Получен
постфактум», – замечает на полях Азадовский).
Обращаясь к послевоенным работам Азадовского, атакующий его оппонент считает, что ученый «столь же откровенно, как и прежде, продолжает развивать свои космополитические
концепции …только приспосабливается к новым условиям идеологической борьбы, сохраняя в неприкосновенности все свои
старые, насквозь космополитические воззрения»34. И.П. Лапицкий упоминает о попытках самоправдания критикуемого им ученого: «М.К. любит говорить, что это-де грехи молодости. Он с
иронией говорит о том, что его ругают за одну и ту же фразу о
западноевропейских источниках сказок Пушкина, сказанную им
1936 г. И, что любит повторять М.К. Азадовский, сознательно
замалчивают его новейшие работы». И.П. Лапицкий же старается показать отрицательную динамику творчества М.К. Азадовского, «нисходящую параболу», по его геометрическому определению. Признание влияния идей Гердера и Фориэля на славянскую фольклористику означает, что «Азадовский и странам новой
демократии навязал свою космополитическую концепцию истории»35. Не спасают М.К. Азадовского ни выпады против «реакционных немецких романтиков» в статье о декабристской фольклористике 1948 г., ни тезисы, содержащиеся здесь же: «декабристская фольклористика совершенно самобытна, как и вся русская
30
33
31
34
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 15.
Там же. Л. 15.
32
Там же.
136
Там же. Л. 16.
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 20–21.
35
Там же. Л. 20.
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
наука». Упоминание через несколько страниц о Гнедиче, о переводчике книг преславутого Фориэля («…о великом ученом Фориэле») позволяет И.П. Лапицкому иронизировать: «биологи называют это мимикрией».
Итак, нисходящая парабола творчества М.К. Азадовского,
по И.П. Лапицкому, выглядит следующим образом: «он начал с
космополитической интерпретации Пушкина, перешел к космополитическому толкованию народности и кончил космополитической концепцией вообще всей науки о фольклоре» (для последнего обвинения И.П. Лапицкому достаточно вырванного из
контекста упоминания о марксистской фольклористике, неограниченной «хронологическими и территориальными рамками»).
Третья, и наиболее опасная, часть обвинения И.П. Лапицкого представляет собой, как иронизировали в XIX в., «выход в
пограничную сферу философского и полицейского», т. е. непосредственно политическую инкриминацию. И.П. Лапицкий прибегает даже к такому обороту – «искал доказательства невинности профессора, которого мы вчера еще уважали, а наткнулся на
"антисоветские и вообще аполитичные побасенки, в которых
упоминается и имя великого Ленина"»36. Основанием для подобного вывода послужила статья Азадовского «Ленин в фольклоре» и приводимая в ней легенда «Дьявол родился» о наказанном за неверие коммунисте. И.П. Лапицкий, естественно, не
приемлет разъяснения атакуемого им ученого о сугубо научном
характере публикации – изучение эсхатологического фольклора,
широко распространенного в России. Следует нагнетание обвинений – пропаганда кулацких легенд (весьма примечательна ремарка М.К. Азадовского на полях: в публикациях содержатся и
разоблачительность по отношению к «кулацкому» и «контрреволюционному» моментам в анализируемом фольклоре), пропаганда «кулацкого» «антисоветского» фольклора в зарубежных
публикациях, и, наконец, преступный замысел – «М.К. Азадовский сознательно и закономерно занимался клеветой на советское народное творчество, на русскую народную культуру, под-
нимая руку даже на величайшего вождя партии – В.И. Ленина»
(Клевета. – М.К. Азадовский на полях)37.
Как дополнительная инкриминация (после таких-то обвинений. – Д.К.) выступает книга «Н.М. Языков», изданная в 1948 г.
под редакцией М.К. Азадовского (об обстоятельствах, при которых И.П. Лапицкий вышел на эту книгу, говорилось ранее).
М.К. Азадовскому инкриминируется не только посвящение репрессированному Оксману: «Милому другу Оксману с душевной болью за испорченную книгу», не только то, что было издано – «полемика Языкова с Белинским и Герценым»38. «Что же
это такое, – вопрошает И.П. Лапицкий, – как ни гамбургский
счет в действии, направленный против революционных демократов и передовой русской культуры?» Инкриминируется Азадовскому даже то, что он предполагал опубликовать, но был вынужден, под напором «евнухов из редколлегии»39, исключить из
текста. Речь идет об эротических стихах Языкова и стихах о ливонских рыцарях. И «это спустя два года после победоносной
Великой Отечественной войны», – замечает неутомимый Лапицкий.
И, наконец, в-четвертых, Лапицкий обвиняет ученого в неблаговидных поступках по отношению к представителям русского народного творчества, циничном недобросовестном к ним отношении (обвинение, как следует из комментариев М.К. Азадовского на полях, «настолько чудовищное по своей лживости, что
нет слов возражения»). Слова все же находятся, ибо продолжение текста И.П. Лапицкого, где с явными натяжками доказывается: «М.К. Азадовский не мог любить и уважать русских сказочников», вызывает эмоциональную реакцию ученого, зафиксированную на полях: «Что? Как ни стыдно? Я отдал жизнь». Яростная травля весны 1949 г. приводит к тому, что М.К. Азадовский,
причисленный к «безродным космополитам», полностью отстраняется, наряду с другими ведущими профессорамифилологами Ленинградского университета (Г.А. Гуковский,
37
Там же. Л. 19.
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 24.
39
Марк Азадовский, Юлиан Оксман… С. 44.
38
36
ГАНО. Ф. 272. Оп. 1. Д. 130. Л. 17–18.
138
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В.М. Жирмунский, Б.М. Эйхенбаум и др.), от преподавательской
и научной деятельности40.
Как показывает последующая история развития советской
науки, метод разгромных атак в его наиболее радикализированных вариантах (вариант Лапицкого) оказывается конпродуктивным. Если проработочные идеологические кампании постоянно
сопровождают советскую историческую науку, то «абсолютной
идеологической простреливаемостью» характеризуется именно
ситуация конца 1940-х – начала 1950-х гг. – в этом смысле она
уникальна. Проработочные кампании в дальнейшем в большинстве случаев будут носить характер «работы над ошибками»
(что-то вроде рекомендаций «доработать диссертацию», данных
М.А. Гудошникову), жестко и часто жестоко будет блокироваться
выход в политико-идеологическую сферу. Советская цивилизация, нашедшая в послесталинский период наиболее адекватную
для себя модель развития, вынуждена мириться с существованием сферы научной автономности, внутринаучной мотивации познавательной деятельности. Как указывает американский историк советской науки Л. Грехем, допускается «служение истине …
не приводящее автоматически к конфликту с системой»41 (вспомним, что именно в такой внутренаучной мотивации и упрекают
М.А. Гудошникова). Научное сообщество выступает не только
социальным фильтром, но и важным социокультурным фактором, в рамках которого культивируется профессионализм. Переписка М.К. Азадовского и Ю.Г. Оксмана представляет собой пристрастно-озабоченное отражение известными учеными не только
внешнего давления, но и усложняющейся внутренней социальности науки, не только конъюнктурно-провального, но и научноперспективного. Совершенно не случайно в 1970-е гг. в рамках
официального марксизма мы сталкиваемся с представителями
самых различных мировоззренческих систем – позитивистами,
кантианцами и даже платониками.
40
41
Цит. по: Там же. С. 14.
Цит. по: Наука и кризисы. СПб., 2003. С 777.
140
Раздел III. «ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ БЫТ»
И ПОВСЕДНЕВНЫЙ МИР ИСТОРИКА
К.Б. Умбрашко
1
ЧАСТНАЯ ЖИЗНЬ И «УЧЕНЫЕ ЗАНЯТИЯ»
УНИВЕРСИТЕТСКОГО ИНТЕЛЛЕКТУАЛА XIX В.
Михаил Трофимович Каченовский (1775–1842) – глава
«скептической школы» в русской историографии, профессор, декан, ректор Московского университета, заметная фигура в русской научной и общественной сфере первой половины XIX в. – в
частной жизни старался быть «невидимкой».
В 1809 г., когда профессура и частные уроки дали ему возможность стать материально независимым, Михаил Трофимович
женился. Его жена Амалия Христиановна была дочерью
Х.Б. Бауера – немца из Гамбурга, служившего штаб-лекарем в
колониях Российско-американской компании, затем поселившегося в Москве и поступившего врачом к Д.П. Трощинскому –
известному государственному деятелю времен Екатерины II.
Свадьба Михаила Трофимовича была простой: жених перед ранней обедней зашел за невестой и они отправились в приходскую церковь св. Николая на Ильинке «Большой Крест». После службы молодые люди обвенчались в присутствии родных
невесты и ближайших знакомых жениха.
От этого брака родилось шесть детей: Егор, Михаил, Владимир, Надежда, Василиса и Анна. Только трое пережили родителей: Егор (1810–1875), Анна (род. в 1821 г.), в замужестве Ко
1
© К.Б. Умбрашко, 2005
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зинер, жена военного врача Г.И. Козинера, и Владимир (1826–
1892). В графе «формулярного списка» 1837 г. «Женат ли, имеет
ли детей, кого именно, каких лет, где они находятся и какого вероисповедания?» читаем: «Женат, имеет сыновей Георгия 27 лет,
служащаго в Опекунском совете Коллежским секретарем, Владимира, 12 [приписка за пределами графы другими чернилами:
"находящагося на казенном содержании в Благородном пансионе
2-й Московской Гимназии"], и дочь Анну 15-ти лет, находятся
при нем, вероисповедания жена его Евангелического и дети грекороссийского»1. «Формулярный список» 1840 г. вносит уточнение: «Имеет сыновей: Титулярного Советника Георгия 31 года,
находящегося в отставке, Владимира 16 лет, обучающегося на
казенном содержании в благородном Пансионе 2-й Московской
Гимназии и дочь Анну 19 лет, находится при нем»2.
Один из сыновей М.Т. Каченовского – Владимир Михайлович – был довольно известным литератором. Учился в Московском университете, но на третьем курсе из-за студенческой
шалости в театре был отчислен и отправлен рядовым на Кавказ,
где произведен в офицеры. С 1862 г. печатал статьи в московских
газетах3. Кроме статей об отце (компилятивного характера), он
написал воспоминания о Ф.М. Достоевском, вместе с которым
учился в московском пансионе Чермака4.
В Москве Михаил Трофимович купил собственный дом –
старинное деревянное здание с кухонным флигелем и службами –
на окраине города, в Сущеве, в Щемиловском переулке, к которому было приписано «шесть душ мужеска пола». При доме был
большой пруд и сад, в глубине которого протекала река Неглинная и ручей минеральной воды.
Когда в 1812 г. оккупация Москвы заставила Каченовских
переселиться на время в Ярославль, дом заняли французские
офицеры. Это спасло дом от огня московского пожара. Д. Самсонов писал В.М. Перевощикову 20-го января 1814 г.: «Угодно
Вам знать, как живет Г. Каченовский, каков в обращении? Он
женат, имеет свой дом, которой уцелел от пожара; в обращении
ласков и нимало не важничает»5. Но поскольку дом был старым
и ветхим, в начале 1820-х гг. на его месте был построен новый,
более просторный дом с мезонином. 28-го декабря 1822 г. Каченовский писал В.М. Перевощикову: «Теперь, слава Богу, я посвободнее; живу в новом, перестроенном своем доме и могу предаться любимым своим упражнениям»»6. В мезонине, любимом
«чердачке», «в старых – халате и креслах, чуть не по шею заваленный книгами, журналами и брошюрами»7, историк чувствовал себя в родной стихии. В одной из комнат мезонина, выходившей окнами во двор, был оборудован рабочий кабинет, в другой, с балконом, выходящим в сад, отделенной от первой коридором, была устроена приемная и гостиная.
Посетители и знакомые, в основном из литературной и научной сфер, приходили редко. В доме всюду стояли шкафы с
книгами, число которых постоянно росло, книги хранились даже
в детской. Сегодня судьба огромной библиотеки Каченовского
неизвестна. Чем для него был свой дом видно по письму к жене
из Петербурга 4-го апреля 1810 г.: «Ты знаешь, что я иначе не
могу работать, как в тишине и уединении. Читать не дают, писать мешают; нужно ли после этого сказывать тебе, что я мучусь?»8 Он не отказывался от дома, несмотря на его отдаленность от центра, и не мог поэтому пользоваться казенной квартирой, положенной по должности ректору, поскольку чиновник,
имеющий собственный дом, по закону не мог иметь казенную
1
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 486. Д. 215. Л. 1об.
Там же. Д. 231. Л. 2.
3
См. библиографию В.М. Каченовского: Библиографические Записки.
1892. № 9.
4
[Неизв. автор]. Каченовский Владимир Михайлович // Энциклопедический словарь / Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. СПб., 1895. Том. ХIVА [28]. Карданахи – Керо. С. 808. См. также: Энциклопедический словарь / Ф.А. Брокгауз и
И.А. Ефрон: Биографии: В 12 т. М., 1994. Т. 5. С. 728.
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 5.
Там же. Ед. хр. 6. Л. 16.
7
Записки Н.Н. Мурзакевича. 1806–1883 // Русская Старина. 1887. № 4.
Т. 54. С. 132.
8
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 4–4об.
142
143
2
5
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
квартиру. Ежедневно, кроме воскресенья, он приезжал на службу
в университет на извозчике.
Московский университет стал главным средоточием скептицизма в исторической науке первой половины XIX в. Достаточно вспомнить, что основные авторы «скептической школы» были
студентами и выпускниками этого учебного заведения, а главными изданиями, где в основном публиковались тексты «скептической школы» – «Вестник Европы» и «Ученые записки» – были
изданиями университета. Большинство выпускников с неподдельной теплотой и благодарностью вспоминают о своей alma
mater. Чтобы убедиться в этом, достаточно полистать любой
сборник воспоминаний современников об университете. «Здесь, –
писал И.М. Снегирев, – развивались мои понятия, здесь душа
моя принимала первые впечатления от окружавших меня, и они
остались на всю жизнь; здесь я учился, учил и служил. К Университету обращаюсь с таким же чувством, с каким обращался к
своей колыбели»9. М.Л. Назимов в воспоминаниях, относящихся
примерно к 1826 г., обратил большое внимание на содержание
занятий. Он назвал М.Т. Каченовского профессором, известным
«в нашей исторической литературе», и отметил, что преподаватель «являлся на лекции без всяких записок, с одною какою-либо
книгой, вероятно для справок, и хотя не обладал красноречием,
но говорил логично, дельно, занимательно». Автор оговорился,
что уже в это время Каченовский был «ярым противником мнений о скандинавском происхождении Руси», поэтому почти все
первое полугодие занимался критическим разбором мнений по
этому поводу и всегда вставал на сторону южного происхождении Руси. Он также критически разбирал отечественные летописи, а дальше в изложении русской истории «передавал интересные и совершенно новые для студентов сведения, с своими
взглядами на государственные события». Поэтому его лекции
«выслушивались с большой пользой и удовольствием»10.
Тот же автор писал о контроле за посещением лекций, который заключался в перекличках студентов по спискам, когда
профессор «внимательно взглядывал» на отвечающего «здесь» и
просил некоторых студентов кратко пересказать содержание
предыдущей лекции. Это происходило перед началом лекции «в
репетициях», ежегодно по несколько раз, особенно перед окончанием курса, «в подаче сочинений на заданные темы». Отметки
по этим контрольным испытаниям, по мнению мемуариста, профессор принимал во внимание на экзамене11. Косвенно это может быть иллюстрацией механизма формирования «скептической школы».
Профессор пользовался большой любовью, уважением и
влиянием в студенческой среде. В «Обозрении Публичного Преподавания Наук в Императорском Московском Университете с 17
дня Августа по 28-е Июня 1832 года» значится: «Ординарный
Профессор Каченовский, по Вторникам, Четвергам и Субботам в
12-м часу преподает Статистику и Историю Государства Российского». И здесь же: «Кандидат Гастев по вторникам четвергам и
Субботам в 10 часу предлагает Сокращенно исторические вспомогательные науки: Географию, Хронологию, Геральдику, Нумизматику и Генеалогию»12 (Гастев попал в университет по протекции Каченовского и первоначально поддерживал его идеи).
Посещаемость этих лекций в начале 1830-х гг. была высокой.
Впрочем, как увидим ниже, позднее ситуация изменилась, о чем
свидетельствуют некоторые мемуаристы.
Преподавательская деятельность Каченовского часто в мемуарах современников сравнивается с преподаванием М.П. Погодина (в связи с началом чтения им лекций по русской истории
после Каченовского), также оказавшего на многих студентов
11
Дневник Ивана Михайловича Снегирева. М., 1905. Т. II. 1853–1865 и его
воспоминания с портретом. С. 276.
10
Назимов М.Л. В провинции и в Москве с 1812 по 1828 год. Из воспоминаний сторожила // Русский Вестник. 1876. № 7. С. 143.
Там же. С. 150, 161.
ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 79. Л. 252об. Здесь же см. очень интересную записку «Мысли Санкт-петербургского Владимирского Народного Училища учителя Титулярного советника Федора Игнатьева – открывающия настоящую причину недостаточного состояния здешних уездных и приходских
училищ учителей, с показанием средств улучшить оное, не употребляя на то
никакого иждивения от казны, сверх отпускаемых уже ею на таковые заведения сумм». (Л. 289–300об.).
144
145
9
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
глубокое влияние, прямо противоположное «скептическому».
Научный спор возник именно в университетских аудиториях.
Хотя, как правило, современники-мемуаристы отдают предпочтение Каченовскому, влияние Погодина нельзя приуменьшать.
Этому положению находим многочисленные подтверждения в
отзывах современников.
Каченовский в 1808–1821 гг. читал теорию изящных искусств и археологию; уже с 1808/1809 учебного года читал курс
русской истории; в 1821–1835 гг. – историю, статистику и географию России; в 1836–1842 гг. – историю и литературу славянских наречий. Недостаток первоначального образования привел
к тому, что почти все его лекции носили компилятивный характер (собственно, это является общей чертой большинства лекционных курсов до сегодняшнего дня). «Теорию изящных искусств
и археологию, – вспоминал И.И. Давыдов, – преподавал он по
Зибенкезу, историю всеобщую по Беку, историю русскую по руководству Эверса, снабженный критикой Шлецера, российскую
статистику и географию по Гейму, историю и литературу славянских наречий по Шафарику»13.
И.М. Снегирев, описывая в воспоминаниях (ок. 1808 г.)
первую встречу с Михаилом Трофимовичем в университете, рисует портрет молодого Каченовского: «Инспектор ввел к нам в
класс молодого человека, лет 30, в очках, худощавого, бледного и
смуглого, с костылем, на который он опирался по болезни в ногах, которую он нечаянно получил на Пресненских прудах с
бывшим своим приятелем князем Шаликовым. Типическая его
физиогномия походила более на греческую, чем на русскую; она
носила на себе отпечаток холерического темперамента. Черные
волосы у него на голове коротко были острижены; приемы его
были угловаты, но смелы и обличали в нем что-то военное. Холодно раскланявшись с нами в классе, он с какою-то уверенностью сказал: "Господа, по возложенной на меня от университетского начальства обязанности, мы займемся с вами риторикой;
руководством себе я избираю Жиберта; между тем будем разбирать лучших русских писателей; начнем с духовных витий"»14.
К.С. Аксаков отмечал, что большинство студентов словесного отделения восторженно принимали Каченовского и были
«враждебно расположены к Погодину». «В наше время, – писал
К.С. Аксаков, – любили, и ценили, и боялись притом, чуть ли не
больше всех, – Каченовского. Молодость охотно верит, но и сомневается охотно, охотно любит новое, самобытное мнение, – и
исторический скептицизм Каченовского нашел сильное сочувствие во всех нас. Строев, Бодянский с жаром развивали его
мысль. Станкевич, хотя не занимался много русскою историею,
но так же думал. Я тоже был увлечен. <...> Только впоследствии
увидал я всю неосновательность нашего исторического скептицизма». Аксаков отмечал, что Каченовский очень высоко оценивал историческую роль Москвы, говоря о ней с улыбкой удовольствия и утверждая, что с нее начинается русская история. Но
сами лекции читал он довольно утомительно для слушателей. В
то же время Каченовский был очень забавен в учебных приемах,
и студенты по-дружески над ним подсмеивались. Например, он
приходил на лекции очень точно в назначенный час и поскольку
перемен между лекциями не было, студенты шутили, что профессор сам звонит. Несмотря на свою строгость, Каченовский
был справедлив и деликатен. «Я помню, – писал Аксаков, – что
он сказал на лекции одному студенту, заметив в нем какую-то
неисправность: "Милостивый государь, вы виноваты; если б с
вами была ваша табель, я бы это отметил". Между тем было приказано иметь табель всегда с собою. Мы оценили его деликатность».
Студенты высоко ценили и уважали профессора, один из
курсов планировал подарить ему золотую табакерку. Н.В. Станкевич написал стихи профессорам, часть которых припомнил
Аксаков.
М.Т. Каченовскому:
За старину он в бой пошел,
13
Давыдов И.И. Некрология // Речи, произнесенные в торжественном собрании Императорского Московского университета. 1842 г. М., 1842. С. 99.
146
14
Дневник Ивана Михайловича Снегирева. Т. II. С. 285.
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Надел заржавленные латы,
Сквозь строй врагов он нас провел
И прямо вывел в кандидаты.
И.М. Снегиреву:
Он – историческая мерка;
Тебе ж что скажем, дураку?
Ему – в три фунта табакерка;
Тебе – три фунта табаку...15.
Эти заметки позволяют предположить, что хотя К.С. Аксаков в студенческие годы не являлся сторонником «скептической
школы», но во всяком случае увлекался некоторыми ее идеями.
Подтверждением этого является сочиненная им в студенческие
годы пародия «Олег под Константинополем»16, которую он написал под влиянием скептицизма и где преувеличил до крайности мнения противников скептиков, представив Олега государем
«эпохи развитой и просвещенной». Пародизм заключается в том,
что Олег в одном из своих монологов употребляет слова «хаос»,
«элементы», «организм», «идея»; волхвы предсказывают Олегу,
что на Севере «возникнет некогда великий град», «в нем воздвигнется здание науки», которому нет названия в русском языке, и некогда в этом здании ученый «торжественно омрачит все
дивные дела Олега постыдным сомнением и, наконец, вовсе отвергнет их». «Эпилог пародии, – отмечал один из рецензентов, –
представляет аудиторию, в которой сидят: профессор на кафедре,
а студенты на лавках, и профессор же, читающий лекцию, никто
другой, как Каченовский, уверяющий, что Олег ни больше ни
меньше, как миф»17.
15
Аксаков К.С. Воспоминания студентства 1832–1835 годов // Русское общество 30-х годов XIX в. М., 1989. С. 322–323. В четверостишии, посвященном Снегиреву, в первой строке имеется в виду Каченовский.
16
Он же. Олег под Константинополем. Драматическая пародия, с эпилогом
в трех действиях, в стихах. Издание любителя. СПб., 1858.
17
Рецензия на: К.С. Аксаков. Олег под Константинополем, драматическая
пародия с эпилогом в трех действиях, в стихах. Издание любителя. СПб., 1858
// Отечественные Записки. 1859. № 2. С. 101–102.
148
Другие мемуаристы оценивают Каченовского несколько
иначе. Д.Н. Свербеев дал Каченовскому такую характеристику:
«желчный, пискливый, подозрительный, завидливый, человеконенавистный скептик, разбиравший по всем косточкам и суставчикам начатки российской истории… сомневавшийся во всем»,
но одновременно назвал его любимым профессором18. Письмо
Д. Самсонова В.М. Перевощикову (29 октября 1813 г.) подтверждает такую противоречивую оценку. «Мне не удалось еще быть
на лекции у Тимковского: он не здоров; но слышал Каченовского
и Мерзлякова, – сообщает Самсонов. – Первый читал "Историю".
Страницы две Шлецерова Нестора о рукописях служили основанием лекции. Способ его преподавания весьма утомителен, и я
убеждаюсь более и более, что даром говорить пренебрегать не
должно. Будучи вооружен, вероятно, большим терпением нежели
другие, признаюсь, я повторил несколько раз мысленно: что
ежели бы он читал два часа!» В другом письме тех же корреспондентов (20-го января 1814 г.) Самсонов еще более категоричен в оценке преподавательских качеств Каченовского: «А лекции? Проходит Археологию не видавши ни одной древней статуи, ни одной вазы; говорит о страстях, что их можно истреблять, доказывая сколь они не верны: судите сами!»19 И.И. Давыдов отмечал, что как преподаватель Каченовский «не имел навыка свободно выражаться пред многочисленными слушателями»,
но его лекции по русской истории, «всегда оживленные остроумной критикой и намеками, если и не вполне убедительными,
по крайней мере, поразительными новостью, были поучительны
и в первые годы привлекали многих слушателей»20.
Некоторых студентов позднее пугали высокие должности
Каченовского. «Эта робость, способность потеряться, одуреть, –
признавался в письме М.П. Погодину 10-го марта 1840 г.
И.Е. Бецкий, – есть чистое искажение при расслаблении телесных органов. Я ... могу выучить Крюкова с ног до головы, а Ка18
Свербеев Д.Н. Из воспоминаний // Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 66–67.
19
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 9. Л. 1об., 5.
20
Давыдов И.И. Некрология. С. 100.
149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ченовского и подавно, да приду на экзамен, откуда возьмется
заумение, дурак дураком, и пальцы перебираю и все способности и знания мои как будто сливаются с личностью профессора!
Может быть, обкатить бы меня в эту минуту холодною водою, я
бы и окреп умственно. Тут уже даже и не память, а просто Ректор, или Декан или т. п.»21.
Необходимо учитывать, что студентов в 1830-х гг. в первую очередь привлекал объективизм Каченовского, то, что он
никогда не был, как писал И.А. Гончаров, «квасным» патриотом
отечественной исторической науки, «отвергал участие всяких
сантиментов в изучении истории, а разнимал ее холодной критикой, как анатомическим ножом труп»22. А.И. Герцен вспоминал,
что когда С.С. Уваров, став министром, «толковал о славянской
поэзии IV столетия», Каченовский «ему заметил, что тогда впору
было с медведями сражаться нашим праотцам, а не то что песнопеть о самофракийских богах и самодержавном милосердии»23.
Кроме того, университет уменьшал неопределенность положения профессионального историка в начале XIX в. Профессор истории имел определенное право для того, чтобы полагать
себя историком, а значит, стоять на определенной ступеньке в
общественной иерархии. Заняв в 1821 г. кафедру истории, статистики и географии Российского государства, Каченовский приступил к профессиональной разработке вопросов русской истории, обращая особое внимание на древнейший период.
Но поскольку М.Т. Каченовский в 1835 г. перешел с кафедры русской истории на кафедру славянских наречий, а с 1837 г.
стал ректором Московского университета, то русской историей
во второй половине 1830-х гг. почти не занимался и только на
лекциях высказывал свои скептические воззрения. С.М. Соловьев вспоминал, что в годы его студенчества это был уже «старик
ветхий», славянские наречия не позволяли ему разворачивать
исторические идеи, но «скептицизм проглядывал и тут при каждом удобном случае». «Обыкновенно, – писал Соловьев, – читал
он медленно, однообразно, утомительно, но как скоро явится
возможность подвергнуть сомнению какой-нибудь памятник
письменности славян или какое-нибудь известие – старичок
вдруг оживится, и засверкают карие глаза под седыми бровями,
составлявшие единственную красоту у невзрачного старичка»24.
В том же духе о Каченовском высказался Ю.Ф. Самарин (воспоминание относится к 1837 г.): «[профессор] не был в состоянии
прочесть о чем бы то ни было лекции для слушателей своих; он
читал про себя, над развернутой книгой, горячо спорил с автором ее, бранил его, одобрял, улыбался ему; но о чем трактовала
книга, что нравилось или не нравилось профессору, все это для
нас оставалось тайной. Под конец дело дошло до того, что вместо пятидесяти человек, у него обыкновенно бывало на лекции
от десяти до пятнадцати, и те занимались своим делом»25. Биограф С.М. Соловьева – П.В. Безобразов – отмечал, что лекции
Каченовского, «известного историка-скептика, человека очень
честного и всеми уважаемого», не оказали значительного влияния на Соловьева из-за преклонного возраста профессора26. Отметим, что в это время возраст Каченовского был не столь уж и
преклонным – 64 года.
Пытаясь разобраться в истоках привлекательности для молодых людей «отрицательного учения исторического скептицизма», М.А. Максимович в 1840 г. писал, что «можно быть весьма
добросовестному, и от чистого сердца говорить вздор; можно
быть внутренне уверенному в своей справедливости и быть
24
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. Карт. 4. Ед. хр. 44. Л. 2об.
Гончаров И.А. Воспоминания. В университете // Московский университет в воспоминаниях современников… С. 158.
23
Герцен А.И. Былое и думы // Герцен А.И. Собр. соч.: В 8 т. М., 1975.
Т. IV. С. 121.
Соловьев С.М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других
// Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М., 1995. Кн. ХVIII. С. 559.
25
Цит. по.: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1892. Кн. 5.
С. 18–19.
26
Безобразов П.В. С.М. Соловьев: его жизнь и научно-литературная деятельность. Биографический очерк // Соловьев С.М. Соч.: В 18 кн. М., 2000.
Кн. XXIII. С. 353. Очерк впервые опубликован в Санкт-Петербурге в 1894 г. в
биографической библиотеке Ф. Павленкова в серии «Жизнь замечательных
людей».
150
151
21
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
весьма несправедливому к другим». Особенно часто это случается с молодым умом, ослепленным какой-нибудь исторической
системой, вне которой он не видит истины, в каждом предмете
усматривает не суть, «но воображает только свою собственную,
личную мысль и с полным самодовольством и самонадеянием
замышляет, посредством своих теоретически выспренных идей,
решить и рядить все». Если это увлечение добротной философской системой, то оно служит для развития мыслительных качеств. «Но если молодой ум обуяет какое-нибудь частное, одностороннее учение, например отрицательное учение исторического скептицизма, тогда он уже с нетерпимостью отвергает все,
что не подходит под его точку зрения, и с горделивым неуважением глядит на все, что не в духе его требований», – заключил
Максимович27. От основательного же критика требуется способность не замыкаться на собственной точке зрения, но понимать и
принимать другие идеи и мысли, не совпадающие с его системой. Для научной мысли 1840-х гг. вообще характерна точка
зрения, что «претензия и высшие взгляды», для которых нужно
«подниматься на ходули, не доводят до добра»28.
Позднее русские историки часто признавались в огромном
влиянии, оказанном на них Каченовским. Если К.Д. Кавелин
упоминал о влиянии историка косвенно, попутно, в связи с критическим разбором трудов М.П. Погодина, то, к примеру,
П.Г. Редкин в автобиографии прямо писал, что слушал лекции по
русской истории и статистике «у первого (по мнению Редкина)
критика отечественной истории Каченовского» и «более всех он
обязан лекциям по русской истории Каченовского, в отношении
не столько самого содержания, сколько ученых приемов»29.
Н.Н. Мурзакевич признавался позднее, что в 1825 г., по оконча-
нии курса, вторично поступил в университет, чтобы слушать
лекции «любимого Каченовского»30.
Несмотря на то, что Каченовский не опубликовал ни одного большого учебного пособия, кроме учебника греческого языка31, сегодня у нас есть возможность достаточно полно судить о
содержании лекций Каченовского по статистике, отечественной
истории, славистике по рукописным и опубликованным конспектам студентов32 и воспоминаниям современников. «Подслуша30
27
Цит. по: Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 5. С. 459–460.
Статья М.А. Максимовича опубликована в «Отечественных Записках». 1840.
Т. IX. № 4. С. 37–72.
28
Цит. по: Там же. С. 460. (Северная Пчела. 1840. № 125).
29
Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского
Московского университета. М., 1855. Ч. II. С. 380.
Записки Н.Н. Мурзакевича. С. 166–167.
Считая Лерберга и Эверса наиболее авторитетными историками, Каченовский в 1817 г. отмечал: «За четыре года перед сим я начал было писать
учебную книжку "Русской истории", которая должна была служить руководством для меня самого и для моих слушателей, с тем чтоб они могли поверять
предлагаемые истины в самых источниках. Сперва жестокая болезнь заставила
меня прекратить сие занятие; потом, обозревая предмет свой с разных сторон,
я находил план свой недостаточным; напоследок, прочитавши напечатанные в
прошлом году весьма важные касательно Российских древностей критические
изыскания ученого, проницательного, трудолюбивого Лерберга, которого преждевременную утрату никогда не перестанет оплакивать российская Клио, прочитавши глубокие исследования почтеннейшего Эверса, достойного профессора Дерптского университета, я принужденным нахожусь предпринять другие
меры. Несмотря на то, авторским самолюбием убеждаюсь несколько пробных
листков сообщить читателям "Вестника"». См.: Каченовский М.Т. Пробные
листки из Руководства к познанию истории и древностей Российского государства // Вестник Европы. 1817. № 3. С. 204.
32
Ф.А. Петров неправомерно указал, что к настоящему времени обнаружен
лишь один лекционный курс Каченовского («О народах, в России обитавших».
1828 г.). См.: Петров Ф.А. Российские университеты в первой половине XIX в.
Формирование системы университетского образования. М., 1998. Кн. 2. Ч. 1.
С. 261. Помимо этого курса, хранящегося в НИОР РГБ (Ф. 66. Карт. 3117) и
подробно охарактеризованного Г.В. Макаровой (См.: Макарова Г.В. М.Т. Каченовский и становление славяноведения в России // Историографические исследования по славяноведению и балканистике. М., 1984. С. 63–96), к сегодняшнему дню известны лекции Каченовского 1838 г. по «Истории славянских
языков и литератур» в записи И.Е. Бецкого, которые хранятся в ОР РНБ (Ф. 71.
№ 2. См. об этом: Досталь М.Ю. Лекции М.Т. Каченовского по истории южнославянских народов в Московском университете в 1838 году // Источниковедение балканского средневековья. Калинин, 1988. С. 108–118); лекции Каченовского по статистике, хранящиеся в РГАЛИ. Кроме того, в «Вестнике Европы» публиковались программы лекционных курсов Каченовского по статисти-
152
153
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ем» фрагмент лекции «великого скептика» в записи И. Беликова.
Эти выписки служат не только указанием на действительное отношение М.Т. Каченовского к «Слову о полку Игореве», но и являются интересным примером лекторской манеры и научного
стиля.
«Хощу... копие приломити... с вами.
Фраза рыцарская!! Rompre une lance avec и также pour
quelqu’un. Смотри словари. Странная встреча!
Чили – или. Но это есть такое польское словцо, которого
употребление невозможно приписывать тому времени. Каким
был польский язык до XIV столетия – никто не знает.
Велесов внуче. Из св. Власия, покровителя скотов, невежды
сделали небывалого бога волоса, иначе велеса; в таком же заблуждении был и наш автор, между тем как известно, что в Новгороде была Волосова улица (И.Г.Р. изд. 2. IV прим. 337, стр. 207).
Гражданин Волос, т. е. Влас, был убит на вече 1230 г. (Новг. лет.
стран. 115). Была и церковь во имя св. Власия, или Волоса.
Странно, что в Новг. находилась и улица Бояня (летоп. Новг.
177)! Автор частенько бредит именами лиц и урочищ северных!!
Буй Тур Всеволод. Тур – дикий баран гор Кавказских; оттуда: турий рог. (Прибавл. к Инвал. 1833, № 62, с. 493). Изобретатель песни Игор., в общем со всеми заблуждении, почитает тура
за вола.
Драгыя оксамиты. Оксамит (слово польское, но происхождения греческ.) – бархаты притом из шелку, ибо дорогыя оксамиты. Но в XII и XIII стол. шелк был веществом еще весьма редким даже между греками. Шелководством стали заниматься в
Венеции только с 1309 г., в Неаполе 1456; во Франции шелковые
фабрики появляются около 1470 года и проч. (Бека Всеобщ. истор. IV. 858).
Свычая и обычая. Слова, употребительные в польском
языке, в виде поговорки. <...> Это пахнет чем-то новым; ибо
польский язык XII и XIII столетий никому не известен.
Давеча – украдено из великороссийского просторечия новейшего; ибо в книгах его не находим.
Упоминаемые в песне ногаты суть принадлежность севера, а не юга.
Наконец, еще можно заметить, что некоторые необыкновенные формы глаголов заимствованы из Новгородской летописи; на странице 65 найдете: учагиеть, бяшеть. Весьма замечательны также выражения, найденные Карамзиным в одной рукописи и повторенные в «Слове о полку Игореве», а именно: сеяшется и ростяше усобицами; гыняше жизнь наша в князех, которыи веци сократишася человеком (См. И.Г.Р. Изд. 2. IV, примеч. 228, с. 144)»33.
Даже при беглом знакомстве с этим текстом становится
очевидным, что это не отрывочные записи, а целый фрагмент
лекции Каченовского, сохранивший в записи студента, даже некоторые стилистические особенности устной речи (к примеру,
фраза «наконец, еще можно заметить» не вполне органична в
письменном тексте, но вполне приемлема в устной речи). Мы
видим знакомство Каченовского в основном с опубликованными
источниками, постоянное их использование на лекции, владение
выводами современной ему исторической науки, как отечественной, так и иностранной.
Кроме того, на страницах «Вестника Европы» время от
времени публиковались фрагменты рабочих программ Каченовского по русской истории. По одной из таких программ видно,
что в 1817 г. взгляды профессора трудно назвать скептическими.
В разделе «Недостаточные известия о древнем Севере» он отмечал, что народы, подобно человеку, «имеют свое младенчество и
медленно достигают до зрелого возраста», «в продолжение многих веков они живут для настоящего только времени, не помня
прошедшего и не заботясь о будущем», «не умея записывать своих происшествий и не чувствуя никакого к тому побуждения,
они остаются неизвестными потомству дотоле, пока наконец о
бытии их не узнают просвещенные народы или пока сами они
33
ке, фрагменты программ по русской истории и другие материалы, которые
позволяют достаточно полно судить о содержании его лекционных занятий.
Беликов И. Некоторые исследования слова о полку Игореве // Ученые записки Московского университета. 1834. Часть пятая. № III. С. 457–458.
154
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
деяний своих не внесут в отечественные летописи». Вследствие
этих обстоятельств, «истинное начало ее (земли от Эльбы до
Урала – К.У.) относимо быть долженствует, – указывал Каченовский, – к девятому веку после Рождества Христова; ибо все показания древних писателей не содержат в себе таких достоверных и подробных известий, которые могли бы служить к составлению непрерывной истории о северных народах. Древние писали понаслышке»34. Русское государство, по его мнению, существовало уже в IX в. Непосредственное влияние Шлецера видно по
скрытой цитате из его «Нестора», где перечислены вслед за немецким историком шесть «настоящих» держав, возникших в IX
в., среди которых указана «Руссия».
Интересна сатира «О царе Горохе», сочиненная на некоторых профессоров Московского университета и журналистов, где
доброжелательно и очень остроумно пародируется лекционный
стиль Каченовского, идущего в общем списке первым (что свидетельствует о его безусловной популярности в студенческой
среде). Все персонажи рассуждают на «историко-философскохудожественный» вопрос: «Что такое Царь Горох? Где, когда и
точно ли был Царь Горох? Реальное и идеальное значение Царя
Гороха». Сравним два фрагмента.
ние зверка (белка, векша) может служить доказательством,
что монета сего рода была кожаная; то и французские бараны, львы (mоutons, lions),
вопреки очевидности, должно
принимать уже не за металлические монеты, а за овчины и
львиные кожи»35.
народное предание, но царь
Горох столь же достоверен,
как и царица Чечевица. Однако может быть и действительно был царь Горох, по крайней
мере, невозможно отвергать
совершенно. Когда он царствовал? Решить еще труд-нее –
горох давно известен. Где он
царствовал? Если царствовал,
то в Англии. Наш рубль есть
рупий Востока, деньга туда же
смотрит. Не однозначительно
ли слово горох с английским
«грог», «грок» (grog), или с
французским gros, или с немецким gross? В таком случае
царь Горох принадлежит к
35
Каченовский М.Т. Пробные листки из Руководства к познанию истории и
древностей Российского государства // Вестник Европы. 1817. № 3. С. 205–206.
Каченовский М.Т. Два рассуждения: о кожаных деньгах и о Русской
Правде. М., 1849. С. 48–49. (3-я ред.); Каченовский М.Т. О кожаных деньгах.
Профессора Каченовского // Ученые записки Московского университета. 1835.
Ч. 8. Апрель. № X. С. 3–4. (2-я ред.); Каченовский М.Т. О бельих лобках и
куньих мордках // ВЕ. 1828. № 13. Июль. С. 22. (1-я ред.). (О делении основных сочинений М.Т. Каченовского на редакции см. в третьей главе).
36
[Закревский А.Д.] Подарок ученым на 1834 год. О царе Горохе; когда
царствовал государь царь Горох, где он царствовал, и как царь Горох перешел,
в преданиях народов, до отдаленного потомства // Русская Старина. 1878. № 6.
С. 354. Эта сатира на ученых и журналистов (помимо Каченовского, здесь
«присутствуют» Ф. Булгарин, О. Сенковский, М. Павлов, Н. Надеждин,
П. Вяземский, Н. Полевой, М. Погодин) иногда приписывается К.Н. Лебедеву,
товарищу Закревского по университету (см.: Русская Старина. 1887. № 4.
С. 133), или К.С. Аксакову (в «Записках» Н.Н. Мурзакевича: Русская Старина.
1887. № 4. С. 133). Но, как считает Ю.Н. Емельянов, это маловероятно, поскольку Лебедев был студентом университета лишь до 1832 г. и затем был
сослан в Пензу за участие в революционном кружке, а брошюра «О царе Горохе» вышла в 1834 г. Кроме того, И.А. Гончаров в своих воспоминаниях называет автора брошюры, где «изображались в карикатуре некоторые профессора
университета» – «некто студент З.». См.: Московский университет в воспоминаниях современников. М., 1989. С. 632–633, 165–166.
156
157
«О кожаных деньгах»
«Сперва о лобках. Сказано и
доказано, что белые, белки,
бель, векоши, веверицы были
не что иное, как аspri,
asperioli, аlbi, blancs, Witten
oder Weisspfennige, акче, bieli,
bielki и проч., т. е. – белые монеты серебряные, именно хорошей пробы: уже мы видели
достаточные
свидетельства
писателей. Если одно назва-
«О царе Горохе»
«Царь Горох не то, что Дагобер (du temps du roi Dagobert)
французов. Горох не существует ни в фактах, ни в комментариях, ни в святцах. Царь
Горох есть порождение грубой
фантазии, которая не поэтизировала действительные события, но искажала оные. Отсюда: куны, гривны, смерд и
проч. Как ни сильно говорит
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поздним временам: ибо ни
Сарторий, ни Раумер не упоминают о гроге (grog) в своих
творениях о Средних веках. –
Вот что мог сказать я»36.
Сравнительно-исторический метод, широко применяемый
историком, схвачен пародистом очень точно. В сатире можно
увидеть нелогичность выводов, не вытекающих из предшествующего рассуждения, которые делает лектор; крайности его
«теоретического увлечения»; идею «баснословного периода»
русской истории; сомнения в подлинности договоров Руси с Византией Х в., Русской Правды и ПВЛ – полный набор идей
«скептической школы». Скептицизм Каченовского к этому времени становится общеизвестным. Сам историк хорошо знал эту
сатиру и по отзыву Н.Н. Мурзакевича не только не обижался на
ее авторов, но, наоборот, рассказывал всем знакомым об остроумии студентов37.
О лекциях по статистике можно судить по конспекту одного из студентов – П.А. Попова, хранящихся ныне в РГАЛИ38.
Общее определение статистики лектор давал следующим образом: «Статистика (от status – общее название всякого государства) заключает в себе систему сведений о состоянии государств в
одно известное время». Очень важным и интересным для более
полного представления скептических построений является опре37
деление государства по Каченовскому: «Предмет статистики суть
Государства. Государство есть общество людей, живущих на известном пространстве земли и управляемых одною законною
властию для сохранения внутренней и внешней безопасности и
для достижения общего благосостояния»39.
Русскую статистику, по мнению Каченовского, «должно
начинать с Петра Великого, ибо тогда только началось ученое
собирание и обработывание материалов. <...> Хотя и собираемы
были сперва некоторые сведения, как то в Книге Большему Чертежу, написанной при царях Мих.[аиле] Фед.[оровиче] и
Алекс.[ее] Михайл.[овиче]»40.
Источники статистики – это показания «из первых рук»:
«Источники суть вернейшие показания, доходящие до статистики из первых рук, таковы суть: разные постановления и учрежден.[ия] правительства, штаты, посылаемые от Губернаторов ведомости о состоянии земледелия, мануф.[актур] и пр. в их Губерниях, отчасти Министерств и проч. Пособия суть уже соображения, результаты, выводимые из существа материалов, каковы, напр., Записки (Memoires) Академии и т. д. Пособиями облегчается труд статистика, предметы, посредством их, представляются ему в новом свете. Систематич[еские] Учебные книги –
это уже полные описания Государства, таковы появившиеся в
царствование Александра I книги Зябловского, хотя порядок его
не совсем хорош; Арсеньева, у которого слишком много политич.[еских] рассуждений, совсем неприличествующих Статистику; и Гейма».
Записки Н.Н. Мурзакевича. С. 131, 132. Запись относится примерно к
1835 г. Тот же мемуарист вспоминал: «По приезде в Москву я прежде всего
явился к М.Т. Каченовскому, из профессоров мною более любимому. В дальней части города, в деревянном домике, по обычаю московскому, с мезонином
(чердаком), уединенно жил один из лучших университетских профессоров» //
Там же.
38
РГАЛИ. Ф. 2591. Попов П.А. М.Т. Каченовский. «Лекции по статистике».
Конспекты. Рукопись. 10 сент.–окт. 1827 г. Оп. 1. Ед. хр. 181. Л. 1–21об. Авторский заголовок выглядит так: «Статистические Лекции Г-на К... От 10-го
сентября 1827 года до». (Л. 1.) На Л. 11 заголовок повторяется с более четким
указанием имени профессора: «Статистическия Лекции Г-на Каченовск. 1827.
Окт.»). Архивное название дела: «Попов П.А. М.Т. Каченовский. "Лекции по
статистике". Конспекты. Рукопись. 10 сент.–окт. 1827 г. 21 л.».
РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 181. Л. 2. Интересно, что позднее один из
учеников Каченовского – В. Шеншин, задавшись вопросом «что такое государство» предложил весьма схожий вариант ответа: «Благоустроенное общество людей, занимающих определенное пространство земли; общество с положительными правилами отношений власти и подвластных, одного сословия к
другим; общество, коего соединенные силы направлены к одной общей цели –
народному благосостоянию; общество образованное, гражданственное, просвещенное». См.: Шеншин В. О пользе изучения отечественной истории в связи со всеобщею // Телескоп. 1834. Ч. 20. № 12. С. 207–208.
40
РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 181. Л. 3.
158
159
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Каченовский выделял три раздела статистики: «1-я [часть]
содержать будет Описание Земли, 2-я жителей (по их происхождению) и 3-я Правительства. Сия последняя часть разделена будет на два отделения, из коих в первом покажем мы состав Правительства, а во втором Управление (administration)»41.
В учебной программе по статистике, опубликованной чуть
раньше в «Вестнике Европы», Каченовский выделял примерно
такие же разделы: введение; описание земли (география, естественное состояние России, естественные произведения); описание
обитателей (разделение на племена, народонаселение, народное
богатство, народное просвещение); описание правительства (состав правительства и отношения к нему управляемых, государственное управление)42.
В письме В.М. Перевощикову от 2-го января 1822 г. Каченовский указал не только на свой непосредственный интерес к
статистике как учебному предмету, но и на внешние побудительные мотивы, заставившие его заняться новым предметом, – это
реорганизация кафедры. «Изволите осведомляться об Эпохах
Российской истории. Прежде было у меня на уме приняться за
труд сей по охоте; теперь его от меня требует должность: ибо
после смерти И.А. Гейма кафедра его (Росс[ийской] Истор[ии],
стат[истики] и Геогр[афии]) поручена мне, а моя соединена с кафедрою Славянского Языка. <...> Вступив в новую должность
около половины Ноября, я почел за нужное показать слушателям
своим Россию в ея нынешнем состоянии, а потом уже говорить о
том, чем была она прежде. И так прохожу статистику. Жаль, что
не буду в состоянии распространяться о любимом предмете почтеннаго предместника вашего, я [веду] речь о Грузии, Мингрелии, Карталинии, Кахетии, Гурии и о присоединенных к России
ханствах по Гулистанскому трактату!!!»43
Нельзя забывать и о том, что историк стоял у истоков российского славяноведения. Именно при его непосредственном
участии была создана кафедра для изучения славянских народов
и литератур в Московском университете. Посетив одну из лекций историка по славистике в октябре 1839 г., И.И. Срезневский
отметил, что «Каченовский читает сухо, несвязно, но дельно».
Проведя вечер в гостях у профессора в разговорах «о Македонии, славянщине», молодой ученый признавался: «Добрый, умный старик и истинный ученый. И как он внимателен ко мне»44.
Однако, как отмечал А.Н. Пыпин, Каченовский, останавливаясь в
своих лекциях «на самых различных подробностях славяноведения, от древнейших эпох славянской старины до новейших событий, литературы, современных народных обычаев», всего этого касался очень отрывочно, эпизодически, насколько находил об
этом сведений в своих источниках, которые были еще скудны45.
А.Н. Панин так отозвался о Каченовском-лекторе: «учен,
но усыпителен»46. В некрологе «Литературной Газеты», подписанном криптонимом «Ф.К.», отмечалось, что «многочисленные
слушатели уважали М.Т. Каченовского за многосторонние его
сведения и оригинальный взгляд на историю, хотя недостатки в
выражении и способе изложения много мешали его преподаванию». И далее: «Если Каченовский не имел блестящих природных дарований, то все превозмог своим трудолюбием и усидчи-
44
Там же. Л. 5–5об.
Каченовский М.Т. План статистического описания Российской империи //
ВЕ. 1826. № 6. С. 94–98.
43
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 15–15об.
Путевые письма Измаила Ивановича Срезневского из славянских земель,
1839–1842. СПб., 1895. С. 13.
45
Пыпин А.Н. Русское славяноведение в XIX столетии // Вестник Европы.
1889. Т. 4. Кн. 8. С. 689. О содержании лекций Каченовского по славистике
см.: Билунов Б.Н. Из истории славяноведения в Московском университете
(1811–1835) // Из истории университетского славяноведения в СССР. М., 1983;
Венедиктов Г.К. К начальной истории славистической кафедры в Московском
университете // Советское славяноведение. 1983. № 1; Лаптева Л.П. Славяноведение в Московском университете в XIX – начале ХХ вв. М., 1997; Досталь М.Ю. Лекции М.Т. Каченовского по истории южнославянских народов в
Московском университете в 1838 г. // Источниковедение балканского средневековья. Калинин, 1988 и др.
46
Памятная записка о профессорах Московского университета помощника
попечителя Московского учебного округа графа А.Н. Панина // Русская Старина. 1880. Т. XXVIII. С. 780.
160
161
41
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
востью. Кроме кафедры и ректорской должности Каченовский до
самой кончины был цензором!»47
Как заметил Леонард Кригер по поводу профессиональной
исторической науки в Германии, которая входила в резонанс с
методами Ранке, в среде самостоятельных историков, которые
могли создать и распространить новую запоминаемую парадигму через свои работы, появились институциональные инновации, такие, как семинары48. Каченовский таким же образом подходил с помощью своего метода к созданию собственной школы.
Административные поручения Каченовский выполнял ответственно и чрезмерно щепетильно, к людям относился осторожно. Впервые официальное упоминание о Каченовском как
ректоре находим в формулярных списках 1838 г.49 Ректором Каченовский стал во многом благодаря «Философическим письмам» П.Я. Чаадаева. О сути дела узнаем из докладной записки
министра народного просвещения С.С. Уварова императору Николаю I «О назначении Проректора в Московский Университет»,
написанной 20-го октября 1836 г. и хранящейся сегодня в ОПИ
ГИМ.
«Из предыдущей всеподданейшей докладной записки Ваше Императорское Величество изволите усмотреть, что Главное
Управление Цензуры, по уважению обстоятельств, изложенных в
оной записке, вменяет себе в обязанность ходатайствовать о прекращении с 1-го Генваря наступающего года журнала Телескоп и
об удалении от должности Цензора Болдырева. Независимо от
сего, считаю я прямым долгом по званию Министра Народного
Просвещения представить Вашему Величеству, что Болдырев,
пропустивший к напечатанию как Цензор статью Философическия письма, подлежит еще как Ректор Московского Университета ответственности не менее положительной и важной; что если
47
Литературная Газета. 1842. № 19. С. 395. С.Д. Полторацкий, помещая
этот некролог в свои биобиблиографические заметки о Каченовском, расшифровывает имя автора – Федор Кони. См.: НИОР РГБ. Ф. 233. Карт. 29. Ед. хр. 23.
Л. 8.
48
Krieger L. Ranke: The Meaning of History. Chicago, 1977. P. 2–4.
49
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 486. Д. 220.
162
и допустить, что он вышесказанную статью пропустил просто от
недосмотрительности, то сей недостаток прозорливости и соображения должен оказываться весьма ощутительно при наблюдении за юношеством, стекающимся в Московский Университет;
почему я с своей стороны нахожу, что Болдырева следует уволить от звания Ректора, оставляя его Профессором Восточных
языков, и на сей конец впредь до избрания Ректора, на основании Высочайше утвержденного Устава Российских Университетов, назначить Проректора. Таковое заключение имею счастие
повергнуть на благоусмотрение Вашего Императорского Величества. Сергей Уваров»50.
Поскольку на место проштрафившегося ректора А.В. Болдырева был избран и утвержден именно Каченовский, то можно
сделать вывод, что он для властей представлялся вполне добропорядочным. Однако экстраординарные обстоятельства вступления Каченовского в высшую должность в университете объясняют необычайную осторожность, даже робость (судя по воспоминаниям С.М. Соловьева) в его деятельности в кресле ректора.
На протяжении всех лет ректорства перед ним стояла грозная
тень сурового министра, не пожалевшего Болдырева, пострадавшего в сущности из-за своей неосторожности, и Каченовский
предпочитал перестраховываться и не слишком «высовываться»,
чтобы не сделать ошибок, которые могли бы способствовать повторению печальной судьбы предшественника.
В «Журнале Совета» Московского университета за 1840 г.
находим сведения об одной из последних ступеней в карьере Каченовского: «От 26 сего февраля за № 708-м об утверждении Государем Императором Заслуженного Профессора и Ректора Московского Университета Статского Советника Каченовского в звании ректора снова на четыре года. Приказали: отметить о сем в
формулярном списке Заслуженного Профессора Каченовского и
уведомить Правление, Г. Инспектора Студентов». В графе «Когда
исполнено» указано: «5-е марта; № 147-а, № 148»51. Действительно, завершающие аккорды служебной карьеры находим в
50
51
ОПИ ГИМ. Ф. 17. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 11–11об., 12.
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 28. Л. 47.
163
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
формулярных списках 1840 г.: «Высочайше утвержден вновь
Ректором университета на четыре года». «Всемилостивейше пожалован в Действительные Статские Советники»52, 1841 г.: академик по отделению русского языка и словесности. «Журналы
Совета» Московского университета сохранили многочисленные
следы деятельности Каченовского-ректора53.
Не занимая официальных административных должностей,
Каченовский проявлял заботу об окружающих. В письме от 1-го
октября 1818 г. он просил некоего Владимира Сергеевича: «Не
хотите ли выписать к себе из Симбирска Александра Карловича
Маздорфа? Он человек умной, хорошо пишет и от нужды готов
идти в службу. Вы бы сделали прекрасное дело, если б помогли
ему. Он – губернский Секретарь. Адресуйтесь к нему, если не с
приглашением служить, то, по крайней мере, с человеколюбивою
помощию. Я уже переслал к нему рублей с 150 от себя и братии.
Пожертвуйте и вы, почтеннейший, добрый Владимир Сергеевич,
хоть полсотенки! Известно ли вам, что значит быть в нужде?»54
Но, занимая высокие посты, Каченовский часто отдавал предпочтение делам, а не людям. В РГАЛИ хранится «Постановление
Правления [Московского университета] об отпечатке в типографии университета форм послужных списков» 1835 г.55. Декан
Каченовский, судя по этому документу, вникал в самые незначительные детали этого технического вопроса.
Кадровая политика Каченовского-ректора была достаточно
осторожной. В письме от 1-го мая 1838 г. своему давнему приятелю В.М. Перевощикову, видимо, в ответ на просьбу, он писал:
«Ничего, совсем ничего не могу я сделать в пользу рекомендуемого вами Г. Нормана. Лекторов (немецких) у нас при Университете два, вместо одного, положенного по штату. Гимназии все
находятся в непосредственном заведывании Попечителя, который, не разделяя ни с кем своей власти, сам определяет и увольняет учителей. Остается одно: надобно, чтобы Г. Норман поис-
кал непосредственно у Попечителя нашего лично или письменно»56. Помимо собственно позиции Каченовского как руководителя высокого ранга, здесь видим разведение функционала ректора и попечителя (на примере гимназий) и возникавшие в этой
связи особенности отношений.
По переписке трудно судить о действительном отношении
М.Т. Каченовского к своим научным противникам – она слишком
скудна и носит официальный характер. «Для составления к торжественному акту Краткой Истории Московского Университета
за 1836/37 и истекающий 1837/38 академические годы, – писал
ректор М.П. Погодину в апреле 1838 г., – покорнейше прошу Вас
доставить мне к 5-му числу будущаго Маия краткое сведение о
состоянии и действиях Императорского общества Истории и
Древностей Российских, в течение означенного времени»57. Подобными этикетными формулами наполнены все письма. Но Каченовский не препятствовал командировкам того же Погодина, в
том числе за границу. Журнал Совета Московского университета
фиксирует заседание 17-го января 1840 г. (в отсутствие Погодина): «От 4-го сего генваря за № 26 о командировании по требованию Г. Министра Народного просвещения ординарного профессора Погодина в С.-Петербург, для объяснения по отчету о
путешествии его за границею, и выдаче ... следующих по сему
случаю денег Его Превосходительство сделал отношение в Московскую казенную палату. Приказали: принять к сведению то”58.
Совет «принял к сведению» и «приказал» отметить в формулярном списке Погодина «Всемилостивейшее Пожалование Ординарному Профессору сего Университета Погодину за ревностную и долговременную службу 2 т. рубл. серебром из Государственного Казначейства»59.
Поэтому слишком насмешливая оценка С.М. Соловьева,
данная ректору, представляется необъективной. «Скептицизм
научный, – отмечал Соловьев, – отражался, впрочем, в жизни
52
56
53
57
Там же. Оп. 486. Д. 231. Л. 10об.–11.
См., например: Там же. Оп. 249. Д. 28. Л. 1.
54
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Ед. хр. 4. Л. 1–1об.
55
Там же. Ед. хр. 5.
164
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 18.
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. Карт. 15. Ед. хр. 9. Л. 1.
58
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 28. Л. 2об.–3.
59
Там же. Л. 63–63об.
165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Каченовского мнительностью, крайней осторожностью, чрезмерным страхом пред ответственностью: так, например, он никогда не брал на дом книги из университетской библиотеки, боясь, чтоб они как-нибудь непредвиденным образом не пропали у
него; каждое дело, каждая бумага по управлению встречали с его
стороны возражения: «Да как же это так, да зачем же это так?»60
Можно отметить такое качество Каченовского-ректора, как
аккуратность в выполнении распоряжений вышестоящего начальства. В «Журнале Совета» Московского университета за 1840 г.
7-го февраля отмечено рассмотрение «предложения Г. Помощника Попечителя от 16 минувшего Генваря 1 за № 142 коим уведомляет, что Государь Император по поводу замеченного разнообразия отметок о православном исповедании чиновников, которые в их послужных списках именуются в одних Православным,
в других грекороссийским, в некоторых грековосточным, признав нужным прекратить таковое разнообразие. Высочайше повелеть соизволил, чтобы во всех послужных списках лица Православного исповедания, оно было называемо Православным,
как таким именем, которое достаточно может заменить собою
все прочие вышеисчисленные названия. Приказали: принять к
сведению»61. Изменения в формуляры были внесены. Формулярные списки за 1842 г. (ректором в это время был уже А.А. Альфонский, но, судя по предыдущему делу, подготовлены сведения
были еще при жизни Каченовского) свидетельствуют о точном
выполнении указаний императора, о приведении записей о вероисповедовании преподавателей к единообразию.
Запись о Погодине приняла следующий вид: «Колежский
Советник Михаил Петров сын Погодин Ординарный профессор
преподаватель Российской истории 42-х лет, вероисповедания
православного». А в запись о семейном положении была внесена
информация о вероисповедании детей: «Женат, имеет сыновей
Димитрия и Ивана 1-го года и дочь Александру 5-ти лет которые
находятся при нем, вероисповедания православного»62. В том же
деле видны другие следы четкого выполнения ректором Каченовским указаний вышестоящего начальства: «За № 185, коим
уведомляет, что Государь Император, в 16-й день декабря 1839 г.
Высочайше повелеть соизволил, чтобы во всех Университетах и
Гимназиях от принадлежащих к иноверному исповеданию (лицах) Учителей и Наставников, при выдаче им свидетельств на
право обучения, отбираемы были подписи в том, что они если им
случиться обучать детей Православного исповедания, не будут
внушать им правил, противных учению Православной Восточной Церкви, под опасением в противном случае предания их суду как совратителей. То же наблюдать и в отношении к учительницам и наставникам. Приказали принять к должному исполнению»63. Интересно, что в течение нескольких лет ректорства Каченовского изменился даже характер делопроизводственной документации: из названий дел исчезли сокращения, аббревиатуры
и т. п. Заседания Совета проводились регулярно, один раз в месяц; очень аккуратно и четко фиксировались все вопросы и решения64.
Но в оценке Соловьевым ректора одно качество подмечено
точно. Это – осторожность. К примеру, 23-го января 1840 г. в ответ на просьбу кандидата Грановского держать экзамен на высшую ученую степень, минуя магистерскую, Совет сослался на
представление министра народного просвещения, который «ответствовал, что он не может согласиться на допущение к испытанию прямо на степень Доктора Кандидата Грановского, ибо по
статье § 5-го, Высочайше утвержденного 28-го Апреля 1837 г.
Положения об испытаниях на ученую степень, которое относится и до Грановского, ищущие таковых степеней подвергаются
испытанию по порядку, в каком следует одна степень за другою,
62
60
Соловьев С.М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других.
С. 559.
61
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 28. Л. 21–21об.
Там же. Оп. 486. Д. 241. Л. 70об., 71.
ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 28. Л. 22.
64
См., к примеру: ЦГИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 28. Л. 1–161об. Здесь же –
автографы «М. Каченовский», «Иван Давыдов», «Никита Крылов», «Христофор Бунге», «Димитрий Крюков», «Петр Редкин» и др. Л. 20, 44об., 60, 95,
117об., 152, 160, 161.
166
167
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отступить же от сего правила он не считает себя в праве». Однако, 25-го мая того же года ректор принял решение «об увольнении преподавателя Кандидата Грановского в отпуск сверх вакационного времени на 28 дней в Орловскую Губернию» в пользу
Грановского65.
Интересно, что лишь в 1826 г. в обращении к подписчикам
«Вестника Европы» М.Т. Каченовский впервые назвал себя историком, мотивировав это родом своих занятий в университете.
Хотя он уже пять лет числился в «русской истории и статистике», только теперь он сказал читателям, что журнал впредь будет
содержать преимущественно исторические статьи. Если ранее он
был просто профессор, теперь он стал называть себя «профессором истории, статистики и географии государства Российского».
Заявление Каченовского было сделано после декабрьского
восстания 1825 г., при этом он никогда не ссылался в статьях или
переписке на восстание декабристов. Но фактически он как бы
провозглашал самостоятельность в профессиональной сфере,
что шло вразрез с патерналистской идеологией Николая I. Одновременно начали публиковаться статьи М.Т. Каченовского, нарушающие привычные описания древней истории России. Возможно, именно это позволило многим исследователям говорить
о политической оппозиционности М.Т. Каченовского, но он сам
не уставал заявлять о своей лояльности властям, отстаивая лишь
право на научное сомнение даже по поводу, казалось бы, незыблемых, основополагающих фактов русской истории. Декабрьское восстание и его последствия могли заставить его подчеркнуть свою позицию гражданского служащего в университете, но,
как отмечал Allison Katsev, «четкое определение квалифицированности и состоятельности Каченовского как историка было
сформировано в жарких схватках за ограничение критики – литературной и исторической, но не политической», «критичность
Каченовского не выходила за границы лояльного служащего»66.
65
Право историка заниматься наукой вытекало как из его профессиональной квалификации, так и из его служебного положения в
университете. Но поддержка государства была необходимым
злом, отражающим российские политические реалии.
*****
Что можно сказать о личности М.Т. Каченовского? Особое
значение для ответа на этот вопрос имеет серия его писем 1810 г.
к жене, Амалии Христиановне, из Петербурга в Москву, хранящихся в РГАЛИ и НИОР РГБ. В начале 1810 г. в Петербург переехал А.К. Разумовский и стал министром народного просвещения. Вместе со своим покровителем оказался в Петербурге и Каченовский. Его петербургский адрес совпадал с адресом Разумовского: «На Фонтанке между Чернышева и Аничкова мосту в
доме Косцовой в квартире графа Алексея Кирилловича Разумовского»67.
Особое место в письмах занимают домашние животные –
пес Зефирка и кот, к которым Каченовский проявлял удивительное внимание и заботу. В первом же письме жене он писал:
«Кстати о Зефирке. Очень жалею, что не взял его с собою. Он
доехал бы благополучно, и здесь было бы ему хорошо, гораздо
лучше нежели мне». В следующем письме 4-го апреля 1810 г.
читаем: «Поздравляю тебя на новосельи! Жаль, что у кровати
отломилась ножка, и что фортепиано испорчено; но так тому и
быть! Приехавши в Москву, высеку Зефирку за его недосмотрение, а между тем ты приказывай Семену беречь его и наблюдай
за его поведением; также постарайся, чтоб он не позабыл служить на задних лапках и хватать куски говядины по азбуке». Видимо, сам Михаил Трофимович на досуге занимался дрессировкой. В следующих письмах он тревожится: «Ты не уведомила
меня ... каково поживает Зефирка с котом» (10-е апреля 1810 г.);
«Опасаюсь, не пропал ли у тебя Зефирка; ибо ты ничего о нем не
пишешь» (19-е апреля 1810 г.); «Утешай Зефирку в его тепереш-
Там же. Л. 23–23об., 119об.
Katsev Allison Y. In the Forge of Criticism: M.T. Kachenovskii and Professional Autonomy in Pre-Reform Russia // Historiography of Imperial Russia: The
Profession and Writing of History in a Maltinational State. Armonc, N.Y.; L., 1999.
P. 61.
67
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.
168
169
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нем горе. Думаю, он умирает с тоски по своем господине, наставнике и благодетеле. Скажи и коту, чтоб он не печалился» (13-е
августа 1810 г., Калуга). Любовь к животным отмечали и окружающие. Чуть ли не в первый день пребывания в Петербурге
«писарь Данило достал где-то маленькую собачку» и Каченовский пишет: «Я играю с нею и кормлю ее, и она меня полюбила». Но уже в следующем письме 4-го апреля 1810 г. Каченовский отмечал с сожалением: «Собачка, о которой я писал к тебе,
не знаю куда делась»68.
Еще один герой этой серии писем – это Санкт-Петербург –
«город прекрасный!» «Сказать правду, – писал Каченовский 4-го
апреля, – есть на что посмотреть в Петербурге. Привольное и
красивое расположение города, великолепные здания, различные
памятники и многие другие вещи удобны возбудить удивление
во всяком человеке». В письме от 10-го апреля он удивлялся:
«Здесь теперь настала теплая погода; по улицам начали ездить на
дрожках; однако ж Нева еще не прошла, и по льду ездят». Но
уже в письме от 4-го апреля отмечалась «здешняя дороговизна»:
«Один знакомой, прогуливаясь со мною по городу, сегодня завел
меня завтракать в трактир "Лондон". Там выпили мы по рюмке
водки и бутылку полпива, да съели кусочек сыру и по куску говядины бифшток, и за это заплатили четыре рубля!» (Меню командировочного начала XIX в.). Другой негативный момент –
плохие климат и невская вода. Как следствие – «Великолепный
Петербург с всеми своими редкостями так наскучил мне, что я
почту счастливейшею в жизни моей ту минуту, когда из него выеду»69.
Это настроение присутствует постоянно. Уже в первом
письме Каченовский отмечал: «Видел двух старых своих знакомых; и ко мне уже некоторые приходили поручать себя в мою милость и искать знакомства. Простенькие! Они думают, что я приехал сюда играть важную ролю! А того не знают, что я рад бы вырваться как можно скорее». В другом письме (04.04.1810 г.) читаем: «Когда вырвусь на свою волю? Когда заживу на свободе?
68
69
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 2об., 3об., 5, 6об., 9об., 12об.
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 2об., 4об.–5, 6, 6об.–7, 8–8об.
170
Ах, если бы поскорее!». Письмо 10.04.1810 г.: «Граф еще не
вступил в новую свою должность, и со мною не начинают говорить о моем деле. Не нужно сказывать тебе, что при первом случае стану домогаться возвращения в Москву. У меня одна мысль,
одно желание увидеться с тобою, как можно скорее и жить в покое. Все прочее вздор». Письмо 29.04.1810 г.: «Вчера писал я записку к графу, и просил его отпустить меня в Москву. Ответа не
имею. Предвижу, что много мне тут будет досады, пока вырвусь»70.
И это не минутное настроение. Семейные обстоятельства
(беременность и роды жены) складывались таким образом, что
Каченовский рвался вернуться в Москву. Семья для него значила
гораздо больше, чем служебная карьера. Через все письма к жене
красной нитью проходит трогательная забота и нежность. «Переехала ли ты, – спрашивал он жену в письме 31-го марта
1810 г., – на новую квартиру? Скоро ли родишь малютку? Убедительно прошу тебя, ради самого Бога, роди как можно легче и
поскорее выздоравливай. Да не забудь тотчас уведомить меня, за
кого нам пить здесь шампанское, за Георгия или за Анну?» Видимо, имя ребенку было выбрано заранее. Письма Каченовский
писал не на простой, а на голландской бумаге и в каждом находил нежные и добрые слова для жены: «Целую тебя тысячу сто
пятьдесят один раз. Пиши ко мне поскорее, и уведомь что там у
вас делается. С истинным почтением и непременною любовию
остаюсь навеки твоим верным другом» (31.03.1810 г.); «Не тоскуй и не скучай, добрая моя Амалия; помни только, что я день и
ночь о том думаю, как бы поскорее прижать тебя к моему сердцу» (04.04.1810 г.).
Впрочем, не забывал Каченовский и прозаических моментов: «В письме твоем нашел я довольно ошибок против правописания. Я не имел времени поучить тебя; но ты сама старайся писать правильно, и читая книги замечай, как слова ставятся.
Впрочем, сердечный друг мой, ошибайся себе сколько хочешь,
только пиши ко мне почаще, и уведомляй меня о своем здоровье. –
Также в письмах не забывай упоминать сколько у тебя остается
70
Там же. Л. 2об., 4об., 6–6об., 10.
171
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
денег, дабы я мог знать о состоянии казны твоей». «Я возвращусь к тебе верным, постоянным, нежно любящим тебя мужем.
Дай только Бог скорее вырваться отсюда» (10.04.1810 г.). В одном из писем (19.04.1810 г.) Каченовский, отговаривая жену от
поездки к подруге, проговорился о своих принципах, не принимающих аристократическую спесь: «Но ехать к ней тебе все таки
неприлично, моя добрая Амалия. Кто уверит меня, что в том доме обойдутся с тобою без унизительного высокомерия, и что не
окажут тебе покровительства, которое для меня всего несноснее
и в котором мы до сих пор, слава Богу, никакой нужды не имеем?
Притом же, хорошо ли тебе ездить в тот дом, в котором мне быть
никогда не достанется?»
В письме 29-го апреля 1810 г. Каченовский сообщил жене
радостную новость: «Кумом у тебя будет Жуковский. Он уже
уведомлен от меня. Я здоров; но тоска сокрушает меня от нетерпеливости с тобою видеться. Не беспокойся, моя душа! Ты у меня единственная утеха в жизни. Одно только у меня теперь в голове: как бы скорее распутаться с графом. Впрочем, я здесь ничем не занят и ничто меня здесь не задерживает, кроме известной его медленности и нерешительности». В каждом письме Каченовский кланяется и свидетельствует «усерднейшее почтение»
родителям жены и даже просит ректора И.А. Гейма и И.А. Двигубского о содействии отцу жены устроиться на должность
штаб-медика в Московском университете71.
В одном из петербургских писем жене от 6-го мая 1810 г.,
хранящимся не в РГАЛИ, а в НИОР РГБ, адресант сообщил, что
послал по почте супруге соломенную шляпку и что через неделю
должен выехать из Петербурга, Разумовский его наконец-то отпустил: «Вчера посылал я посмотреть продажных повозок. Запрашивают по сту рублей и более. Бедной мой карман! Пришлось тебе разоряться по милости Его Сиятельства! Просить у
Графа я ничего не намерен. За величайшее благодеяние сочту и
то, что не помешает мне благополучно отсюда убраться». И далее с юмором спрашивал: «Здоров ли твой малютка? Ведь ты, я
думаю, уже родила. Мне кажется, что вы оба прыгаете. Я написал бы к нему письмецо, и приказал бы хорошенько смотреть за
своею маменькою, если б знал как адресоваться к нему должно»72. В письме из Калуги 13-го августа 1810 г. вполне проявляется незаурядное чувство юмора Каченовского: «Прежде четверга никак не можно будет выехать отсюда; да и то не знаю; как бы
не прожить до воскресенья, то есть еще неделю. Ежели муженек
твой в самом деле так долго здесь замешкает; то я не отвечаю
тебе за его верность. Боюсь, как бы он не женился здесь на толстой и богатой купчихе. Прошу поклониться общему нашему
благоприятелю Георгию Михайловичу господину Каченовскому.
Поцелуй его за меня, и пожелай ему такого носа, которой был бы
удобнее для ношения очков»73.
Возможно, оставшись в столице при министре, Каченовский мог бы быстро сделать карьеру, но он предпочел шуму столичной жизни тихую семейную жизнь и кабинетные ученые занятия. Этого выбора не могли понять люди, толпившиеся вокруг
вельможи-министра и наперерыв ловившие его внимание. Вот
что писал Михаил Трофимович своей жене в письме от 8-го апреля 1810 г.: «Я кажусь весьма неприятен многим людям, которые боятся, чтобы мне не досталось место при министре»74.
Н.Н. Мурзакевич в своих записках рисует портрет двух Каченовских: одного на службе – сухого, сурового, недоверчивого профессора; другого дома – простодушного, наивного, остроумного,
начитанного «без педантизма» семьянина75.
Однако в 1811 г. в письме Н.Ф. Грамматину (13-го апреля)
Каченовский развел даже службу и «ученую жизнь», считая их
несовместимыми. И здесь же вполне проявил свой практицизм,
заметив, что нельзя часто беспокоить публику напоминаниями о
бедных, печатая в журнале объявления о сборе средств. «Боюсь, –
72
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 2об.–3, 3об., 4, 5об., 6об.–7, 7об., 8об.–9,
10об., 11.
НИОР РГБ. Ф. 93. Разд. II. Карт. 5. Ед. хр. 58. Л. 2об.–3.
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Д. 3. Л. 12–12об.
74
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим
трудам Соловьева, Погодина, Давыдова, Кавелина и личным воспоминаниям.
[М., 1892]. С. 7. Об этом письме упоминает в своем биографическом очерке
лишь В.М. Каченовский, ни в РГАЛИ, ни в РГБ нами оно не обнаружено.
75
Записки Н.Н. Мурзакевича. С. 132.
172
173
71
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
писал Каченовский, – чтобы сострадание не охладело. Легко может статься, что читатели наконец устанут давать деньги». В
письме тому же корреспонденту 19-го февраля 1815 г. видим
практическую хватку будущего «великого скептика». «Только я
вам не советую теперь тратить деньги на книги, – заметил Каченовский, – которые дороги до неимоверности. Погодите. Оживятся торговые сношения, поправится курс денежный – тогда с
Богом!»76.
Эпистолярные источники, разбросанные по российским
архивам, позволяют сделать вывод о врожденной скромности,
глубокой порядочности, но вместе с тем и обидчивости. В письме Ф.Н. Глинке от 28 ноября 1815 г. он простодушно удивился
благодарности корреспондента за положительный отзыв «Вестника Европы» на «Письма русского офицера»: «Я объявил о Вашей книге просто свое мнение, совсем без намерения угождать
Вам; я сказал даже то за что другие наши авторы тотчас произвели бы меня в Зоилы: но Вы, Милостивый Государь, не только не
досадуете на меня, а еще благодарите!»77. Впрочем, скорей всего,
это не более чем эпистолярный литературный этикет.
В письме В.М. Перевощикову от 18-го октября 1816 г. видим самоиронию: «Слабая голова моя занята таким предметом,
которой никак в ней не умещается» (речь идет об изучении старославянского, церковного языка); «Я был бы очень рад, если бы
моя Библиотека доставила вам хоть сотую долю того удовольствия, которое принесли мне прекрасные сапоги Казанские». Ирония строится на сопоставлении несопоставимого: сборника
«Библиотека повестей и анекдотов», который сам автор назвал
«переведенныя мною безделки», и сапог, присланных Перевощиковым. Но за иронией Каченовский не забыл обозначить круг
профессиональных интересов: «Скоро будет ординарное заседание [в ОИДР], к которому и я готовлю свою пиесу»78. В письме
тому же корреспонденту 2-го января 1822 г. свою неаккуратность
в переписке историк объяснил занятостью, но вместе с тем писал: «На здоровье свое жаловаться не имею причины: оно не так
часто обижает меня своим отсутствием, с тех пор как я не беспокою его излишним напряжением касательно учебных занятий»79.
В записке В.П. Флерову, датируемой 1830-ми гг., Каченовский
предстает не только внимательным, но и светским человеком:
«Пользуясь дозволением почтеннейшаго товарища Василия Павловича, нижеподписавшийся осведомляется о вчерашнем состоянии здоровья Гр. Серг. Григорьевича»80.
В письме Каченовского И.И. Срезневскому мы видим не
только этикетную любезность, но и горячий патриотизм адресанта: «Умею ценить благородную откровенность вашу и с чувством искренней благодарности принимаю знаки доброго ко мне
расположения. Ваш труд мне давно известен: я не могу быть
равнодушен к тому, что относится к языку и Истории моей родины»81. По позднему письму-записке тому же И.И. Срезневскому (14-го октября 1839 г.) видно, что Каченовский заботился о
поддержании круга общения: «Любезнейшаго Измаила Ивановича покорнейше прошу продлить начатое знакомство. Оно основано на взаимном уважении. Память о немногих часах, проведенных вместе, останется навсегда в душе нижеподписавшагося»82.
И.П. Сахаров в письме М.П. Погодину от 31-го июля 1840 г. подчеркивал, видимо, учитывая отношение своего корреспондента к
Каченовскому, сомнение как главную черту историка: «Кастерин
желает осязать ваши книги, а дотоле он, точь-в-точь как Каченовский, сомневается»83.
В письме Н.И. Гнедичу 14-го апреля 1818 г. видим простые
этикетные формы: «П.С. Яковлев сказал мне, что вы написали к
нему обо мне доброе слово; а я до сих пор так неучтив перед вами, что на приятнейшее письмо ваше не отозвался ни строчкой.
В сей вине своей могу единственно извинять себя еще большею
79
76
Письма М.Т. Каченовского Н.Ф. Грамматину // Библиографические записки. 1859. Т. II. № 8. Стлб. 226, 230.
77
РГАЛИ. Ф. 141. Оп. 1. Ед. хр. 282. Л. 1.
78
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 1–1об., 2.
174
Там же. Л. 15.
НИОР РГБ. Ф. 385. Карт. 1. Ед. хр. 8. Л. 1.
81
РГАЛИ. Ф. 436. Оп. 1. Ед. хр. 1229. Л. 1.
82
Там же. Ед. хр. 138. Л. 1.
83
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. К. 29. Ед. хр. 26. Л. 8.
80
175
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
виною, именно тем, что я за хлопотами своими и недугами (и
даже ленью, если хотите) формально перестал переписываться с
приятелями. Что должен думать о мне почтеннейший и любезнейший Батюшков! В сию минуту лежат передо мною три письма его, на которые мне взглянуть стыдно». В письме тех же корреспондентов от 12-го июля 1820 г. Каченовский рассуждал:
«Покорнейше благодарю вас, почтеннейший Николай Иванович,
за доставление мне приятного знакомства с господином Загоскиным. Ему наша Москва кажется дикою, равно как и всякому из
вас, господ Петрополитанцев; а об театре нашем, в котором я
уже с год не был, он отзывается с сокрушенным сердцем. Мне
очень нравится благоразумный неутралитет Михаила Николаевича, редкий феномен в нашем толкучем Парнасе»84.
Переписка несет следы и научных интересов историка. В
письме Н.Ф. Грамматину от 18-го августа 1809 г. он благодарил
за «приятное о манускриптах уведомление», просил рассказать о
рунических буквах и мимоходом бросает: «Вы все еще до сих
пор считаетесь в университете. Просите увольнения, чтобы не
выключили за неявкою»85. А в письме В.М. Перевощикову 18-го
марта 1817 г. уточнил, что этимология имеет очень важное значение: «Я теперь мало удивляюсь сходству Российского языка с
Арабским, Персидским и Татарским. Вникнувши в законы Этимологии тотчас можно увидеть, от чего в разных языках находим
поразительное сходство»86. А.А. Писарев 16-го февраля 1818 г.
написал Каченовскому рекомендательное письмо: «Вы были всегда благосклонны ко мне лично, не отклоните теперь вашего
внимания и от подателя сего письма студента Павла Субботина,
прилежно слушавшего весь курс науки вашей, удостойте его вашим одобрением – да ступит он в новое поприще свое с прежним усердием под эгидою вашего к нему благоволения»87. В
письме И.И. Срезневскому 4-го апреля 1839 г. Каченовский при84
Два письма М.Т. Каченовского к Н.И. Гнедичу // Русский Архив. 1868.
№ 6. Стлб. 970, 971–972.
85
Письма М.Т. Каченовского Н.Ф. Грамматину // Библиографические записки. 1859. Т. II. № 8. Стб. 225.
86
РГАЛИ. Ф. 46. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 5об.–6.
87
НИОР РГБ. Ф. 226. Карт. 1. Ед. хр. 78. Л. 4об.
176
знавался: «Старину вашу читал я отнюдь не в качестве критика, а
просто как любитель; смотрел на нее как на драгоценное собрание сведений исторических и богатый запас для филолога. <...>
Теперь постараюсь прочесть с большим вниманием вашу Старину, чтобы быть в состоянии представить вам отчет по возможности удовлетворительный. Но, Милостивый государь! не многаго
ли вы требуете от старика, обязаннаго делами службы, занятого
домашними и кабинетными хлопотами, уже давно отставшаго от
литературного мира? <...> Помнится, я читал где-то, что вы
предназначили себя к официальному упражнению в Славянских
наречиях, и мне казалось, что вы предприняли уже и путешествие за границу. Если так, то при [личном] свидании будем иметь
сугубую причину разменяться мыслями о предметах, вам и мне
любезных»88.
Авторы мемориальных очерков очень высоко оценивали
нравственные качества историка, отмечая, что это в первую очередь был человек долга, осознанно и серьезно относившийся к
своим обязанностям. Требовательность и строгость распространялась не только на окружающих, но прежде всего на самого себя. Сдержанность иногда казалась суровостью или даже жесткостью. Не все его любили, но почти все уважали. Эта мнимая суровость к окружающим полностью перекрывалась нежностью,
внимательностью, заботой и любовью к жене, детям, к другим
родственникам, близким друзьям и знакомым.
В.С. Печерин подтверждает мнение многих мемуаристов о
добродушии и превосходном чувстве юмора у Каченовского. В
одном из фрагментов его мемуаров читаем: «Я подал просьбу об
отпуске в Берлин "для свидания с одним семейством, с которым
я связан тесными узами". Из этого тотчас заключили, что я намерен жениться. Благодушный попечитель, граф Строганов, потирая руками, сказал профессорам: "Я этому очень рад, это его успокоит и сделает более оседлым". А Каченовский тут же в университете, смеясь, сказал мне: "Ведь это что-то вроде Ломоносова"»89.
88
РГАЛИ. Ф. 436. Оп. 1. Е.х. 1229. Л. 1, 1об.
Печерин В.С. Замогильные записки (Apologia pro vita mea) // Русское общество 30-х годов XIX в. М., 1989. С. 163.
89
177
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но личность Каченовского вызывала самые разные, подчас
крайние оценки. Так, в 1820 г., возмущенный антикарамзинскими выпадами историка, П.А. Вяземский хлестко писал:
Перед судом ума сколь, Каченовский жалок!
Талантов низкий враг, завистливый зоил.
Как оный вечный огнь при алтаре весталок,
Так втайне вечный яд, дар лютый адских сил,
В груди несчастного неугасимо тлеет.
На нем чужой успех, как ноша, тяготеет;
Счастливца свежий лавр – колючий терн ему;
Всегда он ближнего довольством недоволен
И, вольный мученик, чужим здоровьем болен90.
В письме П.А. Вяземского И.И. Дмитриеву (1818 г.) отмечалось, что В.Л. Пушкин горячится из-за нападок Каченовского
на Карамзина, но его «опасно выпускать на драку», поскольку
«Каченовский имеет над ним какую-то тайную силу, против коей
не может он обороняться». В другом письме тех же корреспондентов (декабрь 1820 г.) адресант отчитывался: «Прислал ли Вам
Тургенев мой сор – послание к Михаилу Трофимовичу? Я его
отправил для напечатания в "Сыне Отечества". Не знаю, посмеют ли. Этот Каченовский походит на известную старушку, которую в Петербурге все уважают и боятся, неизвестно из чего»91.
Псевдонимы Каченовского «Киевский корреспондент» и «Лужицкий старец» стали синонимами критиков Карамзина.
Как полагал Н.Н. Мурзакевич, причиной того, что «журнальные шайки разных цветов бросали в Каченовского всякого
всячиною» (от эпиграмм Пушкина и Вяземского до грубых выпадов Полевого и Погодина), было «несходство взглядов на литературу и на историю»92. Впрочем, личная встреча Пушкина с
Каченовским, прошедшая в сентябре 1832 г. в Московском университете, куда Пушкин был приглашен С.С. Уваровым, прошла
конструктивно. Поэт защищал подлинность «Слова о полку Игореве», а историк отстаивал его поддельность. Импровизированный диспут в кулуарах проходил так ровно и корректно, что в
письме жене Пушкин иронизировал: «На днях был я приглашен
Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы как торговки на
вшивом рынке). А тут разговорились [с] ним так дружески, так
сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому»93. И.А. Ильин по этому поводу отмечал, что
более поздний анализ первоисточника «заставил и здесь признать безошибочность тончайшей интуиции Пушкина»94. Поэт
оказался прав: древняя поэма была подлинником. Обнаруженный
в НИОР РГБ автограф Ф.И. Тютчева с эпиграммой «Харон и Каченовский» («Неужто, брат, из царства ты живых»)95, относящейся к 1819 г., гораздо более резок по тону. С годами острота
полемических выпадов сгладилась.
М.П. Погодин отмечал, что «это был ученый трудолюбивый, любознательный, умный, от природы склонный к сомнению
и недоверчивости, способный сообразить немногие положения,
но не могший никогда окинуть взглядом целого, и, наконец, лишенный всякого творчества»96. В последние годы жизни Каче-
Вяземский П.А. Стихотворения. Л., 1986. С. 148.
Письма разных лиц к Ивану Ивановичу Дмитриеву. 1816–1837. М., 1867.
С. 98, 124.
92
Записки Н.Н. Мурзакевича. С. 131. Мемуарист уточнил: «Полевой писал
мечтательную "Историю русского народа" на тему Нибура; Погодин, желая
доказать тождество варягов с норманнами и древность дошедших до нас русских летописей Нестора, по словам остряка Снегирева, при доказательствах не
токмо божился, но и крестился, говоря, что "ей-Богу, Нестор был, писал и мо-
щи его лежат в Киеве, в Печерах". К сожалению, часть всего этого подтвердил
и Каченовский».
93
Пушкин А.С. Письма. М., 1991. Т. 3. С. 82. Подробнее о ситуации свидания Каченовского и Пушкина как неочевидности литературного поведения см.:
Бак Д.П. «Теория искусства» и «самое искусство» // Москва и «московский
текст» русской культуры. М., 1998. С. 38–40.
94
Ильин И.А. Александр Пушкин как человек и характер // Ильин И.А.
Собр. соч.: Статьи. Лекции. Выступления. Рецензии (1906–1954). М., 2001.
С. 176.
95
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. Карт. 47. Ед. хр. 125. На обороте – список
отрывка из стихотворения Пушкина «Вольность»: «О стыд, о ужас наших
дней!» (12 последних строк) рукой Ф.И. Тютчева.
96
Погодин М.П. Исследования, замечания и лекции М. Погодина, о русской
истории. Т. I. Вступление. Об источниках древней русской истории, преимущественно о Несторе. М., 1846. С. 325–326.
178
179
90
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
новского отношения историков испортились окончательно. В
1840 г., когда Редкин предложил организовать обед в честь Каченовского, Погодин написал, что «дал бы грош, но он и гроша не
стоит», намерение Редкина – «верх подлости и глупости университетского корпуса» и он «почтет за честь показать ясно начальству, студентам и публике свое мнение». Одновременно появилась запись в дневнике (12-го октября 1840 г.): «Смеялись с Шевыревым на тему Гегеля: что действительно, то разумно. Нет
не все. Каченовский действительный статский советник, но неразумен. Потом смеялись с Давыдовым немецким privatissime, кои
заводят немцы, прокладывая дорогу некоторым русским, и обманывая кругом слепого попечителя, который считает себя зрячим». Для С.П. Шевырева Каченовский был своеобразным эталоном негатива, в письме из Италии он жаловался Погодину, что
библиотекарь Ватиканской библиотеки «в роде Каченовского»,
видя желание Шевырева переписать фрагмент рукописи о Флорентийском соборе, узнав содержание отрывка, запретил сделать
копию97.
Но неприязнь отступала на второй план, когда возникали
совместные проекты. «Здесь все дельное, – писал Каченовский
Погодину по поводу возможной публикации в "Вестнике Европы" какой-то статьи. – Мне известна пиеса Лелевелева, на которой автор считывается. Нужно только: 1) выправить; 2) уничтожить корректурные погрешности; 3) в грамоте Михаила Феодоровича, помнится, буквы я, ю стоят обыкновенные, и еще что-то
не так. У меня был оттиск, но некий работник гравера потерял
его. Взгляните сами на подлинник»98. По этому письму можно
отметить, что в конце 1820-х гг. отношения между Каченовским
и Погодиным были вполне деловыми. Об этом же свидетельствуют письма М.П. Погодина к Каченовскому как декану99.
Достаточно известной является коллизия со сменой Погодиным Каченовского на кафедре русской истории в 1835 г. Часто
этот сюжет преподносится как страховка властей от вольнодум97
Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 5. С. 379, 417.
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. Карт. 47. Ед. хр. 47. Л. 1.
99
См.: НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. I. Карт. 45. Ед. хр. 115.
98
180
ства Каченовского. Нам представляется, что такое гипертрофированное отношение сложилось лишь в последующей историографии, подчеркивающей консерватизм и охранительные позиции Погодина. Вышестоящее начальство просто не спешило делать ставку в Московском университете на какого-то одного конкретного человека. Возможно, чиновники от образования стремились влиять на кадровую политику в Московском университете и формировали собственную обойму преподавателей, которые
могли занимать руководящие должности. М.Т. Каченовский, как
видим, входил в эту обойму.
Поэтому оценку научной деятельности Каченовского как
«ученой» оппозиционности властям, присутствующую в историографической традиции, необходимо уточнить. Еще С.М. Соловьев писал: «Каченовский мог служить лучшим опровержением мнения, что ученый скептицизм ведет необходимо к религиозному и политическому; не было человека более консервативного в том и другом отношении»100. Выписки из формулярных
списков показывают, что власти вовсе не рассматривали Каченовского как бунтаря и возмутителя общественного спокойствия.
Служебная карьера профессора – лучшее тому доказательство.
Вряд ли неугодный ученый мог два срока подряд избираться и
утверждаться ректором Московского университета. А ведь именно
этот университет рассматривался властями как чуть ли не главный
рассадник свободомыслия в конце 20-х – начале 30-х гг. XIX в.
Власти достаточно благосклонно относились к Каченовскому.
Н.И. Крылов в письме М.П. Погодину 28-го апреля 1839 г. между
прочим отмечал: «Каченовскому, слышно, Граф [Строганов] хочет выхлопотать звезду»101. Кроме того, и современники относились к такой рокировке профессоров не столь болезненно. К
примеру, И.М. Снегирев, близкий друг Каченовского, в своем
достаточно подробном и обстоятельном дневнике ничего об этом
не написал.
100
Соловьев С.М. Мои записки для детей моих, а если можно, и для других.
С. 559.
101
НИОР РГБ. Ф. 231. Разд. II. Карт. 17. Ед. хр. 45. Л. 2об.
181
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Еще одна ипостась в деятельности Каченовского – выполнение им обязанностей цензора. Автор некролога в «Литературной Газете» удивленно писал: «Если Каченовский не имел блестящих природных дарований, то все превозмог своим трудолюбием и усидчивостью. Кроме кафедры и ректорской должности
Каченовский до самой кончины был цензором!»102. О деятельности Каченовского в этом качестве можно судить по переписке.
«Почтеннейший Иван Никитич! – Обращался он к И.Н. Царскому 24 апреля 1836 г. – Ради Бога выручите меня из большой беды. Я подписал билет на выпуск вашего "Описания книг", в том
предположении, что снимки шрифтов представятся (вновь) особо для одобрения. Теперь снимки выходят отдельно, и без цензурного одобрения, а книга уже отправлена в Петербург. Я подпишу и скреплю; но надобно перепечатать 1-й листок, представить в Цензурный Комитет потребное число экземпляров и получить билет. Можно бы обойтись без этой церемонии, если б
экземпляры не были отправлены в Петербург»103. Здесь видим
добросовестность и тщательность цензора. Строгость в этом качестве прослеживается и в рецензии Каченовского на неустановленную пьесу: «Замеченные здесь места требуют официального
подтверждения; да и вообще пиеса, по содержанию своему,
должна быть принята не иначе, как с ведома местного начальства
и за подписанием одного из лиц, заведывающих заведением.
Р.[ецензент] Каченовский»104.
*****
Мировоззрение ученого сформировалось во многом под
влиянием рационалистической просветительской традиции
XVIII в. П.С. Шкуринов, анализируя философские взгляды историка, указал на деизм, когда познавательное значение придавалось проверенному опытом факту. При этом под «опытом» понималась критическая переработка исторических источников,
отделение главного от второстепенного, вымышленного от исторически достоверного. Рационалистически толкуемый антропологизм переплетался с элементами экономического подхода –
эмпиризма. Для разумного понимания исторической действительности и источников историк предложил методологический
«скепсис», призванный служить средством выяснения сущности
исторического процесса и, «культивируя требования Шлецера,
школа оказывалась также под влиянием герменевтической традиции».
Вместе с тем, по мнению Шкуринова, Каченовский как бы
предвосхитил некоторые идеи «позитивной» науки и философии.
Шедшее от естествознания влияние эмпиризма, как считает исследователь, сочеталось у Каченовского с просветительским рационализмом105. Однако, как совершенно обоснованно показал
Ю.В. Евдошенко, под воздействием социально-политических и
идеологических влияний просветительская идеология у Каченовского значительно изменилась. Его взгляды теперь характеризовались «более осторожным отношением к познавательным
способностям разума, что нашло отражение в обращении гносеологии не только к вневременным "законам разума", но и теоретически оформленному и опробованному временем "опыту
многих", который воплощался в институте науки»106. Кроме того,
П.С. Шкуринов, неправомерно приравнивая «скептическую школу» к критическому направлению, описывал, на наш взгляд, скорее философскую систему именно критицизма, восходящую к
работам Татищева, Болтина, Шлецера, Мабли, Стриттера, а не
скептицизма.
Как считает Г.В. Зыкова, в русской культуре грани XVIII –
XIX вв. существовала позиция и поза педанта, когда определенные эстетические взгляды «сцепливались» с социальным образом. Непочтительное отношение к авторитетам оценивалось в
высшем обществе как свидетельство низкого происхождения и
плохого воспитания, незнания норм поведения. А разночинная
102
К[они] Ф. Некролог. Михаил Трофимович Каченовский // Литературная
Газета. 1842. 17 мая. № 19. С. 395.
103
НИОР РГБ. Ф. 291. Карт. 2250. Ед. хр. 16. Л. 1.
104
РГАЛИ. Ф. 1251. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 1.
Шкуринов П.С. Позитивизм в России XIX века. М., 1980. С. 42–43.
Евдошенко Ю.В. М.Т. Каченовский в общественно-идейной жизни России первой трети XIX в.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2001. С. 17.
182
183
105
106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
московская профессура круга «Вестника Европы» скептически
относилась к подобным оценкам и осознанно не хотела соответствовать дворянским нормам поведения107. Авторы эпиграмм
(Вяземский, Пушкин), не стесняясь, обыгрывали низкий социальный статус противников. Каченовский же был неблагороден
еще и потому, что получал жалованье за преподавательскую деятельность и доход как издатель. Доказательствами беспринципности и меркантильности Каченовского было наличие в «Вестнике Европы» политического и беллетристического разделов, а
кличка «педант» обозначала его представления о соотносительной ценности разных жанров словесности.
Что касается политических взглядов М.Т. Каченовского, то
они, несомненно, сформировавшись под влиянием просвещенческой традиции, прослеживаются по редакторским ремаркам и
подбору переводных статей в «Вестнике Европы». В их основе
лежали идеи Ш. Монтескье, дополненные идеями исторического
развития И. Гердера. Целью государства Каченовский признавал
общественное благо, при этом формы государственной власти,
по его мнению, зависят от природно-географических условий,
уровня просвещенности и политической культуры каждого отдельно взятого народа и исторически сформировавшегося общественного договора. Будучи, вне всякого сомнения, приверженцем монархической формы правления, он считал идеальной политической моделью для России просвещенную конституционную монархию. В сочинении «О книжной цензуре в России» Каченовский осудил Вольтера за его стремление к бесцензурной
печати, поскольку распространение «дерзких» сочинений приводит к «последней степени развращения и необузданности, до
которой государство достигает»108.
В одной из переводных статей из немецкого журнала монарху дается совет заботиться о счастье своих подданных109. В
других переводных статьях предлагался проект конституции, где
за императором сохранялась исполнительная власть, а парламенту, состоящему из двух палат, в которые входили бы представители всех сословий – законодательная110. Прямо пропагандировать такие идеи редактор не мог, но по переводным статьям это
прослеживается достаточно четко. Думается, однако, что переоценивать политическую «левизну» Каченовского не следует.
Вряд ли можно согласиться с точкой зрения Л.В. Митюк, что если первоначально революционный способ общественных преобразований вызывал отрицательное отношение «Вестника Европы», то в период редакторской деятельности Каченовского в ряде
статей «высказывается мнение о необходимости и закономерности Французской революции»111. Подобные идеи связаны не с
признанием закономерности самой революции, а с теоретическими выводами историка об общих закономерностях истории
любого общества, проходящего в развитии становление, расцвет,
старение, гибель. С другой стороны, позднее, в период интенсивной научной деятельности, к которому относится возникновение «скептической школы», позицию историка можно назвать
умеренной. Во всяком случае, он не предъявлял политической
позиции ни в прямой, ни в косвенной форме.
Социально-политические взгляды М.Т. Каченовского также явно не отразились в его работах и реконструируются в основном по осторожным редакторским ремаркам и подбору пере-
Зыкова Г.В. Литературная и общественная позиция журнала М.Т. Каченовского «Вестник Европы» (1805–1830 гг.): Автореф. дис. … канд. фил. наук.
М., 1994. С. 2–3.
108
Вестник Европы. 1805. № 3. С. 201.
109
Что делает благость владетеля долговременной и непоколебимой? // Там
же. 1805. № 15. С. 251.
110
Политическое сновидение 1806 года // Там же. 1809. № 6; О соединении
государств и смешении народов // Там же. № 8, 10.
111
Митюк Л.В. Общественно-политическое направление журнала «Вестник Европы» (1802–1830 гг.) // Писатель и литературный процесс. Душанбе,
1974. Вып. 1. С. 129. Автор ссылается на статью Каченовского «О предрассудках» (Вестник Европы. 1808. № 18). За три года до этой статьи Французскую
революцию историк назвал «постыдным примером» для человечества, поскольку французы опозорили себя, обагрив руки «кровью законного своего
государя». (Вестник Европы. 1805. № 3. С. 201).
184
185
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
водных статей «Вестника Европы». Следуя за идеями эпохи
Просвещения, он считал необходимым злом социальную стратификацию общества, но отрицательно относился к рабскому
положению низших сословий. В «Вестнике Европы» публиковались статьи, в которых вопрос о счастье народа связывался с его
политическими правами112. По переводным статьям прослеживается также признание права каждого человека на свободу, осуждение рабской и крепостной зависимости. Но крепостное право в
России признавалось законным общественным институтом, осуждаются лишь крайние его проявления. Преодоление существующего положения виделось Каченовскому в проявлении доброй воли помещиков и в просвещении низких сословий в морально-нравственном и профессиональном планах. Позднее в
статьях журнала доказывалась экономическая невыгодность крепостного права и то, что от освобождения всех сословий выигрывает и государство113. Отношения между сословиями должны
регулироваться только законами, главная цель всех сословий –
служение общему благу, служение государству. Доказывается
преимущество трудовой, состоятельной жизни перед нищетой
или чрезмерным богатством114. Герои-аристократы уступают место на страницах «Вестника Европы» людям третьего сословия,
которые своим трудом добиваются достойной жизни. Аристократия и дворянство не должны быть привилегированным сословием, это, как и крепостное право, пережиток феодализма.
В последние годы издания «Вестника Европы» публицистика почти исчезла с его страниц. Журнал добросовестно исповедовал «религию государства», но без особого усердия.
112
Отчего мало английских ремесленников выезжает из своего отечества в
чужие земли? // Там же. 1806. № 13; Сравнение Ликургова законодательства с
Солоновым // Там же. 1810. № 7.
113
Доленга-Ходаковский З. Как выгоднее возделывать землю своими собственными или наемными работниками? // Вестник Европы. 1818. № 19.
114
Замечания на новую книгу: Опыт о науке быть счастливым // Вестник
Европы. 1806. № 15. Как отмечает Л.В. Митюк, «буржуазная природа такого
представления о счастье людей очевидна». См.: Писатель и литературный процесс. Душанбе, 1974. Вып. 1. С. 111.
186
*****
М.Т. Каченовский вел «крайне регулярный» образ жизни.
Зимой вставал всегда в шесть часов утра, в кабинете сам варил
кофе над медным тазом, разогревая кофейник на зажженных,
заранее приготовленных полосках бумаги (фидибус). После кофе, стоя у бюро, готовился к чтению лекций или писал статьи.
Труд прерывался лишь ко времени отправления на лекции, т. е. к
десяти – одиннадцати часам.
В два часа он возвращался к обеду, во время которого
обычно читал газеты, затем, отдохнув немного, снова садился
заниматься. Примерно в шесть вечера пил чай с семьей и затем
уезжал в английский клуб, где читал иностранные газеты и журналы, выписывавшиеся клубом, а также для светского общения.
В карты Михаил Трофимович не играл. Летом часто ездил за город в Петровский парк или на вечера в летнее помещение немецкого клуба близ Сокольников на Алексеевской улице. В этих
случаях он ездил или со всей семьей, или брал одного старшего
сына. Обычно сдержанный и серьезный, с детьми он становился
разговорчив и шутлив, когда они учились, в выходные дни «делал легкие экзамены»115 по пройденному за неделю учебному материалу. «Семьянин он был прекрасный, – вспоминал В.М. Каченовский, – нас детей любил горячо, но к наружным проявлениям этой любви, нежным ласкам, относился сдержанно»116.
Дома перед вечерним чаем Михаил Трофимович либо давал частные уроки, либо беседовал со студентами и с другими
посетителями. В числе любимых учеников, часто посещавших
профессора на дому, были И. и К. Аксаковы, С.М. Строев,
Ю.Ф. Самарин. Д.Н. Свербеев в своих записках вспомнил именно о частных уроках Каченовского (воспоминание относится к
1813 г.) и отдал справедливость «истинно ученому, трудолюбивому, желчному мужу» за добросовестное отношение к занятиям. Но «зато и плата была порядочная, по 25 р. за урок по два
115
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 10.
116
Он же. Михаил Трофимович Каченовский. К очерку Н.П. Барсукова в
10-й книге «Русской Старины» изд. 1889 г. // Русская Старина. 1890. № 6. С. 691.
187
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
часа каждый». Ученик бывал в доме у Каченовского три раза в
неделю, читал и переводил латинские и французские тексты, выслушивал «беспощадно насмешливые его замечания на мои сочинения или переводы». Из русских авторов читали Ломоносова,
«и тут Каченовский с злобною радостью указал мне, как отец
нашей словесности выкрадывал целые страницы из Цецерона и
помещал их как свои в похвальных словах Петру Великому и
Елизавете».
Свербеев пробовал приносить учителю собственные стихи, которые тот выслушивал «с самым обидным для меня презрением» и наконец выходил из терпения. Вот как Свербеев передает прямую речь учителя: «Послушайте, что вам за охота писать стихи, – сказал он мне, – когда у вас (на дому и за 25 р. профессора с студентами бывали учтивее и не тыкали), поверьте
мне, нет никакого поэтического дарования? Какая вам радость
умножать собою бесчисленную толпу рифмачей? Прошу не приносить мне более ваших стихов и, если угодно послушаться моего совета, навсегда отказаться от рифмобесия»117. Впрочем, общая учебная подготовка была настолько качественной, что уже в
марте 1814 г. Д.Н. Свербеев успешно выдержал студенческий
экзамен.
Как вспоминал В.М. Каченовский, «усталый и часто недовольный после занятий с некоторыми из пользовавшихся его
уроками, отец мой был всегда в хорошем расположении духа
после занятий с Конст. и Ив. Серг. Аксаковыми и Ю.Ф. Самариным и, не любя особенно делиться своими впечатлениями, касающимися его кабинетных занятий, он тем не менее любил говорить нам о выдающихся способностях этих его учеников»118. В
доме часто бывали: И.И. Давыдов, Д.М. Перевощиков, П.В. Победоносцев, И.М. Снегирев, С.Г. Строганов, Ф.В. Самарин,
П.И. Шаликов, И.А. Двигубский, К.А. Щировский (домашний
доктор), П.А. Валуев, В.А. Жуковский. Последний был редким,
но «горячо встречаемым гостем». В.М. Каченовский помнил его
по последнему посещению в 1839 г.119. Историк был верующим,
глубоко религиозным человеком, убежденным христианином,
постоянно и регулярно посещал церковь.
Несмотря на постоянные труды, наступившая старость
была светлой. В.М. Каченовский по личным впечатлениям оставил словесный портрет отца конца 1830-х гг.: «Это был человек
среднего роста, несколько согбенный от усидчивых занятий в
последние годы своей жизни, крепко сложенный, с характерною,
украшенною сединами, головой, с проницательными глазами, с
серьезным, несколько даже строгим выражением лица, с небрежною походкою и твердым голосом. Телесное сложение и
общее состояние здоровья обещали ему долголетие»120. К.П. Зеленецкий считал, что внешний вид Каченовского соответствовал
его внутреннему характеру. «Довольно низок ростом, но плечист
и осанист», взгляд быстрый и проницательный, походка неровная и небрежная. Седая голова и «живая, поворотливая» фигура
невольно обращали на себя внимание в общественных местах.
Он «похилел не ранее как года за три до смерти, но сохранил все
признаки старческой величавости, по которым и не знавший его
не мог не почтить его приветом уважения»121. Схожий портрет
рисуют и другие мемуаристы. И.И. Давыдов отмечал, что профессор был среднего роста, «довольно дородный», седой, «с огненными и в старости глазами, с строгим, но и часто улыбкою
мудреца умерявшимся видом, с небрежной походкой, с голосом
119
Записки Дмитрия Николаевича Свербеева (1799–1826). М., 1899. Т. I.
С. 113–114.
118
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский. К очерку Н.П. Барсукова… С. 689.
Там же. С. 690. В другом биографическом очерке В.М. Каченовский
уточнил, что Жуковский был крестным отцом не только старшего сына Каченовского – Егора, но и его, Владимира. В 1839 г. он был в Москве два-три дня
проездом «на Бородинские маневры» и два раза был в доме Каченовских. «Меня, – писал В.М. Каченовский, – поразило одно: Михаил Трофимович и Василий Андреевич говорили друг другу "ты", тогда как до такой короткости М.Т.
до того времени ни с кем из знакомых не доходил, и такую форму обращения к
нему употребляла лишь одна его жена». См.: Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 10.
120
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 5.
121
Зеленецкий К.П. Михаил Трофимович Каченовский // Записки Одесского
Общества истории и древностей. Одесса, 1844. Т. 1. С. 591.
188
189
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
несколько жестким»122. Как говорил на своих лекциях К.Н. Бестужев-Рюмин, даже в последние годы «в Каченовском было чтото привлекающее – ум его был несомненно привлекателен»123.
Однако предположения о потенциальном долголетии Михаила Трофимовича не оправдались. В кухонном флигеле дома в
Сущеве летом 1841 г. меняли накатник пола. Осматривая 18-го
августа работы, Михаил Трофимович запнулся о бревно, упал и
сломал правую ногу. Эта травма стала роковой. Началось длительное лечение под наблюдением профессора А.А. Альфонского, и только к зиме больной стал передвигаться с помощью костылей, а весной начал ходить с помощью палки. Из посетителей
отца во время болезни В.М. Каченовский особенно отметил известного «остряка и анекдотиста» И.М. Снегирева, рассказы которого, полные юмора, «нередко сгоняли морщины с задумчивого чела страдальца»124. Но восстановлению физических сил мешал упадок духа – следствие серьезных перемен в образе жизни.
Тем не менее к весне, по наблюдениям врачей, состояние здоровья перестало внушать опасения, и Каченовский с середины
марта возобновил чтение лекций.
Пасхальную службу 19-го апреля 1842 г. он, по сложившейся традиции, провел в университетской церкви. Утром пил
кофе, который сварил сам в кабинете, собрался было ехать с визитами, но почувствовал недомогание и остался дома. Не стал
спускаться из кабинета в мезонине в столовую обедать вместе со
122
Давыдов И.И. Некрология. С. 101.
Бестужев-Рюмин К.Н. Лекции по историографии. СПб., 1882. С. 94.
124
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский. К очерку Н.П. Барсукова. С. 692. Более подробно о роли И.М. Снегирева в последние месяцы
жизни М.Т. Каченовского В.М. Каченовский писал в другом очерке: «Он стал
особенно часто навещать Михаила Трофимовича во время тяжкой болезни
последнего и беседой своею много содействовал поддержке упадка духа страдальца, оторванного от обычных занятий, сделавшихся его насущною потребностью. <...> Передавая какой-либо рассказ, касающийся известных лиц, он не
только говорил их голосом, но даже подражал их манерам и выражению их
лиц. Начав серьезный разговор с Михаилом Трофимовичем, он умел перейти
на другую более веселую тему и, войдя в свою колею, вызывал невольную
улыбку больного. Поэтому он всегда был дорогим гостем». См.: Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 9.
123
190
всеми и предупредил, что после отдыха даст знать, позвонив в
колокольчик. Но в четыре часа жена, поднявшись в кабинет, нашла мужа мертвым. Врач ближайшей к дому Мариинской больницы констатировал смерть «от нервного удара».
23-го апреля проходило отпевание тела покойного в приходской церкви св. Пимена в Новых Воротниках. Похоронен историк на Миусском кладбище Москвы. О месте захоронения Каченовского можно судить по обнаруженному нами в ЦГИАМе
«Специальному плану Миуского Кладбища, состоящего в Никитском Сороке в Москве»125. Историк сам выбрал место погребения за три года до смерти. Могила со скромным памятником
была расположена «по дороге от входных ворот со стороны вала
к церкви, несколько влево»126. Место погребения стало семейным:
здесь же были похоронены старший сын, Егор Михайлович, зять
(доктор Григорий Иванович Козинер) и двое младенцев – его
внуки.
И.М. Снегирев писал о неожиданности смерти Каченовского для современников. 1-го октября 1841 г. он отметил: «По
случаю письма от Каченовского я ходил к нему для объяснения с
доказательствами касательно статей в биографии преосв. Августина, кои его успокоили». 8-го ноября: «Я ездил поздравить с
имен.[инами] ректора Каченовского, потом кума своего
кн. М.А. Оболенского». В дневнике И.М. Снегирев ничего не
написал о последней встрече с Каченовским, о которой упомянул
сын историка – Владимир. Апрельские записи 1842 г. вообще
достаточно скупы на подробности. 19-го апреля: «Утром были у
меня два брата Коссовичи, А.И. Старыкевич, А.И. Царский, который мне сказал о кончине вчера ректора М.Т. Каченовского».
23-го апреля: «День моего рождения. Ездил я на отпевание Каченовского к Пимену в Новых вор., где служил о. Аполлос. Народу
125
ЦГИАМ. Ф. 179. Оп. 7. Д. 926. Л. 1. «План сей был представлен в Московскую Духовную Консисторию, и по определению ея от 28-го Ноября 1841
года, утвержденному Его Высокопреосвященством 31-го Декабря того же 1841
года», поэтому здесь не указано конкретное место погребения Каченовского,
но отмечены места новых погребений начала 1840-х гг.
126
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 6.
191
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
было множество». 28-го апреля: «Был в Унив. типографии, у
Д.П. Голохвастова и в Цензурном комитете, где проректор Альфонский просил меня написать биографию Каченовского»127.
В некрологе, опубликованном в «Русском Вестнике», специально отмечалось, что Каченовский «уже в зрелых летах образовал себя, страстно любя науку». Получив «схоластическое»
образование, он «трудился потом неутомимо» в различных областях: в журналистике, исторической науке, литературной, издательской, критической деятельности128.
Даже Погодин в некрологе сдержал свои негативные эмоции. Он отметил, что Каченовский «обладал многочисленными и
разнообразными сведениями», «занимался любимыми своими
предметами до последнего дня жизни», очень хорошо знал русский язык и «писал, как пишут немногие», был «самым исправным профессором», «строгим блюстителем закона и его формы
до последней буквы» как ректор, честным, бескорыстным, твердым и смелым человеком, не боялся идти против общего мнения
или «какого бы то ни было лица», славился в обществе своими
остротами, был добродетелен в домашнем быту, «пятьдесят лет
трудился, изо всех своих сил, сколько мог, на поприще отечественного просвещения и выкупал недостатки – кто же не имеет их
– своими трудами и заслугами». Погодин подчеркнул, что всегда
чтил его достоинства и даже пообещал «собрать материалы для
полной его биографии, которая и будет представлена читателям
"Москвитянина"»129. По мнению Погодина, скончался Каченовский в глубокой старости, т. е. сделал в жизни все, что мог, на
что был способен, проявив все свои дарования и таланты, никаких рукописей написанных «в стол» у него не было. Что касается
биографии, то Погодин вскоре забыл о своем обещании.
Н.П. Барсуков, публикуя в 1889 г. перечень событий из
служебной жизни Каченовского, предлагал современникам написать его биографию. Н.В. Калачов, один из любимых учеников
М.П. Погодина, в письме К.Д. Кавелину (1847), также высказавшему неосуществленное желание написать биографию Каченовского, положительно охарактеризовал оппонента своего учителя.
«Теперь насчет Каченовского, – писал Калачов. – На нас лежит
священный долг отдать ему должную честь. В Москве к нему
слишком холодны; в последнем заседании Общества истории
древностей я было заговорил об его биографии – никто не отозвался. Благо вам, что вы отдадите ему все следующее, и вашим
словам публика, конечно, поверит больше, чем всякому другому.
Вот почему я бы рад был служить вам всем, чем могу, но, к сожалению, об Каченовском у меня очень мало библиографических сведений. Пошлю сегодня же к Перевлесскому, который
собирает материалы биографий: если он доставит мне чтонибудь особенное, тотчас же вам перешлю». И далее Калачов
указал на известную ему библиографию: «Роспись Российским
книгам» Смирдина; статьи в «Ученых записках Московского
университета», которые написаны «почти исключительно под
его влиянием, как сознается сам Каченовский, и даже в указаниях под этими статьями»; «Вестник Европы» укажет на «все его
мысли, убеждения и, сверх того, познакомит вас с его журнальною деятельностью, его статьями по этой части и разными предприятиями»; биография Каченовского, написанная И.И. Давыдовым, поможет лучше понять его личностные качества. Отзывы о
Каченовском, известные Калачову, также очень благоприятны:
честность, благородство, прямота; имущество, кроме книг – дом
в Москве «тысяч в пять»; любил летом с приятелями беседовать
в саду при доме130.
130
Дневник Ивана Михайловича Снегирева. Т. I. С. 319.
Русский Вестник. 1842. № 5–6. С. 105.
129
[Погодин М.П. Некролог М.Т. Каченовскому]. Московская летопись //
Москвитянин. 1842. Ч. III. № 5. С. 209, 210.
Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. СПб., 1895. Кн. 9. С. 110–
112. То же см.: Из литературной переписки Кавелина // Русская Мысль. 1892.
Кн. 1. С. 133. Калачов ошибочно указал «Москвитянин» как издание, где опубликован мемориальный очерк Давыдова, между тем этот текст опубликован в
«Речах, произнесенных в торжественном собрании Императорского Московского университета», в «Москвитянине» опубликован некролог, написанный
Погодиным. О намерении К.Д. Кавелина упомянул и В.М. Каченовский: «Заняться подобным трудом (биографией М.Т. Каченовского – К.У.) приходило на
мысль одному из даровитейших учеников Михаила Трофимовича, К.Д. Кавелину. <...> К сожалению, намерение Кавелина осталось неисполненным, судя
192
193
127
128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но и смерть, по словам В.М. Каченовского, не оградила
историка от клеветы и ложных выдумок, «рисующих в дурном
свете его ученую деятельность и даже личный характер». Так,
например, был распространен слух, что В.Г. Белинского отчислили из университета «за неспособностью» по настоянию Каченовского. Между тем, как вспоминал сам Белинский, после чтения «Литературных мечтаний» Михаил Трофимович пригласил
его к себе, горячо жал руку и сказал: «Мы так не думали, мы так
не писали в наше время»131. Также, по мнению сына, не соответствует действительности то, что в последние годы жизни Каченовский был настолько глух и слеп, что этим пользовались студенты, устраивая на лекциях целые представления под всеобщий
хохот. Скорей всего, считает В.М. Каченовский, авторы воспоминаний путают отца с профессором С.М. Ивашковским, уволенным С.Г. Строгановым за служебное несоответствие, поскольку в качестве главного заводилы «мнимых глупых фарсов»
часто называют самого любимого ученика Каченовского –
Ю.Ф. Самарина. Впрочем, сам Ю.Ф. Самарин впоследствии не
слишком высоко отзывался о качествах Каченовского-лектора.
Между тем Т.Н. Грановский, поступив на службу в Московский
университет, в письме Н.В. Станкевичу 25-го ноября 1839 г. признавался: «Из стариков мне всего более понравились Каченовский и Перевощиков, которые в свою очередь хороши ко мне.
<...> С Давыдовым, Погодиным и проч. на тонкой галантерейности»132.
В письме Я.И. Бередникова П.М. Строеву 12-го мая 1842 г.,
т. е. уже после смерти Каченовского, находим характеристику
историка: «Жаль Каченовского: это последний исчезнувший благородный памятник минувшего времени, представитель ученой и
литературной нашей честности, труженик на поприще Русской
истории, никем не заменимый, предваривший свое время, и по
обыкновению, не понятый современниками и забрызганный грязью клеветниками. Да будет мир его праху: sit co terra lenis!»133 В
письме много правки: слово «трудник» исправлено на «труженик», фраза «на поприще обрабатывания нашей истории» исправлено на «на поприще русской истории» и т. п.; видимо, печальное известие вызвало искреннее волнение. Автор действительно уважал своего учителя.
Коллекционеры XIX–XX вв. считали Каченовского выдающейся личностью, историк неизменно присутствует в сериях
«Портреты русских ученых». В качестве примера можно привести коллекцию Л.И. Рабиновича, хранящуюся в РГАЛИ134. Здесь
находим портрет Каченовского из «Библиографических записок».
Такой же портрет найден нами в другом фонде того же архива135.
Везде мы видим одну и ту же гравюру художника Г.И. Грачева с
изображением Каченовского с рукописями в руках, сделанную
по портрету работы неизвестного преподавателя рисования в
университете, которая и сегодня неизменно публикуется во всех
справочных и монографических изданиях136. Между тем В.М. Каченовский сообщает и о других изображениях отца: в групповом
портрете художника Г.Г. Чернецова «Освящение Александровской колонны» конца 1830-х гг. и карандашный рисунок, сделанный учеником Каченовского, воспитанником Дворянского института, во время чтения лекции (у лектора глаза опущены вниз, как
будто он что-то читает)137, хранившийся у В.М. Каченовского.
133
же по несомненным литературным и критическим достоинствам Кавелина и
его добросовестности, от него можно было ожидать, что подобным трудом он
внесет ценный вклад в историю отечественной науки, это был бы плод долгих,
кропотливых занятий». (Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский:
По биографическим трудам. С. 1).
131
Вестник Европы. 1886. Декабрь. С. 216. Также см.: Каченовский В.М.
Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам. С. 11–12.
132
Т.Н. Грановский и его переписка. М., 1897. Т. II. С. 369.
НИОР РГБ. Ф. 291. Карт. 2250. Ед. хр. 5. Л. 9–9об.
РГАЛИ. Ф. 2430. Оп. 1. Ед. хр. 1792. Л. 10.
135
РГАЛИ. Ф. 191. Оп. 1. Ед. хр. 3479. Л. 86.
136
Помимо оригинала, хранившегося в семье историка, позднее было сделано две копии: одна неизвестным художником для М.П. Погодина и вторая
художником И.Н. Крамским для В.А. Дашкова.
137
Каченовский В.М. Михаил Трофимович Каченовский. К очерку Н.П. Барсукова. С. 694. Первый, самый распространенный портрет впервые опубликован в «Русской Старине» (1889. № 10) и повторно в издании: Каченовский В.М.
Михаил Трофимович Каченовский: По биографическим трудам.
194
195
134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Биография и профессиональная карьера историка представляет собой типичный пример биографии разночинца на государственной службе. Во многом, к примеру, некоторые биографические коллизии М.Т. Каченовского совпадают с жизненным путем М.П. Погодина. Социальная стратификация русского
общества первой половины XIX в. была достаточно стабильной
и открытой, что позволило выходцам из низов стать действительными статскими советниками.
Но нельзя не заметить и некоторую случайность карьерного взлета М.Т. Каченовского, не получившего по сути дела базового образования и бывшего самоучкой: современникам было
хорошо известно, что за успехами профессора, не создавшего ни
одной большой монографии, ни одного фундаментального труда
по русской истории стояла фигура графа А.К. Разумовского, который, занимая высокие должности, в том числе министра народного просвещения, оказывал содействие своему бывшему
библиотекарю. Возможно, что литературные споры Каченовского, его выступления против Н.М. Карамзина, А.С. Пушкина были вызваны комплексом самоутверждения выходца «из греков».
А.Н. Шаханов
1
ИСТОРИК С.М. СОЛОВЬЕВ И ЕГО СЕМЬЯ
Сегодня как и 100–150 лет тому назад в России трудно
найти образованного человека, который бы не слышал хотя бы
об одном из представителей этой, выделявшейся даже на общем
высоком уровне научной и культурной жизни страны второй половины XIX – начала XX в., семьи. Ее глава – прославленный
ученый, профессор, декан, ректор Московского университета.
Старший сын историка – Всеволод (1849–1903) – близкий кругу
Ф.М. Достоевского романист, чьи произведения через много лет
забвения снова издаются большими тиражами. Любимец матери – Владимир (1853–1900) – получил прижизненную европей-
скую известность как неординарный философ и богослов. В дореволюционной России разве что самый нерадивый гимназист
не знал наизусть одного – двух стихотворений младшей дочери
историка – Поликсены (1867–1924). Его племянник – Сергей Михайлович Соловьев (1885–1942) – друг А.А. Блока, поэт-символист, переводчик античных авторов. Заметный след в отечественной науке и культуре оставили и другие представители этой
прославленной семьи, а также их ближайшие родственники –
Безобразовы, Коваленские, Поповы, Романовы.
Характерными чертами личности главы семьи – С.М. Соловьева – были цельность и отсутствие внутренних противоречий. «Это был один из тех характеров, которые вырубались из
цельного камня», – отмечал В.О. Ключевский. Его человеческие
и ученые качества были сцементированы глубокой, лишенной
всякого ханжества религиозностью. «…В трудных обстоятельствах моей жизни меня поддерживала постоянно надежда на высшую силу», – писал он в воспоминаниях1. Любовь к родине и
желание укрепления ее могущества не были показными и безоглядными. Он хорошо видел как положительные, так и отрицательные, качества своего народа, сильные и слабые стороны российского общественного и государственного устройства. На преодоление этих несовершенств и была направлена вся деятельность С.М. Соловьева на ниве отечественного просвещения. В
научных занятиях, профессорстве, деканстве, ректорстве он видел выполнение своего гражданского долга. Отсюда чрезвычайная требовательность к себе и окружающим.
В.И. Герье говорил на могиле своего коллеги: «Тому, что
он считал своим долгом, он отдавал не только свой труд, но и
свой внутренний покой, принося ему в жертву свое душевное
счастье»2.
Целеустремленность, подвижничество в сочетании с высокими нравственными качествами, фантастической работоспособностью, глубокой профессиональной подготовкой и широтой
кругозора позволили С.М. Соловьеву совершить поистине науч1
1
2
© А.Н. Шаханов, 2005
196
Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. С. 231.
Похороны С.М. Соловьева // Русский курьер. 1879. № 41. 9 окт.
197
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ный подвиг. За свою не слишком продолжительную жизнь он
сделал столько, что по силам разве что учреждениям и научным
обществам.
Написанию «Истории России с древнейших времен»
С.М. Соловьев подчинил все свое существование, максимально
сократив часы досуга, семейного и дружеского общения. Из года
в год, из десятилетия в десятилетие будни ученого строились по
одной схеме. Вставал он неизменно в семь часов и сразу садился
за письменный стол, потом были лекции в университете, занятия
в архивах, библиотеках. Рабочий день Сергея Михайловича продолжался до шести часов вечера. После ужина он, как правило,
читал корректуры, просматривал газеты, новинки научной и художественной литературы. В.О. Ключевский вспоминал: «Знатоки поражались внимательностью, с которой он следил за текущей иностранной литературой по истории, географии, этнографии и другим смежным отраслям знания… В минуты отдыха он
особенно охотно говорил о какой-нибудь замечательной литературной новости, иностранной или русской, часто очень далекой
от предмета его текущих специальных занятий»3. В одиннадцать
часов вечера историк отправлялся спать.
«Праздность – мать всех пороков!» – любил повторять он
домашним и ученикам. Досуг Сергей Михайлович находил в
простой перемене занятий. В итоге он превратил себя в «редкий
ученый механизм, способный работать одинаково спокойно и
правильно бесконечное число часов… Он знал искусство удвоять
время…»4 Сам поразительно собранный, Сергей Михайлович и в
окружающих больше всего не терпел лености, душевной расхлябанности, беспечности. Любимые им исторические персонажи
отличались энергией, трудолюбием, несгибаемой волей. «В лицо
царям смотря без страха, // Презревши лесть и блеск двора, // Он
взял примером Мономаха // И непреклонного Петра», – писал
внук ученого в стихотворении «Мои предки». О пунктуальности
и обязательности С.М. Соловьева в Москве ходили легенды.
Правдоподобность якобы услышанных от него слов, что за тридцать лет он не пропустил и трех лекций, ни у кого не вызывала
сомнений.
С.М. Соловьев был немногословен, со стороны выглядел
замкнутым, вечно куда-то спешащим. «…Отличительная черта
моего характера, – вспоминал он, – была торопливость: я спешил
во всем – скоро ел, скоро ходил, всегда являлся первый; называли это аккуратностью, но это была торопливость; мне не сиделось дома, я не мог ничем заняться, когда нужно было куданибудь ехать; понятно, что я точно также торопился писать и издавать»5. В этом нетрудно убедиться, взглянув на рукописи работ
С.М. Соловьева. Они написаны почти без помарок, стремительным, бисерным почерком, который сам ученый называл «исписавшимся». С.М. Соловьев не позволял себе тратить отведенное
для научных занятий время ни на какие праздные разговоры. Сотрудники Московского главного архива МИД, в котором историк
бывал не реже двух – трех раз в неделю в течение полутора десятков лет, даже прозвали его бирюком.
Своеобразен был историк и в личном общении. Сергей
Михайлович не говорил несерьезно. В.О. Ключевский рассказывал своим ученикам: «Соловьев… сам никогда не острил и вообще острот не терпел. Бывало, когда я не удержусь и все-таки в
его присутствии сострю, он опустит руку в карман и скажет:
"Эх, пятачка-то нет, заплатить вам за остроту"6. Редко кто из
ближайшего окружения слышал его звонкий и добрый смех. В
старости С.М. Соловьев стал не прочь поморализировать, обстоятельно, с массой исторических примеров объясняя собеседнику его заблуждения. При этом часто повторялась излюбленная,
от отца доставшаяся, присказка: «Грехи, грехи…».
С юности С.М. Соловьев питал панический страх перед
«дурными болезнями» (черта, свойственная и его сыну Владимиру) и простудой, был чрезвычайно мнителен относительно
своего здоровья. Даже кофе, не говоря уже о спиртном, отсутст-
3
Ключевский В.О. С.М. Соловьев: Некролог // Юридический вестник. 1879.
№ 11. С. 710.
4
Там же. С. 711.
5
Соловьев С.М. Избранные труды. Записки. С. 322.
Богословский М.М. [Ключевский – педагог] // Он же. Историография, мемуаристика, эпистолярия (научное наследие). М., 1987. С. 48–49.
198
199
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вовал в его рационе. Со студенческих лет он взял за правило в
летние вакации совершать ежедневные полуторачасовые пешие
прогулки и на протяжении всей своей жизни следовал этой привычке. Несмотря на некоторую одутловатость, седую старящую
бороду, С.М. Соловьев поражал современников моложавостью и
здоровьем. В 1840–1850-е гг. историк практически не хворал. Мало кто, даже из близко знавших его людей, догадывался, что он с
детства страдал неизлечимой болезнью сердца. Время от времени с уравновешенным, спокойным ученым случались вспышки
бешенства («слабонервность», как он сам их определял), столь
пугавшие близких. После таких припадков, оканчивавшихся «разлитием желчи», С.М. Соловьев обычно несколько дней не вставал с постели.
С.М. Соловьев был музыкально одаренный человек и имел
хороший голос. В детстве он даже пел в хоре Коммерческого
училища, где преподавал его отец. Субботними вечерами историк охотно посещал Итальянскую оперу. С.М. Соловьев (младший) со слов детей историка писал: «…Когда дочь его Маша,
обладавшая прекрасным голосом, пела по вечерам, он заслушивался и говорил: "Я надеюсь, что ты будешь певицей. Вероятно,
наш род идет от какого-нибудь соловья". Исключительно любил
он Пушкина, и как поэта, и как историка… Незадолго до смерти
С.[ергей] М.[ихайлович] гулял за городом с той же дочерью Машей. Был тихий вечер. С.[ергей] М.[ихайлович] задумался и
произнес заключительные слова стихотворения Гете… в переводе Лермонтова с заменой одного слова:
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди, Сережа,
Отдохнешь и ты»7.
Женского общества Сергей Михайлович сторонился. Уже
зрелым человеком он признался, что танцевал всего один раз в
жизни. Близких друзей у С.М. Соловьева не было. Коллег по
университету и учеников он держал на должном расстоянии. В
общении он был спокоен, уравновешен, всячески сдерживал
резкие порывы.
С.М. Соловьев был счастлив в супружестве. 14 февраля
1848 г. он обвенчался с недавней выпускницей Екатерининского
института благородных девиц Поликсеной Владимировной Романовой (1829–1909). По материнской линии его жена происходила из польско-литовской семьи Бржеских. Знаменитый философ Г.С. Сковорода (1722–1794) был ее двоюродным дедом или
прадедом. Тесть С.М. Соловьева – флотский офицер, декабрист
П.В. Романов (1796–1864), человек мужественный, участник Восточной войны 1853–1856 гг., вышедший в отставку в чине адмирала. Внешне Поликсена походила на мать: брюнетка, с правильными чертами матово-бледного лица и большими глазами, она
была если и не красавицей, то, по крайней мере, очень привлекательной. Крестным отцом Поликсены Владимировны был известный российский флотоводец, адмирал А.С. Грейг (1775–1845).
Обстоятельства ее знакомства и скоротечного романа с поповичем С.М. Соловьевым неясны. Известно только, что историк
познакомился с будущей супругой у общих знакомых. А.А. Фет,
служивший в одном полку с братом невесты, был в 1847 г. «любезно принят в Москве в доме Романовых, которые… объявили,
что пригласят и… Соловьева… Романовы дали слово Соловьеву
отдать за него дочь»8. Договоренность с родителями невесты была
достигнута осенью 1847 г. Однако неприятности, обрушившиеся
на историка после вынужденной отставки его покровителя попечителя Московского учебного округа графа С.Г. Строга-нова,
привели к отсрочке свадьбы. «Мне, государь, ныне не до невест», – писал он в декабре 1847 г. К.С. Аксакову9. Шафером на
свадьбе был все тот же Константин Аксаков, посвятивший этому
событию стихотворный наказ молодоженам.
С женой у Сергея Михайловича установились ровные отношения. Он никогда не повышал на нее голос и свое уважение к
Поликсене Владимировне всячески подчеркивал перед детьми.
8
Андреев А.И. Работа С.М. Соловьева над «Историей России» // Труды
Московского историко-архивного института. М., 1947. Т. 3. С. 16.
Фет А.А. Ранние годы моей жизни. М., 1893. С. 544–545.
Переписка С.М. Соловьева с К.С. Аксаковым // Записки отдела рукописей
Гос. библиотеки СССР им. В.И. Ленина. М., 1986. Вып. 45. С. 197.
200
201
7
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Внук историка вспоминал: «Дружески преданный своей супруге,
Сергей Михайлович не терпел, если кто-нибудь из детей позволял себе непочтительно говорить с Поликсеной Владимировной»10. В свою очередь, и Поликсена Владимировна глубоко
уважала своего избранника, преклонялась перед его талантом и
старалась жить с ним одними интересами: «Она всегда читала
"Историю России". Факты и лица нашей истории были для нее
чем-то родным и близким»11.
С.М. Соловьев был не только плодовитый ученый, но и не
менее плодовитый семьянин. По этому случаю в Москве даже
зло острили, что у него ежегодно вместе с очередным томом
«Истории России…» появляется очередной член семейства. Всего у Сергея Михайловича и Поликсены Владимировны было
двенадцать детей, трое из которых умерли в младенчестве.
После женитьбы молодожены сняли маленький домик на
Смоленском бульваре. Там была начата работа по написанию
первого тома «Истории России с древнейших времен»... Рождение первенца Всеволода вынудило подыскивать более удобное и
вместительное жилье. Осенью 1849 г. Соловьевы сняли квартиру
в населенном мелким чиновным людом доме Дегена на углу Остоженки и Лопухинского переулка против Воскресенской церкви. Один за другим здесь родились Вера (1850), Надежда (1851),
будущий философ Владимир (1853). В этом доме была окончена
работа над первыми тремя томами «Истории России».
Осенью 1854 г. Соловьевы переехали в незадолго перед
тем отстроенную квартиру на четвертом этаже старого здания
университета над залом заседаний совета. Неудобства от переезда начали сказываться сразу же. Историка постоянно отвлекали
от научных занятий по служебным надобностям. Здания университета находились в аварийном состоянии, и комнаты профессора то и дело требовали дорогостоящего ремонта. Зимой возникали трудности с отоплением, весной – текла крыша. Университетский сад позади здания (место прогулок детей) с утра до вечера
был переполнен шумными ватагами студентов. Неустроенность
10
11
РГАЛИ. Ф. 475. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 26–26 об.
Соловьев Вл.С. Стихотворения / Изд. 6-е. М., 1915. Предисловие.
202
чувствовалась во всем. Вот как описывал современник рабочее
место ученого: «Кабинет Соловьева не заключал в себе никакого
особенного удобства. Даже шкафов с книгами не было. То была
довольно большая комната с оштукатеренными стенами, выкрашенными клеевой краской… Налево у двери… у окон, перпендикулярно к ним, помещался большой письменный стол. За ним
у стены было наложено несколько тюков книг в зеленых обложках, перевязанных бечевками – это были экземпляры разных томов "Истории России"12. В этой квартире у С.М. Соловьева родилась младшая дочь Поликсена (1867) – любимица родителей.
В 1866 г. группа профессоров во главе с С.М. Соловьевым
вступила в конфликт с администрацией университета и министерством, чуть было не окончившийся отставкой ученого. Сергей Михайлович срочно подыскивал себе новое место службы. С
июня 1868 г. он с семьей переселился на казенные площади при
Воспитательном доме, куда был назначен инспектором классов.
В 1870 г. последовал новый переезд. На этот раз – в Дом дворцовой конторы на углу Денежного и Левшинского переулков
(ул. Щукина, 80). Это – последнее место жительства С.М. Соловьева в Москве. Старый дом допожарной постройки, поблизости от университета и вдали от шума центральных улиц, повидимому, устраивал семью. В феврале 1871 г. он писал издателю «Вестника Европы» М.М. Стасюлевичу: «Что касается до
моего адреса, то я не переменю своей квартиры, ибо настоящая
выдержала блистательный экзамен по теплоте и в такие постоянные морозы, как теперь; в университете же я живал и знаю,
что там бывает холодно»13. Под кабинет С.М. Соловьева была
отведена большая комната, отделенная от детских длинным коридором: «Длинные полки книг, огромный письменный стол,
стопки книг даже на полу… На диване лежала подушка с вышитой бисером кошкой. Сергей Михайлович необыкновенно любил
кошек, но никому и в голову не могло прийти завести ее в доме:
12
Корсаков Д.А. Из воспоминаний о Н.И. Костомарове и С.М. Соловьеве //
Вестник Европы. 1906. № 9. С. 263.
13
М.М. Стасюлевич и его современники в их переписке. СПб., 1911. Т. 1.
С. 455.
203
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
слишком он был занят серьезным делом. Кошек он странно сопоставлял с душою русского народа: мягка и кротка, безответна
до последней минуты, но если раздразнить – делается страшным
зверем»14. На стене висели гравюра Петра Великого и портрет
Екатерины II. Это «два его любимых исторических лица», – объясняла Поликсена Владимировна. Рядом – уютные апартаменты
жены с большой образницей и неугасимой лампадой перед копией «Мадонны в кресле» Рафаэля. «…В комнате нашей, приветным теплясь огоньком, лампада старинная ризы икон золотила…», – напишет впоследствии старший сын историка. В полуподвальном этаже здания полторы комнаты занимал Владимир.
Своим корреспондентам он сообщал: «Моя улица есть Денежный переулок, близ Пречистенки…»
Летние вакации С.М. Соловьев посвящал работе с корректурой написанного в прошлый «дачный сезон» тома «Истории
России» и одновременно готовил в печать очередной. Научные занятия и служебные обязанности требовали частых наездов в Москву, и поэтому Соловьевы отдыхали в ближайших пригородах.
В 1850-е гг. семья снимала дом в Петровско-Разумовском,
а позднее – дачу в с. Покровском (Глебове-Стрешневе) на северозападе от Москвы, недалеко от речки Химки (1–5 ПокровскоГлебовские проезды). В доме устанавливался раз и навсегда заведенный порядок, подчиненный режиму работы хозяина. Сергея Михайловича будили в шесть часов (на час раньше, чем в
городе), и до обеда он не покидал кабинета. Когда спадал дневной зной, историк ежедневно с женой и детьми отправлялся на
прогулку в обширный парк имения. Гости приглашались только
по воскресеньям. Дружеские отношения установились у Соловьевых с соседом – известным юристом Н.М. Лопатиным, дети которого – Лев (впоследствии известный философ) и Николай –
товарищи Владимира Соловьева. Последний вспоминал с теплотой о своем времяпрепровождении в Покровском: «…Мы успешно интересовались наблюдениями над историей развития
земноводных, для чего в особо устроенный нами бассейн пуска-
ли много головастиков, которые… скоро умирали… К тому же
зоологическую станцию мы догадались устроить как раз под окнами кабинета моего отца, который объявил, что мы сами представляем предмет для зоологических наблюдений, но что ему
этим заниматься некогда»15.
С 1870 г. семье для отдыха предоставлялся так называемый
царский павильон в глубине парка Нескучного. Это – двухэтажный в классическом стиле особняк с высокими, выходящими на
Москву-реку окнами. Совсем рядом – глубокий овраг с зеркально чистым прудом. Здесь было прохладно даже в самые знойные
дни. Вокруг дома – пейзажный парк с редкими породами деревьев. «По воскресеньям исправно освежаюсь прохладой широколиственных деревьев Нескучного, – писал В.О. Ключевс-кий
коллеге по университету. – Жаль только, что эта прохлада несколько уменьшается, с одной стороны, от жгучих страстей, а с
другой – от семейной философии… Во все время прогулки не
слышно голосистых птичек за шумом слов "Лавровский", "Каченовский", "Костомаров", "Хмельницкий", "Тетеря" и т. д.».16 20го июня по пути в Оптину Пустынь С.М. Соловьева посетил
Ф.М. Достоевский, сюда же летом наведывались сыновья.
На Сергее Михайловиче как главе большой семьи лежали
заботы об ее материальном благополучии. И здесь он показал
себя рачительным, практически мыслящим хозяином. Профессорского жалования (1 тыс. руб. в год) не хватало для содержания быстро растущей семьи. Ради заработка он в это время много писал в журналах. Относительного достатка семья достигла
только к концу 1850-х гг. Семейный бюджет стал превышать
3,5 тыс. руб. в год (без сумм, вырученных от продажи сочинений).
В конце шестидесятых за женой было получено наследство –
1 тыс. десятин необрабатываемой земли в Херсонской губернии
Земля эта сдавалась в аренду и приносила неплохой доход.
В 1870 г. по выслуге двадцатипятилетний срока С.М. Соловьеву была установлена пенсия в размере более 1,4 тыс. руб. в
15
Лопатина Е.М. Воспоминания // Книга о Владимире Соловьеве. М., 1991.
С. 121.
Соловьев В.С. Письма. Т. 4. Пг., 1923. С. 61.
Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М.,
1968. С. 144–145.
204
205
14
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
год. Дополнительно 1,5 тыс. руб. давала ректорская должность.
Ученый одновременно служил инспектором классов Николаевского сиротского института, а с 1870 г. – директором Оружейной
палаты, что давало также 1,5 тыс. руб. дохода ежегодно и право
на бесплатную казенную квартиру. Гарантированный доход семьи (без гонораров) в 1870-е гг. составлял не менее 15 тыс. руб.
Ученый уже мог себе позволить держать пару наемных лошадей
с кучерами: по его подсчетам, это выходило дешевле, чем тратиться на извозчиков. В доме служили лакей, горничная, кухарка, бонны.
Сергей Михайлович заботился не только о доставлении
денежных средств, но и сам вел семейный бюджет. Сыновья после окончания учения в университете лишались родительского
«пособия». Правда, сердобольная Поликсена Владимировна часто тайком снабжала их деньгами, особенно Всеволода и непрактичного Владимира.
Вот какой разговор произошел у последнего с матерью уже
после смерти ученого:
«– Куда ж ты столько [тратишь. – А.Ш.]?
– Нужно, мама, нужно. И, кроме того, деньги для того и
существуют, чтобы их тратить.
– Если бы твой отец так рассуждал, твои сестры не имели
бы ни копейки…
– У меня, мама, кажется, нет не только пяти, но и не одной
дочери и едва ли когда будет …уверен, что папа меня в данном
случае одобрил бы.
– Ну уж нет, извини: папа никогда не швырял деньгами как
ты…»17
По смерти С.М. Соловьева семье досталось не менее
100 тыс. руб. в акциях, процентных бумагах, недвижимости18.
При столь напряженной работе у Сергея Михайловича
практически не оставалось времени на воспитание детей и хозяйственные заботы. Семья, дом всецело лежали на Поликсене
17
Безобразова М.С. Воспоминания о брате Владимире Соловьеве // Минувшие годы. 1908. № 5/6. С. 142–143.
18
Ильин С. Раздел по завещанию или 12 наследников историка С.М. Соловьева // Былое. 1993. № 4. С. 6.
206
Владимировне. Положение жены ведущего российского ученого
ее устраивало. Заботы о муже и детях составляли смысл ее жизни. В образе матери героя романа Всеволода Соловьева «Наваждение» запечатлены некоторые черты Поликсены Владимировны: «Я думал, что мало кто из наших знакомых считал ее женщиной умной; она никогда не играла ровно никакой роли в обществе, напротив, общество всегда тяготило ее, и она его избегала… Ее нужно было видеть дома… Вот тут она являлась в совершенно новом свете. Там, где близкий ей человек страдал, где
над ним собиралась или уже разразилась гроза, там появлялась
она во всеоружии, и тогда для нее все уж было ясно; она ни над
чем не задумывалась, ничем не смущалась, и у нее всегда находились слова и поступки…»
Заботы о детях поглощали весь досуг Поликсены Владимировны: «…Было ли время фантазировать, когда у одного ребенка корь у [другого] коклюш, а Сергею Михайловичу опять в
университете устроили гадость, и Самарин разбирал очередной
том "Истории"…»19 Дети появлялись на свет слабыми, часто
хворали. Первенец Всеволод в посвященном матери стихотворении писал:
Я помню – к тебе я прижался, ребенок больной,
На лоб мой горячий ты руку свою положила
И чудную сказку, склонясь надо мной, говорила.
И чудная сказка далеко меня за собой
В роскошный свой мир уносила…20
Много хлопот доставлял рахитичный Михаил. Не меньше
забот требовали и подрастающие дочери. Любовь пугала семью
постоянными амурными приключениями, Поликсена – мальчишескими причудами. В 1873 г. какая-то неприятность произошла
с женихом Надежды – молодым профессором-юристом Н.К. Саблером (в будущем – обер-прокурор Синода). По непонятным причинам расстроилось и сватовство И.В. Цветаева за одну из сестер.
Высокая культура и глубокие духовные запросы родителей
способствовали интеллектуальному развитию детей. Исключи19
20
РГАЛИ. Ф. 475. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 15.
Соловьев Вс.С. Полн. собр. соч. СПб., 1904. Кн. 31. С. 71.
207
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельная роль в этом принадлежала, несомненно, Поликсене Владимировне. Книги окружали детей с раннего возраста. Любимым
писателем в семье был Н.В. Гоголь; наизусть заучивались многие
стихи В.А. Жуковского, А.А. Фета, Ал.К. Толстого. Из иностранных авторов почитались Г. Гейне, А. Мицкевич, особенно любим
был Альфред Мюссе. Над всеми ними царил гений
А.С. Пушкина. «Я не помню времени, когда культ его поэзии
был мне чужим. Не умея читать, я уже много знал его наизусть,
и с годами этот культ только возрастал», – вспоминал Вл.С. Соловьев («Судьба Пушкина»).
Любовь к чтению, уважение к науке, без сомнения, перешли к детям от отца. Задолго до гимназии дети начинают писать,
под руководством бонн и учителей овладевают немецким, английским, французским языками. Пятилетний Владимир сообщал
родителям: «Я стараюсь учиться; по-немецки читаю, но еще
плохо; на днях уже начал писать немецкую азбуку»21. К девочкам
приглашали учителей музыки и живописи. Поликсена стала со
временем способной художницей. Силами детей и родственников на домашней сцене ставились «Мессианская невеста»
Ф. Шиллера, «Сцены из народного быта» О.Ф. Горбунова, устраивались концерты и литературные чтения22.
Все дети любили посмеяться, ценили юмор и шутку. Повсеместно поощрялось сочинительство, хотя над молодыми авторами и подшучивали. Стихотворные опыты Всеволода, Владимира, Михаила, Поликсены относились еще к догимназическим годам. В старших классах они уже были «признанными
поэтами», имевшими публикации во «взрослых» изданиях.
Соловьевы-дети отличались глубокой религиозностью, чему в немалой степени способствовал пример деда-священника и
самого Сергея Михайловича. Строго, но без принуждения в доме
соблюдались церковные обряды. Воскресные и праздничные
службы неизменно посещались всем семейством. Сергей Михайлович вставал на свое обычное место у клироса и истово,
прикрыв глаза, молился. Дети ему подражали. Когда же посеще21
22
РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 4об.
Там же. Ф. 475. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 12.
208
нию храма препятствовали недуги и болезни, было обыкновение
читать евангельские тексты на дому23. Духовная литература входила в обязательный круг чтения. Первыми прочитанными книгами были, как правило, жития святых.
Несмотря на значительный достаток, никаких излишеств
не допускалось: «…Детство… проходило в тихой, строгой, почти суровой атмосфере… Создание "Истории России", которому
Сергей Михайлович приносил в жертву все свои силы и время,
требовало дисциплины и известных жертв от всего семейства»24.
Быт семьи подстраивался под распорядок дня ее главы. Когда
отец бывал дома, детям строго запрещалось покидать свою половину и шуметь в коридорах. Вход в кабинет Сергея Михайловича был категорически заказан; дети считали праздником, если
им позволялось в него заглянуть даже в отсутствие отца. Отдельные такие случаи – предмет их несказанной гордости. Один
из таких эпизодов сохранили воспоминания С.М. Соловьева
(младшего): «Моя тетка, Мария Сергеевна, рассказывала мне,
что однажды в детстве ее обещали взять в театр и вдруг в последнюю минуту решили оставить дома. Девочка пришла в отчаянье и решилась на безумно дерзкое средство. Она бросилась
прямо к отцу с воплем: "Меня обещали взять в театр и вот не
берут!" Неожиданно для всех Сергей Михайлович возвысил голос: "Что? Обещали и не берут? Взять ее!"» Но та же Мария
Сергеевна рассказывала ему и о другом случае: «Во время турецкой войны [1877–1878 гг. – А.Ш.] она со своей подругой Катей Лопатиной решили тайком бежать в Герцеговину и разыграть
там роль Иоанны д’Арк. План был раскрыт и побег не удался.
Когда Сергей Михайлович увидел пойманную беглянку, то закричал: "Уберите ее от меня: я убью ее!" И только к вечеру ласково заговорил с девочкой и нашел в ее безумном поступке наследственные черты какой-то бабушки»25.
23
Лукьянов С.М. О Вл. Соловьеве в его молодые годы: В 3 кн. Пг., 1916.
Кн. 1. С. 206.
24
Соловьев Вл.С. Стихотворения. Предисловие.
25
НИОР РГБ. Ф. 696. К. 3. Ед. хр. 10. Л. 16.
209
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Однако все эти ограничения воспринимались детьми без
принуждения, с чувством преклонения перед самоотверженной
работой отца, авторитет которого в семье был непререкаем. Любое желание Сергея Михайловича исполнялось беспрекословно.
Старшие обращались к родителям на «вы», с годами переходя к
шуточным «мамант», «папант», младшие – на «ты». Встречаясь с
отцом в гостиной перед неизменным утренним чаем со сливками, даже уже повзрослевшие дети неизменно прикладывались к
пухлой и мягкой руке Сергея Михайловича.
Отца дети безмерно уважали, перед ним преклонялись, но
сердечная близость была у них только с матерью. Особенной ее
любовью пользовался Всеволод, названный так отцом в честь
киевского великого князя. 2 января 1849 г., т. е. на следующий
день после его рождения, счастливый отец, сообщив К.С. Аксакову о первенце, так формулировал программу воспитания сына:
«И яз, государь, прося у Бога милости, учну радети и промышляти всякими меры, штобы тот Всеволод был прямой и православный хрестьянин и русский человек»26. Константин Аксаков, с
которым в то время Сергея Соловьева связывали дружеские отношения, был крестным отцом мальчика.
Младшие Всеволода недолюбливали и побаивались. За неблаговидные шалости ребенка довольно часто по распоряжению
отца прибегали к испытанному средству – розгам. Экзекуции
проводила бабка Елена Ивановна. Домоправительница Анна Колерова во время отъездов родителей регулярно информировала
их о поведении сына: «Всеволод ведет себя довольно хорошо…
Я очень советовала Всеволоду написать вам порядочное письмо,
да не знаю – послушает ли?»27 С пяти лет его отдали в привилегированный пансионат Циммермана. Однако, как стало известно
о плохом обращении там с детьми, мальчика забрали домой. Как
и отец, Всеволод был определен в 1-ю московскую гимназию.
Учился он, несмотря на большие способности, с ленцой, часто
манкировал занятия, но благодаря авторитету отца пользовался
покровительством директора В.И. Малиновского.
26
27
Переписка С.М. Соловьева с К.С. Аксаковым. С. 202.
РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 2, 3а, 3об.
210
Еще в гимназические годы Всеволод начал писать стихи и
с гордостью приносил домой первые публикации. Тяга к литературному труду сохранилась у него и в университете, на юридический факультет которого он был зачислен в 1866 г. Хлопот с
ним заметно прибавилось. С.М. Соловьев (младший) со слов дочерей ученого писал о своем дяде: «Рано развилась в нем романтичность, и, когда Сергей Михайлович был ректором Николаевского института, бедной Поликсене Владимировне приходилось
постоянно трепетать за своего первенца и скрывать от грозного
отца его проказы с институтками»28. Даровитый, непомерно честолюбивый юноша – единственный в семье, кто стеснялся дедасвященника за его «подлое» происхождение. Академическая
карьера его не прельщала. Литературный труд устойчивого заработка не давал. Участились ссоры с отцом.
По настоянию последнего, Всеволод сразу по окончании
университета был определен в Петербург чиновником II отделения собственной е. и. в. канцелярии с небольшим жалованием.
Первое время по переезде в столицу он испытывал значительные
материальные трудности. Мать тайком посылала ему деньги. Из
Петербурга приходили не радовавшие отца известия об увлечении юноши мистицизмом, участии в спиритических сеансах.
Окончательно отношения с отцом испортились после его скоротечной женитьбы на состоятельной англичанке О.О. Ламкерт,
разводе и повторной женитьбе на ее родной сестре Адели Осиповне. С.М. и П.В. Соловьевы решительно выступали против
второго брака – «единственно с помощью дьявола»29. Только в
1875 г. Всеволод с супругой навестил родительский дом. Очевидец – В.О. Ключевский – писал: «Видно, тятенька с маменькой
посерчали, подулись, да и положили гнев на милость, гостить
выписали опальную чету. Она очень мне понравилась: большой
нос, большие глаза, тонкие черты, необыкновенно чистое и бе-
28
29
Там же. Ф. 475. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 18.
РГИА. Ф. 1120. Оп. 1. Д. 89. Л. 13.
211
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лое лицо и к тому же молчалива и робка. Видно, еще не обтерлась в генеральской семье»30.
Со второй половины 1870-х гг. имя Всеволода, ставшего к
тому времени модным писателем, все чаще и чаще повторялось в
обществе. Несмотря на невысокий художественный уровень, его
драматические, с обилием фактографических, этнографических
и бытовых подробностей произведения пользовались большой
популярностью. Один за другим выходят его романы «Княжна
Острожская» (1876), «Юный император» (1877), «Капитан гренадерской роты» (1878), «Царь-девица» (1878) и др. Сергей Михайлович к творчеству своего отпрыска относился крайне неблагосклонно. «Я пишу историю, – в сердцах говорил он, – а мой
сын ее искажает». Поводом к подобным оценкам послужили допускаемая Всеволодом идеализация жизни допетровской Руси и
его
«наклонность
к
славянофильству»
официальномонархического толка. В отличие от отца – апологета Петра Великого и его реформ, Всеволод симпатизировал «тишайшему»
царю Алексею Михайловичу.
Не меньше хлопот доставлял супругам Соловьевым и Владимир, названный так в честь одного из любимых Сергеем Михайловичем князей – Мономаха – и деда по материнской линии.
Ребенок был хил и часто болел. Этим объяснялась и задержка с
крещением, которое состоялось только через полгода после рождения – 8-го марта 1853 г. в близлежащей от их тогдашней квартиры на Остоженке церкви Воскресения Христова. Восприемниками были П.В. Романов и Е.И. Соловьева.
С раннего детства Владимир не переставал поражать домашних своей памятью и способностями к учению. Читать он
выучился рано, а в письме превзошел даже старшую сестру Веру. Получив основательную домашнюю подготовку, в сентябре
1864 г. Владимир был зачислен в третий класс 1-й гимназии на
Волхонке у Пречистенских ворот, и потом переведен в выделившуюся из нее 5-ю гимназию. Первоначально ему, как и раньше
отцу, с трудом давались латынь и точные науки, а позднее он и
30
по этим дисциплинам показывал высокие баллы. В отличие от
Всеволода, учителям не приходилось кривить душой, выдавая
одному из лучших своих учеников наградные листы при переходе из класса в класс.
Дома Владимир был ласков, приветлив. Свободное время
он большею частью проводил в своей комнате, которую делил с
бабкой Еленой Ивановной, много и бессистемно читая. Случайно услышанный разговор отца о роли Испании в мировой цивилизации подтолкнул двенадцатилетнего мальчика к занятиям испанским языком. Был куплен самоучитель и испанский плащ –
предмет зависти друзей. Но дальше, однако, дело не пошло. За
непоседливый, суетливый нрав, детские шалости, унаследованный от матери цвет лица домашние прозвали его «печенегом».
Гимназический приятель и сосед по даче Лев Лопатин вспоминал о юности Владимира как времени «богатом внутренними
бурями и катастрофами». От наивной, граничившей с самопожертвованием, детской веры в Бога, в старших классах гимназии
он перешел к скептицизму, «иконоборчеству» и нигилизму, чем
доставлял много расстройств отцу31. Неверие Владимира порой
доводило Сергея Михайловича до слез и угроз физической расправы. Однако в целом он воздействовал на сына своим примером и убеждением. Застав как-то его за чтением «Жизни Иисуса»
Ж. Ренана, ученый заметил: «Вот нашел, с кем водиться… У Ренана не только мысли, но и цитаты все фальшивые…»
Окончив в 1869 г. гимназию с золотой медалью, Владимир
под влиянием материалистических идей неожиданно для близких и вопреки семейным традициям подал прошение на физикоматематический факультет университета. Потом столь же неожиданно переводится на историко-филологический. Недовольство отца он навлек и поступив в 1874 г. вольноопределяющимся
в Московскую духовную академию. В 1870-е гг. Владимир подпал под влияние славянофильской идеологии, сблизился с ведущими представителями этого общественно-политического течения. Однако и здесь «славянофильская тенденция, воспринятая
31
Ключевский В.О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории…
С. 402.
Величко В.Л. Владимир Соловьев. Жизнь и творенияь / Изд. 2-е. СПб.,
1904. С. 17.
212
213
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вл.С. Соловьевым в период разрешения его юношеского кризиса, получила… одну из первых поправок в воздействиях, исходящих от его отца»32.
Трудно, пожалуй, найти двух столь несхожих по характеру
и темпераменту людей, как сын и отец Соловьевы. Сергею Михайловичу претила восторженность Владимира, его чрезмерная
экзальтированность, непрактичность в быту. Владимир пренебрегал многими условностями профессорского мирка, в котором
жила семья, имел веселый, непосредственный нрав, академическим беседам за неизменным чаем явно предпочитал студенческие пирушки и клоунаду. Усиленные научные занятия сменялись длительными депрессиями и праздностью. Как и отец, он
поражал семью и близких знакомых вспышками раздражительности. В быту Владимир не показывал большого усердия в исполнении церковной обрядности, был равнодушен к внешним
проявлениям веры. Своими сокровенными мыслями он не спешил делиться с отцом. В семье ему были ближе мать, младшие
сестры – Надежда и Поликсена.
Большое беспокойство близким доставил в студенческие
годы его бурный роман с кузиной Екатериной Романовой. Ее родители расстались, когда девочке было четыре года. Екатерина
кочевала по родственникам, что не могло не отразиться на ее
психике. Владимир познакомился с ней еще в раннем детстве.
Летом 1871 г. они вместе отдыхали в имении Федоровка, затем
завязалась оживленная переписка. После смерти матери в январе
1872 г. девушка изъявила желание приехать в Москву для поступления на Высшие женские курсы.
Брачные планы сына встретили сильное противодействие
со стороны Сергея Михайловича. Человек в высшей степени религиозный, он не мог допустить противного церковным правилам семейного союза между близкими родственниками. Но дело
объяснялось не только этим. Опасения вызывала и сама невеста – девушка красивая, но эгоистичная, экспансивная, с крайне
неустойчивым характером. Всеволод, также за ней ухаживав-
ший, вывел Екатерину в героине романа «Наваждение» – Зине,
что послужило одной из причин конфликта между братьями.
Поликсена Владимировна препятствовала приезду своей
племянницы в Москву и отказалась принять над ней попечительство. Несмотря на это, Владимир объявил о помолвке. Разлад с
семьей доставил ему много переживаний. Однако в конце концов
свадьба расстроилась сама собой после отъезда Екатерины за
границу. 1-го декабря 1873 г. Владимир успокаивал домашних:
«Жениться, по независящим от меня обстоятельствам, оказывается совершенно невозможно»33.
Между тем Владимир с отличием закончил университет и
в марте 1874 г. был рекомендован кафедрой для подготовки к
профессорскому званию. На заседании совета университета его
кандидатуру выдвинул соратник С.М. Соловьева и друг семьи
профессор В.И. Герье. Сам Сергей Михайлович (тогда ректор) по
этическим соображениям в совете не присутствовал34.
В ноябре того же года в Петербурге состоялся магистерский диспут Владимира Соловьева, наделавший много шуму в
прессе. Магистранту не исполнилось тогда и двадцати двух лет.
Диссертация была подготовлена им на три года раньше, чем в
свое время отцом, считавшимся тогда самым молодым московским адъюнктом-гуманитарием. Своим магистерским сочинением Владимир Соловьев обратил на себя внимание академических
кругов. Если раньше о нем говорили как только о несколько
странноватом сыне великого историка, то теперь имена отца и
сына все чаще звучали вместе. К.Н. Бестужев-Рюмин сообщал в
конце 1874 г. вдове своего коллеги С.В. Ешевского: «Внешней
манерой он много напоминает отца, даже в складе ума есть сходство; но, мне кажется, что этот пойдет дальше»35. Сам же Сергей
Михайлович считал талант своего сына несколько легковесным и
поверхностным, был недоволен его скандальной известностью.
Философские и религиозные искания сына были чужды ортодоксальному ученому, раздражая его.
33
РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1. Ед. хр. 54. Л. 5–6.
Лукьянов С.М. Указ. соч. Кн. 1. С. 352–353.
35
Лукьянов С.М. Указ. соч. Кн. 1. С. 352–353.
34
32
Лукьянов С.М. Указ. соч. Кн. 1. С. 344.
214
215
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не успев еще как следует закрепиться на кафедре философии Московского университета, Владимир Сергеевич не без содействия отца с июня 1875 г. выхлопотал заграничную командировку для продолжения образования. Вместе с ним отправлялся
и профессор И.И. Янжул. Накануне отъезда произошла такая
сцена: «Сергей Михайлович в конце вечера отвел меня в сторону
и сообщил мне интимным образом: "Вот вы теперь едете в Лондон …где скоро будет мой сын Володя. Вы его знаете?" – Я сообщил, что видел лишь один раз. – "Он – мальчик хороший, –
сообщил почтенный старик. – Пожить еще не умеет, проживает
он много от неопытности; его обирают. Не будете ли вы так добры, если встретитесь, а это, наверное, возможно, если пожелаете,
позаботиться об его устройстве и помочь ему в виду его неопытности. Вы меня очень обяжете, и я буду покойнее, зная, что около него будет человек дружественно расположенный ему в случае нужды". При этом он позвал свою супругу, которая подтвердила его просьбу»36.
С.М. Соловьев как в воду глядел. Известия из-за границы
приходили редко. О своих ученых занятиях Владимир практически ничего не сообщал, зато из письма в письмо повторялись
просьбы о высылке денег. Уже осенью 1875 г. он в свойственном
ему шуточном тоне сообщал о финансовых затруднениях: «С
душевным прискорбием извещаю вас о преждевременной кончине моих капиталов. Я взял у вас жалование до января. Пришлите,
если можно, за январь – апрель, и затем я уже до срока, т. е. до
мая, брать ничего не буду, так как получу из министерства. Пришлите …по возможности, скорее, так как у меня осталось всего
два фунта». В Египте, куда Владимир Сергеевич попал совершенно случайно (эта поездка первоначально не входила в его
творческие планы), опять кончились средства. При своей непосредственности он счел возможным обратиться прямо в русскую
дипломатическую миссию: «Консул выслушал серьезно, денег
дал, но высказал сожаление, что у столь знаменитого, уважаемого человека, как историк Соловьев, такой беспутный сын»37.
36
37
Там же. Кн. 3. С. 95–96.
Голос минувшего. 1914. № 12. С. 124.
216
Слухи, во многом преувеличенные, о приключениях Владимира
доходили до Москвы и доставляли мало радости Сергею Михайловичу.
Домой Владимир Сергеевич вернулся в разгар так называемой любимовской истории, окончившейся отставкой С.М. Соловьева. Современник вспоминал: «…В Москве все открыто рассказывали, что Владимир Сергеевич – приятель Любимова и Леонтьева, явных врагов своего почтенного и уважаемого родителя,
не считается-де бывать там, где на него открыто клевещут…»38
Поведение Вл.С. Соловьева было однозначно расценено сторонниками ректора как неблаговидное, причем он сам вряд ли поступал умышленно во вред отцу. В.И. Герье, много сделавший для
карьеры начинающего философа, сделал ему публичное замечание. В марте 1877 г. Владимир покинул университет и переехал
на службу в Петербург. С тех пор в родительском доме он бывал
лишь наездами.
Быт семьи Соловьевых невольно подстраивался под строгий распорядок жизни ее главы. Вставали неизменно рано. На
завтрак – традиционный московский чай со сливками (кофе не
подавался). За столом не засиживались и праздных разговоров не
вели. Тотчас по окончании трапезы Сергей Михайлович надевал
очки – «признак, что сейчас выйдет из дому» (Вс.С. Соловь-ев
«Воскресенье») – и отправлялся на службу или в архив. На вечерний чай никаких гостей не допускалось. Единственное исключение из правила – неожиданный визит давнего знакомого и
почитателя ученого митрополита Макария – вошло в семейные
предания.
Пятница специально отводилась для встреч с друзьями и
знакомыми. Чаще всего Сергея Михайловича посещали коллеги
по университету: опальный Б.Н. Чичерин, М.Н. Капустин, высокообразованный и вечно остривший Е.Ф. Корш, обладатель наружности «полудикого плантатора» Н.Х. Кетчер, серьезный
В.И. Герье, подававший большие надежды историк В.О. Ключевский, сосед по даче и известный судебный деятель М.Н. Лопатин, Ф.М. Дмитриев, С.А. Петровский, М.Н. Черинов, Е.В. Бар38
Лукьянов С.М. Указ. соч. Кн. 3. С. 96.
217
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сов. Из университетских преподавателей к С.М. Соловьеву были
близки профессор церковной истории А.М. Иванцов-Платонов и
профессор теории и истории искусств К.К. Герц. В приязненных
отношениях был С.М. Соловьев и с К.П. Победоносцевым39. В
отличие от большинства тогдашних профессоров, С.М. Соловьев
студентов и учеников в дом не приглашал.
С.М. Лукьянов так описывал атмосферу соловьевских пятниц: «Мужчины сидели обыкновенно в гостиной… Ни музыка
(инструментальная), ни пение, ни танцы, ни карты на этих собраниях в обычае не были; занимались, по преимуществу, разговорами об университетских и разных житейских делах… Гости
засиживались не долго. Около одиннадцати часов вечера хозяйка
дома, ревнуя об отдыхе для мужа, заявляла, что пора и на покой.
При беседе взрослых разрешалось присутствовать и старшим
детям»40.
В воскресные и праздничные дни все семейство непременно отстаивало обедню. Потом, пока был жив Михаил Васильевич, шли к нему в маленький домик близ церкви Покрова.
Когда семья разрослась, старшие повыходили замуж, воскресные
семейные обеды вошли в традицию и для детей стали вроде как
обязательными. Владимир часто опаздывал, чем вызывал недовольство Сергея Михайловича. Обстановка на этих застольях
была чопорная, стол – скромный. Глава семьи к пище был равнодушен и, как всякий тучный мужчина, отдавал предпочтение
вегетарианскому. Вино на столе не появлялось. Рано пристрастившийся к спиртному Владимир вспоминал впоследствии: «А
папа совсем не признавал красного вина, он говорил: "Это – чернила"». Подобными застольями необыкновенно живые, тонко
чувствовавшие юмор и шутку дети тяготились. Когда Владимир
начинал острить, цитировать любимого Козьму Пруткова или,
что тоже случалось, рассказывать не совсем пристойные анекдоты, Сергей Михайлович «молча ударял по столу своим тяжелым
большим пальцем, и наступала тишина»41. К обедам часто при-
ходили Поповы (старшая Вера была замужем за профессором
русской истории Нилом Александровичем – неудачливым соперником Л.Н. Толстого в ухаживаниях за С.А. Берс) и Романовы.
Дом наполнялся детскими голосами.
Впечатлениями детства навеяны воспоминания героя рассказа Вс.С. Соловьева «Наваждение»: «По воскресеньям, на Рождество и на Святую у нас всегда собиралось столько различных
кузенов и кузин, что, несмотря на бесчисленность наших комнат,
приходилось слать постели даже в гостиных. Можно себе представить, какая поднималась возня и какие иной раз происходили
истории! Между нами разыгрывались водевили, комедии и драмы; мы дружились, ссорились, враждовали, а по мере того, как
некоторые из нас вырастали, являлась и нежность, и поцелуи в
уголках, и планы будущих супружеств. Конечно, все выходило на
свежую воду, раздувалось, дополнялось всевозможными сплетнями нянек и теток. Бедная мама доходила иной раз до полного
изнеможения, надсаживала себе грудь в роли верховного судьи и
с отчаянными фразами запиралась в свою комнату»42.
С особой торжественностью отмечались в семье именины
Сергея Михайловича 5-го июля в день обретения мощей св. Сергия, 15-го июля – память св. Владимира, 23-го сентября – св. Поликсены. В целом же празднества были нечасты: семья вела
замкнутую, размеренную, трудовую жизнь.
В гости Сергей Михайлович выезжал редко. Изредка по
вторникам заглядывал он в просторный барский дом А.И. Кошелева на Поварской улице. Прекрасно сохранившийся, поджарый
и энергичный старик-хозяин был знаком Соловьеву еще со времен его жарких споров со славянофилами. Здесь в ярко освещенной зале собирался цвет московской творческой интеллигенции. На огонек заглядывали историк М.П. Погодин, автор
«Взбаломученного моря» А.Ф. Писемский, И.С. Аксаков, Д.Ф. Самарин, писатели-народники А.И. Левитов, Ф.Д. Нефедов43. По
средам С.М. Соловьев наведывался в деревянный домик с мезонином «близ Сивцева Вражка, Мертвого переулка и Успения на
39
НИОР РГБ. Ф. 230. № 4408. Ед. хр. 12. Л. 2.
Лукьянов С.М. Указ. соч. Кн. 1. С. 37.
41
РГАЛИ. Ф. 475. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 26 – 26 об.
40
218
42
43
Соловьев Вс.С. Полн. собр. соч. Т. 7. С. 5.
Русские ведомости. 1903. № 20. 20 января.
219
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Могильцах» (ул. Рылеева, 15). Хозяин дома – давнишний знакомый ученого Михаил Николаевич Лопатин (1823–1900).
По субботам время от времени С.М. Соловьев наведывался
в Английский клуб на Тверской. Сначала для недавнего поповича подобные визиты были во многом делом престижа. Один из
его знакомых с ехидцей писал: «Верно, что Английский клуб не
мешает "Истории", и даже подозреваю, что, с точки зрения клуба, вы один из плохих членов его; не знаю – исправитесь ли? и
когда?»44 Действительно, расходы Сергея Михайловича были
копеечные. Большую часть времени он проводил в прекрасной
библиотеке клуба.
Непрекращавшаяся конфронтация с министром народного
просвещения Д.А. Толстым и его сторонниками привела к отставке С.М. Соловьева из Московского университета, служению
которому отдано более тридцати лет жизни ученого. Члены навестившей его в мае 1877 г. профессорской делегации были буквально поражены происшедшими за несколько месяцев переменами: им предстал согбенный, немощный старец. Свежее, всегда
с румянцем лицо историка иссохло, приобрело желтоватый оттенок.
С.М. Соловьев вынужден был отказаться от лестного для
него предложения продолжать преподавательскую деятельность
в 1877/78 учебном году, всецело переключившись на подготовку
очередных томов «Истории России с древнейших времен»45. Ученый понимал, что времени у него осталось мало. 9-го сентября
1877 г. он присутствовал на отпевании профессора О.М. Бодянского. На вопрос подошедшего к нему Н.М. Барсукова о самочувствии историк в раздумье отвечал: «Какое мое здоровье! Вот куда
мы готовимся все!» – и при этом указал на гроб своего коллеги46.
В январе 1879 г. С.М. Соловьев вместе с супругой отправляется в Петербург для занятий с великими князьями. Весной
императрица Мария Александровна настояла на его обследовании дворцовым лейб-медиком С.П. Боткиным. Известный диаг-
ност нашел болезнь чрезвычайно запущенной и констатировал,
что «решительное лечение» (хирургическое вмешательство) может еще более усугубить положение. Больному был предписан
курс сердечной терапии47. В правильность поставленного диагноза С.М. Соловьев не поверил, а вернее, не захотел поверить:
«…Он… силой воли заглушал страдание и утомление, не думал
отказываться от работ и от принятых на себя обязанностей»48.
Весной 1879 г. С.М. Соловьев возвратился в Москву. Семья, как обычно, обосновалась на теплое время года в Нескучном. Редкие прохожие могли видеть С.М. Соловьева солнечными
днями на каменной террасе царского павильона в коляске с закутанными теплым пледом отекшими ногами. В Москве С.М. Соловьев попал под надзор известного медика Г.А. Захарьина, который отверг подозрения на рак желудка и водянку, но «признал
ослабление сердца, быть может, вследствие его ожирения, а также утолщение печени»49. Это известие было встречено семьей
как обнадеживающее. 12-го июля Владимир Соловьев писал сестре Надежде: «Из твоих слов я заключаю, что главная болезнь
папа прежняя – камни в печени и происходящие оттого спазмы –
это хоть очень тяжело, но все-таки гораздо лучше того, что можно было предполагать в последнее время»50.
Предписаний врачей о необходимости ограничения научных занятий (за письменным столом разрешалось работать не
более получаса в день) С.М. Соловьев не выполнял. Своему зятю
Н.А. Попову он по секрету сообщил, что «надул, совершенно
надул публику – то, что обыкновенно делал он летом, сделал уже
весной…». «С.[оловьев] написал, значит, заранее или почти написал свой следующий том, – комментировал это известие
В.О. Ключевский. – Если так, то вся хитрость заключается только в хронологическом скачке: осторожный человек всю жизнь
47
НИОР РГБ. Ф. 285. К. 5. Ед. хр. 16. Л. 1–1 об.; Ф. 70. К. 50. Ед. хр. 87.
Л. 18.
48
НИОР РГБ. Ф. 285. К. 6. Ед. хр. 10. Л. 40.
45
ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 46. Д. 60. Л. 48 об.; Д. 278. Л. 2, 14–14 об.
46
Барсуков Н.П. Русские палеологи сороковых годов. СПб., 1880. С. 11.
Русский вестник. 1897. № 2. С. 1–3.
НИОР РГБ. Ф. 70. К. 50. Ед. хр. 87. Л. 18–19 об.; РГАЛИ. Ф. 446. Оп. 1.
Ед. хр. 57. Л. 2 об., 6.
50
НИОР РГБ. Ф. 696. К. 4. Ед. хр. 11. Л. 1 об.
220
221
44
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ходивший хронологическим шагом, теперь шире прежнего шагнул к той дате, которая в биографиях отмечается знаком +»51.
И как следствие – новый кризис. В июне ученый лишился
возможности передвигаться самостоятельно и принужден был
дни и ночи проводить в кресле. От неподвижности тело отекло,
«развилась водянка», как говорили современники. Страшные
боли, зуд притуплялись ежедневным приемом опия. Врачи вынуждены были прибегнуть к хирургическому вмешательству,
однако надежд на успешный исход лечения еще не теряли.
Навестивший его В.О. Ключевский «едва мог узнать прежнего С.[оловьева] в худом и совершенно желтом, постаревшем
человеке. Он уже не мог лежать, впрочем, вставал с кресла, чтобы дойти до колясочки, на которой его катали по саду, и даже
пошутил, садясь в этот непривычный экипаж, с библейским изречением: "И повезут тя, а може не хощеши". Следуя за ним, надобно было говорить как можно больше, чтобы он слушал и реже вмешивался в разговор»52. Предчувствуя недоброе, в Нескучном собралась вся семья Соловьевых: в доме постоянно дежурила старшая сестра Вера, приехал из Петербурга Всеволод, весной
заезжал Владимир, отправившийся на лето в имение
С.А. Толстой Красный Рог.
Хвори и недуги не убили в С.М. Соловьеве интереса к
жизни, не сломили его воли. Организм продолжал сопротивляться болезни. В июне ученый совершенно серьезно потребовал
оборудовать носилки, чтобы отправиться в Кремль для исправления должности директора Оружейной палаты. Больной был
доволен частыми визитами коллег – В.О. Ключевского, Б.Н. Чичерина, Н.Х. Кетчера. Утомившись, ученый откидывался на подушки и закрывал глаза. Заботливая супруга вежливо выпроваживала посетителей.
В конце июня наступило временное улучшение. А.Г. Захарьин вновь обнадежил семью. С.М. Соловьев рассказывал о
визите врача: «…Я прямо потребовал, чтобы он объявил мне
правду… Он побожился мне, что дело не к смерти, и что я по51
52
Там же. Ф. 70. К. 46. Ед. хр. 69. Л. 14–15.
НИОР РГБ. Ф. 696. К. 4. Ед. хр. 11. Л. 14.
222
правлюсь. Теперь мне лучше»53. Желтизна с лица начала постепенно сходить. Больного вновь стали вывозить в кресле на террасу дома в Нескучном и в гостиную. Ночами он спал лежа.
5-го июля ближайшие родственники (исключая Владимира) и друзья как обычно собрались на именины историка. Пришли Н.А. Попов, Н.Х. Кетчер, публицист В.Ф. Корш, В.О. Ключевский, поэт П.В. Шумахер, семья Лопатиных, приехал из «Караула» Б.Н. Чичерин. Навестили юбиляра и великие князья Сергей и Павел Александровичи. По настоянию Поликсены Владимировны гости остались на обед. «То были самые тяжелые именины, которые только могут быть на свете, – сообщал В.О. Ключевский профессору В.И. Герье. – Продолжительный обед в душной комнате в ненастный день вместе с болезненным голосом
С.[оловьева] из соседней спальни, где он сидел, вид семьи и гостей, с усилием себя подбадривающих, чтобы не привести в уныние больного, и вид больного, с усилием себя подбадривающего,
чтобы развеселить семью и гостей…»54
Улучшение было временное. В конце августа последовал
кризис. Семья спешно перевезла Сергея Михайловича на московскую квартиру. Сам ученый уже больше не обольщался на
счет исхода болезни. В тайне от родных он набросал черновик
завещания и торопливо изо дня в день продолжал диктовать по
выпискам текст очередного 29-го тома «Истории России с древнейших времен». Последние строки были записаны 24-го сентября – у ученого нарушилась дикция, он перестал выговаривать
окончания слов. Мысль же его продолжала оставаться ясной.
Время от времени он брался за перо и дрожащей рукой делал
какие-то малопонятные записи, потом в изнеможении откидывался на спинку качалки.
2-го октября А.Г. Захарьин известил семью, что часы Сергея Михайловича сочтены. При его постели постоянно дежурили
домашние. От многодневных недосыпаний и забот жена превратилась в мумию. 3-го октября ученый проспал на полчаса дольше положенного. На следующий день в четверг за вечерним чаем
53
54
Русский вестник. 1897. № 2. С. 1–3.
НИОР РГБ. Ф. 70. К. 46. Ед. хр. 69. Л. 14–15.
223
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир вдруг спросил, ни к кому конкретно не обращаясь: «А
что, если наука ошибается, и папа останется жив?» Дальнейшие
события так описала его сестра Мария (в замужестве – Безобразова): «…В эту минуту вбежал лакей, говоря, что мать зовет
всех. Когда мы вновь окружили диван, на котором лежал отец,
началась тихая агония, длившаяся всего несколько минут, и когда
не стало слышно дыхания отца, ударили в нашем приходе ко
всенощной, так как это было накануне праздника четырех святителей, а по небу пролетел огромный, редко яркий метеорит».
С.М. Соловьев скончался 4-го октября 1879 г. в семь часов пополудни в своем рабочем кабинете. «После всенощной, – продолжает М.С. Безобразова, – была у нас панихида; позже, когда уже
все разошлись и наступила ночь, брат [Владимир. – А.Ш.] сказал,
что до утра не надо чтеца – он сам будет читать над отцом.
Младший брат [Михаил. – А.Ш.] и я вызвались чередоваться с
ним…»55
Вынужденная отставка, ускорившая смерть С.М. Соловьева, вызвала нежелательные для царской семьи слухи. Попыткой
реабилитации в глазах общественного мнения во многом объясняются последовавшие за трагическими событиями монаршьи
милости родне историка. В декабре 1879 г. ряд крупных периодических изданий опубликовал написанный К.П. Победоносцевым рескрипт будущего императора Александра III вдове ученого:
«Поликсена Владимировна!
С живейшим прискорбием услышал я… о кончине многоуважаемого Сергея Михайловича. Вам ближе и ощутительнее,
чем кому-либо, скорбь невозвратной потери; но эту скорбь разделяют с вами и все русские люди, издавна привыкшие чтить в
супруге вашем не только ученого и талантливого писателя, но и
человека добра и чести, верного сына России, горячо принимавшего к сердцу и в прошедших, и в настоящих судьбах ее все, что
относится к ее славе, верно хранившего в душе своей святую
веру и преданность церкви, как драгоценнейший залог блага народного.
Приняв от него всегда памятные мне уроки и наставления
в истории нашего отечества, я не мог быть равнодушным к вашему горю и вменяю себе в сердечный долг выразить вам свое
искреннее и глубокое сочувствие.
Цесаревич Александр»56.
Пользуясь случаем, 20-го октября 1879 г. ректор Московского университета Н.С. Тихонравов обратился за поддержкой к
совету о назначении П.В. Соловьевой пенсии большей, чем ей
было положено по закону (в 5 тыс. руб.) в ознаменование особых
заслуг ее мужа перед отечественным просвещением. Совет единодушно принял это предложение. 8-го апреля 1880 г. попечитель учебного округа сообщил в университет о высочайшей милости: вдове и несовершеннолетней дочери Поликсене «вне правил» назначен нераздельный пансион в 3 тыс. руб. и единовременное пособие в 2 тыс. руб. В июне сверх назначенной пенсии
набавлена еще 1 тыс. руб. пансиона57.
Уже через три дня после похорон судебный следователь
описал все движимое и недвижимое имение историка на квартире в Денежном переулке на сумму 128 327 руб. При этом в одной
из книг личной библиотеки историка был обнаружен черновик
его завещания: «Все принадлежащие мне процентные бумаги… а
именно – акции [Общества] Московско-Рязанской железной дороги, равно как и пятипроцентные билеты [Внутреннего выигрышного займа], завещаю разделить поровну всем дочерям моим; причем из доли старшей Веры должно вычесть 10 000 (десять тысяч) рублей, каковая сумма выдана ей при выходе замуж.
Завещание это написал я собственною рукою… Сергей Соловьев»58. Об имущественных правах жены и сыновей не было сказано ничего.
О дальнейшем развитии событий мы узнаем из письма
Вс.С. Соловьева: «…Через несколько дней [после смерти отца. –
А.Ш.], немного придя в себя, мы собрались для обсуждения вопроса о наследстве… Поликсена Владимировна, вдова, предло56
Письма Победоносцева к Александру III. М., 1925. Т. 1. С. 239–240.
ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 249. Д. 66. Л. 465; Оп. 48. Д. 358. Л. 32–32об.
58
НИОР РГБ. Ф. 285. К. 6. Ед. хр. 10. Л. 79об.
57
55
Безобразова М.С. Указ. соч. С. 159–160.
224
225
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жила, предварительно переговорив со своими детьми, поделить
имущество так: все деньги идут сестрам, трем братьям – права
литературной собственности на сочинения отца… доход с «Истории» возрастает с каждым годом, и вот теперь за 1879 г. достиг
почти 20 тысяч …Владимир, как холостой и решительно не желавший жениться, имевший, кроме дохода с книг, хорошее жалованье, отказывается от своей части в… имении [Ситху. – А.Ш.] …
Я поблагодарил мать, поблагодарил брата Владимира за его
братское ко мне отношение… Мать подарила мне билеты Херсонского банка на 4 тысячи рублей. Она сделала для меня все,
что могла»59.
В мае 1880 г. Московский окружной суд утвердил в правах
наследников историка. По этому акту Поликсена Владимировна
получала 25 %, пять дочерей – 40 % и три сына – оставшиеся
35 % движимого имения С.М. Соловьева60. Опекуном над несовершеннолетними детьми был назначен муж старшей дочери
ученого Н.А. Попов. Вдова, однако, вскоре отказалась от причитавшегося ей капитала в пользу детей: как раз к тому времени
она получила дополнительный пансион от государства.
Дележ семейного имущества выявил серьезные разногласия сторон. Старший сын Всеволод выставил свои условия: к
нему должно отойти имение Ситхи, материальное положение
матери должно быть юридически закреплено. В июне 1880 г. он
писал Н.А. Попову: «…Если при 3 000 [руб.] пенсии, получаемых теперь матерью, а подпишу этот раздельный акт, то поступлю неблагородно и запачкаю себя на всю жизнь… Только с помощью матери, отказывавшей [себе] во многом …скопился тот
капитал, который должен идти в раздел сестрам. Вы забываете,
что в этом капитале, кроме того, есть [и] ее собственные деньги… Говоря о сестрах и их отношениях к матери, я говорил на
основании свидетельства глаз и ушей, и неоднократных и неод-
ногодичных жалоб моей матери на поступки с ней Надежды и
Любы, и ненадежности Маши»61. В недалеком будущем оказалось, что Всеволод был во многом прав, однако теперь братья
обвинили его в «нарушении отцовской воли», «вмешательстве в
дела сестер» и др.
16-го октября 1880 г. Московский окружной суд вынес окончательное решение по этому делу. Вдова отказывалась в пользу
детей от причитавшегося ей капитала в размере 32 122 руб., мебели, библиотеки и процентов на ценные бумаги. Она пожелала
оставить у себя лишь обстановку своей комнаты, часть вещей из
кабинета Сергея Михайловича, среди которых портреты Петра I,
Екатерины II и некогда подаренный мужу императорской четой
золотой перстень с вензелем. Надежде, Любови, Марии и Поликсене было выделено в деньгах и процентных бумагах почти по
27 тыс. руб.; Вере, как и распорядился покойный, на 10 тыс. руб.
меньше. Всеволод, Владимир и Михаил получили по небольшой
сумме в наличности, выручку от продажи оставшихся нераспространенными более 16 тыс. экземпляров сочинений отца и на
пятьдесят лет исключительные права литературной собственности по изданию всех произведений ученого. Последним, правда,
они не смогли в должной степени осмотрительно распорядиться.
В «Деле…» зафиксировано, что чистый доход от продажи уже
изданных и вновь опубликованных работ Сергея Михайловича за
1879–1880 гг. составил менее 4 тыс. руб.62 По смерти Владимира
(1900) и Всеволода (1903) две трети сумм от публикации сочинений С.М. Соловьева унаследовал Михаил и треть – вдова
старшего его брата. В 1910 г. издательские права были проданы
Михаилом на десять лет М.В. Сабашникову63. Сыновьям же досталось в наследство и степное родовое имение Романовых в
Херсонской губернии – бывшее приданое П.В. Соловьевой. Владимир сразу отказался от своей доли в пользу любимца матери,
59
РГИА. Ф. 1120. Оп. 1. Д. 89. Л. 6–6об.
См.: Дело Московского окружного суда по рапорту Московской дворянской опеки по утверждению проекта раздела имения между наследниками
тайного советника Сергей Михайловича Соловьева // Былое. 1991. № 4. Октябрь. С. 6; ЦИАМ. Ф. 142. Оп. 5. Д. 1340, Л. 6–11.
НИОР РГБ. Ф. 239. К. 18. Ед. хр. 44. Л. 1–2.
Былое. 1991. № 4. С. 6.; РГИА. Ф. 1120. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 20.
63
Коча Л.А. Издания «Истории России» С.М. Соловьева // Альманах библиофила. Вып. 16. М., 1984. С. 200–207; РГИА. Ф. 1120. Оп. 1. Ед. хр. 17. Л. 6.
226
227
60
61
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обремененному к тому же уже собственной семьей, детьми и долгами – Всеволода. Последний вскоре выкупил и долю Михаила.
Разделу подверглась и семейная библиотека Соловьевых,
насчитывавшая около 16 тыс. томов (из них 2 335 – личная библиотека ученого). В ходе судебных разбирательств она была оценена в 30 тыс. руб. Часть личного книжного собрания С.М. Соловьева (405 сочинений в 594 томах) в благодарность за хлопоты
пенсии была пожертвована сыновьями в Московский университет.
А.В. Свешников
«ВОТ ВАМ ИСТОРИЯ НАШЕЙ ИСТОРИИ».
К ПРОБЛЕМЕ ТИПОЛОГИИ НАУЧНЫХ СКАНДАЛОВ
ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ ХIХ – НАЧАЛА ХХ В.
В письме своему столичному коллеге С.Ф. Платонову от
2-го апреля 1894 г. П.Н. Милюков начинает рассказ о создании
Московского Исторического Общества со следующей фразы:
«Вы, вероятно, уже слышали, что и наше московское историческое общество не обошлось без скандала при своем открытии и
что невольным виновником и автором этого скандала был я»1. В
воспоминаниях Милюкова кульминацией его отношений с учителем, В.О. Ключевским, также оказывается скандал на защите
магистерской диссертации. Ключевский, как известно, выступил
против присуждения Милюкову докторской степени, вызвав тем
самым негодование своего ученика. Конфликт нашел выражение
в определенным символических жестах с каждой стороны. «По
обычаю профессора один за другим приветствовали меня с поцелуями у кафедры. Ключевский, когда дошла до него очередь,
неловко и поспешно пожал мне руку. А я, с своей стороны, нарушил другой университетский обычай. После диспута обыкно-
венно кандидат, удостоенный степени, устраивал пирушку. Я
пригласил на нее к себе домой моих молодых друзей – и не пригласил Ключевского. Это был уже форменный разрыв»2. Скандал,
связанный с общественно-политической деятельностью П.Н. Милюкова, сопровождал и его увольнение из штата Московского
университета. И названные скандалы далеко не единственные на
протяжении недолгой академической карьеры П.Н. Милюкова.
Но дело здесь не только в «скандальности» П.Н. Милюкова как качестве характера и особенности поведения. Милюков, в
отличие от многих своих коллег, просто не боялся конфликтов,
не уходил от них и в то же время не скрывал их, был готов о них
говорить. Дело в том, что конфликты как таковые являлись и являются довольно распространенным (и даже, по-своему, значимым явлением) в жизни научного сообщества3. Можно вспомнить, например, знаменитую «борьбу с Шумахером» в Российской
Императорской Академии Наук XVIII в. или драматическую и
жестокую борьбу между генетиками и сторонниками академика
Т.Д. Лысенко в середине ХХ в4. Конфликты были и будут в науке
всегда, а если учитывать их латентную форму, то протекают постоянно, хотим мы этого или нет. Но при этом в саморефлексии
науки и, в определенной степени, в трудах историков науки конфликты вытесняются (абсолютно по-фрейдовски) на периферию
внимания как нечто несущественное. Однако именно эти конфликты, воспринимаемые традиционной историей науки как нечто случайное, часто определяют судьбу того или его ученого,
его концепции или научного наследия. В нашей работе мы постараемся несколько отойти от этой традиции и проанализировать некоторые черты конфликтов как явления специфической
университетской культуры на примере сообщества русских историков столичных (т. е. Санкт-Петербургского и Московского)
2
© А.В. Свешников, 2005
1
Письма русских историков (С.Ф. Платонов, П.Н. Милюков). Омск, 2003.
С. 149.
Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1990. Т. 1. С. 161.
О скандалах как культурной форме применительно к русским литераторам первой половины XIX в. см.: Проскурин О.А. Литературные скандалы
пушкинской эпохи. М., 2000.
4
Описание наиболее громких конфликтов в истории отечественной науки
см.: Наука и кризисы. СПб., 2002.
228
229
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
университетов второй половины XIX – начала ХХ в. Поскольку
наша статья представляет собой лишь попытку первого подхода
к теме, то в качестве первого шага мы постараемся выделить основные типы научных конфликтов в сообществе русских университетских историков, подкрепив эту типологию конкретным
материалом. При этом мы оставляем в стороне взаимоотношения
в рамках структур Академии Наук. Эти взаимоотношения заслуживают отдельного исследования. В статье иллюстративный материал пойдет вслед за предложенной типологией, но понятно,
что в ходе исследования движение было противоположным – от
материала к типологии.
В поисках методологии. Подобным образом поставленная
задача требует поиска своей специфической методологии исследования, инструмента, применяя который можно провести продуктивный анализ интересующего нас вопроса. И в этом случае
приходится признать, что методы, накопленные традиционной
историографией, достаточно слабо подходят для нашего исследования. Традиционная историография ориентирована в первую
очередь на анализ концепций, выработанных наукой5. При таком
понимании задач историографического исследования традиционные методы оказываются вполне продуктивными. Вот только
для анализа конфликтов они не всегда годятся. В рамках традиционного подхода можно говорить только о противостоянии различных концепций. При этом реальный материал истории науки
показывает, что конфликты не всегда имеют место там, где существует противостояние концепции. Очень часто научные оппоненты достаточно мирно сосуществуют друг с другом. В то же
время можно говорить о непримиримой борьбе между учеными,
концептуальные построения которых очень близки друг другу,
или даже учеными, работающими, по сути, в рамках одной концепции. Кроме того, часто происходят драматичные и острые по
форме столкновения между учеными, концептуальные построения которых фактически никак не соприкасаются. Представители различных направлений и школ могут относиться друг к дру-
гу с уважением, с симпатией, а «воевать» со своими единомышленниками. Различная «школьная» принадлежность не всегда
детерминирует конфликты. Политические взгляды, идеологические, конфессиональные и философские ориентации, достаточно
важные для анализа научного творчества ученого историка, в их
традиционном прочтении также вряд ли могут быть взяты за основу подобного анализа. Короче говоря, традиционная методология при анализе такого специфического явления, как конфликты
между учеными, не позволяет ухватить собственно «специфику»
явления. Она, безусловно, полезна, но недостаточна. Необходим
поиск какой-то иной методологии, опираясь на которую мы можем в определенной степени использовать и выводы традиционной историографии.
Традиционная историография и сама «не любит» конфликты. Так, С.Н. Валк в классическом очерке истории петербургской
исторической школы просто не упоминает о конфликтах между
учеными6, а А.Н. Шаханов пытается, например, «снять» конфликт между С.М. Соловьевым и В.О. Ключевским7.
Историко-психологические портреты ученых как жанр историко-научного исследования, при всей их важности для нашей
темы, во-первых, не всегда отличаются отрефлексированной методологией исследования, а во-вторых, часто «за деревьями не
видят леса», т. е. абсолютизируют уникальное и выпускают социокультурные и социальные истоки поведения того или иного
ученого. В этом случае снижается возможность продуктивной
интерпретации. Невозможно понять, почему именно так, именно
в этих формах протекал и воспринимался конфликт. Если Милюкова обидел Ключевский, то почему было в ответ просто не «на6
См. Сахаров А.М. Некоторые вопросы методологии историографического
исследования // Вопросы методологии и истории исторической науки. М., 1977.
См. Валк С.Н. Историческая наука в Ленинградском университете за 125
лет // Труды юбилейной научной сессии. Секция исторических наук. Л., 1948.
Подобный подход представлен и в «Очерках истории исторической науки в
СССР». М., 1963. Т. 3.; Цамутали А.Н. Борьба течений в русской историографии во второй половине XIX века. М., 1977.
7
См. Шаханов А.Н. Русская историческая наука второй половины XIX –
начала ХХ в. Московский и Петербургский университеты. М., 2003. С. 110–147.
Противоположную точку зрения см.: Нечкина М.В. Василий Осипович Ключевский. История жизни и творчества. М., 1974.
230
231
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бить ему морду», как сделал бы представитель другой субкультуры или социальной группы. C другой стороны, во многом определяющий развитие отечественной археологии в ХХ в. конфликт между петербургским (ленинградским) и московским научными центрами довольно странно трактовать как инерцию
личной неприязни основателей этих центров А.А. Спицина и
В.А. Городцова.
В поисках адекватной методологии попробуем обратиться
к социологии науки. Понятно, что в этом случае мы будем рассматривать науку не как идеальную сферу чистого познания мира, а как исторически сложившуюся социокультурную традицию.
Наука, с одной стороны, является органической частью культуры, а с другой стороны, обладает определенной автономией, т. е.
некоторыми своими, «научными», конвенциональными ценностями, нормами и правилами поведения, набором социальных и
дискурсивных ролей и практик. Научная работа в этом случае
оказывается в первую очередь деятельностью ученых, т. е. людей, идентифицирующих себя в качестве представителей именно
этой традиции, «вошедших в нее» в результате «вторичной социализации», принявших определенные социальные роли, нормы, ценности и смыслы этой традиции, соблюдающих «правила
игры», принятые этой традицией. При этом понятно, что социальная роль «ученого» – это далеко не единственная роль, имеющаяся у данного индивида и определяющая его поведение. Он
одновременно, например, и отец семейства, и чиновник, и православный и т. д. Его поведение складывается из взаимодействия
или конфликта всей совокупности его социальных ролей. Но, по
сути, это негласно входит в «правила игры». Главная причина
привлекательности подобного подхода для нашей темы заключается в том, что в данном случае мы вполне обоснованно можем
говорить не о конфликте концепций, а о конфликте людей. Конфликт, протекающий в определенной социальной среде, ведется
по правилам, заданным этой средой. Дворянские дуэли с их
сложным знаковым этикетом, проанализированным Ю.М. Лотманом, не распространены среди крестьян или духовенства8. Со8
См. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре XVIII–XIX вв. СПб., 1997.
232
циальные роли и смыслы натягивают своеобразные «нити напряжения, задевая которые можно вызвать резонанс, чреватый
конфликтом». Этот конфликт может быть вызван не только научными расхождениями в качестве причины. Он чаще всего вызван
множеством причин. И, как часто бывает, причины эти далеко не
всегда осознаны и отрефлексированы. Хотя понятно, что нас интересуют не столько сугубо психологические, сколько социально-психологические или социокультурные предпосылки и причины конфликтов. Впрочем, стоит оговориться, что модели, создаваемые в рамках социологии науки, имеют для нас вспомогательное значение. Здесь важно не впасть в другую крайность,
противоположную историко-биографическому подходу. Наше исследование является исследованием историческим, рассматривающим в первую очередь уникальную ситуацию того или иного
конфликта между учеными-историками, при этом мы признаем
невозможность исчерпывающего его объяснения. Уникальная
ситуация вырастает из уникального сочетания многообразных
причин и предпосылок. Социологическая модель в данном случае оказывается моделью редуцирующей (упрощающей), хотя
она, безусловно, позволяет приблизиться к пониманию той или
иной конкретной ситуации, предложить вариант интерпретации.
При этом следует признать, что в данном случае мы заимствуем
не столько конкретные методы, сколько саму установку на изучение конфликта.
Одним из первых к анализу конфликтов как значимого
фактора развития науки обратился Т. Кун в своей классической
работе «Структура научных революций»»9. Он обосновал социальный взгляд на «научное сообщество» со своей внутренней
структурой и механизмом функционирования. По мнению уче9
В этой связи следует заметить, что вряд ли можно согласиться с А.А. Формозовым, говорящим о непродуктивности применения теории Т. Куна в историографических исследованиях. Это классическая работа, вызвавшая в свое
время огромный резонанс. Современная история науки без Т. Куна не возможна, как социология без М. Вебера, а экономическая теория без А. Смита. См.
Формозов А.А. Историография русской археологии на рубеже ХХ–ХХI веков
(обзор книг, вышедших в 1997–2003 гг.). Курск, 2004. С. 26.
233
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ного, наука обладает своей «внутренней» социальностью10 и развивается через конфликты и посредством конфликта. Но основной (и продуктивной по результату) формой конфликта в науке
являются столкновения между представителями различных парадигм. Т. Кун, уделяя внимание именно социальным аспектам
становления новой парадигмы, утверждает, что продуктивный
содержательный диалог между учеными, работающими в рамках
различных парадигм, невозможен. Кун, таким образом, переводит конфликт «на человеческий уровень», делает его конфликтом
между людьми, конфликтующими по своим социальным правилам11. Но, понятно, идея конфликта представителей различных
парадигм при переносе центра тяжести из «содержательной» в
социальную плоскость страдает теми же недостатками, что и идея
борьбы представителей различных концепций, правда, в меньшей степени.
Иной подход к рассмотрению конфликтов в научной среде
предлагает П. Бурдье12. Основываясь на идеи внутренней иерархии научного сообщества и неоднородности поля науки, он
предлагает рассматривать борьбу в науке как борьбу за символический капитал, власть и привелигерованное положение. Борьба
в данном случае оказывается борьбой за власть и ведется всеми
мыслимыми способами, в том числе и теми, которые плохо соотносятся с идеальным образом науки, идеальным образом ученого
и ценностями, декларируемыми научным сообществом. «Истина»
и теоретические различия между учеными в этой борьбе, по
мнению Бурдье, оказываются на втором плане. Безусловно, с подобной радикальной политизацией науки (в рамках которой любой конфликт между учеными оказывается явной или неявной
борьбой за власть) вряд ли можно согласиться, но осторожное, с
оглядкой, применение идей Бурдье при анализе нашей проблемы
представляется вполне возможным.
Наряду с социологией науки достаточно продуктивным
представляется использование для анализа нашей проблемы наработки другого направления социологии – социологии конфликта. Один из классиков данного направления – Льюис Козер –
в своей известной работе «Функции социального конфликта»
писал о важности конфликта для генезиса и жизни любой социальной группы13. Опираясь на идеи Г. Зиммеля, Л. Козер предлагает рассматривать конфликт не как экстраординарную, чрезвычайную ситуацию, а как важнейший механизм для сплочения и
внутреннего структурирования социальной группы. Конфликт в
данном случае оценивается не как нарушение порядка обычной
жизни группы и уже тем более не как угроза для ее существования, а как нормальное и продуктивное для сохранения группы
явление. Подобный подход при перенесении на наш материал
делает конфликты важным фактором жизни и функционирования
научного сообщества.
Кроме того, мы опираемся на модель «насыщенного описания» К. Гирца, которая предлагает для интерпретации любой
конкретной ситуации разворачивание имплицитных смыслов
культуры, задействованных в этой ситуации14. В этом случае получается, что построение путем абстрагирования общей модели
культуры (в нашем случае академической культуры) оказывается
непродуктивным, т. к. в каждом конкретном случае культурные
«универсалии» (смыслы, нормы и ценности) получают уникальное, конкретное преломление, в зависимости от того, как «прочитывают» ситуацию ее участники. Категории культуры – это
вспомогательный инструмент для анализа конкретных ситуаций,
казусов.
Определенный интерес с точки зрения методики, или, вернее, неких установок, организующих взгляд исследователя на
объект, представляет теория знакового (значимого) поведения в
культуре, развитая в работах 1970-х гг. Ю.М. Лотманом и под-
10
О значении понятия «внутренняя» социальность науки см.: Принципы
историографии естествознания: ХХ век. СПб., 2001. С. 34–65.
11
См. Кун Т. Структура научных революций. М., 2002.
12
См. Бурдье П. Клиническая социология поля науки // Социоанализ Пьера
Бурдье. М.; СПб., 2001. С. 49–95.
234
13
14
См. Козер Л. Функции социального конфликта. М., 2000.
См. Гирц К. Интерпретация культур. М., 2004. С. 9–41.
235
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хваченная отечественными представителями «нового историзма»15.
Таким образом, следует говорить о необходимости некой
синтезной методологии, соединяющей в себе отдельные «приемы» традиционной историографии с наработками социологии
науки и культурной антропологии. При этом понятно, что генетическая разнородность названных подходов, инструментарий
которых мы собираемся использовать в ходе исследования, делает необходимой специальные операции по адаптации различных
по своему происхождению «приемов» для решения поставленной нами задачи.
Представляется необходимой для организации собственного исследования дифференциация различных уровней напряженных взаимоотношений между учеными. В этой связи можно выделить неприязненные отношения между учеными или группами
ученых, которые обусловливаются различными причинами и могут существовать достаточно долго, не перерастая в открытый
конфликт, собственно конфликт как ситуацию обострения неприязненных отношений часто по какому-то конкретному поводу и скандал как конфликтную ситуацию с превышением (в первую очередь, эмоциональным) нормы противоречий и обострением противоречий между участниками конфликта. Скандал, по
оценке самих участников и свидетелей, это нарушение обычных
норм и правил конфликта.
Специфика источников. Научный анализ конфликтной
ситуации в научном сообществе требует специфической источниковой базы. Это связано с уже отмеченным нами стремлением
к «вытеснению» конфликта из поля саморефлексии научного сообщества. Существующие практики научного дискурса как бы
декларируют устойчивую позицию по отношению к конфликту –
конфликта быть не должно, конфликт это случайное недоразумение, их немного и они несущественны. В связи с этим в «официальных формах рефлексии» (особенно «безличностных» по
фигуре автора) – монографиях, отчетах, обзорах – конфликты
чаще всего даже не упоминаются. Молчат даже протоколы заседания совета факультета, на которых, как мы знаем из других
источников, очень часто разворачивались бурные конфликты.
Пожалуй, только рецензии из профессиональных «официальных» текстов каким-то образом отражают, продолжают или провоцируют конфликт. Такой часто используемый в истории науки
источник личного происхождения, как мемуары ученых историков, упоминают о скандалах достаточно редко, пытаясь как бы
снять их, рассматривая их как забавное или досадное недоразумение («было быльем поросло»)16. Мемуары Милюкова в данном
случае оказываются исключением. В силу этого приходиться
опираться в первую очередь на те группы источников, которые в
меньшей степени охвачены традицией научного дискурса – письма и дневники, написанные участниками или очевидцами конфликта по горячим следам. Это тексты личного происхождения
достаточно (в зависимости от положения и характера автора)
свободные от «политесных» соображений и норм. При этом если
дневники просто называют или репрезентируют конфликт, то
письма могут быть его частью или продолжением. В последнем
случае они порой выходят за пределы приватной переписки. Так,
например, Е.В. Тарле в письме Н.И. Карееву, пытаясь разоблачить клевету, будто он в угоду «власть имущим» отрекся от своих политических убеждений, пишет: «Прошу Вас сообщить содержание этого письма кому Вы найдете нужным и вообще придать ему возможную огласку в тех кругах, где эта клевета может
получить распространение»17. Ясно, что в данном случае мы
имеем дело с субъективными источниками, авторы которых, вопервых, занимают определенную позицию в конфликте, поддерживают одну из сторон, а во-вторых, обладают определенной
выборочной и фрагментарной информацией. В любом случае
См. Козлов С. Наши новые истористы. Заметки об одной тенденции //
Новое литературное обозрение. № 50. 2001. С. 115–133.
16
В этом отношении см. подборку из воспоминаний учеников и коллег
В.И. Герье, в которых некоторые особенности характера историка подаются
как милые забавные слабости: Кирсанова Е.С. Консервативный либерал в русской историографии: жизнь и историческое мировоззрение В.И. Герье. Северск, 2003. С. 29–31.
17
Из литературного наследия академика Е.В. Тарле. М., 1981. С. 200.
236
237
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
реконструировать и интерпретировать конфликт приходится буквально по отдельным фразам и высказываниям.
Попытка типологии. Формы конфликтов в научном сообществе оказываются исторически изменчивыми. Так, скажем,
советская наука характеризуется высокой степенью политизированности конфликтов. Участники научной дискуссии о природе
западноевропейского абсолютизма, с одной стороны, писали научные статьи, с критикой взглядов своих оппонентов, а с другой –
докладные записки в Отдел науки ЦК КПСС, обвиняя друг друга
с искажении марксизма18. Или можно вспомнить антимарровские
«дискуссии» начала пятидесятых годов. Идеологическое давление во многом обусловило не только характер, но и в целом особую роль конфликтов в жизни научного сообщества. Характеризуя обстановку в науке 1950-х гг., О.М. Фрейденберг писала:
«Всюду, во всех учреждениях, во всех кварталах чадит склока,
это порождение нашего порядка, совершенно новое понятие и
новый термин, не переводимый ни на один культурный язык…
это низкая, мелкая вражда, злобная группировщина одних против других. Это доносы, клевета, слежка, подсиживание, тайные
кляузы, разжигание низменных страстишек одних против других. Напряженные до крайности нервы и моральное одичание
приводят группу людей в остервенении против другой группы
людей, или одного человека против другого. Склока – это единственное состояние натравливаемых друг на друга людей, беспомощно озверевших, загнанных в застенок. Склока – альфа и
омега нашей политики. Склока – наша методология»19.
Мы выбираем локальный период – конец XIX – начало
ХХ вв., характеризующийся достаточно высокой степенью (по
сравнению с другими периодами) автономии науки. Под автономией мы в данном случае понимаем не независимость, а воз-
можность научной организации и лично ученого легально отстаивать свои права. Применительно к этому периоду мы, основываясь на различных критериях, можем условно выделить несколько вариантов типологий конфликтов между учеными.
Во-первых, можно взять за основу повод и связанный с
ним механизм конфликта. В этой связи можно выделить: первое –
конфликты с политической основой, конфликт представителей
научного сообщества и власти (отставка П.Г. Виноградова20, в
определенной степени – отставка П.Н. Милюкова21). Второе –
сугубо научные – социальные, связанные со статусом в науке,
или содержательные, связанные с борьбой концепций – конфликты «внутринаучные». Примеры подобного рода конфликтов
мы разберем ниже. Третье – личностные конфликты, определяемые характером личностных отношений. Так, А. Конопацкий в
каждой второй полемике между археологами в качестве причины
«ищет женщину»22.
Во-вторых, применительно к «внутринаучным» конфликтам можно выделить различные типы, взяв за основу социальные
роли участников конфликтов. Конфликт между представителями
различных научных школ, при пересечении их интересов. Конфликт между учителем и учеником в рамках одной научной школы, часто под лозунгом борьбы «молодых» «за место под солнцем» (конфликт Милюкова и Ключевского как раз относится к
конфликтам подобного рода). Конфликт между представителями
одного поколения, как между учениками одной школы (ДобиашРождественская и Карсавин на защите докторской диссертации
последнего), так и между представителями разных группировок
(Гревс и Платонов, Платонов и Лаппо-Данилевский), чаще всего в
борьбе за «символический капитал».
18
См.: Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать» или споры
советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе (20 –
начало 50-х гг. ХХ века). Тюмень, 2003.
19
Пастернак Б.Л. Переписка с О.М. Фрейденберг. С. 291. Подробное описание большого количества скандалов и конфликтов между советскими историками 50–70-х гг. см.: Гуревич А.Я. История историка. М., 2004.
20
См. Антощенко А.В. История одной профессорской отставки // Казус.
2002. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 2002. С. 234–272.
21
См. Макушин А.В., Трибунский П.А. Павел Николаевич Милюков: труды
и дни. Рязань, 2001. С. 228–278.
22
Конопацкий А.К. Прошлого великий следопыт (академик А.П. Окладников: страницы биографии). Новосибирск, 2001. С. 104.
238
239
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
При этом очень часто в реальной ситуации конфликта оказываются переплетены несколько вариантов конфликтных отношений23.
Казусы. Большинство конфликтов среди университетских
историков напрямую связаны с каким-либо изменением социальной конфигурации данного конкретного научного сообщества –
защитами магистерских или докторских диссертаций, образованием новых структур, избранием на должность. Это наиболее частые причины и источники конфликтов, катализирующие неприязненные отношения. В связи с этим основным местом, где разворачиваются конфликты, оказывается ученый совет факультета.
Конфликтной часто оказывалась защита диссертации. Движение к получению степени вообще путь довольно непростой.
Достаточно вспомнить «неудачу» Н.П. Павлова-Сильванского на
магистерском экзамене. Очень часто письма и дневники историков содержат едкие критические замечания по отношению к диссертации довольно близких людей, собственных приятелей. Что
же говорить о тех, кто вызывает личную неприязнь. У оппонентов на официальной защите всегда есть замечания, в силу различных причин они иногда становятся причиной конфликта.
Можно вспомнит скандал, устроенный В.В. Водовозовым на защите магистерской диссертации Е.В. Тарле в Киеве24. Н.Н. Пла-
тонова, жена известного историка С.Ф. Платонова, описывает в
своем дневнике конфликт25, возникший при защите докторской
диссертации А.Г. Вульфиуса. Разберем эту ситуацию подробнее.
Конфликт зрел еще до самого диспута. Он накладывался на те
неприятности, которые переживает Вульфиус в связи с обвинением его гимназического учебника по Средним векам в прогерманском настроении. В условиях военного времени обвинение
очень серьезное. Обвинения вызвали полемику на страницах
прессы, в которой учитываемым, значимым моментом оказывается и национальность автора. Инициатором конфликта по поводу диссертации оказывается официальный оппонент, сам недавно получивший докторскую степень – Л.П. Карсавин26. «И с диссертацией дело прошло не гладко: давали отчет о ней Карсавин и
Эрв. Гримм, которому книга и посвящена благодарным учеником. Карс[ави]н до того, как прочел свой отзыв в фак[ульте]те,
неосторожно болтал направо и налево, что книга плоха, и в факультете дал отзыв в том смысле, что книга заслуживает степени
(докторской). Это вызвало недоумение тех, кому он раньше сообщил свое отрицательное мнение о книге (Кареев сказал: я
приду и голосовать не буду). Начались разговоры: он ученик
Форстена, и, к[а]к Форстен, на все смотрит с протестанской точ-
Иной подход к типологии конфликтов, основанный на идеях Р. Коллинза
см.: Вищленкова Е.А. Публичная и частная жизнь университетского человека
Казани XIX века // Адам и Ева. Альманах гендерной истории. № 7. М., 2004.
С. 182–185.
24
«Настоящий скандал разразился, когда выступивший затем профессор
философии Г.И. Челпанов заявил, что перевод "Утопии" сделан Тарле не с
латинского оригинала, а со старого немецкого перевода, откуда в перевод Тарле перекочевал ряд вопиющих ошибок и неточностей. К Челпанову присоединились латинист А.И. Сонни и специалист по средневековому источниковедению Н.М. Бубнов. Попытка профессора юридического факультета Е.Н. Трубецкого смягчить ситуацию не имела успеха. Из публики совершенно неожиданно выступил В.В. Водовозов, заявивший, что "во всей "Утопии" г. Тарле
нет ни одной страницы, на которой нельзя было бы найти подобных грубых
ошибок" и назвавший Тарле "непорядочным так же переводчиком". Выступление Водовозова особенно возмутило и обидело Тарле. Диспут продолжался
около пяти часов. В конце концов магистерская степень была присвоена Тарле
шестью голосами против трех исключительно благодаря авторитету Лучицкого. В правой печати появились издевательские заметки, в левой указывалось,
что "на диспуте сводились какие-то личные счеты"» (Каганович Б.С. Евгений
Викторович Тарле и петербургская школа историков. СПб., 1995. С. 7).
Там же: «История с магистерской диссертацией несомненно травмировала
Е.В. Тарле, но не сломила его» (с. 8).
25
Пользуясь случаем, хотим поблагодарить Е.А. Ростовцева, обратившего
наше внимание на этот интересный источник. Тескт дневника в настоящее
время готовится Е.А. Ростовцевым к публикации.
26
См. полемику между Л.П. Карсавиным и А.Г. Вульфиусом по поводу
изучения истории религии в целом и истории вальденства в частности: Карсавин Л.П. Вальденсы до 1218 г. (развитие организации и иерархического принципа в секте по новым исследованиям и источникам) // Историческое обозрение 1914. Т. 19.; Он же. Рец. на: А.Г. Вульфиус. Вальденское движение в развитии религиозного индивидуализма. Пг., 1915 // ЖМНП. 1916. Сент.; Анализ
этой полемики см.: Свешников А.В. А.Г. Вульфиус как историк религии // Исторический ежегодник. Специальный выпуск. Омск, 2000. С. 103–105.
240
241
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ки зрения, и это сказывается в книге. В факультете степень ему
дают, но диспут вероятно будет жаркий. Эрв. Гримм говорит: его
главное несчастье – что он взялся не за свое дело; из него мог бы
выйти хороший исследователь конкретных фактов, и область религиозных верований вовсе нем его сфера»27. По мере приближения диспута напряжение возрастает – усиливаются побочные
факторы. «Вульфиусу опять неудача: третьего дня, здесь в Институте были выборы в ординарные профессора, и выбран не
В[ульфиу]с, а Пресняков, магистр, тогда как В[ульфиу]с через
несколько дней доктор. Между прочим, Ястребов в факультете
заметил, что В[ульфиу]с в своей книге непочтительно относиться к Гусу и гуситству. Д.К. Петров после этого нарочно с особым
вниманием прочел книгу В[ульфиу]са и нашел, что о гуситстве и
Гусе там всего одна строка. – Что же это такое? – Е.А. Ефимовская слышала, будто Карсавин отзывался о книге В[ульфиу]са, что
она хуже плохой»28. В ход идут слухи и домыслы. «Сегодня диспут Вульфиуса; он сам так боится, что все последнее время не
владеет собой»29. Конфликт, как воронка, расширяясь, затягивает
в себя все новых и новых участников, реанимируя, воскрешая
старые обиды и противоречия. От него трудно дистанцироваться,
остаться в стороне. «В связи с делом о диссертации Вульфиуса в
факультете С.Ф. еще лишний раз задумался над поведением Б.А.
Тураева в Унив[ерсите]те: в факультете и Совете он всегда молчит к[а]к убитый и голосует не всегда понятным образом, а придя домой, по словам жены, страшно возмущается многим из того, что говориться и делается в Ун[иветсите]те. Но какую цену
имеет это негодование, раз оно совсем не проявляется там, где
нужно? Что это – малодушие или политика? С.Ф. даже страшно
думать, что это м. б. сознательная тактика: нежелание сориться с
левыми, чтобы попасть в Академию Наук, где царят левые»30.
Конфликт разрастается не только вширь, но и вглубь. В поведении участников видят мировоззренческую или политическую
27
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 107–107об.
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 107об.–108.
29
Там же. Л. 108.
30
Там же. Л. 108об.–109.
28
242
основу. Кроме того, конфликт обостряет противоречия между
сложившимися в научном сообществе группировками – в данном
случае «правыми» и «левыми». При этом речь идет не столько о
политической ориентации, сколько о мировоззренческом и поведенческом противостоянии. Раскол на «либералов» и «консерваторов» в академическом сообществе наметился уже давно, и
конфликт лишь углубляет трещину. К «либералам» в данном
случае относятся И.М. Гревс, А.С. Лаппо-Дани-левский, Ф.Ф.
Зелинский, Н.И. Кареев, т. е. люди достаточно далекие друг от
друга, как в плане тематики научной работы, так и в плане методологии. «Консерваторы» – это Платонов и его кружок31, которым естественно симпатизирует при описании любых конфликтов автор дневика. При этом не сам Вульфиус, не Карсавин напрямую с этими группировками не связаны. Они в стороне от
раскола по линии «либералы-консерваторы». Или, вернее, были в
стороне. После «истеричной» прелюдии сам диспут проходит
относительно нормально, не снимая при этом конфликта. Раскол,
как личностный, так и групповой, остается. «Диспут Вульфиуса
прошел хорошо, ни какого скандала не было, педагогички поднесли ему здесь же золотой докторский значок. Лично для меня
наиболее интересным показалось возражение Э. Гримма: по его
мнению, В[ульфиу]с дал несколько очерков по истории вальденства, органически, приемственно между собой не связанных: в
его книге нет жизни вальденства и его деятелей, а есть история
его, потом, по мнению Гримма, В[ульфиу]с переоценивает значение реформации. Католицизм сыграл большую роль во внутренней истории человечества, чем реформация … Карсавин был
задирист в своих выражениях, сразу заявил, что позиция
В[ульфиу]са для него неприемлема, но почему именно, так и не
объяснил; сыпал латинскими цитатами и т. д. Потом В[ульфиу]с,
столкнувшись с нами у входа, сказал: какой ужасный противник
Карсавин»32.
31
См. Бухерт В.Г. С.Ф. Платонов и «кружок русских историков» // Археографический ежегодник за 1999 г. М., 2000. С. 126–143; Брачев В.С. «Наша
университетская школа русских историков» и ее судьба. СПб., 2002.
32
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 109–109об.
243
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Помимо всего прочего конфликт работает на групповую
самоидентификацию. «После диспута В[ульфиу]с …в Пед. Инст.
… очень благодарил С.Ф., говоря, что он хорошо понимает и
помнит все, чем обязан С. Ф-чу»33. Именно в конфликте «проговариваются» многие «принципиальные» установки, не нужные в
«мирной жизни». При этом в пространстве дискурса ученые сознательно выводят конфликт на почву ценностных установок.
Спорят о принципах и смыслах. Так считывает конфликт Платонов, его жена и прочие очевидцы и участники. Повод не в либерализме и консерватизме, но «включенными» при конфликте
оказываются именно эти категории.
Есть и еще один значимый момент. Полемика вокруг диссертации Вульфиуса, как и полемика вокруг многих других диссертаций, строится вокруг критерия научности. Работа обвиняется в том, что она не соответствуют принятым в профессиональной культуре нормам научности. При этом предполагается,
что сами по себе эти нормы универсальны (не зависят от школьной или идеологической ориентации) и прозрачны (понятны
всем ученым). Сами нормы в ходе полемики не проговариваются, а подразумеваются как очевидные. И нормы должны приниматься всеми профессиональными историками. Хотя фактически, как мы видим, нормы оказываются «плавающими» и нуждающимися в конкретных формулировках. Однако систематически этого никто не делает. В этом случае конфликт среди ученых
оказывается поводом об этих нормах поговорить, что и делают
участники и очевидцы конфликта.
33
Там же. Л. 110.
Конфликтно прошла защита и самого Карсавина34. Но
здесь мы имеем дело с конфликтом другого типа – конфликт между учеником и учителем. События тем не менее разворачиваются по схожей схеме. «Вчера был докт.[орский] диспут Карсавина. Выступали Гревс (хорошо), Гримм (неважно) и ДобиашРождественская. Диспут был хороший, хотя от самого Карсавина
все-таки смутное впечатление: конечно, он очень талантлив,
очень много работает, прекрасно знает эпоху (XII–XIII вв.), но
как то чувствуется, что он знает себе цену и его позиции сдвинуть ничем невозможно; на все возражения он отвечает: это для
меня не важно, это не интересно. Сейчас же … что «переоценка
ценностей» – его стихия. Пресняков, его большой приятель (в
предисловии к своей книге К[арсави]н воздает благодарность
только ему и – еще большую – Оттокару) говорит: мудренный он
человек и, во всяком случае, большой озорник. Ни в книге (кажется), ни на диспуте никакого пиэтета по адресу своего учителя
Гревса он не высказал. Как-то перед диспутом он был у нас и,
между прочим, сказал о Гревсе: я его очень люблю (…мне как-то
инстинктивно не верится в это) и многим ему обязан, но нахожу,
что вся жизнь его – сплошная трагедия: хотел быть ученым – не
вышло, хотел быть педагогом – тоже не вышло, и сам это осознает и мучится. М. б. это и так, но в таком случае, мне кажется,
К[арсави]ну к[а]к ученику, в научном отношении переросшем
своего учителя, следовало бы быть по отношению у нему особо
тактичным и осторожным, а этого совсем нет. После диспута
Верочка слышала через Деребрянскую, что кружок учеников
Гревса страшно возмущен поведением К[арсави]на на диспуте,
считает его нахалом, находят, что к возражениям Добиаш34
Содержательная критика докторской диссертации Карсавина была дана в
рецензиях см.: Добиаш-Рождественская О.А. Религиозная психология средневековья в исследованиях русского ученого // Русская мысль. 1916. № 4. С. 22–
28; Егоров Д.Н. Средневековая религиозность и труд Л.Р. Карсавина // Исторические известия. 1916. № 2. С. 85–106; Он же. Ответ Л.П. Карсавину // Исторические известия. № 3–4 С. 148–157; Кареев Н.И. Общий «религиозный
фонд» и индивидуализация религии // Русские записки. 1916. № 9. С. 196–223;
Пузино И. Некоторые замечания о книге Карсавина «Основы средневековой…» // Исторические извести. 1916. № 3–4. С. 94–98.
244
245
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Р[ождествен]ской он отнесся прямо с пренебрежением, хотя они
были очень существенны, что он нарочно попросил Гревса указать все мелочи в книге, чтобы не оставить ему времени для существенных возражений и т. д. Мы и раньше слушали, что правоверные ученики Гревса давно предали проклятью К[арсави]на,
находя, что у него ni foi, ni loi. Началось это, мне кажется, с того,
что К[арсави]н перерос во многих отношениях Гревса и его присных…»35
Как мы видим, на конфликт Гревса и Карсавина накладывается в данном случае и конфликт другого типа – между учениками одного учителя, конфликт между Карсавиным и ДобиашРождественской.
Отношения между Гревсом и Карсавиным постепенно
ухудшаются, выплеснувшись в конфликт на защите.
«Что касается отношений между Гревсом, с одной стороны, и Карсавиным и Оттокаром – с другой, то, по словам Пр[есняко]ва, рознь между ними обнаружилась давно и (сказалась)
резко уже во время экскурсии в Италию Гревса с его учениками
и ученицами. Тогда во Флоренции были Оттокар и Головань, и
Гревс сам просил их показать эк[скур]сии город. Они и начали
делать это как специалисты, с строго научной точки зрения, отметая все то легендарное, над чем Гревс с экскурсией уже успел
пролить несколько слез умиления. Их объяснения до такой степени шли в разрез с настроениями Гревса, что, н[априме]р, на гору Флеоле Гревс повел экскурсию один, тихонько от Отт[ока]ра и
Г[олова]ня, читая там по-итальянски… притом часть экскурсанток плакала от умиления, а другая часть не только не умилилась,
а, напротив, возмутилась, и вернувшись во Фл[оренц]ию, все
рассказала Г[олова]ню и Отт[ока]ру.
А между тем Гревс именно Карсавина и Отт[ока]ра считает самыми крупными из своих учеников и высказал это на чествовании, устроенном по случаю 25-летия его научной деятельности: он произнес некоторым образом покаянную речь: очень
мало за 25 лет удалось сделать, сравнительно с тем, что было
35
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 102–103.
246
задумано и т. п., он сказал, что некоторым утешением для него
служат такие ученики, к[а]к Карсавин и Оттокар – отвесил им
чуть не земной поклон. Очень как-то неловко вспоминать об
этом, говорит Пр[есняко] в, п.[отому] ч.[то] ведь и тогда было
ясно, что и Карс.[авин], и Отт.[окар] по отношению к Гревсу –
отщепенцы, и неужели сам Гревс этого не осознавал, или м. б.
делал вид, что не сознает»36.
Переписка между Карсавиным и Гревсом прекрасно иллюстрирует охлаждение отношений между учеником и учителем37.
В первые годы переписки Карсавин пишет много и часто, стремясь рассказать учителю о самом задушевном, претендуя на
близкие интимные отношения. Постепенно писем становится все
меньше, и меняется на официально-деловой их тон. Письма
1916–1917 гг. посвящены выяснению позиций в личном конфликте между учеными и фактически являются его продолжением.
Платоновский кружок в этом конфликте, похоже, занимает
сторону третьего радующегося, хотя фигура Карсавина и его поведение плохо укладываются в идеологические кружковские
клише.
«Вообще же К[арсави]н – человек, который очень легко
обижает, и потому от него хочется быть подальше, хотя и признаешь его очень интересным человеком»38.
В данном случае речь идет в значительной степени о «конфликте поколений». Молодой ученый вырабатывает свой «новый» идеал науки, преодолевая не устраивающие его существующие нормы. При этом он, становясь «крупной» самостоятельной
фигурой, не входит в сформировавшиеся среди старших ученых
кружки. В силу этого и сам конфликт, и его осмысление, оказываются незавершенными и не до конца понятыми. «Старые ученые» не принимают право молодых на самоутверждение через
борьбу. Представители обоих кружков профессуры принимают
только один вариант поведения «молодых» – «уважение и пре36
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 11об.–12об.
См.: Российская историческая мысль: из эпистолярного наследия Л.П. Карсавина: письма И.М. Гревсу. М., 1994.
38
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 103 об.
37
247
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
данность учителю». Охлаждение в отношениях С.Ф. Платонова
и А.Е. Преснякова сразу приводит к тому, что Пресняков в дневнике Н.Н. Платоновой обозначается как «приспешник Гревса»39.
Сам Гревс в письме, подробно воссоздающем свою версию
истории ухудшения отношений с учеником, пеняет Карсавину на
«нечеткость» его позиции в мировоззренческом и «кружковом»
пространстве40. «Нечеткость» отмечают, говоря о Карсавине, и
«правоверные» ученики Гревса. Так, Н.П. Анциферов описывает
свои впечатления от Карсавина следующим образом: «Что-то
затаенно и недобро насмешливое поразило меня в этом значительном лице талантливейшего молодого ученого»41.
Защитой, однако, конфликт не закончился. Новый виток
этого конфликта связан с изменением «статусного пространства» – вопросом о профессорстве Карсавина. Конфликт, разгоревшийся уже в 1917 г., вновь «всколыхнул» кружковое пространство. Карсавину в письме Гревсу пришлось объясняться, доказывая, что он не хочет подсидеть учителя42. В конфликте вновь оказались задействованы многие представители факультета. «Недавно С.Ф. спросил Эрв. Гримма, будет ли Карсавин предложен
в ординарные; Гр[имм] ответил: "Пресняков говорил об этом с
Гревсом, который обещал сделать это в одном из ближайших заседаний факультета, если же он этого не сделает, – прибавил
Гр[имм], – то мы с Вами (т.е. с С.Ф.) это сделаем". При этом
Гр[имм] назвал поведение Гревса по отношению к Карс[ави]ну
гнусным. Конечно, Гревс в этой истории неправ по отношению к
К[арсави]ну, но нужно сказать, что и К[арсави]н мудреный человек, и отношения с Гревсом у него очень сложные…»43. Закончилось тем, что ординарным профессором Карсавин стал в 1918 г.
Гревс был далеко не единственным профессором, у которого возникали конфликты с учениками. Так, в 1915 г. разыгрался
конфликт между крупнейшим в университете специалистом по
39
Там же. Л. 10.
См.: Российская историческая мысль… С. 102–109.
41
Анциферов Н.П. Из дум о былом. М., 1992. С. 281.
42
См.: Российская историческая мысль… С. 96–102.
43
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5697. Л. 25об.
40
248
русской археологии приват-доцентом А.А. Спицыным и его учеником В.В. Саханеевым, в результате которого Саханеев ушел с
должности хранителя археологического кабинета. Вот как описывает этот конфликт в письме к С.Ф. Платонову сам А.А. Спицын: «Я был сегодня в Археологической комиссии, чтобы поговорить с Вами по телефону, но оказались налицо сторонние уши.
Вы меня вчера очень смутили, сказав, что в этой маленькой истории может быть речь о превышении мною власти. Смею
Вас уверить, что в разговоре с Саханеевым я не допускал намека
на то, что ему следовало бы оставить Кабинет. Он мне сдал ключи по собственному почину и доброй воле, увидев, что так будет
лучше. Нашему разговору есть свидетели, и я их Вам могу предоставить, если слова моего недостаточно. Мне оставалось сообщить о факте Вам, что я и сделал немедленно, и, получив от
Вас распоряжение "Не будем торопиться", ни с кем переговоров
о заведовании Кабинетом, без Вашего слова и согласия, я, конечно, не вел, и вообще все находится в Вашем распоряжении.
Я рад, как ребенок, что Саханеев ушел. Он держался ко
мне прямо вызывающим образом, ни в полушку меня не ставил.
Мне не следовало его так баловать… Если бы Вам понадобились
доказательства, что Саханеев относился ко мне неуважительно,
обещаю их Вам доставить. Он не воздерживался от дерзостей
даже на лекциях. К Вам-то он обернут ангелом, а я выношу совсем другие его свойства. Нет человека, который мне столько
испортил бы крови. А я его все терпел, – не желал его ставить
между собой и Вами из жалости к нему самому.
Вспоминать старое – перебирать грязное белье. В этой истории пожалейте не его – человека с воловьими нервами, а меня,
живо на все реагирующего.
Отдавая книги, Саханеев мне сказал: "Я не очень нуждаюсь в Кабинете". Вот именно Кабинет-то никогда в нем не нуждался. Все там сделано мною и Тищенко. Саханеев даже не дежурил. Книги он брал без учету и недавно вернул груду их, взятых без всяких расписок. Казенный фонарь до сих пор у него на
249
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дому, и мы пользуемся Айналовским»44. Как видим, то же противоречие, только выраженное более резким тоном.
Еще в большей степени групповые противоречия вспыхивают тогда, когда в конфликте непосредственно замешаны представители различных кружков45. В дневнике Н.Н. Платонова неоднократно говорит о своем неприязненном отношении к «либеральному» кружку, но, когда есть конфликт, противоречия многократно обостряются. «Недавно на В.[ысших] Курсах было заседание Совета профессоров для обсуждения вопроса о ходатайстве перед министром о назначении Госуд. Комиссии на В.[ысших]
Курсах. Все другие высшие уч. заведения уже ходатайствовали,
получили разрешение, и состав комиссий уже предопределен, а
В. Курсы только теперь занялись этим вопросом, причем оказалось, что те самые лица, которые раньше и слышать не хотели об
этом деле (Гревс и К), теперь с упреком говорили директору Бунгу: почему вы раньше не хлопотали, опоздали, пропустили все
сроки и т. д.? И отношение к данному вопросу Гревса и его приспешников выразила Добиаш-Рождественская, сказав: необходимо хлопотать о Комиссии на Курсах, п. ч. прошел героический
период в жизни Курсов, и теперь нужно считаться с действительностью. Я должна сознаться, что при всем желании не могу
понять, что эта фраза значит. Я знаю, что по мнению Гревса его
ученицы должны заниматься "для души", что всякое соприкосновение с практическим применением полученных на Курсах
знаний ему противно, что его прямо обжигает напр.[имер] обращение к нему его семинаристки с просьбой зачесть ей семинарий, что он, будучи деканом, вовсе не считает своей обязанностью хлопотать о к. н. правах для слушательниц В.[ысших] Кур44
Цит по: Тихонов И.Л. Археология в Санкт-Петербургском университете.
Историографические очерки. СПб., 2003. С. 249.
45
О личной неприязни, существовавшей между представителями различных кружков столичных ученых см.: Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский
и С.Ф. Платонов (К истории личных и научных взаимоотношений) // Проблемы социального и гуманитарного знания. СПб., 1999; Свешников А.В., Корзун
В.П, Мамонтова М.А. «Жизни наши… протекли… врозь» (К истории личных
взаимоотношений И.М. Гревса и С.Ф. Платонова) // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Вып. 12. М., 2004.
250
сов – облегчении получения диплома в Гос. Комиссии путем зачета тех или иных экзаменов, выдержанных во время пребывания на курсах, что к нему довольно бесполезно обращаться за
справками и разъяснениями, п. ч. он глубоко призирает министерство и его требования и вовсе не желает с ними считаться. Я
давно слышу от слушательниц В.[ысших] Курсов, что для них
прямо трагично иметь деканом человека, до такой степени не
желающего считаться с формальной или юридической стороной
прохождения и окончания курсов слуш[ательница]ми, из которых для многих это связано с вопросом о хлебе насущном. Но
ведь все это вытекает из самой сущности натуры Гревса и его
единомышленников – причем тут героический период в жизни
Курсов? Скорее, это для Гревса и К есть уклонение в сторону от
прежде провозглашенного принципа. Впрочем, я ведь никогда не
могла понять логическую последовательность во многом, что
говорил и делал Гревс, н[априме]р, он в дни своей молодости,
также, к[а]к и теперь, относясь бесконечно отрицательно к Министерству и гнушаясь всякого соприкосновения с ним, тем не
менее считал возможным на деньги этого самого мин[истер]ства
провести в заграничной командировке в общей сложности пять с
половиной лет: никто из молодых ученых не стоил так дорого
Мин[истер]ству и Унив[ерсите]ту, как Гревс; положим не сам он
хлопотал об этих деньгах, а добывал их для него Васильевский,
его учитель, возлагавший на него огромные надежды, но ведь
знал же все это и Гревс, и это не помешало ему, с одной стороны,
принимать министерские деньги, с другой – в некрологе покойного Вас[илевско]го отнестись к покойному с довольно ясно выраженным, отчасти именно за его якшание с мин[инистерство]м
и т. п.»46.
Как видим, речь идет вновь о двух моделях поведения ученого, вытекающих из различных идеалов науки. «Либерализм» и
«консерватизм» оказываются в данном случае мировоззренческими установками, которые, по мнению ученых и (в данном
случае) их близких, в имплицитной форме присутствуют в каж46
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 93–95.
251
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дом поступке, каждом шаге. Оппозиционность Гревса по отношению к государству и власти и его демократизм, как сознательные установки, по мнению Н.Н. Платоновой, определяют снисходительное отношение к формальным аспектам обучения.
«Либералу» Гревсу вменяется в вину и излишнее «западничество» в организации учебного процесса в противовес воспитывающей патриотизм отечественной истории47. Подобный «либерализм», по мнению кружка Платонова, по сути, может быть
связан с подготовкой революционных потрясений. «… Г.К. Вебер тоном покаяния публично признается, что в его (а также его
товарищей) преподавании русск[ая] история была всегда в загоне. "Помните Ив. Мих.", – сказал он в одном из заседаний этого
Об[щест]ва Гревсу, – к[а]к в гимназии Таганцевой, где под Вашим руководством работала группа нас, Ваших учеников, русская история всегда оставалась в тени, к[а]к один из членов нашего факультета, дочери которого воспитывались в этой гимназии, говорил Вам: "Много у Вас хорошего в гимназии, но нет
национ[ального] направления, все русское в загоне (очевидно,
намек на С.Ф.)", – и как Вы на это обижались. На это Гревс ответил: "Я помню эти разговоры, но не помню, чтобы я на них обижался". – Здесь перепутаны действующие лица: с Гревсом и Л.
Ст. Таганцевой говорил об этом не С.Ф., а я. Это было лет 15 тому назад, когда Ниночка кончила курс, т. е. перешла в 8-й, Верочка в 6-й, Наденька в 4-й. Я, накопив уже много впечатлений
от гимназии, нарочно переждала весеннее время экзаменов, осенью просила аудиенцию у Люб. Ст. и в одно из воскресений часа
два говорила с ней об этом. Мне, воспитанной в архирусской,
правоверной и православной гимназии С.Н. Фишер, особенно
больно было наблюдать это космополитическое настроение и
абсолютное равнодушие ко всему русскому. Я сказала Л. Ст-вне:
я забочусь тут не о своих детях, т. к. убеждена, что мы сумеем в
них воспитать любовь ко всему родному – но меня удивляет общее направление гимназии; так часто приходится слышать от
Ваших учениц: русской историей никто не интересуется, она
47
Именно идейный патриотизм В.С. Брачев считает важной составляющей
школы Платонова. См. Брачев В.С. Указ. соч. С. 9.
252
такая скучная, одни бесконечные междуусобицы, а вот западная
история такая красивая и т. п. И это исходило от Гревса, которому я тогда сказала о своем разговоре с Люб. Ст. Оба выслушали
меня… И никакой перемены в результате не произошло, а теперь,
через 15 лет, они сами это припомнили – должна сознаться, что
это доставило мне некоторое нравственное удовлетворение»48.
Особенно острым столкновение становится тогда, когда
пересекались интересы представителей различных кружков.
«Вчера на курсах было заседание Ис.-фил. отделения. В повестке
было очень замысловатое выражение… смысл которого С.Ф.
растолковали уже в заседании: когда около двух лет тому назад
нужно было выбирать в профессоры Курсов Клочкова, которого
Гревс (декан) не выносил, то, чтобы как-нибудь затормозить дело, Гревс, не находя другого пути, т. к. Клочков ученую степень
уже имел, придумал такое правило, согласно которому преподавание кафедрой предмета выполняется известным числом преподавателей профессоров и за пределы этого числа (т. е. набирать лишних преподавателей-профессоров) выходить нельзя. Теперь, когда нужно избирать в профессора О.А. Добиаш-Рождественскую, ученицу и единомышленницу Гревса, а число профессоров по этому предмету заполнено, Гревс предложил заменить им самим предложенное правило на другое: что, раз у преподавателя есть ученая степень, он имеет право быть выбранным
в профессора. Этот возмутило даже приспешников Гревса,
напр.[имер] Преснякова, который был вне себя от негодования
по поводу такой гибкости Гревса и его правил. Вот и говорите
после этого о непотизме в среде черносотенцев и бюрократов»49.
Образование новых институций напрямую связано с борьбой за «символический капитал». Конфликт при создании Исторического общества в Петербурге вылился в борьбу за должность
председателя общества, и борьба велась вновь среди представителей различных кружков. Как известно, борьба в ноябре 1889 г.
велась между кандидатурами Н.И. Кареева, которого поддерживал либеральный кружок, и В.Г. Васильевского, которого под48
49
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 62–64.
ОР РНБ. Ф. 585. Оп. 2. Д. 5695. Л. 9–10.
253
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
держивал платоновский кружок. После того, как в декабре председателем общества стал Н.И. Кареев, Платонов и Васильевский
отказались быть членами Комитета Общества50.
Не менее острыми оказываются противоречия в среде московских университетских историков. Здесь определяющим оказывается тот же раскол на «либералов» и «консерваторов», причем консерваторами оказываются В.И. Герье и В.О. Ключевский,
а либералами – П.Г. Виноградов (ученик Герье) и П.Н. Милюков.
Об этом конфликте постоянно упоминается на страницах дневника М.С. Корелина, одного из близких учеников В.И. Герье. Вот,
например: «Обед 12-го января с историками характерное явление. Масса речей, по большей части плохих, причем Милюков
говорил нескладно о научном и гуманитарном направлении, за
что был оборван Ключевским (ученая кража и "Ваша наука –
глупая наука"). Ближе познакомился с Петрушевским и Моравским, которые просто оказываются неразумными ребятами. Отношения между историками обнаружились вполне: вражда касается не только направлений, но и лиц, а это противно»51. Или
другая запись: «Герье зашел только по случаю моей болезни; вообще же он ко мне почти никогда не ходит: вероятно, не нравится моя семья. 18-го Ягич просит мою книгу. Очень охладились
отношения с Стороженкой, и я думаю, что здесь действует Милюков и, может быть, Иванов. Сторожев, распускавший про меня
разные сплетни, написал ругательную рецензию на мою брошюру»52. Скандальным было и образование новой структуры, Исторического Общества: «Ученые Общества. 9-го народилось Историческое общество. Учредители (14 человек) выбрали председателем Герье; но Комитет по из.[бранию] из 10 человек, решено
сначала выбрать из 6, чтобы потом [ввести] туда непопавшего
50
Подробнее см.: Ростовцев Е.А. А.С. Лаппо-Данилевский и С.Ф. Платонов (К истории личных и научных взаимоотношений) // Проблемы социального и гуманитарного знания. СПб., 1999. С. 132–135.
51
Дневниковые записи М.С. Корелина о П.Н. Милюкове. Опубликованы
А.В. Макушиным и П.А. Трибунским в журнале «Вестник Воронежского университета»;
мы
цитируем
по электронной версии
публикации:
http://www.main.vsu.ru/~cdh/Articles/02-07a.htm.
52
Там же.
254
случайно в учредители Якушкина [и не]которых учителей. Были
выбраны: Ключевский (13 голосов), Виноградов (12), я (10), Милюков (9), Михайловский (7). 18-го разыгрался скандал. Виноградов представил список в члены свой кружок (35 человек), Герье – подписавшихся под адресом (около 80), но [хоте]л сначала
выбрать немногих, чтобы обеспечить намеченное бюро и комитет. Возникли споры и, когда Милюков предложил принять Виноградовский список целиком, а из другого взять нескольких,
Герье сказал ему: "Вы забываете, где Вы и с кем Вы [говори]те".
Тогда Милюков сложил с себя звание члена комитета и общества»53. Вот как описывает этот же самый скандал в своих письмах
С.Ф. Платонову сам П.Н. Милюков: «Вы знаете, как таинственно
велись подготовительные действия к учреждению общества и
как раздражен был наш исторический кружок этим ходом дела;
знаете и то, что кружок решил войти in corpore или не входить
вовсе. На первом учредительном заседании Герье (выбранный
председателем) предложил выбрать в комитет часть членов из
учредителей (решили выбрать 6), с тем, чтобы остальных четырех выбрать после введение в Общество новых членов. Но затем
в заседании комитета у себя на квартире он изменил план и предложил выбрать остальных членов иным способом, который Виноградов тут же окрестил именем "кооптация". Оставшись вдвоем с Карелиным против остальных четырех членов, Герье совершенно растерялся и наделал невозможных глупостей; стал
говорить, что ему с самого начала делают неприятности и т. д.
Виппер хотел поправить дело и вызвал новый трагикомический
инцидент. Ранее было условленно между Виноградовым и Герье
(или В.[иппер] считал это условленным), что в секретари будет
выбран Виппер; и В.[иппер] так приготовился к этой мысли, что
предложил упростить дело, выбрав секретаря из присутствующих. Герье совершенно смутился и стал спрашивать: кто же
пойдет? Ведь вы (т. е. Виппер) не пойдете? Виппер отвечал, что
он занят теперь диссертацией, но пойдет. Ну вот видите, заявил
Г.[ерье] вы сами говорите, что вам некогда… Да вы и в Одессу
53
http://www.main.vsu.ru/~cdh/Articles/02-07a.htm.
255
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
уедете! Оказалось потом, что у Г.[ерье] есть другой кандидат,
товарищ Карелина, один из московских учителей. После этого
инцидента Г.[ерье] на некоторое время совсем потерял нить разговора; беседа шла о том, чтобы сперва ввести новых членов, а
потом выбрать должностных лиц; мы с В.[иппе-ром] ручались,
что наши члены выберут в секретари, кого угодно будет Герье.
Г.[ерье] с Карелиным настаивали на том, что выбор будет случайный и не солидный. Мы говорили, что в таком случае не следует выбирать случайных и не солидных членов, – и, как потом
оказалось, опять попали в больное место: Герье хочет ввести в
члены всех, подписавших ему юбилейный адрес, – без различия
их ученого ценза. После всего этого обращаясь ко мне, говорившему все время резче других, – но, как признали присутствующие, во вполне приличных случаю выражениях, – Герье вдруг
раздраженным тоном заговорил: "Нет, это наивность, это невероятная наивность!" Я ответил ему: "К чему личные характеристики; пусть я наивен, оставим это и перейдем к делу". Герье тогда
произнес: "Вы забываете, с кем Вы говорите и к кому обращаетесь". Тут же я инстинктивно вскочил со стула, сказал, что, кажется, действительно забыл, с кем имею дело, – и ушел из квартиры Герье, заявив, что выхожу из комитета и общества. Наступила 10-минутная пауза, которую, наконец, прервал Карелин:
"Надо же нам как-нибудь решить дело". Герье, обращаясь к Михайловскому, сказал тогда: "Не хотите ли чаю". В конце концов
решили, как предлагали мы, сперва выбрать новых членов по
спискам Герье и Виноградова. Но на этом дело не остановилось.
Узнав про историю, виноградовский кружок решил воевать;
сперва ожидали, что Герье извинится, но когда все сроки для извинения прошли, кружок собрался без Виноградова, все время
настаивавшего на том, чтобы истории придать чисто личных характер, и решил – вступить только в том случае, если найду возможным вступить и я. Вы можете предположить, что такого рода
давление на мою психологию, непредвиденное, правда, кружком
– было для меня не особенно приятно. К счастью для меня, мне
не пришлось поддаться ни каким искушениям, так как Виноградов, опротестовавший решение, не довел его до сведения Герье в
этом виде, а просто взял свой список членов; так что из нашего
кружка вступят в общество, может быть, три–четыре человека.
Волнения продолжаются: иные жалеют об обороте, которое приняло дело; иные винят меня в свойственной мне резкости; некоторые винят Виноградова в том, что с самого начала он не устроил более нормальных отношений кружка к обществу. Как бы
то ни было, случившегося не вернешь назад – и вот Вам история
нашей истории»54. Мы видим, то же самое осознанное и ожесточенное противостояние кружков.
По мнению П.А. Трибунского и А.В. Макушина, «последствия этого скандала коснулись не только его непосредственных
участников, но и крайне пагубным образом отразились на судьбе
новорожденного общества, что как раз и можно проследить по
дневнику Корелина»55. Кроме того, конфликт, вылившись за пределы научного сообщества, был в определенной форме отражен
в романе Г.А. Мачета «На заре», опубликованном в журнале
«Русская мысль» в 1892 г. Роман был воспринят «кругом посвященных» как пасквиль на Герье и его окружение и в то же время
как «апология» Милюкова, «выведенного в одном из эпизодов
под видом положительного героя – студента Павлова»56.
Имеют место и конфликты между учителем и учеником.
Письма Милюкова к Платонову, например, отражают эскалацию
напряжения между ним и В.О. Ключевским, кульминацией которого стал уже упомянутый инцидент при защите Милюковым
магистрской диссертации57. В начале ХХ в. нарастают неприязненные отношения между В.И. Герье и его учениками, например
«либеральным» Р.Ю. Виппером.
Таким образом, мы видим, что научное сообщество историков оказывается разбито на кружки. Применительно к концу
XIX – началу XX вв. эти кружки можно обозначить как «либеральный» и «консервативный», при этом речь идет не только и
256
257
54
Письма русских историков… С. 149–152.
http://www.main.vsu.ru/~cdh/Articles/02-07a.htm
56
Там же.
57
См. Письма русских историков…; Макушин А.В., Трибунский П.А. Указ.
соч. С. 45–103.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не столько о политической, сколько о «мировоззренческой» ориентации. Сами историками эта раздробленность порой воспринимается весьма болезненно, но «сделать ничего нельзя». Конфликты, помимо их судьбоносности для отдельно взятой научной карьеры, оказываются основной формой и катализатором
выработки кружковой идеологии. В этом заключается их значение и необходимость. Именно они приковывают внимание к
«нормам науки», заставляя разрабатывать идеал науки, говоря
пафосно, провоцируют методологические и мировоззренческие
поиски. В то же время модель «борьбы кружков», позаимствованная позднейшей историографией, порой мешает осмыслению
и адекватному восприятию того или иного конфликта. Конфликт
поколений должен рядиться в идеологические одежды58. У саморефлексии научного сообщества есть границы и пределы. Она, в
определенном смысле, излишне «политизирована».
Показательно и то, что, описывая конфликт, его участник
или очевидец всегда подчеркивает собственную правоту или
правоту своего кружка. Говоря о конфликте, ученый не признает,
не может признать, принципиальной (в мелочах каются) собственной ошибки. Он всегда прав. Представляется, что эта особенность саморефлексии вырастает из установки на сознательное
построения целостности собственного мировоззрения, распространенной среди ученых этого времени.
Есть определенные негласные «правила поведения» в ситуации конфликта. Почти всегда есть фигура (в наших примерах
П.Н. Милюков и Л.П. Карсавин) инициатора конфликта, который
при любом ходе и результате конфликта не может оцениваться
однозначно положительно. Активизируются (сверх обычного)
слухи и сплетни как востребованные формы коммуникации
«чрезвычайного времени», а именно так воспринимается конфликт. Особую значимость приобретает каждая фраза, даже ого58
Именно на трудности групповой самоидентификации приват-доцентского
поколения 1910-х гг. строится очень интересная концепция «академического
марксизма» А.Н. Дмитриева. См. Дмтриев А.Н. «Академический марксизм»
1920–1930-х гг. и история Академии: случай А.Н. Шебунина // Новое литературное обозрение. 2002. № 52.
258
ворка. Собственная позиция всегда подается как естественное
продолжение «мировоззренческих» принципов (т. е. «принципиальная позиция»), а позиция противника как беспринципность,
нарушение «правил» часто в поисках личной выгоды. Конфликт
всегда осмысляется с привлечении «идеала науки». При этом подготовительные «закулисные» действия (обмены впечатлениями,
выражения неодобрения в узком кругу, заключения соглашения)
часто значат больше, чем то, что произошло, скажем, на заседании Совета. Эмоции чаще всего выплескиваются на подготовительной стадии, вне «места конфликта». Для того чтобы «считать»
конфликт как текст, необходимо обладать определенной информацией. Внешние проявления – специфическая лексика, повышенная интонация – скорее, исключения, чем широко распространенная практика. В профессиональной профессорской культуре конфликт, не переросший в скандал – это конфликт интровертов.
Каждый внутренне возмущен, но не показывает вида. Непосвященный порой и не поймет, что находится на «линии фронта».
В.Ю. Волошина
«МЫ С ТОБОЙ ОДНОЙ КРОВИ»:
МЕЖЛИЧНОСТНЫЕ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ
КАК ФАКТОР ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ АДАПТАЦИИ
УЧЕНЫХ В ЭМИГРАЦИИ
Среди многообразия факторов, влияющих на социальную
адаптацию эмигрантов, огромное значение имеют проблемы
психологического приспособления человека одновременно как
индивида и как части социума к изменившейся среде. Психологический аспект адаптации предполагает «приспособление человека как личности к существованию в обществе в соответствии с
требованиями этого общества и с собственными потребностями,
мотивами и интересами. Психологическая адаптация осуществляется путем усвоения норм и ценностей данного общества (как
в широком смысле, так и применительно к ближайшему социальному окружению – общественной группе, трудовому коллек259
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тиву, семье)»1. Ю.А. Поляков отмечает различия адаптации по
социально-демографическим группам, подчеркивая, что проблема профессии приобретала в эмиграции порой решающее значение. Человеку физического труда адаптироваться легче, чем интеллектуалу, обладающему профессией не столь необходимой в
данной стране. Хотя в годы массовой безработицы опытным рабочим нелегко было устроиться даже дворником, а ученым помогали различные фонды. На бытовом уровне люди умственного
труда, как правило, лучше знали европейские языки, что облегчало общение с местным населением, но для чтения лекций и
написания научных трудов этого знания было мало, поэтому перед учеными наряду с профессиональной тоже стояла языковая
проблема2. Вместе с тем интернациональный характер науки,
особенно естествознания, облегчал интеграцию ученых в научные сообщества стран проживания.
Основным проявлением психологической адаптации, наряду с активной деятельностью, считается взаимодействие, в том
числе и общение человека с окружающими людьми. Несмотря на
наличие серьезных исследований по проблемам адаптации,3
коммуникативные межличностные связи – как фактор, способствующий психологической адаптации русских эмигрантов в целом и ученых в частности – еще не стали предметом специального изучения. Целью данной публикации является выявление
роли этих связей в психологической адаптации ученых-эмигрантов в 1920–1930-е гг.
Поскольку основой адаптации является «высокосознательная творческая деятельность, непрерывный содержательный об© В.Ю. Волошина, 2005
1
Психологический словарь / Под ред. В.П.Зинченко, Б.Г. Мещерякова. М.,
1996. С. 11.
2
Поляков Ю.А. Адаптация и миграция – важные факторы исторического
процесса // История российского зарубежья. Проблемы адаптации мигрантов в
XIX–XX вв. / Под ред. Ю.А. Полякова. М.: ИРИ РАН. 1996. С. 15.
3
Ионцев В.А., Лебедева Н.М., Назаров М.В. и др. Эмиграция и репатриация
в России. М., 2001; Руденцова Ю.И. Социальная адаптация российской эмиграции во Франции (1920–1930-е гг.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.,
2000; Сабенникова И.В. Российская эмиграция (1917–1939): сравнительно-типологическое исследование. Тверь, 2002 и др.
260
мен с социальной средой, с обществом в целом, способствующие
качественному обновлению среды, личности или группы, переходу их на новый более высокий уровень»4, то первостепенное
значение имеет психологическая установка эмигранта на прочную интеграцию в новую среду или на сохранение своего обособленного образа жизни. Правда, и временное проживание в
инокультурной среде сопряжено с необходимостью какой-то минимальной адаптации. Безусловно, при этом существенную роль
играют внешние условия в странах-реципиентах (государственная политика и отношение местного населения к эмигрантам,
экономическое состояние, близость языка и культуры и т. п.), а
также причины и обстоятельства выезда за границу, отношение к
Родине и национальным ценностям.
Исследователи, изучающие историю эмиграции из России,
отмечают ряд особенностей послеоктябрьской волны. Во-первых,
она носила добровольно-вынужденный, порой экстремальный
характер. Во-вторых, выезд из России для большинства беженцев сопровождался зачастую утратой всего имущества и резким
изменением в сторону ухудшения социального статуса. В-третьих,
разлука с Родиной рассматривалась ими как кратковременный
эпизод. Все они надеялись на скорое возвращение в Россию после быстрого, как им казалось, крушения советского государства.
Эти настроения породили стремление обособиться от активного
участия в жизни стран пребывания, нежелание ассимиляции, попытки эмигрантов ограничить свои контакты рамками русской
диаспоры и т. п. Подтверждение тому можно найти в многочисленных мемуарах и эпистолярном наследии. Русские эмигранты
в большинстве своем никогда не становились американцами,
французами, англичанами, немцами и т. д. российского происхождения. Они всегда оставались русскими, православными, всегда верили в возрождение национальной России, и в то, что их
жизненный подвиг не будет напрасным5. Современный ученый
А.И. Новиков, изучая русскую эмиграцию как особый социокультурный феномен, пришел к выводу, что приверженность к
корням, оставленным на родине, ощущение себя органической
4
5
Философский энциклопедический словарь. М., 1983. С. 12–13.
Ионцев В.А., Лебедева Н.М., Назаров М.В. и др. Указ. соч. С. 59.
261
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
частью национальной культуры, взаимодействие регионов рассеяния, давшее возможность не утратить духовно-куль-турную
целостность, стали её специфическими чертами6.
Даже ученые с мировым именем испытывали на новом
месте серьезные трудности, связанные с поисками работы и
обеспечением условий продолжения научной деятельности. Для
решения этих вопросов в Великобритании, Франции, Югославии
и других странах стихийно стали возникать русские академические группы, которые в октябре 1921 г. объединились в Союз
русских академических организаций заграницей и провели свой
первый съезд в Праге. Одной из целей этой организации было
«всемерное содействие к предоставлению членам Союза возможности научно работать, печатанию научных работ, подысканию мест по специальности и облегчение их материального положения»7. Съездом были даже сформированы специальные комиссии по оказанию помощи русским ученым заграницей под
председательством П.Б. Струве и по вопросам о положении науки и ученых в России под председательством С.И. Метальникова8. Официальных документов о деятельности этих комиссий не
сохранилось, но о ней можно судить по личной переписке между
её руководителями.
Весной 1922 г. профессор С.И. Метальников, работавший
в Пастеровском институте, пишет из Парижа П.Б. Струве, являвшемуся одновременно председателем пражской академической
группы, что известному философу Н.О. Лосскому, находящемуся
в России, предстоит серьезная операция по поводу желчнокаменной болезни, и просит помочь в получении выездной визы
для лечения в Карлсбаде: «Будьте добры, узнайте в Праге и сообщите мне поскорее адреса хорошей и недорогой санатории.
Здесь в Париже я не мог узнать. Сообщите, пожалуйста, также,
удалось ли Вам добыть какие-либо средства для Ник.[олая]
Онуф.[риевича]. Я достал франков 600–700, надеюсь еще получить от Общ.[ества] Помощи литерат.[орам] и ученым... Он хотел бы прочесть лекции и в Праге и в других местах, если это
будет возможно. Но только он должен будет месяца 2–3 полечиться и отдохнуть»9. Получив известие из России, что в августе
1922 г предполагается высылка Н.О. Лосского в Германию, он
вновь обращается к П.Б. Струве: «Будьте добры, сообщите мне
поскорее, удалось ли что-либо добыть для него. Может ли он
рассчитывать на получение хотя бы временной стипендии в Праге, за что он прочтет небольшой курс. Посоветуйте, в какой санаторий в Карлсбаде он может устроиться»10. После высылки Н.О.
Лосского на «философских пароходах» С.И. Метальников снова
пишет тому же адресату: «Я слыхал (здесь и далее сохраняется
стиль и орфография первоисточников. – В.В.), что высланных из
России профессоров устраивают в Праге. Пожалуйста, не забудьте про Лосского, которому необходимо оказать помощь. Затем я еще прошу об известном химике проф. Кондакове»11. (Видимо, речь идет об Иване Лаврентьевиче Кондакове, профессоре
химии и фармации, жившем в это время в Тарту и периодически
выезжавшем в Прагу для чтения лекций. – В.В.) Безусловно, П.Б.
Струве не мог не откликнуться на эти просьбы. Как только Н.О.
Лосский с семьей прибыл в Штеттин, ему предложили связаться
со Струве, т. к. у него есть для этой семьи «какие-то деньги, полученные от проф. Масарика». По совету П.Б. Струве Н.О. Лосский решил обосноваться в Праге, где продолжил преподавательскую и научную работу в Русском Народном университете.
Благодаря Петра Бернгардовича за помощь и поддержку, за то,
что «он устраивает их жизнь после страшного разорения, которое они претерпели», Н.О. Лосский в ноябре 1922 г. писал, что в
одинаковом с ним положении находятся в Берлине Лев Платонович Карсавин и Иван Иванович Лапшин12.
6
Новиков А.И. Методологические проблемы изучения культуры Русского
Зарубежья // Наука и культура Русского Зарубежья. СПб., 1997. С. 7.
7
Съезды русских академических организаций за границей. Прага, 1923.
С. 144.
8
Там же. С. 10.
262
9
ГАРФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 81. Л. 1–2.
Там же. Л. 4.
11
Там же. Л. 7.
12
Там же. Д. 75. Л. 2, 4.
10
263
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К сожалению, не всем удавалось помочь. На первом съезде
русских академических организаций заграницей в докладе известного геронтолога и бактериолога профессора В.Г. Коренчевского, представлявшего академическую группу Великобритании,
говорилось, что около 130–140 русских ученых не могут найти
места в научных учреждениях и продолжить работу по специальности13. Почти через десять лет профессор С.И. Метальников,
готовивший по поручению Академического союза очерк о русской науке в изгнании, писал, что «на основании далеко не полных сведений, собранных русскими академическими группами и
союзами, русских ученых в эмиграции не менее 600–700 человек… некоторые устроились хорошо и занимали очень видное
положение в различных учреждениях и университетах… Большинство продолжает работу в чрезвычайно тяжелых, подчас невыносимых условиях жизни»14.
Многие маститые ученые, выехав за границу и устроившись там, сами помогали уехать из России друзьям и ученикам.
Этот сюжет становится одним из наиболее частых в личной переписке. Так, в декабре 1922 г. профессор С.П. Тимошенко, известный специалист в области механики, друг В.И. Вернадского,
пишет последнему о его возможном переезде в США: «О возможности Вашего устройства здесь я говорил с Вашим старым
знакомым Михаилом Михайловичем Карповичем… (М.М. Карпович был университетским товарищем Г.В. Вернадского – В.В.)
Он очень просил Вам кланяться. М.М. (так в тексте – В.В.) все
время служил у Бахметьева, имеет много знакомых, и я его просил узнать все, что могло бы представить интерес в связи с Вашими предложениями относительно Америки. По наведенным
пока справкам, выходит, что как будто устройство в одном из
университетов представляет большие затруднения, чем, например, получение службы в Carnegie Institution. Но если у Вас в
университетах есть личные знакомства, то тогда все дело может
измениться. Мне кажется, ни в одной стране знакомства и связи
не играют такой громадной роли, как здесь»15.
Деятельное участие в судьбе коллег, оказавшихся в эмиграции, принимал М.И. Ростовцев. Он помог переехать в США
А.А. Васильеву, Г.В. Вернадскому, П.Б. Струве и др. Профессор
А.А. Кизеветтер, принимая активное участие в судьбе своего
ученика А.Ф. Изюмова, ходил на прием к министру Гирса и добился его назначения в Русский заграничный исторический архив
(РЗИА) в Праге, а затем хлопотал о предоставлении А.Ф. Изюмову стипендии чешского правительства как «лицу, оставленному для подготовки к профессорскому званию». Знакомство с эмигрантским периодом жизни многих ученых показывает, что устроится на новое место работы им помогали выходцы из России.
Важнейшим компонентом психологической адаптации является «согласование самооценок, притязаний и ожиданий субъекта с его возможностями и с реальностью социальной среды»16.
Исследователи отмечают такую специфическую особенность
психологического состояния русских эмигрантов первой волны,
как своеобразное «раздвоение личности» – разрыв между реальным положением человека в социальной структуре страны пребывания и представлениями, как своими, так и ближайшего окружения, о месте данного человека среди других людей17.
Особенностью адаптации ученых-эмигрантов можно считать то, что, с достоинством выдерживая материальные лишения,
они не могли смириться с уничтожением их «я», с утратой прежней значимости. Вынужденные в поисках работы переезжать с
места на место, они все же пытались сохранить свои жизненные
принципы и отношение к науке. Интересны в этом смысле письма
биолога К. Гаврилова, работавшего в 1920–1930-е гг. в зоологической лаборатории в Праге под руководством профессора М.М.
Новикова. Обстоятельства сложились так, что в сентябре 1938 г.
он был вынужден заключить контракт на работу в одном из ис15
13
14
ГАРФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 146. Л. 112.
Там же. Ф. 6767. Оп. 1. Д. 87а. Л. 1.
264
Цит. по: «Вряд ли придется возвращаться домой». Из писем С.П. Тимошенко В.И. Вернадскому // Российская научная эмиграция. Двадцать портретов / Под ред. Г.М. Бонгарда-Левина и В.Е. Захарова. М., 2001. С. 128.
16
Философский энциклопедический словарь М., 1989. С. 13.
17
Ионцев В.А, Лебедева Н.М., Назаров М.В. и др. Указ. соч. С. 110.
265
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
следовательских институтов Буэнос-Айреса. Стилистика писем
свидетельствует, что между автором и его адресатом существовали теплые, доверительные отношения. В марте 1939 г. он пишет: «По Праге, особенно по лаборатории, по привычной и любимой обстановке работы скучаю достаточно явно. Аргентина
мне не нравится. Конечно, я видел еще очень мало… но то, что
уже меня здесь коснулось, что я слышал и что воспринимаю
ежедневно – мне глубоко чуждо и противно. Прежде всего общий подход к вещам. О сущности работы здесь, по всем данным,
мало кто думает… Важнее другое – это внешняя сторона, выгода, практический результат… Я чувствую, вернее, уже ощущаю,
как здесь трудно нам, привыкшим думать и оценивать вещи подругому. Я чувствую себя во всех смыслах не в своей тарелке и
продуктивность работы, стремление к ней, вера в неё – в сильной депрессии от сознания здешних условий и моей временной
(дай Бог!) безвыходности… Жизнь рождает тяжелый конфликт:
заработок кажется неизбежно требует отказа от своих научных
планов и надежд. Осуществление же своих тем, своих стремлений, опять, по-видимому, должно совершиться grotis "во имя
науки" и в условиях, заставляющих желать многого, и с тоской, с
горечью и с жалостью вспоминать Прагу, с её пустым иногда желудком, но свободой и подлинно прекрасной лабораторией и хорошими, действительно преданными делу людьми»18. Осознание
ученого, что из центра науки, он был выброшен на периферию,
где никому нет дела до серьезных исследований, можно встретить и в письмах С.П. Тимошенко к В.И. Вернадскому. В 1925 г.
он пишет из США: «Никакой науки и никакого Research`а здесь
нет! По крайней мере, в моей области – это настоящая пустыня и
здешние лаборатории ни с русскими, ни даже с Загребом сравнить нельзя. Страна удивительная! Живут люди с материальным
комфортом и обходятся без газеты, без театра, без порядочного
книжного магазина, без библиотек! Чтобы добыть порядочную
книгу, нужно писать самому в Европу… Такая библиотека как
«Carnegy», на которую ухлопано много денег, не имеет ни одного
математического журнала из Европы! Научная литература на
18
ГАРФ. Ф. 6767. Оп. 1. Д. 52а. Л. 2.
266
французском и немецком языках почти отсутствует!.. Всегда
ощущение, что здесь жизнь не настоящая и люди только временно собрались, чтобы заработать деньги и потом уйти»19.
Безусловно, настроения растерянности, оторванности от
привычной среды, были характерны не только для ученых. Известный агроном и педагог В.Э. Брунст, изучавший в 1925 г. в
составе миссии Лиги Наций вопрос об использовании труда русских беженцев в Южной Америке, приводил многочисленные
свидетельства эмигрантов об их угнетенном психологическом
состоянии в начальный период пребывания. Одна дама, например, писала: «Живем четвертый месяц, а чувствуем себя совсем
чужими. Нужно совсем переродиться, чтобы привыкнуть к здешним людям, вкусам и обычаям»20.
Одной из основных тем переписки ученых становится
присылка научной литературы. Так, П.Н. Савицкий в 1922 г., живя
в Мокропсах (предместье Праги – В.В.) и готовясь к магистерскому экзамену, не раз обращался к своему научному руководителю П.Б. Струве с просьбой прислать ему те или иные издания: «Так как порядок моих занятий подошел вплотную к американцам, буду с нетерпением ждать решающего Вашего слова.
Если Вы остановитесь на мысли, что нужны именно "Distribution"
и учебник Фишера, то не откажите сообщить, можно ли в раздобывании этих книг надеяться на помощь благодетельного Парижа? Наряду с этим новая просьба: если можно, поручите комунибудь купить французское издание "Основ" Маршалла и выслать эту книжку сюда»21. Ученых в эмиграции от других профессиональных групп больше всего, пожалуй, отличало стремление к максимальной научной самореализации, поэтому невозможность продолжать исследования служила серьезным препятствием в их психологической адаптации. Кроме того, адаптация
происходила крайне медленно и болезненно, когда притязания
19
Цит. по: «Вряд ли придется возвращаться домой». Из писем С.П. Тимошенко В.И. Вернадскому… С. 132.
20
ГАРФ. Ф. 6767. Оп. 1. Д. 84. Л. 6.
21
ГАРФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 100. Л. 30.
267
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
личности были намного выше её нового статуса. Это порождало
даже различные формы девиантного поведения.
Конечно, в кругу ученых не было правонарушений, преступности и наркомании, но случаи суицида и пьянства можно
констатировать. Так, в декабре 1933 г. застрелился в Булонском
лесу профессор международного права А.М. Горовцев. Трудно
сказать, что стало непосредственным поводом к самоубийству
этого 55-летнего человека, но в фонде Парижской академической
группы сохранились его письма, заявления, протоколы собраний,
свидетельствующие о том, что у него не сложились добрые отношения с коллегами. Нелегко складывалась карьера
Г.В. Вернадского в США. В январе 1934 г. он писал родителям,
что никак не может получить признания в Йельском университете: «Все-таки, по правде говоря, возмутительно, что здешний
университет не хочет меня обеспечить, как следует, принимая во
внимание всю мою научную работу. Но сейчас из-за кризиса, все
продолжающегося, нечего и думать о переходе в другой какойнибудь университет, а здешние заправилы этим пользуются, эксплуатируя мой труд… Твердо верю, что в конце концов выбьюсь,
но досадно, что всё это так пока складывается»22. Ситуация не
изменилась и в конце 1930-х гг. На Пасху 1939 г. его жена,
Н.В. Вернадская, записала в дневнике: «В среду были у Ростовцевых. Г. пил, я удрала на бусе (автобусе – В.В.). Была незабываемая ночь. Г. не должен пить так, он может совсем упасть, если
будет продолжать. Он был прямо страшный, кричал ужасные
вещи и потом заснул тяжелым храпящим сном. Я не спала ни
одной минуты, и все думала, думала. Никогда не забуду. Нам надо подниматься куда-то. Дальше так жить нельзя. Что-то не
так»23. Только в 1946 г. в возрасте 59 лет и после 20 лет работы
здесь он стал профессором, минуя звания ассистента и доцента.
22
Цит. по: Болховитинов Н.Н. Жизнь и деятельность Г.В. Вернадского
(1887–1973) и его архив. Sapporo: Slavic Research Center: Hokkiado univ., 2002.
С. 40.
23
Цит. по: Сорокина М.Ю. Георгий Вернадский в поисках «русской идеи»
// Российская научная эмиграция: Двадцать портретов. С. 345.
268
Дружеское общение с соотечественниками становилось
способом идентификации личности, давало ей психологическую
устойчивость в катастрофически меняющемся мире. Среди друзей и близких человек дольше сохранял свой прежний общественный статус и не чувствовал себя одиноким. Недаром эмигранты первой волны предпочитали селиться колониями. Интересно, что даже в США, где до 1948 г. не было, как в Европе,
академических групп, объединяющих русских ученых, все же
возникали своеобразные научные и научно-технические коммуны (в Нью-Хейвене, Питсбурге, Чикаго и др.), в которых оказывали большую моральную и материальную поддержку соотечественникам. Так, И.И. Сикорский, начиная производство своего
первого самолета, имел практически полностью русский персонал. Среди его ближайшего окружения были такие русские инженеры и ученые, как Михаил и Сергей Глухаревы, Борис Лабенский, Николай Гладкевич, Дмитрий Винер и др. Здесь нашли
работу и получили новую специальность многие выходцы из
бывшей Российской империи, ранее к авиации отношения не
имевшие. Простым рабочим на фирме был адмирал Б.А. Блохин.
Известный историограф белого движения генерал С.В.Денисов
готовил свои исторические исследования, работая на «Сикорский корпорейшн» ночным сторожем. Впоследствии некоторые
из русских эмигрантов, прочно встав на ноги, покинули компанию и прославили свои имена в других областях. Из фирмы Сикорского вышли такие известные в авиастроении ученые, преподаватели американских вузов, как Н.А. Александров, В.Н. Гарцев, А.А. Никольский и др.24
Рядом с заводом в Стратфорде (шт. Коннектикут) образовалась большая русская колония. На средства компании были
открыты клуб, православный храм св. Николая, школа и даже
русская опера. Некоторые эмигранты, жившие в этом городе и
вращавшиеся только в русской среде, так и не выучили русского
языка. Интересно, что самого И.И. Сикорского, когда его компа24
Цит. по: Михеев В.П. Первым делом вертолеты, или Призвание Игоря
Сикорского // Там же. С. 145.
269
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния оказалась на грани банкротства, спас своей финансовой поддержкой С.В. Рахманинов25.
Не стоит, однако, идеализировать отношения в эмигрантской среде, поскольку закономерной в ней была борьба за выживание. Об этом из Праги писал А.Ф. Изюмов М.М. Карповичу в
1929 г.: «На отношение со стороны чехов пожаловаться не могу:
они ценят мою работу. С русскими же всяко бывает. Трудно
Вам… объяснить здешнюю атмосферу пауков в банке. Лучшие
отношения сохраняю с А.А. Кизеветтером, хотя во взглядах на
настоящее часто и расходимся»26. Различия в политических
взглядах действительно не служили преградой для дружеских
отношений. Отказываясь от сотрудничества с газетой «Возрождение» из-за несогласия с платформой её редакции, А.А. Кизеветтер писал в 1925 г. П.Б. Струве: «Мне было бы очень больно,
если бы прекращение моего сотрудничества заронило в Вас неприятное чувство по отношению ко мне, ибо я люблю Вас той
истинной сердечной любовью, которая выдерживает искус расхождения в точках зрения. Верю, что Вы не усомнитесь и не лишите меня Вашей дружбы…»27.
В письмах к друзьям и близким люди делились самыми
сокровенными мыслями и переживаниями, надеясь на взаимопонимание и поддержку. Так, известный русский историк профессор М.И. Ростовцев, оказавшись в Англии, в декабре 1919 г. писал своему другу английскому археологу Э.Х. Миннзу: «Мы эту
зиму пока держимся… Здесь устроиться надежды мало. Наш
брат ученый мало кому нужен. То, что мы знаем, так неважно
для демократического государства, что оно даже не знает, стоит
ли кормить своих ученых, и где уж тут думать о чужих. Пусть
дохнут с голоду, если не могут делать чего-нибудь более "полезного"… Будем вести жизнь странствующего лектора, пока еще
кто-то за это платит»28. Не найдя места в Европе, в 1920 г.
25
Тимонин Е.И. Национальная культура Русского Зарубежья (1920–1930-е
гг.) Омск, 1997. С. 136.
26
ГАРФ. Ф. 5962. Оп. 1. Д. 12. Л. 94.
27
Там же. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 65. Л. 4.
28
Цит. по: Бонгард-Левин Г.М. Скифский роман, или Жизнь Михаила Ивановича Ростовцева // Российская научная эмиграция: Двадцать портретов… С. 302.
270
М.И. Ростовцев с тяжелым сердцем уезжает в США. Переживая
это, он пишет одному из своих друзей: «Что до моего настроения, то оно все то же. Ложусь спать с надеждой не встать и встаю
с отвращением. Перспектива профессорства в Америке меня нисколько не увлекает. Древняя история здесь не в чести и бороться
за нее как-то нет ни сил, ни охоты. Личное отношение ко мне
более чем хорошее, и устроиться здесь на более долгое время,
думаю, особого труда бы не представило. Как раз тогда, когда
открывались перспективы широкой научной деятельности, возвращаться на положение учителя гимназии нелегко. И не знаю,
стоит ли такая жизнь того, чтобы сохранять ее…»29. Тем не менее
научная и преподавательская работа в США для М.И. Ростовцева
сложилась достаточно удачно. Окончательно свыкнувшись с
мыслью о невозможности возвращения в Россию, в 1927 г. он
попросил, а в 1929 г. получил американское гражданство.
Сохранилась интересная переписка между историками
А.Ф. Изюмовым и М.М. Карповичем. Познакомившись еще студентами Московского университета, они долгое время не виделись. В 1929 г. из Кембриджа М.М. Карпович пишет письмо в
РЗИА о возможности работы с его материалами. Между ним и
заведующим отделом документов РЗИА А.Ф. Изюмовым завязалась переписка, переросшая в крепкую дружбу. В 1932 г.
М.М. Карпович с семьей даже приезжал в Прагу. После этого
А.Ф. Изюмов признавался в одном из писем: «Откровенно скажу
Вам, что ни в ком я еще до личной встречи с Вами не находил
такого понимания всего, что мы переживаем, какое я видел у
Вас. Конечно, если глубже анализировать, в наших пониманиях
есть большие разногласия, но я, по крайней мере, ни с кем так
откровенно не мог высказаться, как с Вами»30. В письмах друзья
делятся планами, сообщают сведения об общих знакомых, мыслями о будущем и настоящем России. Как правило, они заканчиваются приветами родным и близким адресата. Как и в большинстве эмигрантских писем, здесь слышатся ностальгические ноты. Так, в 1929 г. М.М. Карпович писал: «Американским граж29
30
Там же. С. 306.
ГАРФ. Ф. 5962. Оп. 1. Д. 12. Л. 103.
271
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
данином не стал и пока не собираюсь. Все живу надеждой на
возвращение в Россию и сейчас, через 12 лет, не перестал чувствовать себя беженцем. Судьбой своей доволен, но по России тоскую сильно, а о Москве иначе как с острой болью в сердце думать не могу. Пройтись бы разочек по Моховой!»31
Постепенно к концу 1920-х гг. в личной переписке на первое место выходят вопросы, связанные с научными интересами,
обсуждением и публикацией книг, рецензий, с обменом литературой и т. п. Это свидетельствует, на наш взгляд, о завершении
психологической адаптации ученых в новой среде, чему в немалой степени способствовала поддержка друзей-соотечественников, которые не только помогали выехать из России и устроиться на новом месте, но и обрести силы для продолжения научной деятельности.
О.С. Свешникова
«ВПЕЧАТЛЕНИЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКА,
ПОБЫВАВШЕГО В НОВОМ КИТАЕ». ВЗГЛЯД
ОФИЦИАЛЬНОГО СОВЕТСКОГО АРХЕОЛОГА
«Хотя у нас сегодня и высокое научное собрание, я хотел
бы поделиться некоторыми впечатлениями путешественника,
побывавшего в новом Китае»,1 – этими словами С.В. Киселев начал свое выступление на заседании отделения истории и философии АН СССР 16 мая 1950 г. Стенограмма этого выступления,
сохранившаяся в Архиве Института археологии РАН2, и станет
предметом анализа данной работы. Нашей целью было восстановление «субъективных смыслов», которые любой текст неизбежно содержит, поскольку понятно, что впечатления путешественника определяются не только тем, что он видит, но и тем, что
он готов увидеть. За пределами нашего внимания оказывается
вопрос о соотношении описания С.В. Киселева с объективной
реальностью, т. е. «как оно было на самом деле» нас не интере© О.С. Свешникова, 2005
Архив ИА РАН. Ф. 12. Д. 70. Л. 28
2
Текст выступления хранится в архиве С.В. Киселева в двух экземплярах:
первый – Архив ИА. Ф. 12. Д. 70. Л. 27–73; второй – там же. Д. 139, Л. 73–121.
Текст напечатан на машинке и содержит многочисленные пропуски китайских
названий и имен.
1
31
Там же. Л. 1.
272
273
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сует. Кроме того, важным для нас оказывается то, что это официальный текст и, соответственно, отражает он не только и не
столько биографический, сколько культурно-политический контекст.
Сергей Владимирович Киселев (1905–1962)3 – крупнейший отечественный ученый, один из создателей советской археологии, специалист по эпохе металла Сибири и Монголии, автор фундаментального труда «Древняя история Южной Сибири»,
вышедшего двумя изданиями, работы, которую называли «Библией от Киселева» и за которую в 1949 г. он был награжден Сталинской премией. В сложные годы громких идеологических кампаний в науке С.В. Киселев умел оставаться ученым, ангажированным властью. К 1950 г. С.В. Киселев был доктором исторических наук, профессором кафедры археологии МГУ, заместителем
директора и фактическим руководителем центрального археологического учреждения страны – Института истории материальной культуры (нынешнего Института археологии РАН), лауреатом Сталинской премии.
По долгу службы и в силу характера С.В. Киселев много
путешествовал: помимо ежегодных раскопок в Сибири, много
лет руководил экспедицией в Монголии, дважды был в Китае,
ездил в Венгрию, на Кипр. Рассматриваемая нами поездка в Китай – не первое знакомство Киселева с Азией, в течение двух сезонов в 1946–1948 гг. он работал в Монголии и с большим увлечением знакомился с этой страной4.
3
О биографии С.В. Киселева см. Пассек Т.С. Памяти С.В. Киселева // Советская археология. 1963. № 2.; Мерперт Н.Я. Сергей Владимирович Киселев
// Вестник древней истории.1963. № 1; Формозов А.А. С.В. Киселев – советский археолог 1930–1950-х гг. // Российская археология. 1995. № 4; Кызласов Л.Р. С.В. Киселев – учитель учителей // Российская археология. 1995. № 4;
Кызласов Л.Р. Портреты учителей – создателей советской археологии// Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1997. № 4.; Кызласов Л.Р.
Сергей Владимирович Киселев // Древности Алтая. 2003. № 11. Матющенко В.И. 300 лет сибирской археологии. Омск, 2001; Klejn L.S. Das Phanomen der
sowjetischen Arhaologie. Berlin, 1997.
4
О поездке С.В. Киселева в Монголию см.: Мерперт Н.Я. С.В. Киселев в
Монголии // Российская археология. 1995. № 4.
274
Описываемая поездка С.В. Киселева в Китай состоялась в
марте–мае 1950 г., т. е. сразу же после подписания 14 февраля
Договора о дружбе, союзе и взаимной помощи между Союзом
Советских Социалистических республик и Китайской Народной
Республикой. Статья 5 этого договора гласила: «Обе договаривающие стороны обязуются в духе дружбы и сотрудничества и в
соответствие с принципами равноправия, взаимных интересов…
развивать и укреплять экономические и культурные связи между
Советским Союзом и Китаем»5. Для Советского Союза отношения
с Китаем, а точнее, построение там социализма по советской модели, представляли задачу первостепенной важности, и сталинское правительство не жалело сил и средств на по