close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

10141

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сравнительная поэтика
Казбек СУЛТАНОВ
«ПЕРЕПРАВИТЬСЯ ЧЕРЕЗ ТЕРЕК», ИЛИ
ДВА БЕРЕГА ОДНОЙ РЕКИ ЖИЗНИ
Перечитывая Толстого
Конфликт ценностей или диалог культур?
Перечитывая «кавказские тексты» Л. Толстого, жела
тельно не упустить из виду нечто большее, чем тематиче
ское предпочтение автора, «экзотический» сюжет и даже
тот факт, что с Кавказом связаны пролог (первая повесть,
первое произведение о войне, замыслы «кавказского
романа», «кавказской повести», «казачьей повести»,
программа «Очерков Кавказа») и эпилог его творческой
биографии, когда почти через полвека вспомнилась «дав
нишняя кавказская история» и началась долгая, мучи
тельная работа над «ХаджиМуратом».
Молодой Толстой, участвуя в Кавказской войне в зва
нии фейерверкера 2го класса, затем был произведен в
офицеры «за отличие в делах против горцев». Не изза
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этой ли опасности, которая сопровождала каждое дело
«против горцев», он назвал «непродуманным» свое реше
ние приехать на Кавказ в письме к Т. Ергольской от 12 ян
варя 1852 года?
Но где опасность... «Близок бог / И непостижим. / Где
опасность, однако, / Там и спасение» — так звучат началь
ные строки стихотворения Ф. Гельдерлина «Патмос» в
переводе В. Микушевича, хотя есть и другая версия: по
следнее слово в переводе В. Топорова приобрело оттенок
трансцендентности: «Где опасность, / Там вырастает и
спасительное».
В упомянутом письме 24летнего Толстого тема спасе
ния, или спасительного, возникает вослед «непродуман
ности» решения: оно «было мне внушено свыше. Мной ру
ководила рука божья — и я горячо благодарю его, — я
чувствую, что здесь я стал лучше (этого мало, так я был
плох); я твердо уверен, что что бы здесь ни случилось со
мной, все мне на благо, потому что на то воля божья...» (59,
162)1. В письме Оленина в «Казаках», которые создава
лись по кавказским воспоминаниям, но физически вне
Кавказа, тот же глагол многозначительно вернулся в тот
же контекст: «Я живу не сам по себе, но есть чтото силь
ней меня, руководящее мною». После встречи с горами,
которую иначе как откровением не назовешь, после этого
рубежа, за которым для Оленина исчезли «все московские
воспоминания» и «все пошлые мечты о Кавказе», всплы
вает из глубины — или нисходит с высоты — та же прови
денциальная нота: «“Теперь началось” — как будто сказал
ему какойто торжественный голос».
В биографическом очерке, составленном С. А. Тол
стой со слов Л. Толстого, педалируется мотив особого от
1
Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. в 90 тт. (Юбилейное). Здесь и да
лее ссылки на это издание даются в тексте с указанием тома и стра
ниц в скобках.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ношения к кавказскому периоду, с которым связаны не
только «лучшие воспоминания его жизни», но и «глав
ное» в ней: «...на Кавказе он начал в первый раз свою ав
торскую деятельность». Дневниковая запись начинающе
го литератора от 29 марта 1852 года подтверждала, по
мнению С. Толстой, «предчувствие чегото, чем должен
был со временем прославиться Л. Н., не говоря уже о жа
жде к совершенствованию нравственному»2.
Оказавшись молодым на Кавказе, Толстой «упивал
ся», как сказано в упомянутом очерке, кавказскими вида
ми, сам наверняка испытал оленинское потрясение («го
ры, горы, горы чуялись во всем...» — 6, 43), но его
отношение и уровень осмысления географически и тема
тически локализованного материала выдавали нечто бо
лее значительное и сущностное, свидетельствуя о ради
кальной переоценке ценностей как первопричины
нарождающегося духовного переворота, о мучительных
сомнениях и прозрениях, которые Л. Леонов в «Слове о
Толстом» назвал «единоборством с самим собой»3. Буд
дийский мыслитель и педагог Дайсаку Икеда особо под
черкнул тот факт, что именно «кавказская жизнь впервые
открыла Толстому бездну души человека — ее силу и сла
бость, низменность и благородство»4.
Тональность толстовских раздумий во многом предо
пределена одним из важнейших аспектов кавказской про
блематики в русской классике: вопросом о том, зачем по
большому счету нужна война, зачем враждуют люди раз
ноприродных культурных миров? В разгар войны родил
2
Литературное наследство. Т. 69. Кн. 1. М.: Издательство Акаде
мии Наук СССР, 1961. С. 506.
3
Леонов Л. М. Слово о Толстом // Литературное наследство.
Т. 69. Кн. 1. С. 12.
4
Икеда Д. По следам Пути жизни: беседа о Толстом // Толстов
ский ежегодник 2003. Тула: Издательский дом «Ясная Поляна», 2006.
С. 285.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ся первый великий вопрос русской литературы «зачем?»
(«что делать?» и «кто виноват?» появятся позднее),
сформулированный М. Лермонтовым в стихотворении
«Валерик». Философскивопросительная интонация
лермонтовского шедевра через двенадцать лет почти бук
вально воспроизведена в толстовском «Набеге»: «Неуже
ли тесно жить людям на этом прекрасном свете, под этим
неизмеримым звездным небом? Неужели может среди
этой обаятельной природы удержаться в душе человека
чувство злобы, мщения или страсти истребления себе по
добных?» (3, 29).
От «Набега» (1852) до «ХаджиМурата» — духовного
исхода к тому же кавказскому первоисточнику — художе
ственная рефлексия разворачивалась как изживание за
тяжной конфронтационной логики. Самоценность пат
риотического чувства их создателя, испытавшего на себе
тяжесть военных будней на Кавказе и в Севастополе, во
шла в органичный сплав с нарастающим пониманием то
го, что, по большому счету, война — «сумасшествие»
(«Севастополь в мае») и чрезвычайный вызов нашей спо
собности и готовности понимать друг друга. Один из важ
нейших постулатов толстовской философии жизни —
«идеал человеческого без насилия» (35, 214) — также вос
ходит к нравственному камертону и атмосфере первых
рассказов и повести «Казаки». Дневниковая запись от 12
мая 1856 года — «...пускать из себя во все стороны, как па
ук, целую паутину любви...» — буквально отзовется в
«Казаках»: «раскидывать на все стороны паутину любви:
кто попадется, того и брать».
Кавказская тема, персонифицированная в образе бег
лого наиба, получает развитие в контексте мировоззрен
ческих исканий позднего Толстого, находясь в явной
смысловой перекличке с этикофилософскими убежде
ниями и предубеждениями автора. Как в художественных
текстах, так и в публицистических работах предельно от
крыто и страстно обсуждаются темы насилия, торжест
вующего зла, порабощения человека человеком, нравст
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
венного самоусовершенствования («все двери, ведущие
людей к истинному благу, отворяются всегда только на
себя» — 35, 148). Прямая связь с кругом идей «Хаджи
Мурата» обнаруживается в трактате «Что такое искусст
во?». Потолстовски упорная и наступательная апелля
ция к «сознанию братства людей», декларации типа
«искусство должно устранять насилие», размышления о
«чувствах, влекущих людей к единению», о соединении
«всех людей без исключения» подводят к решающему вы
воду, отсылающему к проблематике повести: «В этомто
освобождении личности от своего отделения от других
людей, от своего одиночества, в этомто слиянии лично
сти с другими и заключается главная привлекательная
сила и свойство искусства» (30; 194, 185, 149).
Толстой полемически оспорил романтически предза
данную модель кавказского противостояния: на максима
лизм ратного чувства и «упоения в бою», воспетых
А. БестужевымМарлинским, автор «Набега» и «Хаджи
Мурата» ответил максимализмом переоценки ценностей,
мыслью собирательной, трансперсональной, вовлекаю
щей кавказский мир в пространство общечеловеческих
начал и вечных категорий «жизньсмерть», «доброзло».
Этика и эстетика Толстого исключали отношение к наси
лию как к рутинной практике («пули здесь столь же
обыкновенная ягода, как миндаль» — из бестужевского
описания сражения у селения Казанищи в «Письмах из
Дагестана»), утрированную поэтизацию типа «свист пуль
производил эффект чудесный». Опыт этикомировоз
зренческой децентрализации романтического кавказско
го дискурса, последовательной демифологизации образа
Кавказа, отказа от чернобелой «эстетики войны» с ее не
преодолимой двуплановостью и абсолютизацией контра
ста принципиально отличался от дотолстовской рецеп
ции кавказского мира. Частный случай (отказ местного
кузнеца подковать лошадь русского офицера в день
празднования священной джумы), одно из обыденных,
казалось бы, недоразумений, становится под пером
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А. Бестужева генератором разворачивающегося кон
фликта ценностей, который приводит к гибели и Амма
латБека, и полковника Верховского («АммалатБек»).
Прибегая к наречию «вдруг», Бестужев переводит то
нальность точно выдержанного «местного колорита», де
тальное воссозданние «живописной пестроты народа» в
контекст предопределенного антагонизма. Возникнове
ние конфликтной ситуации фактически «из ничего»
можно охарактеризовать как бегство от потенциального
собеседника.
Преодолением этой фатальной предопределенности
вражды и стало толстовское «инакомыслие». Открытие
многовекторности смысловых интенций означало про
рыв к действительности или к такой индивидуализации
кавказского мира, когда он предстал в характерологиче
ской определенности и в то же время в живом разнообра
зии мотиваций и типов отношения к нему. Подход явно
альтернативный по отношению, например, к избыточно
широкому и недифференцированному использованию
А. Бестужевым понятия «азиатство» — мистифицирован
ного символа неевропейского мира. Расширительное тол
кование «азиатского» позволяло включить в его пределы
и «кавказское». В одном из своих посланий Верховский,
рассуждая об Азии, принадлежащей «не времени, а мес
ту» («колыбель рода человеческого, в которой ум доселе
остался в пеленках»), в один ряд с классическими персо
нажами азиатской истории поместил и жителя гор: «Ин
дийский брамин, китайский мандарин, персидский бек,
горский уздень неизменны, те же, что были за две тысячи
лет. Печальная история!» Апелляция к европейскому как
некоему эталону призвана высветить внеисторический
характер горской жизни. В первом письме Верховского
задана тональность патриархальной статики и неподвиж
ности: «все окружающее меня так дико или так ограни
ченно, что берет тоска и досада».
Конечно, суть не в самом факте присутствия «азиат
ства» в кавказском дискурсе А. Бестужева, а в предло
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
женном типе отношения к «другому», когда феномен
«азиатства», представленный в ореоле автономной не
подвижности и исконной сонливости, не просто не под
давался какомунибудь рациональному объяснению, но
фактически исключал его. Неевропейскому миру отказа
но в самодостаточности и способности адаптироваться к
меняющимся условиям жизни, в креативном потенциале
только потому, что он «другой» — и тем самым нуждает
ся в миссионерском покровительстве и мессианской за
боте. Иное настолько предсказуемо, что как бы навсегда
приговаривалось к пребыванию вне возможного истори
ческого творчества.
Конфликт ценностей приобретал перманентный, из
начально запрограммированный характер — идея, глубо
ко чуждая Толстому с его стремлением минимизировать
разделительный импульс культурной дистанции, «вычи
тывая» при соприкосновении с иным национальным ми
ром не его тривиальную статичность, а обнадеживающие
признаки движения навстречу друг другу. Проблематика
«другого», свободная от недоговоренности и маргиналь
ности, размыкалась в смысловое поле человеческого и
культурного сближения. В толстовском контексте, в рус
ле утверждения философии всеохватности, точнее, — все
вместительности, и тяготения художника, как пишут со
временные исследователи, к океаническому сознанию5
никак не могло найти места такое понимание «азиатст
ва», когда оно идентифицировалось исключительно как
«изумительная неподвижность азиатского быта».
Стремление к упомянутой индивидуализации кавказ
ского мира (строго говоря, никак не связанного с «азиат
ством») продуцировало установку на неопровержимость
описания изнутри, на стратегию повествования от перво
5
См.: Кирьязев О. В. Предтеча цивилизационного синтеза //
Этическая мысль. 2004. № 5.
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
го лица участника и очевидца, программно обозначенную
в подзаголовках: «Набег. Рассказ волонтера», «Рубка ле
са. Рассказ юнкера» (в ранней редакции — «дневник кав
казского офицера»), быль («Кавказский пленник»).
«Прямое авторское слово у Толстого», «непосредствен
ное» изображение, как точно заметил М. Бахтин, несли
содержательную нагрузку «полемической дегероизации
Кавказа, войны и военного подвига...»6.
Документальное начало, явно ориентированное на
принцип дегероизации, сразу заявлено в интродукции
«ХаджиМурата», в той авторской дифференциации со
ставляющих «кавказской истории» («часть которой я ви
дел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе»),
которая предваряет начальную фразу повествования о
«давнишней» истории: «Это было в конце 1851го года».
Достоверность как способ художественной аргумента
ции потребовала смены оптики, свободы от штампов сти
лизованной «красивости», от романтическинеподвижной
точки зрения в пользу реалистической непредвзятости,
чуткой к различению оттенков, к фактору отличительно
сти и вариативности. Однозначновосторженное отноше
ние Оленина, который на Кавказе «с каждым днем чувст
вовал себя более и более свободным и более человеком»,
сосуществовало в поэтическом космосе Толстого с диа
метрально противоположным мировосприятием:
...ужасно не нравится мне этот Кавказ... Я не хорош на
Кавказе... Он обманул меня. Все то, от чего я, по преданию,
поехал лечиться на Кавказ, все приехало со мною сюда, толь
ко с той разницей, что прежде все это было на большой лест
нице, а теперь на маленькой, на грязненькой, на каждой сту
пеньке которой я нахожу миллионы маленьких тревог,
гадостей, оскорблений...
Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования
разных лет. М.: Художественная литература, 1975. С. 210.
6
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Слова ротного командира Болхова из рассказа «Рубка
леса» опровергают мелодраматическую начинку «пре
странного предания про Кавказ: будто это какаято обето
ванная земля для всякого рода несчастных людей». Функ
цию отрезвляющего снижения пафоса, когда Кавказ
представлялся «както величественно, с вечными девствен
ными льдами, бурными потоками, с кинжалами, бурками,
черкешенками...», выполняет обращение к существующим
административным границам как единственному нерито
рическому доказательству: «Ежели бы они знали по край
ней мере, что в девственных льдах мы никогда не бываем, да
и бытьто в них ничего веселого нет, а что Кавказ разделя
ется на губернии: Ставропольскую, Тифлисскую и т. д.».
И ранние толстовские тексты, инспирированные пере
житым кавказским опытом («...все, что я нашел тогда, на
всегда останется моим убеждением» — из письма к
А. А. Толстой 1859 года — 60, 293), и поздний «ХаджиМу
рат» глубинно связаны с ключевой мыслью писателя о
«любви человека к человеку, ко всякому человеку, как к
сыну божию и потому брату» («Не могу молчать»). Тол
стой поставил вопрос об этике солидарности как прагмати
ческой ценности и свободном человеческом выборе. В уст
роении жизни на началах единения она участвует и как
идеальная цель, и как требование практической этики,
ядром которой неизменно оставался нравственный импе
ратив ненасилия.
«Живые организмы»
или «настоящие окаменелости»?
Находясь на Кавказе, молодой Толстой както при
стыдил товарищейофицеров за нечестную карточную иг
ру с чеченцем Садо. Несомненно, что поступок Толстого,
задетого за живое явным неуважением к человеку, можно
расценить и в более общем плане — как нетерпимость к
покушению на этический смысл солидарности, которая в
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
толстовском универсуме никак не связана с националь
ной и конфессиональной принадлежностью человека как
неким решающим фактором. И конечно, этот поступок
может быть воспринят и как прообраз или нравственная
предпосылка духовной широты и дальнозоркости зрело
го Толстого, в равной степени озабоченного и узнаванием
конкретного «другого», и мыслью мироустроительной,
сопрягающей («людибратья»), ориентированной на
«движение общей жизни», суть которого «...не в усилении
и увеличении борьбы существ между собою, а напротив, в
уменьшении несогласия...» («О жизни»).
В «Проблемах поэтики Достоевского» М. Бахтин ха
рактеризует диалог в том смысле, что он есть «не преддве
рие к действию, а само действие». Обращаясь к Толстому
в книге о Достоевском, М. Бахтин находит в его рассказе
«Три смерти» «завершающую монологическую функцию
избыточного авторского кругозора», но и отмечает, что «в
романах Толстого и в его больших повестях дело обстоит,
конечно, гораздо сложнее» и герои «не замкнуты и не глу
хи друг к другу, а многообразно пересекаются и переплета
ются»7. Диалог в роли «самого действия» в кавказских
текстах Толстого и особенно в «ХаджиМурате» выступа
ет как художественно эффективная форма зондирования
идеи сопряжения разного, взаимоузнавания и, следова
тельно, аннигиляции монологической доминанты военно
го противостояния, выступавшей в дотолстовской тради
ции в трех популярных версиях.
Эпилог изданного в 1822 г. пушкинского «Кавказского
пленника» носит откровенно императивный характер и
подразумевает необратимость происходящих на Кавказе
перемен: «Кавказа гордые сыны, / Сражались, гибли вы
ужасно; / Но не спасла вас наша кровь <...> Изменит пра
7
Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. Издание тре
тье. М.: Художественная литература, 1972. С. 120, 121, 122.
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дедам Кавказ...», хотя в самом тексте проблеск диалогиче
ского сближения нарушает отмеренные войной грани
цы — черкешенка, освобождая пленника со словами «ты
волен <...> Беги», слышит в ответ «беги со мной». Один из
смысловых обертонов, типологически значимых для этой
версии романтического паломничества на Кавказ, уточни
ла И. Модебадзе. «Веселый призрак свободы», с которым
герой прибыл на Кавказ так и остался «призраком», не
претерпевшим существенной ценностной трансформа
ции. Обретение внутренней свободы, традиционно ини
циируемое кавказской «вольностью святой», оказалось
несостоявшимся. Мифологема «обратного пути» как
единственно возможного выбора символизирует непре
одоленную тривиальность судьбы героя8.
Через три года А. Грибоедов пишет удивительное
стихотворение «Хищники на Чегеме», в котором центр
тяжести перемещен в сферу их, хищников, мирочувство
вания, самовысказывания, что само по себе было неорди
нарным решением. Авторский горизонт всецело отдан
приоритетному «чужому голосу»: «Живы в нас отцов об
ряды, / Кровь их буйная жива <...> Ждем. — Готовы к но
вой сече...» И даже: «Русь! Зачем воюешь ты / Вековые
высоты?»
Наконец, Лермонтов в «Измаилбее» продвинулся
еще дальше, предлагая соположение диаметрально проти
воположных позиций, не вступающих, однако, в диалоги
ческое взаимодействие. В третьей части поэмы взгляд из
вне на горцев и взгляд изнутри глазами горцев дополняют
друг друга, создавая поразительный эффект двойного объ
емного зрения. За призывомнаставлением «Смирись,
черкес! И запад, и восток, / Быть может, скоро твой разде
8
Модебадзе И. И. Символика ущелья/пути в кавказском тексте
русского романтизма // Современные проблемы литературоведения.
Тбилиси: Институт грузинской литературы им. Шота Руставели,
2009. С. 73—74.
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лят рок» незамедлительно следует радикальная смена фо
куса, высвечивается другой, не менее значимый ракурс,
превращающий горца из объекта описания в субъект вы
сказывания: «Горят аулы; нет у них защиты, / Врагом сы
ны отечества разбиты».
Толстой как художник и наследователь опыта разновек
торной кавказской рецепции пролагает свой путь, дезавуи
руя идею фатального, чуть ли не провиденциально непре
одолимого рубежа, расщепляя тотальный монологизм
военного времени открытием других голосов. За диссонан
сами войны обнаруживаются пересекающиеся человече
ские судьбы, за неизбывным драматизмом затяжного кон
фликта — глубинная грамматика человеческого общения,
вытеснявшая профанную модель кавказского мира как
врожденно агрессивного. В кавказских текстах «коммуни
кативное действие» (Ю. Хабермас), особенно в ситуациях
общения ХаджиМурата, выполняло функцию конструк
тивной в смысловом отношении ретардации, замедляющей
или ослабляющей логику непримиримости. Мерцание жиз
ни или жизненности как заветного смысла сквозь иррацио
нализм военных будней и вопреки «страсти истребления се
бе подобных» («Набег») подтачивало самодостаточность
идеологии насилия и принуждения. Постбестужевский
взгляд на Кавказ, основанный на понимании различия и от
личимости как необходимом условии взаимопостижения,
был по природе своей холистическим, открывающим пер
спективу сосуществования непохожих национальнокуль
турных миров и стоящих за ними различных идентично
стей. Не случайно В. Кожинов находил в кавказских
произведениях Толстого «атмосферу безусловного равенст
ва», отмечая, что в повести о ХаджиМурате «писатель даже
как бы переходит границы равенства, выдвигая на первый
план черты превосходства горцев над русскими»9.
9
Кожинов В. Размышления о русской литературе. М.: Современ
ник, 1991. С. 53.
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Современник Толстого, генералмайор и один из луч
ших аналитиков кавказской войны Р. Фадеев, в своих
«Письмах с Кавказа» (1865) со знанием дела описал «тяж
кую и чрезвычайно долгую борьбу» за «покорение Кавка
за», которая закономерно названа «величайшим из внеш
них событий русской истории в ХIХ в.». Но в
концептуальном плане он решительно не мог принять
идею межнационального равенства, считая неизбежной ас
симиляцию и русификацию покоренных народов: «нельзя
будет выделиться <...> иначе, как обрусев». Проблематика
культурных схождений и расхождений была выведена за
пределы доминирующего имперского нарратива. Ритори
ка его самоописания, блестяще воссозданная в «николаев
ских» главах «ХаджиМурата», исключала саму постанов
ку вопроса о самоценности другого мира, которая при
ином подходе могла бы стать органической предпосылкой
диалога. Куда более значительной представлялась Р. Фа
дееву необходимость уточнить представление о том, что
составляют азиатские народы — «живые организмы» или
«настоящие окаменелости». Последний из вариантов ока
зался более предпочтительным, судя по безоговорочно
сформулированному вердикту: «...люди стали всецело му
сульманами и перестали быть людьми». Понятно, что в
системе подобной аргументации характерологический, эт
нический, вероисповедальный факторы утрачивают какое
либо значение, уступая место презумпции превосходства
«просвещения владычествующего народа»10.
Там, где генерал поставил твердую точку, исключая
возможные возражения, начинается толстовская диагно
стика, оспаривающая воинствующую однозначность по
добных умозаключений («перестали быть людьми»).
Природа толстовской восприимчивости к «иному» не
10
Фадеев Р. А. 60 лет Кавказской войны. Письма с Кавказа. За
писки о кавказских делах. М.: Государственная публичная историче
ская библиотека России, 2007. С. 258, 401, 402, 441.
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приемлет соблазна его упрощения или, если так можно
сказать, покушения на культурную инаковость. В «Анне
Карениной» Левин изматывает себя сомнениями, одно из
которых выдает совсем иной горизонт мысли: почему
«...откровение о том, что есть добро <...> ограничивается
одною христианскою церковью? Какое отношение к это
му откровению имеют верования буддистов, магометан,
тоже исповедующих и делающих добро?»
В «ХаджиМурате» Толстой не закрывает глаза на бо
лезненно разворачивающееся столкновение систем цен
ностей, но его рецепция Кавказа выламывается из рамок
жесткой дихотомии «свой—чужой», вбирая в себя интен
ции человеческого существования как такового. Несо
мненна антропологическая весомость мысли и слова Тол
стого в диалоге с горским миром — не от имени заведомо
прогрессивного европоцентризма, а с позиций человеко
ведения. Сбрасывая балласт предубежденности, эмблема
тически представленной атрибутами негативистской ми
фологии («инородец», «дикарь», «варвар»), Толстой
апеллирует к универсалиям человеческого бытия, вос
принимая именно в таком качестве стремление к общему
благу, основанному на «чувствах братства и любви к
ближним», которые должны стать «привычными чувст
вами, инстинктом всех людей» (30, 195).
В этом контексте отметим любопытное концепту
альное схождение толкований «ХаджиМурата», пред
ложенных Л. Витгенштейном и И. Бабелем. Философ и
писатель сосредоточены на феномене духовной универ
сальности состоявшегося художественного слова, приоб
ретающего онтологическую значимость. «Надеюсь, что
ты, — писал Л. Витгенштейн Н. Малколму, посылая ему
повесть, — много почерпнешь из нее, потому что много в
ней самой». Этот внешне непритязательный подход таил
в себе многообещающую читательскую и методологиче
скую результативность. Речь идет о готовности и способ
ности толстовского читателя открыть, не ограничиваясь
выискиванием узнаваемых смыслов, то «многое», что за
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ложено в повествовании о «давнишней кавказской исто
рии», уловить, преобразуя свое сознание, потенциальную
многозначность художественного слова.
«Многое» содержится в уникальном опыте полноты
переживания «движения общей жизни» на достаточно спе
цифическом кавказском материале. Силе воздействия ху
дожественного слова, способного ненавязчиво — в отличие
от предписаний моральной проповеди — передать высшую
аксиоматику человеческого бытия, Л. Витгенштейн прида
вал первостепенное значение: «...когда Толстой просто по
вествует о чемлибо, он воздействует на меня бесконечно
сильнее, чем когда он адресуется читателю <...> Его фило
софия представляется мне самой верной, когда она скрыта
в повествовании»11. Не прямо сформулированные и гото
вые к употреблению идеи, а вымышленное — ведь по мно
гим параметрам «художественный» ХаджиМурат никак
не отождествляется с прототипом — приобретает эписте
мологическую весомость. Спасительная художническая
ненарочитость, скрытые от поверхностного взгляда суб
станциональные смыслы, присутствующие в тексте, побу
ждают задуматься об интеллектуальном потенциале лите
ратурности как таковой, о метафизической глубине
творящего слова, ощутить его сущностную причастность к
тому, что Платон в седьмой книге «Государства» назвал
«подъемом души в область умопостигаемого»12.
В восприятии И. Бабеля выдержан тот же неблизкий
горизонт понимания, чуткого к онтологичности худож
нической интуиции. Всепобеждающая жизненная мощь
репея«татарина» (кстати, одно из его определений, при
веденное в словаре В. Даля и очевидно отсылающее к
имени героя, — «царьмурат»), присутствующая в не
11
Цит. по: Толстой или Достоевский? Философскоэстетические
искания в культурах Востока и Запада. СПб.: Наука, 2003. С. 237, 238.
12
Платон. Сочинения в 3 тт. Т. 3. Ч. 1. М.: Мысль, 1971. С. 324.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сломленности ХаджиМурата, так или иначе преломляет
ся во всех сюжетных перипетиях, символизируя полноту
жизнеутверждения. «Ток, — замечает Бабель, — шел от
земли через руки к бумаге без средостения».
Антропологическая модель Толстого предполагала
всеобщность смысла и значения каждой человеческой
судьбы. В «ХаджиМурате» эта всеобщность явлена в
живой непредсказуемости диалогического взаимодейст
вия, обнаруживая глубинное единство жизненного раз
нообразия, которое объемлет национальнокультурные
миры, временно несопрягаемые по злободневной причи
не противостояния. Здесь стоит отдать должное прони
цательности автора «Конармии»: «...это пишет мир, мно
гообразие мира». Романная емкость поражающей своей
образцовой лаконичностью повести («...вот где надо
учиться»), ее полифоничность и внутренняя сораз
мерность наводят на мысль о творцедемиурге. И. Бабель
особо акцентирует «...чувство мироздания, которое им
(Толстым. — К. С.) водило», но не упускает из виду безус
ловность и такого измерения: срывал «покровы чувством
правды»13.
Художественная легитимация инонационального ми
ра в «Казаках» и «ХаджиМурате», впервые представлен
ная в русской литературе в таком смысловом и фактоло
гическом объеме, сам тип отношения к духовному
наследию горцев (песни, сказки, легенды, ритуальные
тонкости и т. д.), сопрягающий когнитивный и художни
ческий аспекты, явно перерастал первичный уровень са
модостаточной этнографии, свидетельствуя о глубоком
профессиональном изучении культурной организации
кавказского социума. Фактически перед нами дифферен
цированная реконструкция системы ментальных и цен
ностных предпочтений, предопределенных другой куль
13
399.
24
Бабель И. Собр. соч. в 4 тт. Т. 3. М: Время. 2006. С. 395, 396, 398,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
турной традицией, что само по себе позволяет утвер
ждать: создатель «ХаджиМурата» стал провозвестником
грянувшей в ХХ веке суверенизации национальных куль
тур и литератур.
Терек, «отделяющий казаков от горцев», гребенская
станица, обнесенная «земляным валом и колючим тер
новником» («Казаки»), поначалу воспринимаются как
романтическинормативная артикуляция образа двоеми
рия, разлада, эмблематическое обозначение конфликта
«двух правд», но потом понимаешь, что Толстой видит
дальше злободневной топографии, различая два берега
одной реки жизни и выявляя мнимую непроницаемость
границы. Граница двойственна, амбивалентна, разделяет,
но и соединяет, будучи не только оборонительным рубе
жом, отделяющим «свое» от «чужеродного», но и местом
встречи, обмена словами и жестами. Пограничное состоя
ние реализуется как поле семантических трансформаций,
чреватое прорывом за жестко отмеренные пределы, не
предсказуемостью взаимопереходов, примирением про
тивоположностей. Другой берег, оставаясь другим под
диктовку военного времени, становится ближе благодаря
любому примиряющему движению навстречу друг другу.
Текучесть, подвижность человеческого бытия в ситуации
постоянного пребывания «между» подводит к мысли о
несводимости образа жизни к отмеренным границам и,
следовательно, о незавершенности опыта живущего «на
грани» человека.
Вспомним встречу Оленина с горами, поэтапно за
фиксированную сменой глаголов: «все ждал», «вдруг он
увидал», «встряхнуться, чтобы проснуться», «сначала го
ры только удивили Оленина, потом обрадовали», «начал
вникать» и, наконец, «почувствовал горы». До того по
чувствовал, что заветное слово прозвучало в авторской
речи троекратным заклинанием: «Горы, горы, горы чуя
лись во всем, что он думал и чувствовал». Идея потенци
ального сближения — от «ждал» до «почувствовал» —
реализуется в «кавказских текстах» поразному, но оста
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ется предпосылкой неотвратимости диалогического взаи
модействия, отсылающей к толстовской философии все
единства.
Станичный старожил Ерошка в беседе с Олениным
охотно прибегает к обобщениям, как бы игнорируя про
тивостояние берегов своим уклонением от стереотипов:
«...всякий свой закон держит. А помоему, все одно. Все
бог сделал на радость человеку... Хоть с зверя пример
возьми. Он и в татарском камыше, и в нашем живет. Куда
придет, там и дом». Саморефлексия Оленина, также тяго
тея к метафизическому измерению, к расширению мыс
лительного горизонта, предпочитает охватить «все»,
троекратно повторенное в одной фразе: «Все принадле
жали к роду человеческому, который был весь бессозна
тельно мил Оленину, и все дружелюбно относились к не
му». Или типично толстовская, ситуативно возникающая
интенция, ориентированная на подспудно формирую
щуюся возможность диалога. Лукашка сидит в засаде и,
наблюдая за опасно дрейфующим по глади Терека брев
ном (в тексте «карча»), вдруг мысленно переступает гра
ницу: «В голове его бродили мысли о том, как там, в го
рах, живут чеченцы...»
Казаки тем и привлекли художника, что своим обра
зом жизни, обусловленным колоритной культурнооб
рядовой двойственностью, сотворили синтез разнообра
зий, принимая соседское воздействие и одновременно
не утрачивая исконность. Воздействие до того очевид
ное, что «молодой казак щеголяет знанием татарского
языка и, разгулявшись, даже со своим братом говорит
потатарски». Аттестация Лукашки, имевшего «этот вид
джигита», предваряется расшифровкой указательного
местоимения: одежда на нем сидела «с тою особою ка
зацкою щеголеватостью, которая состоит в подражании
чеченским джигитам». Или — «живя между чеченцами,
казаки перероднились с ними и усвоили себе обычаи,
образ жизни и нравы горцев; но удержали и там во всей
прежней чистоте русский язык и старую веру». К проти
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вительному «но» Толстой неоднократно прибегает, что
нисколько не отменяет коммуникативный смысл возни
кающих перекличек: «Казачки носят одежду черкес
скую <...> но платки завязывают порусски». Перерод
нились, но удержали...
Непреодолимый, казалось бы, водораздел обозначен
репликой ХаджиМурата в одноименной повести, когда
его спросили о бале у кавказского наместника: «У каждо
го народа свои обычаи. У нас женщины так не одевают
ся». Для большей убедительности герой ссылается на
горскую пословицу: «угостила собака ишака мясом, а
ишак собаку сеном», оба голодными остались. И послед
ний аккорд патриархальной назидательности: «всякому
народу свой обычай хорош». Толстой не был бы Толстым,
если бы остановился на рубеже «каждому свое»: ишаку —
сено, собаке — мясо, и с мест, если вспомнить известные
строки, они не сойдут. Вовлекая ХаджиМурата шаг за
шагом в сеть теплых человеческих взаимоузнаваний, Тол
стой находит в глухой стене дверь, за которой констант
ные признаки начинают сдвигаться с мест.
«Ему нравилась и ее простота, и особенная красота
чуждой ему народности» — в отношении ХаджиМурата
к Марье Дмитриевне сошлись два масштаба: простота
только ее, а вот красота как бы переадресована в другое
измерение, явно укрупняющее смысловой сдвиг. Но по
чему всетаки не «чужая», которая может перестать быть
таковой, а именно «чуждая», то есть изначально, абсо
лютно иная, чужая навсегда? Если всетаки «чуждая», то
как могла появиться «особенная красота», которая несен
тиментального горца задела за живое? Один из ответов
может быть таким: обращением к «особенной красоте»
тонко и непрямолинейно дезавуируется чуждость «чуж
дой ему народности». Разделяющая дистанция вдруг об
наруживает свойство самопреодоления, ослабляя крити
ческую массу отчуждения. Продекларированный героем
приоритет «всякому народу свой обычай хорош» входит
в непротиворечивое единство с не менее значимым нрав
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ственным ориентиром — «особенной красотой» другого
народа.
Мотив «особенной красоты» варьируется в различных
повествовательных контекстах, посвоему способствуя
развеществлению дискурса войны. В работе, посвященной
семиотике речевого акта в романе «Война и мир», К. Бек
описывает явление «духовного трансформатива», когда,
например, Пьер Безухов в период французской оккупации
Москвы «использует язык <...> для того, чтобы помочь
людям понять друг друга». Эффект «осознания общей че
ловечности» американский исследователь находит в эпи
зоде участия Пьера как переводчика в диалоге Каратаева и
французского офицера. Благодаря переводческим усили
ям Пьера, вербально, однако, незафиксированным в рома
не, происходит «взаимное признание Другого как равной
себе человеческой личности». «Говорят, нехристи, а тоже
душа есть...» — слова Каратаева формируют семантическое
поле «горизонтальных отношений равных»14, воспроизво
димых в рамках духовно трансформативного языка.
Его смыслопорождающие возможности, преобразую
щие человека в процессе общения, выразительно артику
лированы и в «кавказских текстах», подтверждающих
устремленность духовно трансформативного языка к го
ризонту новых возможностей. Обремененный «москов
скими воспоминаниями» и «пошлыми мечтами о Кавка
зе» Оленин именно на Кавказе перерастает былой
инфантилизм, переживая ранее незнакомое чувство пол
ноты человеческого существования: «с каждым днем
чувствовал себя здесь более и более свободным и более
человеком». Изолированный от внешнего мира горский
узник Жилин обречен на абсолютную неуслышанность
(«Кавказский пленник» из «Четвертой русской книги
14
Бек К. Язык как прием. Семиотика речевого акта в романе
«Война и мир» // Лев Толстой и мировая литература. Тула: Изда
тельский дом «Ясная Поляна», 2008. С. 106, 107, 108.
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
для чтения»), но и здесь дает знать о себе столь важный
для Толстого модус открытости ситуации. Выпадение из
привычного жизненного контекста компенсируется не
предвиденной благожелательностью 13летней горянки
Дины с ее признанием «...а мне тебя жалко». Прощаль
ные слова («век тебя помнить буду») и жест («погладил
ее по голове») некогда настороженного чужака также
символизируют упразднение взаимной душевной глухо
ты. Ненасильственной разрядкой безысходного драма
тизма ситуации вдруг оказался душевный порыв нового
хозяина Абдула: «...да я тебя, Иван, полюбил <...> Твоя,
Иван, хорош, — моя, Абдул, хорош!». При всей ограни
ченности вербальных проявлений диалогического взаи
модействия в условиях плена тем не менее обнаружива
ется эффект предрасположенности человека к человеку.
Память о спасительной отзывчивости Дины, неожидан
но оказавшей помощь Жилину, наверняка была одной из
причин его решения остаться «служить на Кавказе».
Духовный трансформатив разворачивается как выход
за пределы недиалогического пространства, побуждая
толстовских героев перерастать границы стереотипиче
ских поведенческих реакций. Способность слышать и по
нимать друг друга, нащупывая точки соприкосновения,
присутствует в любых коллизиях как неисчерпанный
символический капитал. Коммуникативный аспект воз
никает при всякой попытке преодоления разобщенно
сти — будь это посмертная характеристика ХаджиМура
та в устах Ивана Матвеевича («А всетаки молодчина
был») или последовательно выдержанная логика этиче
ской и этнической непредубежденности Марьи Дмитри
евны, которая после стычки ХаджиМурата с кумыкским
(у Толстого «кумыцкий») князем АрсланХаном остается
при своем мнении: «...зачем осуждать, когда человек хо
роший».
В словаре В. Даля слово «чужой» получило двойное
толкование: «не свой, сторонний» и «незнаемый, незнако
мый». Если «сторонний» — это непреодолимость разде
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ляющей дистанции, то «незнаемый» содержит перспекти
ву ее преодолимости. Встречаясь с «незнаемым», мы пони
маем, что стоит проявить интерес и усилие, приближаю
щее к пониманию Другого, как откроется «красота чуждой
народности». Незнаемую ментальность можно отвергнуть
как заведомо враждебную, а можно, не жалея усилий, про
двинуться в ее познании, себя же обогащая. Важно при
этом подчеркнуть, что в современных философских и
культурологических работах по проблематике культурных
границ акцентируется историческая и культурная подвиж
ность понятия «чуждость», не имеющего онтологического
статуса. «Следовательно, чуждость, — отмечает М. Шула
кевич, — результат определенной интерпретации действи
тельности, и чтобы преодолеть ее, необходимо пересмот
реть соответствующую интерпретацию»15.
Но вот выразительно представленная иная позиция,
приписывающая «чуждости» качество абсолютной непре
одолимости. После решительно сформулированного во
проса «кто тут римляне, а кто варвары?» автор повел раз
говор о «паре десятков малочисленных, но чрезвычайно
самоуверенных этносов» Кавказа. Вернее, об их вине как
неоспоримой данности: «двести лет не желают трансфор
мировать хотя бы коекакие из базисного набора своих ар
хаических традиций...». Отсюда искреннее недоумение:
«...так мы должны это уважать..?»16. Что это — рецидив
странной, чтобы не сказать — убогой, тоски по унифика
ции? За отрицанием права быть иным, равноправия раз
личий находишь прискорбную односторонность, которую
еще А. Пушкин называл «пагубой мысли». Иначе как па
губным для межнационального согласия в полиэтниче
ской стране и не назовешь это нелепое в своей утопично
15
Шулакевич М. Граница как проблема современной культуры //
Космополис. 2008. № 2. С. 113.
16
Агеев А. Заноза // www.russ.ru. 09.11.2005.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сти требование к Другому (народу, человеку) перестать
быть самим собой. Однажды поэт А. Тарковский увидел
«длинные нерусские ноги» верблюда. Вместо призыва
«трансформировать» неправильные конечности он поче
муто написал о «верблюжьей душе». Наверное, потому
что исторически сложившаяся инонациональная само
бытность — не повод агрессивно настораживаться, вос
принимая непохожесть как «занозу».
Одним из признаков профанной модели кавказского
мира как раз была недооценка или попытка изжить разли
чие как досадную помеху. «Скоро ли настанет время, когда
елей просвещения смоет кровь с крутин Кавказа?..» —
вопрос, прозвучавший в «Письме к доктору Эрману»
А. БестужеваМарлинского, стал одним из ключевых в его
повести «Аммалатбек». Верховский, обращаясь к Амма
латбеку со словами «ты будешь у меня как друг, как брат
родной», выбирает позицию наставника, увлеченного про
ектом перевоспитания: «...надеюсь сделать из него преми
лого татарина». Речь, казалось бы, должна идти об избав
лении от предрассудков: премилый, то есть свободный от
дурных привычек, но остающийся «татарином». Но автор,
фетишизируя просветительские усилия, простирает
мысль дальше, посягая на переделку даже не характера или
поведенческих стандартов, а самой душевной природы че
ловека: Верховский «начал перевоспитывать душу Амма
лата». Эта поистине суперреволюционная претензия не
только не прикрывается благими намерениями, но декла
рируется открыто: «...скоро совсем обрусеет». Перевоспи
тание, по словам Верховского, призвано приобщить к «ис
тинам всеместным и всевечным», но горизонт неотвратимо
сужается до тривиального размежевания «своего» и «чу
жого»: «Выказываю, доказываю ему, что есть дурного в их
обычаях, что хорошего в наших».
Линия радикального перерождения или переплавки
«души» находит обоснование не только в эпистолярных
обращениях Верховского, но и в записках самого Амма
латбека, однозначно воспринимаемых как незатейливая
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
экстраполяция заветных мыслей полковника. Рассуждая
о восхождении «на гору познания из мрака и тумана» или
о «преимуществах ума над телом», перевоспитывающий
ся ученик приходит — вполне в русле ожиданий настав
ника — к правильному выводу: «Кавказ запирал свет мой,
но я спокойно спал в этой ночи». В стенограмме форми
рующейся новой оптики, разумеется, нашлось место для
ожидаемого взаимоисключения «европейского» и «азиат
ского»: «Описание земель показало мне, что татары зани
мают уголок света, что они жалкие дикари в сравнении с
европейскими народами...». В устах кавказского неофита
этот «диагноз» звучит как привнесенное вездесущим ав
тором общее место, придающее безусловный пародийный
оттенок самоанализу героя.
Сама постановка вопроса о «перерождении» и «пере
воспитании» выдает возможность насилия над различием,
вызывающим досаду и раздражение своим несоответстви
ем нормативным установкам другой культурной традиции.
Автору «ХаджиМурата» она наверняка показалась бы не
приемлемой как, если хотите, «приглашение на казнь», —
устранение «занозы» непохожести от имени и под знаком
«продвинутой» культуры. В художественном универсуме
Толстого фактор отчуждения, разделяющей культурной
дистанции, не приобретает статуса последней инстанции и
всецело мотивирован той или иной историкоситуативной
обусловленностью. Поэтому логике перманентного вос
производства конфликта в рамках доктринальной дихото
мии «цивилизация—варварство» устойчиво противопо
ставлена идея трудного, но неотвратимого сближения
людей и национальнокультурных миров.
Спрос на солидарность
Украденная войной коммуникация возвращалась в
форме такой реакции на «другого», которая не только
включала в себя психологическую установку на узнавание
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«чужого», но и позволяла открыть в нем особенную при
влекательность. Взять хотя бы ни одним источником не
подтвержденную «детскую улыбку» и синонимично близ
кие ей «прелестность», «доброту», «добродушие» Хаджи
Мурата. Куда более распространенной и, кстати, антропо
логически точной является портретная характеристика из
романа П. Павленко «Шамиль»: «...хромой человек, невы
сокого роста, с некрасивым жестоким лицом и невзрачною
наружностью. Это и был ХаджиМурат, слава гор». Но за
невзрачностью павленковского ХаджиМурата — правда
внешнего, фактографически фиксированного. За толстов
ской версией «детской улыбки», всецело обязанной своим
появлением авторскому «произволу», — правда непред
сказуемой экзистенции, непредвиденного, но потенциаль
но возможного душевного жеста. Улыбка, которой ни один
человек по природе своей не обделен, располагает друг к
другу (ХаджиМурат «ответил улыбкой на улыбку» Пол
торацкого) в наметившейся перспективе сближения.
Знаковое для кавказского социума слово «кунак»
произносит тот самый Бутлер, который «бессознательно,
чтобы удержать свое поэтическое представление о войне,
никогда не смотрел на убитых и раненых». Но именно по
его инициативе возникает столь значимая для Толстого
интонация сообщительности («не забудь кунака»), той
сближающей доверительности, на которую ХаджиМу
рат откликнулся мгновенно, как на долгожданный па
роль: «я верный друг <...> никогда не забуду». Вообще
обращение к сакраментальному понятию «кунак» возни
кает как сигнал образцовой солидарности, как домини
рующая этическая установка. Чеченец Садо знал о при
казе Шамиля задержать ХаджиМурата, но принял его
без колебаний: «У меня в доме моему кунаку, пока я жив,
никто ничего не сделает». Авторская речь возвращает чи
тателя к авторитетности и недискуссионости этического
постулата: «Садо считал своим долгом защищать гостя —
кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на
себя, гордился собой за то, что поступает так, как долж
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
но»17. Оказавшись по ту сторону границы в доме князя
С. Воронцова, ХаджиМурат дарит его шестилетнему
сыну кинжал, соблюдая неписаный закон: «...все, что по
нравилось кунаку <...> надо отдать кунаку».
Не остается без многообещающих последствий и дол
гое вглядывание гребенских казаков в близкий и далекий
чеченский берег Терека. С нескрываемым удовлетворени
ем находят точки соприкосновения и Ерошка («я, бывало,
со всеми кунак...»), и Лукашка в разговоре с лазутчиком,
сопровождающим «немирных чеченцев, родных убитого
абрека»: «В Суюксу Гирейхана знаешь?.. Кунак мне».
Мотив куначества — явная отсылка к апробированному
«коду» русской литературы, традиционно внимательной к
знаковым деталям этноментальной специфики других на
родов. Стоит напомнить, что вслед за охотно цитируемы
ми лермонтовскими строками — «...жалкий человек, / Че
го он хочет!.. небо ясно, / Под небом места много всем, /
Но беспрестанно и напрасно / Один враждует он — за
чем?» — следует семантически не менее важный жест, пре
допределенный участным, как сказал по другому поводу
М. Бахтин, мышлением: «Галуб прервал мое мечтанье, /
Ударив по плечу; он был / Кунак мне...»18.
17
Упомянутый в «ХаджиМурате» Садо — внук первого имама
кавказских горцев, шейха Мансура («мансур» в переводе с арабского
«победоносный»), — спас Толстого во время верховой поездки от на
падения шамилевских мюридов. Толстой не забывал этот случай,
чуть не ставший роковым для него, и позднее переписывался с Садо
(«Кавказский горец». Прага. 1925. № 2—3. С. 50).
18
В статье «М. Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества» (1908—
1909) Д. Мережковский четкой формулировкой преемственно сбли
зил инициированные кавказскими впечатлениями авторские трак
товки войны: «Валерик» — первое во всемирной литературе явление
того особенного русского взгляда на войну, который так бесконечно
углубил Л. Толстой» // Мережковский Д. С. В тихом омуте. Статьи и
исследования разных лет. М.: Советский писатель, 1991. С. 407.
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кунак, если смотреть с русского берега Терека, «по
всей азиатской границе нашей: приятель, знакомый, с кем
вожу хлебсоль» (см. «Толковый словарь» В. Даля). Но и
взгляд изнутри уточняет немаловажный психологиче
ский нюанс: одна из поучительных особенностей куначе
ствапобратимства в том, что сближение, вплоть до брат
ского, двух людей предполагает уважительное отношение
к различию (этническому, религиозному) без какойлибо
попытки его «отмены» по тем или иным соображениям.
Этический максимализм Толстого, взыскующий соедине
ния «всех людей без исключения», «освобождения лич
ности от своего отделения от других людей», в чемто
сущностно созвучен природе куначества как реализован
ной солидарности, устраняющей межчеловеческие пре
грады.
Ф. Достоевский в «Записках из Мертвого дома», ко
торые вышли отдельным изданием за год до публикации
«Казаков» в январском номере «Русского вестника»
(1863), не прибегает к слову «кунак», но его кавказцы уз
наваемы по тому же ритуальнокуначескому удару по
плечу. Повествователь, вспоминая Нурру («улыбаясь,
дружески ударил меня по плечу»), счел нужным объяс
нить русскому читателю: «...хочет показать мне свою
дружбу, ободрить меня...». Совершенно особенными ока
зались его отношения с Алеем, сопоставимые с идеальной
нормой бескорыстного куначества, которую кавказец но
сит в себе: «он любил меня, может быть, так же, как и
братьев». Покидая острог, Алей бросился к русскому ку
наку со слезами благодарности: «...ты меня человеком
сделал, бог заплатит тебе, а я тебя никогда не забуду...».
Не эта ли тональность непобежденной человечности в не
человеческих условиях каторги подвигла Толстого в
письме Н. Страхову от 26 сентября 1880 года на необы
чайно теплый отзыв о «Записках»: «...точка зрения уди
вительная — искренняя, естественная и христианская...
Если увидите Достоевского, скажите ему, что я его люб
лю»? (63, 24).
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На каторге, провоцирующей людей на отторжение
друг от друга, на взрывное обострение отношений, Досто
евский нашел островок доброжелательной коммуника
бельности. В самой тональности описания благодатного
взаимопонимания, связующего повествователя с кавказ
цами Нуррой, Алеем и его братьями, улавливаешь обост
ренную неволей тоску по устранению преград между
людьми. Связывая в единстве взаимной симпатии нацио
нально и конфессионально разных людей, Достоевский
явил такую нравственную высоту, такую человеческую и
культурную щедрость, что вызвал восторг и духовную
солидарность автора «Казаков». Мысль Достоевского,
взламывая рамки примитивно интерпретированной
культурной оппозиции «мы—они», поднимается до онто
логически значимого понимания «другого»: «Есть нату
ры до того прекрасные от природы, до того награжденные
богом, что даже одна мысль о том, что они могут когда
нибудь измениться к худшему, вам кажется невозмож
ною. За них вы всегда спокойны. Я и теперь спокоен за
Алея. Гдето он теперь?..»
Для двух великих современников спрос на солидар
ность оставался ценностью столь же общезначимой,
сколь и непреходящей. В расколотом мире они не устава
ли напоминать человеку о подстерегающем его падении в
бездну бесчеловечности, в грех взаимного безразличия,
одно из проявлений которого безошибочно представлено
в байроновской поэме «Гяур»: «Хоть я тебя не знаю, / Но
твой народ я презираю». Знание, позволяющее не «прези
рать», — противоядие от отчуждения и культурной аллер
гии на «иное», способ преодоления инерционности сте
реотипов, блокирующих возможность непредвзятого
взаимоузнавания.
В сближении людей вопреки роковому сцеплению об
стоятельств, концептуально важном для понимания «Ка
заков» и «Записок...», нетрудно услышать преемственное
созвучие с тем эпизодом из лермонтовского «Измаил
бея», когда «русский воин», встреченный вопросом Из
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
маила («чего ты хочешь от меня?»), вдруг переходит на
язык горского закона гостеприимства, который надлежит
соблюдать при любых обстоятельствах, и тем самым разо
ружает противника: «Гостеприимства и защиты!.. Твоей я
чести предаюсь!». Последовал незамедлительный ответ
ИзмаилБея: «Ты прав; на честь мою надейся!.. / Вот мой
огонь: садись и грейся».
Понятно, что травматическое прошлое и опыт взаимо
непонимания различных культурных миров подпитывают
конфронтационную логику, но искушение обидой и разъ
единенностью по большому счету не должно преобладать
над потребностью во взаимном доверии. Нравственная
чистота оставалась притягательной и в остроге, и на бере
гах Терека. Достоевский и Толстой побуждают размыш
лять и о том, что страданий в мире становится больше, ко
гда ослабевает в людях чувство сострадания. Способность
человека к сопереживанию возвращает веру в гармонию
мира и божественную мудрость. Снова вспомним безо
глядный порыв благодарного Алея: «...ты меня человеком
сделал, бог заплатит тебе, а я тебя никогда не забуду...».
Не надо переставать быть самим собой, чтобы от
крыть в себе душевную предрасположенность к теплой
диалогической сообщительности. В «ХаджиМурате» не
доброжелательную реплику о беглом шамилевском наибе
(«плут большой должен быть») Марья Дмитриевна пари
рует искренним недоумением («зачем осуждать, когда че
ловек хороший»), возвращающим читателя к высокой но
те толстовского онтологизма. Толстой выносит за скобки
фактор этнически мотивированной разобщенности и по
тому, как заметил В. Шкловский, «Марья Дмитриевна и
ХаджиМурат написаны в одной манере; они утверждены
как настоящие люди»19. Дважды употребленное в предва
19
Шкловский В. Б. Повести о прозе. Размышления и разборы. В 2
тт. Т. 2. М.: Художественная литература, 1966. С. 390.
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рительных редакциях слово «татарин», отсылающее
именно к этнической принадлежности (о ХаджиМурате
по аналогии с кустом татарника и о Шамиле в письме
Петрухи домой), в канонический текст не попало.
Однажды ХаджиМурат в общении с Марьей Дмитри
евной «не понял слов, но понял ее участие к нему и кивнул
ей головой». Очевидно, что «не понял слов» может оз
начать только одно — окончательное непонимание. Воз
можно ли понимание помимо слов? Для Толстого, непре
взойденного археолога психологической глубины и
залегающих в ней душевных состояний, — возможно. Эс
тетика невербального отклика, взаимопонимания, не при
бегающего к словам, столь важная для понимания повес
ти, неоднократно была апробирована Толстым с той же
чуткостью к неуловимым обертонам психологического со
стояния — достаточно вспомнить эпизод из четвертой час
ти «Анны Карениной», когда на слова Анны («скоро, ско
ро все развяжется, и мы все, все успокоимся и не будем
больше мучиться») Вронский отреагировал понимающим
непониманием: «Я не понимаю, — сказал он, понимая ее».
Финал «ХаджиМурата» подтверждает это замечательное
по художественной проницательности толстовское сопря
жение несопоставимого, сближение диссонирующих со
стояний: «то, что казалось мертвым телом, вдруг зашеве
лилось...», «упал лицом, не двигался, но еще чувствовал».
Или в ночь перед роковым побегом многозначительное
совпадение последнего чудного щелканья соловьев и «ши
пения и свистения железа по камню оттачиваемого кин
жала».
Прорыв художественной мысли на экзистенциаль
ную глубину открывал возможность примирения взаи
моисключающих смыслов вопреки логике военного про
тивостояния. На структурносемантическом уровне
возникал эффект продуктивной оксиморонности. В от
зыве Марьи Дмитриевны о ХаджиМурате — «он тата
рин, а хороший» — разделительный предлог мгновенно
ослабляет возможную негативистскую интенцию перво
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
го слова за счет переноса ударения с этнического марке
ра на универсальное «хороший» в полном соответствии с
излюбленным толстовским принципом сущностной ха
рактеристики человека. В повести «Казаки» чистый звук
преодолеваемого отчуждения возникает по одну сторону
разделяющего противников Терека: Лукашка, глядя на
мертвого абрека, произносит: «Тоже человек был!». От
клик, односторонность которого выразительно оттеняет
безмолвие другого берега. В «ХаджиМурате» заявляет о
себе уже полифоническое многоголосие, сближающее
берега и сердца в обмене мыслями и чувствами.
Феномен сопряжения несопоставимого без наглядно
выявленной его предпосылки возникает у Толстого как
результат тончайшего психологического анализа завуа
лированных предчувствий, подспудно пульсирующих
мотиваций, которые как бы «проговариваются», пробива
ются между строк, слов, деклараций, присутствуя подчас
на довербальном уровне. Еще в 1855 году, до выхода пер
вого издания «Военных рассказов» Толстого, П. Аннен
ков на страницах «Современника» уловил примечатель
ную особенность его художественного видения: «Автор
доводит читателя неослабной проверкой всего встречаю
щегося ему до убеждения, что в одном жесте, в незначи
тельной привычке, в необдуманном слове человека скры
вается иногда душа его и что они часто определяют
характер лица так же верно и несомненно, как самые яр
кие, очевидные поступки его»20.
На толстовскую актуализацию «существенности не
существенного, мнимо случайного»21 обратила внимание
и Л. Гинзбург в анализе сцены из «Войны и мира». Благо
20
Анненков П. В. О мысли в произведениях изящной словеснос
ти. Заметки по поводу последних произведений гг. Тургенева и
Л. Н. Т. // Современник. 1855. № 1. С. 24.
21
Гинзбург Л. Я. Литература в поисках реальности. Статьи, эссе,
заметки. Л.: Советский писатель, 1987. С. 23.
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дарная открытость «всему встречающемуся» легализует
ту живую, магически действующую на читателя непред
намеренность проявлений человеческой психики, благо
даря которой неожиданно открывается экзистенциальная
глубина жизненных коллизий. В «Набеге» поручик Ро
зенкранц, убежденный в том, что «чувства ненависти,
мести и презрения к роду человеческому были самые вы
сокие поэтические чувства», ухаживал за раненым чечен
цем как за «ближайшим другом, и когда тот вылечился, с
подарками отпустил его» (3; 22, 23). Мотив душевного
сближения Марьи Дмитриевны и ХаджиМурата, уси
ленный в первой редакции — «между ними во взглядах и
улыбке произошло нечто большее, чем простой друже
ский разговор», — не попал в таком варианте в основной
текст, но его смысловая многозначность бережно сохра
нена: «прощай, спасибо» из первой редакции трансфор
мируется в «прощай, матушка, спасиб» (35; 291, 95).
Очень русское слово «матушка» в устах ХаджиМурата,
наверняка никогда не произносившего ничего подобного,
прозвучало с очаровательной непредсказуемостью, спо
собной мгновенно высветить бытийную глубину особен
ной человеческой доверительности.
Толстой не упускает случая расширить пространство
диалога, даже если это неизбежно связано с полемиче
ским оспариванием точки зрения. Отзыв о горцах Авдее
ва, погибшего позднее от случайной пули («гололобые
ребята хорошие»), Никитин не принимает: «как же, хоро
шие, попадись ему только один на один, он тебе требуху
выпустит». Но и здесь, как в упомянутом случае с Лукаш
кой (как там в горах живут люди), возникает перспектив
ный импульс возможного преодоления взаимной насто
роженности.
Сразу же, при первой встрече, ХаджиМурат «друже
ски сошелся» с Бутлером, который с таким восторгом
впитывал «поэзию особенной, энергической горской жиз
ни», что «ему казалось, что он сам горец». Русский офи
цер в свою очередь «совсем сдружился с ХаджиМура
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
том». Приветливое отношение «неприветливого» мюрида
Элдара к Бутлеру могло означать только одно: «Хаджи
Мурат, очевидно, полюбил Бутлера».
В книге «Ветер с Кавказа», изданной в год столетия со
дня рождения Толстого, А. Белый заметил, что «в элемен
тарнейшем смысле Кавказ от нас скрыт», но начал книгу
с принципиально важного уточнения: «Каждая картина
имеет свой фокус зрения; его надо найти; и каждая мест
ность имеет свой фокус; лишь став в нем, увидишь что
нибудь»22. «ХаджиМурат» не состоялся бы как событие
мировой литературы ХХ века, если бы Толстой, обратив
шись к «экзотическому» материалу, не нашел искомый
«фокус зрения».
Давняя и, кстати, вполне адекватная оценка поступка
ХаджиМурата, прозвучавшая в письме молодого Тол
стого к брату от 23 декабря 1851 года («...второе лицо по
сле Шамиля, некто ХаджиМурат, на днях передался
русскому правительству. Это был первый лихач и моло
дец во всей Чечне, а сделал подлость») отделена от за
мысла «ХаджиМурата» почти полувековой дистанцией,
существенно изменившей ценностносмысловые акцен
ты. Знал Толстой и о второй «подлости» — бегстве от
русских. С годами оценка эволюционировала, но нега
тивный подтекст сохранялся: «два раза уж он изменял
хазавату и теперь третий раз» или «как он был бы хорош,
если бы не этот обман веры» (дневниковая запись от 4
апреля 1897 года).
Поздний Толстой не реанимирует мотив подлости —
он игнорирует его, напрочь забывая о своем же давнем не
одобрительном отклике на поступок ХаджиМурата. Вы
бирая в высшей степени неоднозначного героя, Толстой
заходит так далеко, насколько это возможно — от перво
начальной негативной оценки к принятию, заинтересо
22
Белый А. Ветер с Кавказа. Впечатления. М.: Федерация, 1928.
С. 178, 5.
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ванному пониманию такого человека. Неоднозначность в
добровольности поступка ХаджиМурата, в акте его са
моизгнания из родных пределов, не оставившем даже по
следнюю привилегию — право блудного сына на возвра
щение домой. Толстой видит ситуацию диалектически:
для публики история беглого горца «представлялась или
счастливым оборотом в кавказской войне, или просто ин
тересным случаем; для ХаджиМурата же это был, осо
бенно в последнее время, страшный поворот в его жиз
ни». Его привлекает не столько реконструкция прошлого
в его событийной фактуре (хотя и эта задача блестяще ре
шена на основе множества привлеченных источников),
сколько репрезентация человеческой судьбы, зажатой ме
жду жерновами империи и имамата (теократического го
сударства Шамиля). «Память есть не что иное, — писал
он, — как сознание прошедшего — прошедшей свободы...
Если бы у меня не было сознания и свободы, я бы и не
помнил прошедшего, не связывал бы его в одно. Так что
сама основа жизни есть свобода и сознание — свободосо
знание» (53, 142). Человек и Свобода для Л. Толстого —
больше, чем синонимы, и даже судьба изменившего Ша
милю храбреца явно прочитывается в парадигме «чело
век есть свобода». «Представить себе человека, — сказано
в эпилоге «Войны и мира», — не имеющего свободы,
нельзя иначе, как лишенным жизни».
Ни с чем не соотносимая идея самоценности жизни и
судьбы человека выходит на первый план. Верный своей
излюбленной мысли о любви «ко всякому человеку, как
к сыну божию и потому брату», Толстой не сдает челове
ка до последнего — по аналогии с кустом «татарина», о
котором так и сказано в толстовском дневнике: «Отстаи
вает жизнь до последнего». Не сдает даже за последним
пределом: «то, что казалось мертвым телом, вдруг заше
велилось...». Субстанционально значимый глагол «под
нялся» трижды продублирован в одном предложении:
«Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая
голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за де
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рево, он поднялся весь». Запредельно стойкий, неслом
ленный толстовский герой — это то, что поднялось. А то,
что «враги топтали и резали», уже «не имело <...> ниче
го общего с ним». Смысловая квинтэссенция в этом ду
хоподъемном глаголе «поднялся»... Симптоматично, что
сюжетные линии, связанные с эмпирикой подвигов,
дерзких набегов, походов, поразительных «по необыкно
венной быстроте переходов и смелости нападений», рас
положены в плане прошедшего, в формате посещающих
героя или записанных адъютантом наместника М. Ло
рисМеликовым воспоминаний с оттенками ностальгии
или невольного саморазоблачения (например, рассказ об
убийстве Абунунцалхана). Но в финале, в последнем ак
те жизненной драмы ХаджиМурата, героика, утрачивая
ореол былой легендарности, становится невообразимо
реальной, актуализируя неизбывность и незавершен
ность прошедшего.
Безошибочно воссоздавая реалии войны, Толстой ху
дожнически преодолевал ее, отзываясь на каждый про
блеск взаимного доверия, возвращающего человека в
«движение общей жизни», соединяя перекличкой берега
Терека, не отказывая в доверии обреченному, но неслом
ленному человеку... Явно или неявно присутствующий
вектор движения навстречу другу другу, будучи смысло
вой альтернативой, подтачивал инспирированное войной
состояние взаимной глухоты и неуслышанности.
Но может быть, прав К. Леонтьев, который в связи
с пушкинской речью Ф. Достоевского не принимал
«сплошную какуюто любовь, которая и невозможна», и
находил «скучным до отвращения пир всемирного одно
образного братства»? Различая двоякую любовь к лю
дям — нравственную и эстетическую, он ссылался на чер
кесов в том смысле, что они нравились эстетически, а вот
противниками оставались неизменно. Примирение воз
можно, «но не в смысле мирного и братского нравствен
ного согласия, а в смысле поэтического и взаимного вос
полнения противоположностей и в жизни самой и в
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
искусстве»23. Идее «братства» по совершенно иной при
чине отказывает в доверии представитель и носитель дру
гой культурной традиции, предчувствуя в надвигающем
ся «братстве» несомненный риск для этнокультурного
выживания своего народа. На встрече с абадзехами Алек
сандр II, посетивший Западный Кавказа в один из осен
них дней 1861 года, поднял вопрос о «неизбежности поко
рения» и, чувствуя напряженное ожидание слушателей,
сказал о главном: «Ваш народ сохранится в наибольшей
целости и будет иметь возможность жить и развиваться
себе на пользу и благоденствие». Но уважаемый аксакал
встретил эти слова нескрываемым недоумением: «Но как
это возможно! Бросьте горсть соли в кадку воды, и она
растворится. Маленький народ, покоренный большим,
должен раствориться в нем».
Веский, ничего не скажешь, аргумент — «должен рас
твориться»... И всетаки именно «кавказские тексты»
Толстого побуждают всерьез задуматься и о реальном со
пряжении разного в «смысле мирного и братского нрав
ственного согласия», и о реальной возможности сбереже
ния народа, тем более малочисленного, который живет с
чувством повышенного болевого порога. Оно, это чувст
во, отягощено апокалиптическим страхом перед этно
культурным небытием или роковым перерождением (в
духе послания П. Вяземского князю А. Барятинскому:
«благословил победы наши перерожденный нами
враг»24).
В контексте ныне торжествующего эгоцентризма тол
стовская жажда братского согласия может быть воспри
нята как нереализуемая утопия или чистое морализатор
23
Леонтьев К. Н. О всемирной любви // Леонтьев К. Записки от
шельника. М.: Русская книга, 1992. С. 407, 430, 431, 427.
24
Цит. по: Зиссерман А. Л. Фельдмаршал князь Александр Ива
нович Барятинский. 1815—1879. В 3 тт. Т. 2. М.: Университетская ти
пография, 1890. С. 334.
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ство. Но толстоведы совсем не случайно говорят о высо
кодуховной прагматике яснополянского мыслителя,
созвучной нынешнему росту выстраданного спроса на со
лидарность. Его пожизненная верность «идеалу муравей
ных братьев», устойчивая приверженность принципу
«уменьшения несогласия» не столько умозрительны (не
возможная, по К. Леонтьеву, сплошная любовь), сколько
идеальны и одновременно прагматичны. Перед нами не
«декларация о намерениях», а требование практической
этики, ядро которой составляет нравственный императив
ненасилия.
Уже тогда, в эпоху Толстого и Достоевского, была оче
видной невыносимая тяжесть кавказского тупика, рас
тянутого во времени. Умиротворение казалось недос
тижимым в условиях периодически возобновляемого
противостояния. Толстой не уклонялся от трезвого взгля
да на кавказскую войну, от признания ценности патриоти
ческого воодушевления, но избегал инерционной эксплуа
тации застывшего в своей несомненности «образа врага»,
прекрасно понимая, что не только «земля стонет от вы
стрелов» («Набег»), но и человек по обе стороны погра
ничного Терека. Непроницаемый горский мир под пером
художника становился проницаемым, вовлекаясь в про
странство взаимозависимости людей с их готовностью к
собеседованию даже на войне.
В речи, произнесенной 8 июня 1880 года на заседании
Общества любителей российской словесности, Ф. Досто
евский назвал Пушкина угадчиком. Вот один из множест
ва примеров в подтверждение. Публикуя в первом номе
ре журнала «Современник» (1836) рассказ черкеса
Султана Казы Гирея «Долина Ажитугай» вместе со своим
кратким и безоговорочно мудрым послесловием, Пушкин
вовлекал иноплеменного автора «в ряды наших писате
лей», нисколько не смущаясь тем, что пополняет эти ря
ды «сын полудикого Кавказа». Провидчески угадывая
грядущую самобытность, но и нераздельность культур, он
осознанно задавал камертон, во многом определивший
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
силовые линии послепушкинского становления русского
культурного и литературного сознания. Автор повести о
ХаджиМурате, имплицитно связанной в собственно ли
тературном плане с «Путешествием в Арзрум», отозвался
на пушкинский камертон своим угадыванием возможной
исторической перспективы, связующей разные народы и
непохожие друг на друга культуры. Открытие Кавказа,
пронизанное лейтмотивом «искать то, что объединяет
людей, а не разъединяет их», — это не только угаданная
перспектива жизни на войне. «Кавказские тексты» свиде
тельствуют о художественной и этической результатив
ности опыта диалогической интеграции различий, о воз
никающем пространстве преодолеваемого недоверия к
разнообразию, о такой востребованности диалога, когда
становится возможной взаимопреобразующая встреча
«особенного» с «особенным».
Толстовская мысль, развернутая в парадигме «люди
братья», была услышана и благодарно воспринята в на
циональных культурах. На другой войне, Второй миро
вой, замечательный дагестанский литератор Э. Капиев в
фронтовой записной книжке описал неожиданную встре
чу с «очень старой могильной плитой, наполовину врос
шей в землю». Эпитафия гласила: «Один я на чужбине
среди каменистых скал. Ни одной родной души не придет
ко мне на могилу и в память мою этих слов не произнесет:
“Мир праху твоему, Всеволод”». И далее: «Здесь покоит
ся прах поручика Апшеронского полка Всеволода Нико
лаевича Грунина, умершего от ран в бою с горцами 16 ав
густа 1842 года. Покойному было 22 года»25.
Двадцатидвухлетний современник ХаджиМурата
погиб на войне, которая в духе толстовской диагностики
через сто лет воспринята Э. Капиевым как братоубийст
венная: «Это я, потомок твоих кровных врагов, произно
25
Капиев Э. М. Избранное в 2 тт. Т. 2. Махачкала: Дагестанское
книжное издательство, 1971. С. 129.
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шу тебе, как родному: пусть твоя мысль встретится с мо
ей мыслью — они братья». Исповедальный капиевский
порыв, нисколько не утрачивая притягательности, воз
вращает нас, свидетелей нового витка кавказского кризи
са, и к «особенной красоте чуждой народности», и к оле
нинскому «все принадлежали к роду человеческому», и к
признанию Ерошки «я, бывало, со всеми кунак...». Дол
гий отзвук эпохи ХаджиМурата и молодого Льва Тол
стого, предвосхитивший на рубеже столетий тональность
«ХаджиМурата» и услышанный в ХХ веке: «Пусть твоя
мысль встретится с моей мыслью — они братья»...
47
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
51
Размер файла
137 Кб
Теги
10141
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа