close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

m dicussion 2009

код для вставкиСкачать
ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ
РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ
ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ
«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
УНИВЕРСИТЕТ ТЕХНОЛОГИИ И ДИЗАЙНА»
Е. Е. Вознякевич
ДИСКУССИЯ
КАК ФОРМА РАЗВИТИЯ
НАУЧНОЙ ИДЕИ
Монография
Санкт-Петербург
2009
УДК 112
ББК 87.251.0
В328
Рецензенты:
кандидат философских наук, заведующий учебным отделом СанктПетербургской кафедры философии АФТУ РАН
В. А. Москвитин;
кандидат педагогических наук, доцент кафедры логики факультета
философии и политологии
Санкт-Петербургского государственного университета
Д. Е. Прокудин
Монография подготовлена в рамках реализации проекта,
поддержанного РГНФ, № 07-03-00421а.
Вознякевич Е. Е.
В 328
Дискуссия как форма развития научной идеи: монография /
Е. Е. Вознякевич. – СПб.: СПГУТД, 2009. – 97 с.
ISBN 978-5-7937-0455-7
Работа представляет собой результат исследования проблемы
развития научного знания, которая рассматривается посредством введения
понятия дискуссии как концептуальной основы анализа специфики
выражения и восприятия научной идеи. Коммуникативный характер
научной рациональности определяет особое внимание к вопросам
организации взаимодействия представителей научного сообщества.
Предназначена как для специалистов области философии и
социологии науки, так и для широкого круга читателей, интересующихся
проблемой выражения и восприятия научной идеи.
УДК 112
ВВК 87.251.0
ISBN 378-5-7937-0455-7
© СПГУТД 2009
© Вознякевич Е. Е. 2009
2
Содержание
Введение ............................................................................................... 4
Понятие научной дискуссии ............................................................... 6
Критерии научности дискуссии .................................................... 10
Рациональность как специфический принцип упорядочивания
информации в научной коммуникации ........................................14
Изменения характера научной рациональности в глобальном
мире ..................................................................................................20
История развития теоретических представлений о научной
дискуссии............................................................................................ 30
Исторические формы научной дискуссии....................................30
Дискуссия и текст в истории науки .............................................. 34
Отечественные традиции научной дискуссии ............................. 36
Научная дискуссия как средство развития научной идеи ............. 43
Научная дискуссия как концептуальная модель развития
научного знания в условиях концептуального плюрализма ......49
Анализ научной дискуссии как средства развития научного
знания в философии науки............................................................. 65
Развитие научной идеи в дискуссии. ............................................ 72
Восприятие и выражение научной идеи в дискуссии. ................ 80
Развитие форм восприятия и выражения научной идеи. ............ 86
Литература.......................................................................................... 94
3
Введение
Одним из определяющих факторов успешности молодого ученого в
выбранной им профессии является освоение приемов и навыков научной
коммуникации, которая, по своей форме существенно отличается от того,
как мы обмениваемся информацией в обыденной жизни. Задачей ученого
является не только обнаружение решения проблемы, но и убеждение
коллег в верности найденного ответа. При этом оказывается чрезвычайно
важным использование признанных в науке средств выражения знания и
доказательства его истинности. В обыденной жизни мы вполне можем
ограничиться простым остенсивным указанием или же применить
суггестивные приемы. Использование таких приемов в ходе обсуждения
той или иной научной идеи может привести к достижению определенного
согласия между участниками, но применение их нельзя признать
конструктивным. Дело в том, что в рамках научной коммуникации
соглашение или конвенция выполняет еще одну функцию, указывая на
степень достоверности знания, поскольку предполагается, что момент
выражения и восприятия научной идеи выполняют не столько
информативную, сколько критическую функцию. То есть, в то время как
традиционная риторика в своих построениях опирается на предположение,
что общение строится исходя из стремления к пониманию и разделению
убеждений одного из участников остальными, научная коммуникация
строится как стремление к опровержению. Эта особенность восприятия и
выражения научной идеи подчеркивается различными авторами на всех
этапах развития философии науки. Например, правила метода Декарта
включают в себя требование не принимать ни одного суждения, которое не
представлялось бы как очевидное, то есть, не могущее быть оспоренным. К
той же характерной особенности научного знания отсылает и
предложенный К. Поппером демаркационный критерий. Принципиальная
фальсифицируемость предполагает, что для теории должны быть
сформулированы условия ее опровержения.
4
Таким образом, приемы научной дискуссии коренным образом
отличаются от тех, которые используются в других сферах человеческой
жизни. Освоение этих приемов напрямую связано с включением молодого
ученого в научное сообщество, что, в свою очередь, является условием не
только его профессиональной социализации, но и успешной научной
деятельности вообще.
Это обусловило особенный интерес современной риторики к проблеме
специфических форм дискуссии, одной из которых является научная
дискуссия. В ходе проводимых изысканий обнаруживается, что в науке,
до сих пор, не разработаны даже общие принципы и теоретические основы
дискуссионной речи, не говоря уже о систематизации и обобщении
междисциплинарных исследований по вопросам когнитивного потенциала
научной дискуссии. Так же сегодня мало внимания уделяется способам
учета ее влияния на развитие научного знания и степени вовлечения в нее
различных групп представителей научного сообщества. В данной работе
предпринимается попытка систематического изложения роли и функций
научной дискуссии в развитии научной идеи, чье восприятие и выражение
во многом определяют стратегию формирования не только гуманитарного,
но и естественнонаучного знания.
5
Понятие научной дискуссии
Определение такого понятия как научная дискуссии может быть дано
путем выяснения того, что скрывается за термином дискуссия, а так же
прояснением критериев научности, которые могли бы быть применены к
дискуссии как специфической форме восприятия и выражения той или
иной идеи. В учебниках встречаются различные способы разграничения
понятия "дискуссия" и смежных терминов, что объясняется сложностью
этих явлений. "Вообще говоря, перспектива более или менее точно
определить различия между дискуссией, диспутом, диалогом и спором и
на этой основе закрепить за каждой из соответствующих форм обмена
мнениями лишь один термин не представляется обнадеживающей. Можно,
конечно, попытаться заключить на этом пути некоторые конвенции, но
вряд ли они могут стать общепризнанными"1. Тем не менее, можно
выделить ряд признаков, отличающих дискуссию от других форм обмена
мнениями.
Алексеев А.П. дает следующие определения: "Дискуссией называют
такой публичный спор, целью которого является выяснение и
сопоставление разных точек зрения, поиск, выявление истинного мнения,
нахождение правильного решения спорного вопроса." Диспут "публичный спор на научную и общественно важную тему" 2. В этих
дефинициях существенно указание на то, что дискуссия служит
выявлению истинного мнения, в то время как диспут решает иные задачи.
В последнем присутствует элемент состязательности, проявляющийся в
изощренности аргументации. Результатом его может стать обнаружение
максимально широкого спектра мнений. Предпочтения одного мнения
другому ставится в зависимость от ценностных суждений аудитории,
которые определяются в значительной степени ситуативно и случайно. Эта
первое различение указывает на более высокую степень нормированности
1
Алексеев, А. П. Аргументация, познание, общение / П. А. Алексеев. - М.: Изд. МГУ,
1991. - С. 133.
2
Павлова, Л. Г. Спор, дискуссия, полемика / Л. Г. Павлова. - М.: Просвещение, 1991. - С.
6.
6
дискуссии по сравнению с диспутом. Система суждений, полученных в
результате дискуссии, может быть оценена на предмет истинности или
ложности, должна быть внутренне не противоречивой, дискурсивной и
стройной. Процедурой же получения этой системы суждений служит спор,
который часто понимается как любое бытовое словесное состязание, когда
участники стремятся победить, используя любые средства. Курбатов В.И.
дает спору следующее определение: "В споре главной целью является не
доказательство истинности собственного тезиса, а утверждение
собственного мнения, своей точки зрения по тому или иному спорному
вопросу... В споре обмен мнениями чаще всего носит конфликтный
характер"3. Зарецкая Е. Н. предлагает другое толкование этого термина:
"Спором называют доказательство чего-либо, в ходе которого каждая из
сторон отстаивает свое понимание обсуждаемого вопроса и опровергает
мнение противника" 4. Спор как любой конфликтный обмен мнениями
рассматривает и С. И. Поварнин. Таким образом, дискуссия, будучи одним
из видов спора, предполагает наличие нескольких мнений, которыми
можно обменяться. Но в ходе диспута обмен мнениями строится как
выражение мнения без дальнейшего его развития. Трансформацию под
влиянием оппонентов может претерпевать только аргументация,
приводимая в защиту. В дискуссии же, происходит изменение самих
мнений участников, поскольку главной задачей участников является
достижение истинного знания. По сути дела, можно сказать, что дискуссия
строится как корректировка ряда последовательных умозаключений для
обеспечения стройности итоговой системы суждений. При этом,
умозаключение предпринимается посредством не одного, а нескольких
«умов».
Такое понимание термина "дискуссия" восходит к античной
традиции, в которой обмен мнениями должен был строиться по строгим
логическим схемам, в которых оппоненты предлагают тезис и антитезис. С
помощью уточняющих вопросов оппонент либо приводился к осознанию
ложности своего тезиса, либо, подтверждал его истинность. Теоретическое
обоснование этой формы обмена мнениями дано Аристотеля.
Умозаключения, согласно классификации этого греческого мыслителя,
делятся на три вида: аподиктические, в которых вывод необходимо
следует из достоверных посылок; софистические, в которых вывод не
следует из посылок, и потому является ложным или недоказанным (здесь
3
Курбатов, В. И. Стратегия делового успеха / В. И. Курбатов. - Ростов н/Д.: Феникс,
1995. - С.33-34.
4
Зарецкая Е. Н. Риторика: Теория и практика речевой коммуникации / Е.Н. Зарецкая. —
4-е изд. — М.: Дело,2002. — С.259
7
намеренно нарушаются законы логики); диалектические, в которых вывод
не следует строго логически, но подтверждается другого рода посылками,
является вероятным, правдоподобным. Для поисков истины используют
аподиктические умозаключения, для убеждения - диалектические, для
победы над противником - софистические5. исходя из данной
классификации, дискуссию можно отнести к первому виду, поскольку
именно она, как было показано, служит поиску истинного знания. То есть,
мы можем сказать, что в дискуссии присутствует строго правило
оперировать только аподиктическими умозаключениями. И. Ю. Алексеева,
анализируя аристотелевскую концепцию диалектической беседы,
указывает условия, которые должны быть соблюдены для того, чтобы
дискуссия могла состояться: наличие вопроса, на который оппоненты
предлагают альтернативные ответы. В ходе дискуссии один из них
защищает положение, являющееся его ответом на данный вопрос, другой
же стремится это положение опровергнуть. Задача участника дискуссии,
считающего тезис ложным, - показать, что из тех предложений, которые
принимает его оппонент дедуктивно или индуктивно могут быть получены
противоречивые следствия. Цель вопросов оппонента является
установление того, принимает ли защитник тезиса положения, которые
могут быть использованы для его опровержения. 6 Таким образом,
дискуссия является одним из видов спора, целью которого является обмен
мнениями
в форме аподиктических силлогизмов для определения
истинного решения проблемы.
Рассматривая отличие дискуссии от диспута или спора, многие
авторы подчеркивают, что эти черты дискуссии позволяет рассматривать
ее как способ развития научного знания. "В отличие от спора дискуссия не
ведет к конфронтации, не разъединяет, а соединяет. Это показывает роль
дискуссии в развитии и создании научной картины мира. Признаки
дискуссии
связаны
с
организованностью,
упорядоченностью,
коллективной деятельностью по прояснению истинности каждого
положения, выносимого на обсуждение. Дискуссия обычно стремится к
всестороннему обсуждению предмета разногласий. А средствами
дискуссии служат не мнения, а обоснованные позиции." 7.
Следует отличать от дискуссию другую форму
научной
коммуникации –обсуждение. В последнем так же присутствуют элементы
спора, оно предполагает либо отсутствие в начале ответа на основной
5
Аристотель. Соч.: в 4 т. / Аристотель. - М.: Мысль, 1978.- Т.1.- С.81.
Алексеева, И. Ю. Исторические формы дискуссий: Логический анализ // Вестник МГУ.
- Серия: Философия. - 1984. - № 2. - С. 53-54.
7
Курбатов, В. И. Указ. соч. - С. 35.
6
8
вопрос и вырабатывание его в процессе коммуницирования, либо наличие
не противоречащих друг другу мнений, которые в процессе обсуждения
отбираются и уточняются для наилучшего решения поставленной
проблемы. Хотя в целом по степени противоречивости позиций диспут и
обсуждение отличаются друг от друга, четкой границы между ними
провести нельзя, и в жизни все зависит от настроя и тона участников. Эти
две формы могут отличаться и тем, что диспут имеет более абстрактный,
теоретический характер, в то время как обсуждение является
принадлежностью деловой речи и поэтому предполагает выработку и
принятие конкретного решения. Главным отличием дискуссии от
обсуждения является стремление к совершенствованию мнения одного или
нескольких
участников,
а
не
к
соглашению.
В
рамках
конвенционалистских концепций обсуждение рассматривается как форма
дискуссии, оптимально соответствующая целям и задачам науки. Такая
трактовка специфики обсуждения как формы научной коммуникации
может быть принята только отчасти, поскольку этот подход не позволяет
выявить те механизмы, которые обеспечивают реализации критической
функции дискуссии. Что, в свою очередь ведет к утрате существенных для
понимания особенностей научного знания.
Полемика имеет более острую по сравнению с дискуссией форму.
Здесь, как правило, противоречие носит непримиримый характер, поэтому
этот спор чаще всего направлен на убеждение. "Ее главное отличие
заключается в использовании применяемых средств и конечной цели
спора. В отличие от дискуссии цель полемики не в достижении согласия, а
в утверждении своей точки зрения, победе над противником любой ценой.
Естественно,
что
средства,
употребляемые
в
полемике,
не
согласовываются участниками спора. Каждый применяет те из них, какие
считает нужным для достижения победы, не считаясь с тем, насколько они
соответствуют представлениям других участников полемики о допустимых
приемах спора, а, зачастую, и о понятиях интеллигентности и
порядочности"8. Зачастую, связывая понятие «полемика» с тем, что в
греческом языке это слово означает «война», авторы используют в
определении оценочные суждения, указывая на применение здесь
безнравственных средств. "Само слово полемика в переводе с греческого
означает "воинственный", "враждебный", т.е. в основе полемики всегда
лежит некое противостояние сторон, идей, речей. Сам по себе этот способ
спора не несет безнравственного начала, а выражает лишь общий
8
Ханин, М. И. Риторика для взрослых и детей: Как научиться красиво и правильно
говорить / М.И. Ханин. - СПб. : Паритет, 2002. - С. 148-149.
9
характер"9. Правомерность такой трактовке можно поставить под
сомнение, поскольку безнравственной может быть не риторическая форма,
а поведение участников.
Кроме этих основных выделяют и другие формы спора, которые
отличаются местом проведения или сферой человеческой деятельности.
Сюда относятся дебаты (дискуссия на политические темы в рамках
политического органа), прения (дискуссия в рамках официального
собрания или суда) и пр. Эти формы отличаются также тем, что здесь спор
не может иметь многоходовой структуры: каждый участник имеет
возможность выступить с обоснованием своей позиции только один раз.
Таким образом, исходя из проведенного анализа подходов к
различению того, как определяется понятие «дискуссия», каково ее
отличие от других форм пора в рамках коммуникативных практик, можно
принять за основу определение, которое дается Л. Г. Павловой в работе
«Спор, дискуссия, полемика» дается следующее определение: Дискуссия это свободный публичный спор по какому-либо вопросу, имеющий целью
достижение согласия в той или иной форме, причем тема дискуссии
обязательно предполагает наличие противоположных точек зрения на этот
вопрос и формулирование тезиса и антитезиса». Соглашаясь в целом с
таким определением, хотелось бы внести в него некоторые коррективы,
заменив понятие «спор» на формулировку: «процесс общения через
рассуждения
субъектов,
претендующих
на
интерсубъективную
значимость».
Критерии научности дискуссии
Понятая так дискуссия выступает как одно из средств развития
знания, в том числе и научного. При этом, существенным отличием
научной дискуссии от других ее форм будет более высокая степень ее
нормированности через идеал научной рациональности, господствующий
на данном этапе. Кроме того, научная дискуссия подконтрольна научному
сообществу. То есть, результат научной дискуссии должен быть значим не
только для ее участников, но и для научного сообщества, занятого в этой
области исследований.
Нет ни одной, даже отчасти, похожей ситуации, где аргументы были
бы лишены логических дефектов и были бы правильны: использовались
только предусмотренные правилами приемы и способы аргументации,
давались только адекватные оценки выдвинутым положениям и
9
Иванова, С. Ф. Беседы о мастерстве публичного выступления: Об искусстве полемики в
публичном выступлении / С. Ф. Иванов. - Кишинев: Знание МССР, 1989. - С. 7.
10
аргументам, были бы выявлены и учтены абсолютно все интенции всех
участников,
т.е.
гарантировано
было
бы
каким-то
образом
беспристрастность, отсутствие посторонних делу, мотивов, этическая
вменяемость, интеллектуальная честность, стремление к истине как
высшей ценности, - все то, что, так или иначе, обуславливает поведение
участников
(негативном
или
позитивном
смыслах).
Такая дискуссия вряд ли представляла какой-либо действительный
познавательный интерес. В конечном итоге идеальная модель даже близко
не напоминает процесс реальной дискуссии и во многом искажает, дает
неверную картину происходящего. Впрочем, заведомо (осознанно)
осуществляемый нечестный процесс дискуссии имел своим следствием
попытки обнаружения логических приемов - софизмов и других способов
обмана, а также выработки защитных механизмов не позволяющим
выходить участникам дискуссии за четко фиксированные правилами
рамки.
Из этого правда не вытекает, что если дискуссионный процесс со
всех возможных сторон не поддается окончательной строгой
формализации, то в основе своей он есть хаос, и нет никаких правил и
общих закономерностей свойственных дискуссии.
Центральное место в структуре дискуссии занимает разрешаемый
вопрос, то по поводу чего возникает дискуссия. Обе стороны
предоставляют соответственно аргументы защиты и аргументы
опровержения. «…Дискуссия будет тем более плодотворна, чем больше ее
участников расходятся в своих основоположениях» 10. Выделяется
центральный тезис, как правило, имеются и ряд промежуточных тезисов,
которые приходится обосновывать для доказательства основного.
Дискуссии могут объединяться в связное целое, как это происходит
на круглых столах и научных конференциях – основой такого объединения
служит т.н. «тема». И как в отношении спора 2-х лиц, т.е. в классическом
исполнении, основой является «тезис», так и «тема» является тем
утверждением, в
отношении которого озвучиваются все монологи
отдельных лиц и групп на научной конференции или круглом столе.
В качестве непременного условия указывается, что связь между
аргументами должна быть таковой, чтобы она удовлетворяла законам,
правилам и требованиям логики, т.е. система аргументации должна быть
внутренне непротиворечива.
Научная дискуссия имеет место только в том случае, когда каждый
из участников предполагает саму возможность рационального обоснования
10
Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного знания: Пер. с англ. / К.
Р. Поппер. — М.: ООО «Издательство ACT»: ЗАО НПЛ «Ермак», 2004. — С. 583-584.
11
любого решения обсуждаемого вопроса. Этим дискуссия отличается от
спора, в котором существенным является убеждение другого в
достоверности определенной точки зрения.
Научность дискуссии
определяется в первую очередь целью, которую ставят перед собой
участники. Последняя определяет совокупность правил и норм, которые
становятся определенными в ходе самой дискуссии. Целью научной
дискуссии служит открытие путей к пониманию смысла явления или
процесса.
Современный
характер
научного
познания,
когда
интеллектуальная честность ученого проявляется не в стремлении к
достижению истинного и вечного знания, а усилиях по поиску
удовлетворительного решения задачи. Критерии оценки степени
«удовлетворенности» относятся к сфере неясного знания, и не всегда
поддаются экспликации. Научная дискуссия, в какой бы форме она не
реализовывалась, раскрывает для исследователя возможности поиска
оптимальной формулировки. В естественных науках работа со
смысловыми структурами ведется по более или менее принятым в рамках
конкретной теории правилам в силу того, что в естествознании
исследователем практически обнаруживается наиболее влиятельная,
парадигмальная
концепция,
допускающая
плюрализм
лишь
в
ограниченном тематическом пространстве.
В гуманитарных науках и философии дело обстоит сложнее. Можно
выделить, хотя и условно, два различных подхода к установлению
направления поиска. То есть, цель научной дискуссии выступает
неоднозначно. В первом случает открытие смысла проходит через
обсуждение значения. Другая традиция определяет смысл как своего рода
концептуальную оппозицию значению. Здесь направление научной
дискуссии задается через обращение к замыслу, рассмотрение неязыкового
контекста, ситуации употребления знака. То есть, в гуманитарных науках
достижение цели научной дискуссии происходит путем обсуждения
субъективно ценностной значимости, определяемой через более широкий
контекст.
Логико-семантической трактовка смысла, восходящая к Фреге
позволяет раскрыть знаково-символьную природу научной дискуссии и
выйти на уровень ее семиотического представления. Истолкование
предмета дискуссии как базового текста, а теорий и концепций,
описывающих решение проблемы как о знаковых структурах, смысловое
содержание которых может быть проанализировано с помощью такого
приема как научная дискуссия.
В формирующихся теориях и концепциях, не имеющих еще полной и
цельной интерпретации, всегда имеются понятия, не связанные однозначно
12
с исследуемыми объектами. Связано это главным образом не с
субъективными и случайными ошибками отдельных исследователей, а с
самой природой научной дискуссии, объекты которой недостаточно
однозначны и определенны. Кроме того, научная картина мира постоянно
расширяется и пересматривается, в связи с чем, определенные ее
фрагменты приходится заново переосмысливать и истолковывать. Нельзя
не учитывать и такой фактор, как воздействие на интерпретацию тех или
иных положений, задающих каркас дискуссии, мировоззренческих
установок исследователей, их социальных интересов и политической
ангажированности. Это дает нам основание говорить о том, что в процессе
научной дискуссии, в качестве ее продукта, происходит такая
трансформация теорий и концепций, на которые опираются участники, что
теоретические положения этих конструкций предстают в форме
вероятностно упорядоченных смысловых структур.
Таким образом, в ходе научной дискуссии возникает набор
вероятностных структур, которые могут объединенные самим предметом
обсуждения. Но в силу того, что и сам предмет концептуализируется
неоднозначно, то единственным основание возможности обмена мнениями
оказывается сама общность удерживаемого каждым участником
определенных принципов упорядочивания того горизонта смыслов,
которые и определяют «суть вопроса».
К таким принципам относятся систематичность, в рамках которой
присутствует принципиальная выводимость аргументов из принятых
посылок, будь то логически-синтаксическая, истинностно-семантическая
или диалогически-семантическая выводимость. Во-вторых, каждый
участник в своей аргументации опирается на единое основание, которое, в
случае, если оно оказывается для кого-то неочевидным, может быть
прояснено. Основным опять же оказывается отнесение к той или иной
цели, которая задает единство системы. Элементами же системы могут
быть, в принципе, только языковые единицы, будь то естественный,
искусственный или, к примеру, язык жеста. То есть, сама дискуссия может
состояться только в случаи, если она в ходе своей реализации опирается на
рациональное основание, которое предстает для каждого участника не как
содержательный конструкт, и не как формальная система предписаний, а,
скорее, как регулятивная идея рационального.
13
Рациональность как специфический принцип упорядочивания
информации в научной коммуникации
Рассмотрение
рациональности
как
одного
из
способов
упорядочивания информации позволяет с одной стороны, следуя заветам
Фейерабенда, различить научность и рациональность, с другой стороны не
разводить их, сохранив их связь, по крайней мере, в рамках решения
проблемы демаркации.
При всем многообразии трактовок рациональности можно выделить
два момента. Первый - нормативно-критериальный, в том случае, когда
речь идет о решении методологических проблем науки. Второй - это то,
что редко эксплицируется, но всегда так или иначе имеется в виду, а
именно, рациональность имеет своим основанием нечто, не зависящее от
познающего субъекта, она выступает как нечто внешнее, принудительно
вменяемое ему. Следует отметить, еще одно важное положение, связанное
с понятием рациональной критики: рациональность может адекватно
реализовываться только в динамике столкновения и взаимообогащения
различных способных к самокритике и в то же время к риску принятия на
себя свободной ответственности познавательных позиций. Тем самым
рациональна, в конечном счете, та познавательная деятельность, которая
реализуется в рамках охарактеризованного выше взаимодействия, по его
нормам и идеалам. То есть, она учитывает соотнесенность получаемой
информации не только с особенностью средств и операций деятельности,
но и с ценностно-целевыми структурами.
Скорее всего, нормы и идеалы, с которыми соотносится человек в
ходе познавательной деятельности, формируются и закрепляются в ходе
поиска форм, позволяющих оптимизировать взаимодействие между теми, с
кем (или с чем) приходится сталкиваться для решения стоящих задач. Эти
задачи не являются однородными по своему характеру. То есть, они далеко
не все связаны непосредственно с познавательной деятельностью. Задачи
могут быть и внешними по отношению к ней, но, тем не менее, в силу ряда
обстоятельств, например, если речь идет об ученом, для которого
профессиональная деятельность неотделима от познавательной, эти задачи
образуют некоторую систему, не в силу их объективной связанности, а для
субъекта. Таким образом, в рамках научной деятельности мы соотносим
информацию с системой решаемых задач, что задает определенный
порядок. В этом случае “активность субъекта предстает обусловленной его
социокультурной природой, а познание в целом рассматривается в
14
единстве
отражения,
предметно-практической
деятельности
и
11
коммуникаций” .
В ходе познавательной, и в том числе, научной деятельности мы
сталкиваемся с двумя разными вариантами рациональной реконструкции.
В первом случае исследуемый нами объект может быть оценен нами как
обладающий своего рода “имманентной” рациональностью, которую мы
пытаемся реконструировать и подвергнуть рациональной критике. Во
втором - в ходе работы с объектом мы можем пытаться рационализировать
данный объект. Но, так или иначе, мы всегда вынуждены производить
некоторые
преобразования
получаемой
нами
случайно
или
целенаправленно информации в соответствии с какими-то правилами,
имеющими в качестве собственных оснований нечто качественно отличное
от преобразовываемой информации. “Точные науки, - писал Бахтин, - это
монологичная форма знания: интеллект созерцает вещь и высказывается о
ней. Здесь только один субъект - познающий (созерцающий) и говорящий
(высказывающийся). Ему противостоит только безгласная вещь.
Любой объект знания (в том числе человек) может быть воспринят и
познан как вещь. Но субъект, как таковой, не может восприниматься и
изучаться как вещь, ибо как субъект он не может, оставаясь субъектом,
стать безгласным, следовательно, познание его может быть только
диалогическим”12. То есть, процедуры обработки информации зависят во
многом от гипотетического предположения о характере носителя
информации и формулирования на основании этого предположения
познавательной задачи. В данном случае, не имеет значения, что является
носителем информации, с которой мне предстоит работать. К примеру, вне
зависимости от того, является источник информации речью субъекта или
текстом, способы моей, как “принимающего устройства”, работы с этой
информацией будут идентичными. Различения одного и другого может
быть реализовано только в рамках определенного теоретического
концепта, то есть взаимосогласованной системы определений. При этом,
чем более точной и однозначной является такая система, тем ниже
вероятность ошибки. К примеру, только в случае, если мне известен набор
параметров источника информации, эффективность работы, с которыми
первым из указанных способов подтверждается в рамках моего опыта, то я
буду применять эти критерии для отбора принципа приема информации.
То есть, попытка создания, к примеру, словаря языка ветров будет вполне
11
Лекторский, В. А. Субъект, объект, познание / В.А.Лекторский. - М.: Наука, 1980. С.137.
12
Бахтин, М. М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. - М.: Искусство, 1979. С.383.
15
рациональной, более того, такой словарь вполне может стать предметом
рациональной критики. Но, мало кому придет в голову создавать такой
словарь в силу того, что данной информацией будет сложно обмениваться,
поскольку, по крайней мере, пока, отсутствует адекватный носитель,
позволяющий воспроизводить тот самый язык ветров.
Если
в
моем
распоряжении
имеется
достаточно
взаимосогласованных систем определений, я могу с больше точностью
выбрать способ приема информации при столкновении с ее источником.
Научное знание, в данном контексте, представляется совокупностью таких
же систем определений, наиболее жестко привязанных к типу носителя и
указывающей способ “считывания”, то есть упорядочивания информации
для познающего субъекта. Если принять такое положение, то, видимо,
“научная модель мира” или “картина мира” будут не более чем
метафорами, поскольку мира то они и не содержат, представляя собой
набор процедур наиболее, на данный момент, эффективных способов
обработки информации. Под эффективностью здесь понимается
соотношение максимальной информативности при минимуме усилий.
Рациональность же, соотнесенная с набором “научных моделей”
мира может быть рассмотрена как поиск эффективных способов
взаимодействия субъекта научно-познавательной деятельности с
реальностью. В современной философии и методологии науки это
положение конкретизируется. Во-первых, исходные установки и
предпосылки носят не только чисто познавательный характер. Они
определяются всей мотивационно-смысловой структурой субъектов
научно-познавательной деятельности. В нее входят социокультурно
детерминированные факторы ценностного сознания, которые следует
понимать весьма широко, включая особенности индивидуальной психики,
всякого рода личностные предпочтения и пр. Во-вторых, признавая
специфичность позиций различных субъектов научно-познавательной
деятельности в зависимости от установок мотивационно-смысловой сферы
этих субъектов, данную деятельность следует представлять как сложный
процесс взаимодействия различных позиций, исследовательских программ
и т.д.
В этом случае научно-познавательная деятельность ставится в
зависимость от успешности коммуникации между всеми вовлеченными в
этот процесс субъектами. То есть, необходим взаимный обмен
информацией, при том, чем он эффективней, тем в большей степени
вероятным становиться достижение некоторого результата, который,
правда, может существенно отличаться от целей и задач участников самой
деятельности. В данном случае понятно, что в ходе такого обмена нельзя
16
“сказать” информацию, но можно стать ее источником, более того, именно
в силу того, что некто или нечто становится источником информации, будь
то субъект, предмет, сконструированный объект или любой сложности
система, он вовлекается в сам процесс исследования. В рамках научной
деятельности, в таком случае, мы не столько заняты познанием как
таковым, то есть получением информации, сколько поисками ее
оптимальной организации, позволяющей с одной стороны максимально
точно отобрать приемы для ее обработки и дальнейшей фиксации на
носителе. При этом, как уже говорилось, последний мог бы стать
источником информации для сообщества, вовлеченного в схожую по
характеру деятельность, хотя каждый из членов данного сообщества может
преследовать свои цели. Соответственно выбор способа организации или
упорядочивания информации зависит от трех факторов. Первое –
осведомленность выбирающего о наборе взаимосогласованных систем
определений, второе - от способности распознавания типа или вида
носителя информации, и третье –
наличие инструментария для
“считывания” информации, что, наверное, находится в какой-то связи с
первым и вторым, но это не мне совсем понятно.
Сегодня можно говорить о двух подходах к трактовке сущности
информации. Первый состоит в рассмотрении информации как атрибута
материи. А второй — в определении информации как функционального
свойства особого класса высокоорганизованных систем.
Вне зависимости от того, примем ли мы ту трактовку, которая
отсылает нас к объективно существующему разнообразию объектов
любого уровня организации, или ту, которая делает акцент на
функциональном отражении окружающей действительности, тем не менее
остается принципиальным один момент: понятие “информация” имеет не
только онтологический, но и логико-гносеологический статус.
В любом случае информация связана с некоторой объективной
упорядоченностью или организованностью ее материального носителя.
При том, эти упорядоченность и организованность находятся в
соответствии со структурой воздействия источника информации. И далеко
не всякое воздействие может быть нами принято. Думаю, что говорить о
том, что мы получили информацию, можно только в том случае, если мы
осознали некоторое воздействие на нас. Вероятно, данное утверждение
несколько поспешным и не достаточно обоснованным, но мне в данном
случае сложно от него отказаться, поскольку говорить рациональности
бессознательного кажется несколько проблематичным.
Только при определенной структуре воздействия информация будет
“принята” нами, вне зависимости от того, является ли порядок свойством
17
источника информации или результатом действия “считывающих
устройств”.
В данном контексте любая структурность может быть обусловлена
либо спецификой носителя информации, либо целями структуры. С точки
зрения носителей информации, вариантов упорядочивания не много: во
времени, в пространстве и дискурсивный. При этом, первые два могут
быть, хотя, видимо, не всегда, сведены к последнему, а последний может
быть представлен как два первых.
С точки зрения целей, количество вариантов структурированности и
упорядоченности воздействия источника информации зависит от
концептуальной
схемы
человеческой
деятельности,
принятой
исследователем. Применительно же к такому “считывающему устройству”
как человеческий разум принципиальным всегда будет оказываться
момент соотношения цели и средства, настолько, насколько сама
информация может рассматриваться только как средство, но не цель. То
есть, вне зависимости от принципов, лежащих в основе организации
воздействия источника информации, человек не может “принять”
воздействия, какого бы рода это воздействие не было, не упорядочив его.
Правда, далеко не вся нами “принимаемая” информация оказывается
организована в соответствии с целями, поскольку не вся она, грубо говоря,
сознается.
Но, так или иначе, устанавливается некоторый порядок, который
можно обозначить либо как простую последовательность, либо как более
сложные отношения, которые при проведении дополнительных процедур
могут быть выявлены. Правда, здесь надо оговориться, что процедуры по
выявлению отношения между всем тем, что мною осознанно, скорее всего,
позволит, не столько выявить, сколько модифицировать эти отношения.
Собственно, любое обнаружение “порядка в сознании” есть осознанное
изменение этого порядка. При этом, после проведения такого рода
процедур, содержание сознания может оказаться отличным от “принятой”
информации. То есть, рассматривая способы упорядочивания информации
в сознании, мы вполне можем пренебречь и источником, и носителем
информации.
В данном случае, когда речь идет о таком специальном способе
упорядочивания информации как рациональность, мы всегда будем иметь
дело только с соотнесенной с целью информацией, а значит не только
“принятой”, но и осознанной. То есть, ничто, кроме информации мы, в
силу указанного обстоятельства не можем “принять” по определению.
Рациональность в этом смысле может быть способом упорядочивания как
в пространстве и во времени, так и в дискурсе, но в том и только в том
18
случае, когда мы имеем дело с дискурсивными формами любой
информации.
Рациональность как один из способов упорядочивания знания может
быть описана с помощью следующих характеристик. Прежде всего,
рациональность есть не любой порядок, а только система, в рамках
которой присутствует принципиальная выводимость аргументов из
принятых посылок, будь то логически-синтаксическая, истинностносемантическая или диалогически-семантическая выводимость. Во-вторых,
чтобы соответствовать тому способу упорядочивания информации,
который можно обозначить как рациональность, система должна иметь
единое, однозначное и, главное, точно указываемое или формулируемое
основание. А вот однородностью объектов с точки зрения материала
носителя, можно пренебречь. Основным опять же оказывается отнесение к
той или иной цели, которая задает единство системы. Элементами же
системы могут быть, в принципе, только языковые единицы, будь то
естественный, искусственный или, к примеру, язык жеста. То есть,
допустим, действие может быть оценено как рациональное только в том
случае, если оно может быть источником информации, “считываемой” в
дискурсивной форме.
Таким образом, рациональность может быть определена как
систематизация информации, существующей в дискурсивной форме на
определенном основании. То есть, понятие рациональности не совпадает с
понятием системности или логичности, обогащаясь требованиями
единства, последовательной связи посылок и аргументов, телеологичноcти
и определимости оснований. С этой точки зрения, различие между
классическим и неклассическим типом рациональности может быть
описано как отказ от требования наличия формализуемого основания
системы, которое в современных типах рациональности указывается либо
в форме определения, либо простой демонстрацией. Еще меньшей
требовательность обладает постнеклассический идеал рациональности,
рассматривающий, по сути дела, рациональность как целеполагающую или
целесообразную систему. Поскольку увеличилось количество наборов
взаимосогласованных систем определений, и качественно изменился
арсенал возможностей для распознавания типов носителя информации, а
так же расширился круг инструментов для “считывания” информации, то,
как следствие, выбор эффективных способов получения и передачи
информации оказался менее жестко ограниченным. Что приводит к
изменению и того, что традиционно называют критериями научности.
Расширения спектра доступных для человека форм организации
информации приводит к качественному изменению способов обработки
19
информации, позволяя реализовывать, к примеру, исследования сложных
исторически развивающихся систем, что существенно перестраивает
идеалы и нормы исследовательской деятельности. Историчность
системного комплексного объекта и вариабельность его поведения
приводят к снятию ряда естественных ограничений при формировании
систем определений, позволяющих различить носители. С идеалом
строения теории как аксиоматически-дедуктивной системы все больше
конкурируют теоретические описания, основанные на применении метода
аппроксимации, теоретические схемы, использующие компьютерные
программы, и другие упрощенные формы упорядочивания информации.
При этом, ранее такие формы не рассматривались как научные, поскольку
отсутствовали
удачные системы определений, позволяющие с
наименьшим усилием “принять” информацию, определив для данного типа
носителя эффективный способ “считывания”. Объектами современных
междисциплинарных исследований все чаще становятся уникальные
системы, характеризующиеся открытостью и саморазвитием. Такого типа
объекты постепенно начинают определять и характер предметных
областей фундаментальных наук, детерминируя облик современной,
постнеклассической рациональности, которая “строит” самого субъекта, в
результате чего объект и субъект познания оказываются организованными
в единый цикл через средства познания.
Подход
к
исследованию
рациональности
как
способа
упорядочивания информации может оказаться продуктивным, поскольку
позволят освободиться от привязки к конкретному материалу,
терминологическим и, шире, языковым формам, сохранив при этом саму
“ткань и покрой”.
Изменения характера научной рациональности в глобальном мире
Идея рационального как регулятива, определяющего степень
научности той или иной дискуссии и являющаяся необходимым условием
реализации дискуссии как формы развития научного знания претерпевает
существенные изменения на современном этапе. Это обусловлено тем
обстоятельством, что научная коммуникация все более заметно
трансформируется в связи с развитием современных средств передачи
информации, а так же в условиях глобализации.
Ряд черт, характерных для глобализации как экономического и
социокультурного явления были присущи и науке как форме
специализированного и стандартизированного познания. К примеру,
20
нельзя не заметить, что глобализация ведет к нивелирования различий в
системах ценностей национальных культур, разрушению традиционного
уклада. Научное познание, претендующее на общезначимость, так же
стремится к унификации познавательных практик и процедур, к
минимализации, по возможности, ценностных суждений. Движения
антиглобалистов и антисциентизм, в этом смысле, явления одного порядка.
Это формы выражения своего рода «антикультурного бунта» против
унификации с одной стороны и борьба за сохранение независимости – с
другой. Действительно, в глобальном мире происходит все более
радикальная и по сути «фатальная» специализация регионов.
Кто-то
становится лидером в производстве сельскохозяйственной продукции, ктото – перерабатывающих отраслей, кто-то – наукоемких технологий, кто-то
– добывающей промышленности. Таким образом, не самодостаточность
национальной экономики каждого государства, его зависимость от
мировой конъюнктуры и взаимоотношения с другими государствами ведет
к утрате не только экономической, но и политической независимости. При
этом экономическое лидерство не дает еще основания «почивать на
лаврах», поскольку именно это делает лидера максимально зависимым. В
этом смысле, положение «господина» безнадежнее, чем положение «раба».
Поэтому, чем более развита экономика государства, тем более
агрессивную политику он должен проводить просто для поддержания
собственной экономической системы. Более того, жертвой экономики в
первую очередь оказывается уникальность культуры данного государства.
Необходимая толерантность, стремление к диалогу как способу
обеспечения
взаимовыгодного,
а
значит
наиболее
прочного,
сотрудничества, ведет не только и не столько к навязыванию своих
ценностей, сколько к ассимиляции чужих. В силу все более
укрепляющейся взаимозависимости всех государств мира происходит,
таким образом, все большая стандартизация ценностных систем. Массовая
культура здесь выступает наиболее безболезненным средством такой
унификации. Разделение на элитарную и массовую культуру, в отличие от
вульгарной и аристократической, делает ставку не на специфические
обусловленные национальным культурным своеобразием удовольствия, а
на те, что свойственные всему человечеству. Учитывая высокую
дифференцированность культурных стереотипов общим здесь оказываются
в основном наиболее низменные формы удовольствия, как на массовом,
так и на элитарном уровне. Другое дело форма. В рамках элитарной
культуры формы выражения все более интеллектуализируются, хотя и
отсылают зачастую к непосредственно физиологическому. Такая
интеллектуализация не является синонимом возвышенности, она скорее
21
базируется на рационализации, которая, соответственно, рассматривается
как всеобщее.
Таким образом, любые предлагаемые в глобальном мире формы
культурного освоения мира стремятся к утрате своеобразия культурного,
национального. Но процесс стандартизации ценностных систем ведет еще
и к утрате основания для предпочтения одной ценности другой. То есть,
разрушается любая возможная иерархия ценностей. В этом смысле и в
рамках элитарной, и в рамках массовой культуры утрачивается
возможность обретения критериев оценки, носящих идеальный характер,
на их место приходят критерии вполне материальные, или точнее, более
наглядные. Но это отчасти противоречит самому характеру человеческого
мышления. Невозможно мыслить исключительно в картинках. Скорее
всего, именно такая невозможность последовательного культурного
поведения приводит к ряду своего рода взрывов, которые можно оценить
как варварские. К примеру, возникновение организаций, практикующих
отказ от благ цивилизации и «возвращающихся к природе», или склонных
к не только эпатирующим действиям, но и к прямому отрицанию норм и
приличий.
Транскультурация как глобальное явление вызывает запрет на
использование аргумента ad hominem в как в теоретической, так и в
прагматической аргументационной конструкции.
Ряд черт, характерных для глобализации как экономического и
социокультурного явления были присущи и науке как форме
специализированного и стандартизированного познания. К примеру,
нельзя не заметить, что глобализация ведет к нивелирования различий в
системах ценностей национальных культур, разрушению традиционного
уклада. Научное познание, претендующее на общезначимость, так же
стремится к унификации познавательных практик и процедур, к
минимализации, по возможности, ценностных суждений. Движения
антиглобалистов и антисциентизм, в этом смысле, явления одного порядка.
Это формы выражения своего рода «антикультурного бунта» против
унификации с одной стороны и борьба за сохранение независимости – с
другой. Действительно, в глобальном мире происходит все более
радикальная и по сути «фатальная» специализация регионов.
Кто-то
становится лидером в производстве сельскохозяйственной продукции, ктото – перерабатывающих отраслей, кто-то – наукоемких технологий, кто-то
– добывающей промышленности. Таким образом, не самодостаточность
национальной экономики каждого государства, его зависимость от
мировой конъюнктуры и взаимоотношения с другими государствами ведет
к утрате не только экономической, но и политической независимости. При
22
этом экономическое лидерство не дает еще основания «почивать на
лаврах», поскольку именно это делает лидера максимально зависимым. В
этом смысле, положение «господина» безнадежнее, чем положение «раба».
Поэтому, чем более развита экономика государства, тем более
агрессивную политику он должен проводить просто для поддержания
собственной экономической системы. Более того, жертвой экономики в
первую очередь оказывается уникальность культуры данного государства.
Необходимая толерантность, стремление к диалогу как способу
обеспечения
взаимовыгодного,
а
значит
наиболее
прочного,
сотрудничества, ведет не только и не столько к навязыванию своих
ценностей, сколько к ассимиляции чужих. В силу все более
укрепляющейся взаимозависимости всех государств мира происходит,
таким образом, все большая стандартизация ценностных систем. Массовая
культура здесь выступает наиболее безболезненным средством такой
унификации. Разделение на элитарную и массовую культуру, в отличие от
вульгарной и аристократической, делает ставку не на специфические
обусловленные национальным культурным своеобразием удовольствия, а
на те, что свойственные всему человечеству. Учитывая высокую
дифференцированность культурных стереотипов общим здесь оказываются
в основном наиболее низменные формы удовольствия, как на массовом,
так и на элитарном уровне. Другое дело форма. В рамках элитарной
культуры формы выражения все более интеллектуализируются, хотя и
отсылают зачастую к непосредственно физиологическому. Такая
интеллектуализация не является синонимом возвышенности, она скорее
базируется на рационализации, которая, соответственно, рассматривается
как всеобщее.
Таким образом, любые предлагаемые в глобальном мире формы
культурного освоения мира стремятся к утрате своеобразия культурного,
национального. Но процесс стандартизации ценностных систем ведет еще
и к утрате основания для предпочтения одной ценности другой. То есть,
разрушается какая бы то ни было иерархия ценностей. В этом смысле и в
рамках элитарной, и в рамках массовой культуры утрачивается
возможность обретения критериев оценки, носящих идеальный характер,
на их место приходят критерии вполне материальные, или точнее, более
наглядные. Но это отчасти противоречит самому характеру человеческого
мышления. Невозможно мыслить исключительно в картинках. Скорее
всего, именно такая невозможность последовательного культурного
поведения приводит к ряду своего рода взрывов, которые можно оценить
как варварские. К примеру, возникновение организаций, практикующих
отказ от благ цивилизации и «возвращающихся к природе», или склонных
23
к не только эпатирующим действиям, но и к прямому отрицанию норм и
приличий.
Таким же, по своему характеру, является в научной деятельности
концептуальный плюрализм и методологический анархизм. Лозунг «все
сойдет» приводит не к выработке продуктивных гипотез и объясняющих
теоретических конструкций, а, скорее, к высказыванию как можно
большего числе оригинальных идей. При этом, чем идея парадоксальней, и
чем она эпатажней, тем лучше. Что, в свою очередь, создает
«информационный шум» в пространстве научной коммуникации. Сегодня
количество публикаций по результатам научных исследований, даже в
специализированных научных журналах и монографиях, не дает
возможности отследить степень разработанности той или иной проблемы
даже в узкой сфере. Если же учесть междисциплинарный характер
исследований, обусловленный предметно ориентированной, а не
дисциплинарной структурой научной деятельности, то следует признать,
что формулировка критериев научности знания, носящих идеальный
характер, крайне проблематична.
В научной деятельности все большее место занимает идея
эффективности, которая отличает научное знание от любого другого. То
есть, научное знание формулируется в форме наиболее удобно
передаваемой и используемой. Более того, решения, принятые на
основании именно так сформулированного и полученного знания, требуют
меньшей затраты ресурсов на обеспечение рисков, поскольку скорее всего
более достоверны.
По тому же сценарию развиваются и социокультурные отношения в
рамках глобального мира. Поиск оптимального соотношения целей и
средств их достижения становится определяющей силой, вне зависимости
от любых других соображений. Культурное и этническое своеобразие,
этические и правовые нормы, каждый индивид рассматриваются только
как факторы при оценке эффективности принимаемых решений. Таким
образом, мы сталкиваемся с предельно рационализированной схемой
взаимодействия между субъектами, в рамках которых нивелируется
различие между тем, о субъектах каких именно (экономических,
политических, правовых и пр.) отношений идет речь. Человек как предмет
исследования
перестал
занимать
какое-либо
привилегированное
положение, но при этом именно он, как единственный носитель
рационального, как тот, кто «приводит информационные потоки в
движение», стал особенно интересен. Антропология все больше исследует
сложные конструкты, а не то, что за ними скрываются, обращаясь в
большей степени не к самим конструкциям, а к исследованию способов
24
конструирования, к выявлению из них наиболее эффективных. Все,
начиная от человеческих потребностей, желаний, ценностей, вплоть до
способов мышления, искусственно конструируется. При этом, человек
подвергается разнородным воздействиям, поскольку нет никакой единой
воли или центра, планирующего предполагаемую конструкцию. То есть,
мы обнаруживаем отсутствие единства мировоззрения, что, в свою
очередь, существенно изменяет не только отношение общества к науке, но
сам характер научного познания. В силу отсутствия единого основания
понятие научной рациональности не столько принимает исторически
изменчивый характер, сколько превращается из системы в, своего рода,
фрагментированный список норм и правил. Вероятным следствие такого
положения дел может стать утрата наукой своих отличий от прочих
познавательных практик. Видимо, в этом случае, прикладная наука, так же
как и техническое знание не претерпят каких-либо существенных
изменений. Фундаментальная же наука, если и будет продолжать
развиваться, то в каком-то ином качестве и новой форме.
Поскольку
транскультурация
как
современная
эпистема
предполагает отказ от апелляции не только к расовому, национальному
признаку оппонента, но и к его принадлежности научному сообществу,
культурному слою, языковым или хабитуальным особенностям. Сам факт
включения индивида в дискуссию предполагает его потенциальную
способность участвовать в ней. В этом случае, отказ от аргумента ad
hominem ведет к утрате рациональности научной дискуссии.
Существенным качеством рациональной дискуссии, отличающим ее
от других форм развития научного знания, является допустимость
использования в ней аргумента ad hominem. В теории аргументации
аргумент ad hominem рассматривается как запрещенный прием, поскольку
основан не на объективных рассуждениях, а отсылает к личности
конкретного человека, выдвигающего его. Тем не менее, в условиях
современного типа рациональности может оказаться вполне приемлемой
альтернативная точка зрения, выдвигаемая Г.Джонстоном13 поддержанная
А. Фишером, А. Ивиным, А. Алексеевым и др. Первый из указанных
авторов полагает, что аргументация ad hominem неизбежна в философии.
Аd hominem трактуется им как вменение оппоненту принятия
теоретического положения в силу соответствия последнего принципам
13
Johnstone, H.W. Validity and Rhetoric in Philosophical Argument: An Outlook in
Transition. - University Park, 1978 – p.54; Fisher, A. The Logic of Real Arguments.
Cambridge, 1988; Ивин, А. А. Аргументация теоретическая // Философия:
энциклопедический словарь/Под ред. А.А. Ивина. - М.: Гардарики, 2004; Алексеев, А. П.
Философский текст. Идеи, аргументация, образы. - М.: Прогресс-Традиция, 2006.
25
рассуждения
оппонента, собственному поведению или ситуации.
Аргумент ad hominem может быть рассмотрен как допустимый в
дискуссии, в силу того, что ее результат не претендует на установление
абсолютного и общего заключения. Сама ее форма указывает, что
убедительность аргументации определенно зависит от аудитории, от
взглядов и принципов тех человека, кому она адресована. Следует указать,
что речь идет не столько о том, что можно назвать «манерой изложения»
или стилем, которые избираются исходя из особенностей человеческого
восприятия вообще и взглядов конкретного человека в частности. Так же,
аргумент ad hominem не может быть сведен к простому требованию
последовательности в принятии тех или иных последовательно выводимых
положений, что опирается на идею соблюдения формально-логических
правил.
В научной дискуссии одним из критериев ее рациональности
является допустимость в ней аргумента ad hominem.
Трактовка Джонстона аргумента ad hominem дает основание
рассматривать его не как обращение к качествам утверждающего стали
использовать термин ad personam, а своего рода отказ от признания
концептуальных рамок и способов изучения, за которые не следует
выходить.
Алексеев А.П., рассматривая допустимость аргумента ad hominem,
говорит о решающем значении имплицитного дополнения к
аргументационной конструкции. «Иррелевантными имеет смысл считать
те аргументационные конструкции, которые имеют явно ложное
имплицитное дополнение. Если имплицитное дополнение истинно или
правдоподобно, то аргументационную конструкцию не следует считать
иррелевантной»14.
Тем не менее, установление правдоподобности имплицитного
дополнения
к
аргументационной
конструкции
выступает
как
проблематичное. В этой связи, по крайней мере, примительно к научной
дискуссии, можно говорить о том, что увеличение степени убедительности
аргументации через аргумент ad hominem реализуется в селекции
участников, на чьи возражения отвечает пропонент. То есть, как
утверждает
Е. Семеновски15, дискуссия в отличие от первичного
(оригинального) исследования предполагает, что ученый выбирает те
рассуждения, на которые он будет возражать, оставляя без внимания те,
которые он рассматривает как не имеющие смысла. При этом,
14
Алексеев, А.П. Философский текст. Идеи, аргументация, образы / А.П. Алексеев. - М.:
Прогресс-Традиция, 2006. – С.198.
15
Semenovsky, Y. The uses of argument. – Uppsala: UPPress , 2003. – P. 11.
26
выбирающий участник дискуссии вполне сохраняет за тем или иным
набором посылок и тезисов осмысленность, но не включает их в контекст
данной дискуссии, не рассматривая их как подтверждающий или
опровергающий аргумент. Сам выбор не является ни стихийным, ни
иррациональным. Семеновски предлагает, опираясь на идеи Р. Мертона и
Э. Барбер, обоснование рациональности выбора через заинтересованность
ученого в эффективности дискуссии. Но, учитывая критику Д. Коулом
идеи положительного рационализма и универсализма16, требуется
дополнительное пояснение того, как возможна рациональная выборка
правдоподобного имплицитного дополнения к аргументационной
конструкции, которую участники дискуссии будут оценивать как
достаточную для сохранения эффективности дискуссии.
Возможно, такое пояснение возможно на основания теории значений
Даммета,
которая
предполагает, что каждый включенный в
коммуникативную ситуацию должен быть в состоянии реконструировать
знание говорящего, который понимает высказывания. Это возможно в силу
того, что имплицитное дополнение к аргументационной конструкции
манифестирует себя. То есть, участник дискуссии принимает в качестве
достойного аргумента только такое сложное выражение, которое он может
понять, даже не зная при этом его референта, зная референцию
конституентов данного выражения, и то, как они определяют референцию
общего выражения. Это и становится критерием отбора.
Такое положение приемлемо, если научная дискуссия существует для
каждого из ее участников как единый текст. При этом, структура текста,
включенность в него одних аргументационных конструкций и отсев
других, хотя и обладающих, казалось бы, той же предметной
определенностью, формируется конструированием значения, понятого как
«свойство текста, но не самого по себе, а включенного в знаковую
деятельность и коммуникацию и в отношения с внешним окружением.
Тогда текст является в такой же степени условием понимания, как и
процесс понимания - условием существования текста как такового»17.
Такой подход позволяет дать рациональное обоснование выделяемых
А. Нэссом шести принципов-запретов научной дискуссии как условия
сохранения ее рациональности18.
16
Сole, J. R. The paradox of individual particularism and institutional universalism // Social
Science Information. - London: SAGE, Newbury Park, 1989. - Vol. 28. - No. 1. - P. 51-76
17
Касавин И. Т. Текст. Дискурс. Контекст. Введение в социальную эпистемологию языка /
И.Т. Касавин. – М.: Канон+, 2008. – С.147.
18
Naess, A. Communication and argument: elements of applied semantics / Transl. by A.
Hannay. – Oslo: Scandinavian University Books, 1966. – P. 121 – 134.
27
Придерживаться темы, даже если участник дискуссии осознает, что
это вредит его собственным интересам. Избегать намеренного искажения
чужих взглядов при их передаче, то есть, как отмечает Л.Ю. Иванов по
этому поводу: «Цитирование не должно превращаться в ревизию» 19.
Избегать намеренной неоднозначности. Четвертый принцип не
ссылаться на предполагаемые взгляды оппонента, не выяснив, согласен ли
с таким пониманием взглядов сам их носитель. Избегать намеренных
искажений наблюдаемых фактов и явлений. Избегать такого
использования контекста, который служит лишь для усиления позиций
говорящего, и его влияние не может быть объяснено когнитивным
содержанием выдвигаемого тезиса. Таким образом,
условием
рациональности дискуссии как средства развития научного знания
является использование аргумента ad hominem для как селективного
принципа, позволяющего оценить убедительности аргументационных
конструкций через динамическую взаимозависимость кодексов языковых,
контенсивных, процедурных, логических и риторических правил.
Транскультурация, даже будучи основанной на культурном
полилоге, который не ставит в качестве своей цели полное синтетическое
слияние, предполагает признание равной убедительности любого
аргумента, если он имеет собственное значение хотя бы в одном из
мыслимых контекстов, что ведет к появлению разрывов и деконструкции
указанных кодексов.
Таким же, по своему характеру, является в научной деятельности
концептуальный плюрализм и методологический анархизм. Лозунг «все
сойдет» приводит не к выработке продуктивных гипотез и объясняющих
теоретических конструкций, а, скорее, к высказыванию как можно
большего числе оригинальных идей. При этом, чем идея парадоксальней, и
чем она эпатажней, тем лучше. Что, в свою очередь, создает
«информационный шум» в пространстве научной коммуникации. Сегодня
количество публикаций по результатам научных исследований, даже в
специализированных научных журналах и монографиях, не дает
возможности отследить степень разработанности той или иной проблемы
даже в узкой сфере. Если же учесть междисциплинарный характер
исследований, обусловленный предметно ориентированной, а не
дисциплинарной структурой научной деятельности, то следует признать,
что формулировка критериев научности знания, носящих идеальный
характер, крайне проблематична.
19
Иванов, Л.Ю. Текст научной дискуссии: дейксис и оценка. – М.: НИП «2Р», 2003. –
С.29.
28
В научной деятельности все большее место занимает идея
эффективности, которая отличает научное знание от любого другого. То
есть, научное знание формулируется в форме наиболее удобно
передаваемой и используемой. Более того, решения, принятые на
основании именно так сформулированного и полученного знания, требуют
меньшей затраты ресурсов на обеспечение рисков, поскольку скорее всего
более достоверны.
По тому же сценарию развиваются и социокультурные отношения в
рамках глобального мира. Поиск оптимального соотношения целей и
средств для их достижения становится определяющей силой, вне
зависимости от любых других соображений. Культурное и этническое
своеобразие, этические и правовые нормы, каждый индивид
рассматриваются только как факторы при оценке эффективности
принимаемых решений. Таким образом, мы сталкиваемся с предельно
рационализированной схемой взаимодействия между субъектами, в рамках
которых нивелируется различие между тем, о субъектах каких именно
(экономических, политических, правовых и пр.) отношений идет речь.
Человек как предмет исследования перестал занимать какое-либо
привилегированное положение, но при этом именно он, как единственный
носитель рационального, как тот, кто «приводит информационные потоки
в движение», стал особенно интересен. Антропология все больше
исследует сложные конструкты, а не то, что за ними скрываются,
обращаясь в большей степени не к самим конструкциям, а к исследованию
способов конструирования, к выявлению из них наиболее эффективных.
Все, начиная от человеческих потребностей, желаний, ценностей, вплоть
до способов мышления, искусственно конструируется. При этом, человек
подвергается разнородным воздействиям, поскольку нет никакой единой
воли или центра, планирующего предполагаемую конструкцию. Таким
образом, мы обнаруживаем отсутствие единства мировоззрения, что, в
свою очередь, существенно изменяет не только отношение к науке в
обществе, но сам характер научного познания. В силу отсутствия единого
основания понятие научной рациональности не столько принимает
исторически изменчивый характер, сколько превращается из системы в,
своего рода, фрагментированный список норм и правил. Вероятным
следствие такого положения дел может стать утрата наукой своих отличий
от прочих познавательных практик. Видимо, в этом случае, прикладная
наука, так же как и техническое знание не претерпят каких-либо
существенных изменений. Фундаментальная же наука, если и будет
продолжать развиваться, то в каком-то ином качестве и новой форме.
29
История развития теоретических представлений о
научной дискуссии.
Дискуссия, прежде всего и главным образом, это живая речь, она
несет на себе особенности устной речи и важнейшую роль в этом процессе
играет теория аргументации.
Весьма отдаленным историческим прообразом дискуссии является
вопросно-ответный характер беседы (отчасти, примером тут может
служить майевтика Сократа) осуществляемой в агональной форме, т.е. как
вид словесного состязания или как элемент определенной судебной
системы- если мы говорим о Древней Греции. В письменной форме
получил развитие – диалог. Уже древние пытались выделить и определить
основные
этапы
и
фундаментальные
элементы
структуры
аргументативного действа, из которых слагается дискуссия. Цель этого
исследования - найти наиболее оптимальный способ защиты и нападения
на аргументы противника.
Будучи теоретической системой аргументации теория аргументации
вырабатывает теоретические понятия и идеальные конструкты призванные
понять исчерпывающим образом процесс дискуссии: «идеальный
аргументатор», «идеальные рецепиент и респондент» или «поле
аргументации». что ведет к разработке модели «идеальной дискуссии».
Однако, не смотря на достигнутые в понимании процесса аргументации,
уже в античности и Средние века результаты имеется рад принципиальных
сложностей заключающихся в том, что идеальная модель «слишком»
далека от действительности из-за ярко выраженного «человеческого
фактора».
Исторические формы научной дискуссии
Значимость анализа научной дискуссии Френкель видит в том, что
научные дискуссии включают в себя вопросы «логики развития науки,
30
психологии научного творчества, влияние « человеческих характеров».
Опять же дискуссии в среде ученых велись по принципиальным вопросам
философского характера: таких как существуют ли атом на самом деле или
это не более чем теоретический конструкт. Актуальность этих дискуссий,
имевших место в середине XIX века, между В. Оствальдом, который не
признавал существование атомов, и Л. Больцманом, настаивавшем на их
существовании, указывает на их существенное методологическое значение
в прояснении механизма развития научного знания в его связи с
философскими концепциями. Так как на тот момент еще не было получено
прямого доказательство существования атомов, то по сути, эти дискуссий
велись по поводу продуктивности или не продуктивности развития
определенной гипотезы. В. Оствальд считал, что термодинамика может
развиваться и без внедрения в атомистической гипотезы, поскольку то
соответствовало его позитивистским убеждениям, но в результате он и его
сторонники проиграли.
Одной из плодотворных форм изучения истории науки является
характер научных дискуссий, которые велись по различным вопросам
научной деятельности: фактологическим, теоретическим и собственно
философским.
Самим условием, инспирировавшим обращение к анализу дискуссии
и установлению ее роли в научном познании, выступают сегодняшние
представления о науке. В частности представление о ней как о «открытой,
динамичной,
насыщенной
противоречиями
и
социально
детерминированной системе» такое понимание науки включает в себя
тезис о том, что в процессе дискуссии не возможно отделить «элемент
«чисто научной» дискуссии от мировоззренческих и социальных
аспектов». 20 А если и возможно, то только нормативным образом исходя из
целей исследования.
«Дискуссия острее, чем какой либо иной феномен научного
познания, подчеркивает невозможность получить адекватную картину
развития науки без учета его связи с идеологическими и культурными
факторами».21
Особенно остро проблема дискуссий возникает в моменты
фундаментальных нововведений характеризующих научные революции в
это же время меняются также и формы научных дискуссий.
На материале истории науки возможно проследить основные этапы
эволюции научных дискуссий.
«Проблема периодизации научных
20
Старостин Б. А.Роль дискуссии в естественнонаучном познании. Эволюция форм
дискуссии в истории естествознания//Вопросы философии. - 1978. - №8. - С. 81.
21
Там же. - С. 81.
31
дискуссий в истории естествознания представляют собой частный случай
периодизации истории науки как социально детерминированной
системы».22
К слову сказать, те вопросы научных дискуссий которые
перешагивают через периодику имеющуюся истории науки и ведутся на
всем протяжении ее существования. Речь идет о тех вопросах которые
стоят на границе науки и философии. («о самозарождении, эволюции, об
атомном строении вещества»23). Эти дискуссии углубляют имеющиеся
понятия, что тесно зависит от уровня и специфики философских проблем,
тесно связанных с научной деятельностью. Например, волновая или
корпускулярная ли природа света.
Более частные научные дискуссии по внутренним дисциплинарным
вопросам менее продолжительны. Чем дискуссия более конкретна, тем
она хронологически более локализована.
Дискуссии можно классифицировать не только по периодам, но и по
типовым случаям, представленным в истории естествознания.
1.
по дисциплинам
2.
по публичности или «заочности».
3.
по многодисциплинарности, когда вопрос затрагивает
основания множества дисциплин (физики, астрономии, географию)
4.
по результативности – случай многовековых дискуссий.
Изначально важная роль дискуссий в процессе получения
естественнонаучного знания не была так заметна. Причин – слитость
естественнонаучного знания с философскими вопросами. Между тем
ретроспективно, в процессе исторических исследований, искусственно
можно выделить вопросы которые с позиции сегодняшнего развития науки
можно охарактеризовать как естественнонаучные. Такие , например,
проблемы, как атомистика или строение Вселенной, можно как раз отнести
к данному типу. Сюда же можно включить споры между последователями
Демокрита и Эпикура об отклонениях атомов, или обмен мнениями среди
перипатетиками.
На этой стадии можно охарактеризовать и «вненаучные» не
легитимные формы дискуссии – осуждение Сократа, попытки,
приписываемые Платону, сжечь рукописи Демокрита 24.
В средние века центр выработки правил дискуссий перемещается в
университеты, где разработка правил дискуссий тесно связана с
утверждением догматов церкви. Спорили между собой и течения в
22
Там же. - С. 81.
Там же. - С. 81.
24
Там же. - С. 82.
2323
32
различными взглядами аверроисты, номинализма. С этих форм диспут стал
формой инаугурации, т.е. неотъемлемым моментом при защите
диссертации.
Позже к началу эпохи Возрождения – центр дискуссий перемещается
в кружки и неакадемические школы, где обсуждаются религиозные и
философские вопросы. В это же время руководством к проведению
дискуссий становится разум и опыт, а не авторитет и откровение.
Старостин видит в этом «…переломный момент, отражающий
возникновение научного сообщества с набором его параметров, включая
масштабные, коммуникационные и интегративные…характеристики
научных дискуссий этой и последующей эпох достаточно четко
укладываются в рамки коммуникационного уровня структуры самой
науки»25.
В Новое время дискуссии переходят из университетских стен в
создаваемые Академии, занимающиеся научными вопросами. Появляется
направленность дискуссий «не только на теоретические, но и на
прикладные,
промышленные
проблемы»26.
За
университетскими
дискуссиями признается по большей части учебная функция, за
академическими «собственно научные, причем только последние
сохранили за собой престиж «академичности» и функцию «локомотивов
научного знания»»27.
Престиж научных дискуссий возрос в это время еще и потому, что
«многие отрасли научного знания возникли в ходе или под прямым
влиянием научных дискуссий» 28.
«…Дискуссия … в наиболее плодотворном случае к серии
экспериментов или исследовательских программ, которые в своей
совокупности являются уже не дискуссией, но скорее экстенсивным и
интенсивным развертыванием ее положительного содержания»29.
К периоду XVI - XVIII веков относится также «установление
принципиальных норм научной дискуссии, включающих отказ от ссылок
на авторитет и требование приведения только тех доводов, которые можно
проверить…стало общепризнанным, что конкретные доводы, приводимые
в ходе дискуссии, стимулируют ее углубление и в конечном счете
способствуют упрочению истины» 30.
25
Там же. - С. 83.
Там же. - С. 84.
27
Там же. - С. 84.
28
Там же. 84.
29
Тма же. - С. 85.
30
Там же. - С. 84-85.
26
33
Когда дискуссия рассматривается не как форма борьбы школ за свои
убеждения ведущая к прекращению существования одной из них, а как
форма взаимоотношений школ, тогда это обогащает содержание науки в
общем31. Стоит также заметить, что понятие и специфика дискуссии тесно
связана со спецификой школы, что характерно для всего классического
периода с античности и до середины XIX века. Отмечается также
внутренняя связь между этими понятиями «дискуссии» и «школы» как
категориями науковедческих дисциплин 32.
На фоне этого не стоит забывать о широких философских
дискуссиях, которые обострялись и выходили вперед в связи с
революциями в науке или предваряли возникновение какой-либо
дисциплины.
Дискуссия и текст в истории науки
Прежде всего, следует отметить, что наиболее распространенным в
современной науке является письменная форма коммуникация. Этот тип
коммуникации имеет глубокие корни и восходит к античности. История
знает множество примеров дискуссионной по своему характеру переписки,
например: Птолемей писал Сиру, или Архимед писал - Досифею, в
Средние века – Петр Перегрин направлял свои корреспонденции Сигеру
Фонкокуртскому. Они излагали свои взгляды в качестве, так называемого
«письма другу» это был именно стиль научного письма, т.к. в реальности
этот друг вообще мог не существовать. Так форма письма респонденту (то,
что названо «письма другу» отошли в область частной переписки, хотя это
не значит, что это умаляет научное значение писем, Декарта, Лейбница,
Мора, Канта, Гюйгенса, Эйнштейна и пр.) почти прекратила свое
существование с появлением книгопечатания позволившего тиражировать
текст, не связывая его с конкретным адресатом. Но даже хотя «письма
другу» сократились, в XVII-XVII веке доминировала книга, отражавшая в
целостности достигнутые результаты, форма статьи, часто провоцировала
недоразумения. Поэтому такие уже признанные авторы, как Ньютон,
избегали публиковать статьи до выхода книги. В последствии же ситуация
резко изменилась: статьи стали ведущим информационным типом, а книги
– вторым 33. В середине ХХ века реферирование статей вытеснило, сам
31
Там же. - С. 85.
Там же. - С. 85.
33
К XIX столетию статья выкристаллизовалась как информационная единица и стала
атомом научно-профессиональной коммуникации; к концу этого столетия ее быстрая
эволюция проявляется в разработке научного аппарата сносок и ссылок, которым редко
пользовались раньше. (Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной коммуникации –
32
34
характер статей, как статьи вытеснили в свое время книги, а книги –
вытеснили форму письма, как формы научных сообщений 34, причем во
всех этих изменениях форм коммуникации ведущую роль играло
естествознание35.
Интересным становится также и тот факт, что материалом, для
статей служат на 80% неформальные встречи ученых, а не плод
кабинетной или только лишь лабораторной работы. Поэтому известный
социолог науки Дж. де Прайс отмечает, что «80% ценности и
функционального
назначения
статьи
лежат
вне
области
коммуникации…научную статью пишут не потому, что кто-то нуждается в
ее чтении…парадокс интеллектуальной собственности состоит в том, что
она лучше всего обеспечивается самой открытой публикацией.
Потребность публиковать ради создания архива познанных вещей с
наклеенными на них ярлыками, на которых указаны авторы открытий,
лежит в основе всей мотивации ученого»36.
Заслуживающим внимание оказывается тот факт, что сегодня, в
ситуации когда «Под воздействием своих коллег ученый обязан либо
публиковать, либо гибнуть», резко изменяется характер публикаций и
отношение к ним в кругу самого научного сообщества. «В традиционной
системе коммуникации об исследованиях этого типа писали только
вынужденно, только когда необходимо было получить патент» 37.
«Публикация становится скорее обязательным завершением трат времени
и денег, чем особой привилегией…результатом этого изменения
мотивации ученых является изменение социального механизма
коммуникации. В новых условиях ученые готовы использовать любые
прошлое, настоящее и будущее//Коммуникация в современной науке. - М.: Прогресс,
1976. - С. 95).
34
«Во времена Галилея люди с раздражением относились к тому факту, что им
приходится читать не только классиков, но и работы еще живущих людей. Во времена
Ньютона подобное же неудовольствие вызывало то обстоятельство, что ученым не дают
возможности подождать выхода в свет книг, а вынуждают их иметь дело с частичными
научными результатами, публикуемыми в статьях…» (Прайс, Д. Дж. Тенденции в
развитии научной коммуникации – прошлое, настоящее и будущее//Коммуникация в
современной науке. - М.: Прогресс, 1976. - С. 99).
35
«…именно естественнонаучные дисциплины сегодня как и всегда, демонстрируя
ускоренный рост и массированное накопление информации, вызывают к жизни новые
коммуникационные системы». (Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной
коммуникации – прошлое, настоящее и будущее//Коммуникация в современной науке. М.: Прогресс, 1976. - С. 96.)
36
Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной коммуникации – прошлое, настоящее и
будущее//Коммуникация в современной науке. - М.: Прогресс, 1976. - С. 96-97.
37
Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной коммуникации – прошлое, настоящее и
будущее//Коммуникация в современной науке. - М.: Прогресс, 1976. - С. 102.
35
схемы, обеспечивающие коммуникацию, даже если они наносят ущерб
ценности научного архива или эффективности коммуникации в
науке…отчеты могут превратиться в литературу, вообще не
предназначенную для чтения»38.
Проблема, очерченная выше, становится год от года все более
актуальной ибо «…в одной только химии приходится избавляться от 90%
готовых данных». Поэтому следует изменить наше отношение ко всему
этому балласту литературы, признавшись в неутешительном для многих
обстоятельстве, что «…мы можем свести значение огромного множества
исследовательских отчетов до уровня финансовых документов, а главное –
выработать в себе привычку рассматривать случайные документы
исследовательского фронта как преходящие ценности, которые следует
выбрасывать подобно ежедневным газетам и сохранять их в нескольких
крупных библиотеках для использования их только историками науки» 39.
Таким образом, можно сказать, что в истории типы письменной и
устной дискуссии как формы научной коммуникации и развития научного
знания претерпели изменения, в зависимости от изменения внутренней
структуры знания и интеллектуального характера эпохи. Такая
включенность научной дискуссии с одной стороны в общий культурный
контекст, а с другой – подчиненность нормированности, свойственной
науке конкретной эпохи, делает научную дискуссию удачной моделью для
рассмотрения истории науки в ее живом развитии.
Отечественные традиции научной дискуссии
В России процесс формирования научного сообщества шел под
устойчивым влиянием западноевропейских традиций. Более того, костяк
ученого сообщества составляли выходцы из европейских стран или
русские, получившие образование за рубежом или по европейскому
образцу в России.
Для понимания специфики отечественных традиций научной
дискуссии важно помнить, что западные образцы риторики и логики
транслировались в основном через религиозные учебные учреждения.
38
Иными словами, во всю идет «расслоение функций создания и использования
научной литературы». Я перефразирую этого же автора (Д. Дж. де Пирса) таким
образом» - современные авторы опираются только на необходимость публиковать, без
необходимости читать. (См. Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной
коммуникации – прошлое, настоящее и будущее//Коммуникация в современной науке. М.: Прогресс, 1976. - С. 108, С. 107, С. 100).
39
Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной коммуникации – прошлое, настоящее и
будущее//Коммуникация в современной науке. - М.: Прогресс, 1976. - С. 106.
36
Светские формы научной дискуссии формировались в рамках салонных
бесед и публицистики. Для европейской традиции так же было характерно
использование указанных каналов реализации научной дискуссии, но там
на момент их использования научное знание было менее специализировано
и развито. В силу этого, в России сложился целый пласт научной
публицистики, форма подачи материала в которой была скорее
популяризаторской, но обращенной, прежде всего, к профессионалам и
специалистам. Это обстоятельство привело к тому, что ученый,
адресующий свою статью или книгу специалистам, вынужден был наравне
с этим заинтересовать и широкую публику. Если работа не содержала
никаких интересных для широкого круга общественности положений или
просто была непонятна, результаты исследований ученого могли быть
просто проигнорированы или даже осуждены. Негативное отношение тех,
кто не был включен в научное сообщество, но стремился следить за
успехами наук, могло дискредитировать даже вполне успешную научную
теорию. Публичность научной дискуссии вынуждала искать новые формы
аргументации, способной убедить человека, не вполне владеющего
предметом и далекого от исследовательской работы. Постепенно, особенно
в рамках обсуждения философских и методологических проблем
общественных наук, но наряду с этим и теоретических вопросов биологии,
физики, химии, складывается традиция «аффективного» убеждения, часто
с переходом на личности. Этическая нагруженность понятия «истина» вело
к подмене интеллектуальной честности при поиске форм выражения
научной идеи личной заинтересованностью в результатах дискуссии.
С точки зрения формально-логических характеристик процедуры
ведения научной дискуссии отечественная традиция практически
полностью развивается в русле западноевропейских образцов. Хотя,
конечно, российские мыслители внесли существенный вклад в изучение
искусства спора, как в рамках логики, так и риторики.
Русский логик В.Н. Карпов исходил в своих исследованиях из
представлений о душе. Логика, по его мнению, приучает владеть формами
мышления при использовании и развитии мысли, и именно формы
мышления становятся предметом логики. То есть, в основании логики
лежат факты самого мышления, задачей ее становится показать, как одна
мысль рождается из другой, вскрывая противоречивость мышления. Из
рассуждений Карпова следует, что только систематическое мышление
способно приблизить нас к познанию истины, которая представляет собой
органическое целое, не сводимое к сумме частей, то есть идею в ее
полноте. Достижение такого знания возможно посредством применения в
доказательстве синтетического и аналитического методов одновременно.
37
При том. такое доказательство оказывается внутренне противоречивым.
Выход из такого противоречия выходит, по мнению Карпова, за пределы
логики как учения о формах мышления, поскольку требует
содержательных интерпретаций.
В научной дискуссии, по его мнению, гораздо важнее применять
приемы риторики, а не логики. Последняя направляет мышление, а не
сообщение. Таким образом, алгоритм познания выглядит согласно Карпову
следующим образом. Индивидуальное мышление строит систему идей,
которая реализуется как доказательство каждого из элементов. затем эта
целостность может быть выражена как последовательно доказательство
любой из приведенных идей, которые имеет смысл лишь в своей
целостности. Тогда, для того, чтобы воспринять идею, выраженную таким
образом, требуется собственное усилие мысли, чтобы прийти к такому же
целому, построить собственную систему идей, обосновывающих идеи
собеседника.
Таким образом, принципы применения и реализации научной
дискуссии как средства развития научного знания во многом определялись
через переосмысление западноевропейских традиций в связи с
особенностями отечественного стиля философствования.
История русской мысли может быть рассмотрена как смена периодов
открытости, когда новейшие достижения западной философской и научной
мысли активно перенимались в России, и периодов изоляции, когда
перенятое осмысливалось, развивалось, но, при этом, будучи вырванным
из контекста европейской культуры. Это не могло не отразиться и на
складывающейся в России традиции научной дискуссии. Наиболее ярко
это, на мой взгляд, проявилось в расстановке приоритетов при трактовке
проблем соотношения авторства и анонимности, ответственности и
аргументации в рамках научной дискуссии.
Структура дискуссии сохраняется, но сама цель научной дискуссии
переосмысляется. Говоря о том, что целью дискуссии является достижение
согласия в той или иной форме, европейские авторы отсылают нас к
аристотелевской традиции, основа которой изложена в его Топике.
Дискуссия здесь трактуется как взаимодействие оппонента и пропонента
по опровержению первым и доказательству вторым тезиса, который
является ответом на общий для обоих участников вопрос. При этом,
согласие может возникнуть, когда либо оппонент доказывает, что из тех
предложений,
которые
принимает
пропонент,
предложение,
противоречащее его тезису, получается с помощью силлогизма или же
наведения, либо когда оппонент сделать этого не может. В российской же
традиции согласие достижимо в двух случаях, либо когда все участники
38
дискуссии принимают тезис, либо когда все они начинают видеть в нем
изъяны и стремиться их устранить через уточнение формулировок. Именно
на такой формулировке достижимого в ходе дискуссии согласия
настаивает, к примеру, Аничков Д.С. или Галич А.И. Последний
утверждал, что даже если разум его убежден, он не готов согласиться с тем
или иным суждением пока он не переживет удовольствия. Дискуссия
рассматривается им как наиболее продуктивный путь познания, поскольку
в нее вовлечен весь человек: его разум, воля и чувство. Ему вторили и
некоторые славянофилы, подчеркивая особенность познавательного
отношения к миру, характерного для русского менталитета. Киреевский
отмечает, что согласие достигается через «одухотворение идеей».
Понимание согласия как результата не только рассудочной деятельности,
но и как нравственной необходимости было свойственно и многим
сторонникам идеи всеединства. Такое понимание цели научной дискуссии
определяет отношение участников к обсуждаемому вопросу. Каждый из
них лично заинтересован в том, чтобы убедить или быть убежденным в
истинности ответа, который дал он сам, его оппонент или они сообща.
Более того, дискуссия обретает два измерения: рассудочное и
нравственное.
Утверждение Чаадаева о чуждости русскому духу европейского
силлогизма
указывает на одну из характерных черт российского
менталитета, выраженного в специфики отечественного философствования
и развития научных идей в России.
Ставший уже традиционным перечень особенностей русской
философии во многом проливает свет на основания развившихся в России
форм выражения научной дискуссии. Онтологизм, морализм и
антропологизм отечественной мысли существенным образом определили
стремление к целостности восприятия и выражения, к поиску новой логики
идей, а не суждений. Чаадаев писал: «Что такое логический анализ, как не
насилие разума над самим собой?». Задача познания вообще
формулируется традиционно как выявление смысла, при том, такого
смысла, который может быть сообщен, передан или разделен. В этом
случае, дискуссия мыслится не столько как обмен мнениями, сколько
приобщение к смыслу, всеобщему и объективному. Основание для такой
трактовки характера научной дискуссии мы находим у того же Чаадаева:
«Каждый факт должен выражаться идеей; чрез события должна нитью
проходить мысль или принцип, стремясь осуществиться». Чаадаев
постоянно подчеркивает, что идеи эти не являются плодом свободных
размышлений, не принадлежат ни одному из индивидов, более того, их
количество ограничено. «Сколько ни есть на свете идей, все они
39
последствия некоторого числа передаваемых традиционно понятий,
которые так же мало составляют достояние отдельного разумного
существа, как природные силы – принадлежность особи физической».
Задачей человека, занятого познанием, должен быть поиск и прояснение
именно таких идей в их чистоте. Основной проблемой не только
философии, но и частных наукой, считался вопрос о том, как этот смысл
выразить. Поскольку, по определению Е. Трубецкого, смысл - это
безусловное значение чего-либо, общее для всех людей значение, не
зависящее от субъективных мнений, то задачей каждого является отказ от
субъективного, от своего. Основным направлением в развитии дискуссии
как познавательного механизма, значение которого не отрицается
большинством русских философов, было исследование способов очищения
идеи от всего субъективного, привнесенного в нее личностью. Смысл, как
сверх-психологическое
содержание
сознания,
обнаруживается
в
пространстве, свободном от индивидуальных впечатлений и чувств.
Доступ к нему открывается, по мнению целого ряда философов, включая
Бердяева, Франка, Булгакова и многих других, в сфере социального,
которая с одой стороны выступает внешней по отношению к конкретному
индивиду, а с другой – родственна ему, в отличие от мира естественных
явлений. Смысл поднимает исследователя не только над психологией, но и
над временем. Мы потому можем изучать реальный процесс, в котором нет
ничего неизменного, что схватываем смысл этого процесса, смысл
неизменный, сверхвременный.
Не менее важной характеристикой смысла является его
синтетичность, то есть, смысл позволяет осваивать мир в его целостности,
связывая все явления мира воедино. Постижение истины есть постижение
смысла через правильный синтез, если же синтез будет осуществлен не
верно, то знание наше будет ложным. Но осуществление правильного
синтеза – проблема не теоретического, а практического характера. Будучи
истинным знанием, всеобщим, вечным и синтетическим, смысл обладает
статусом положительной общезначимой ценности. Категория смысла
оказывается не связанной с оценкой явлений, но позволяет «оценить» того,
кто этот смысл получил, кто его выражает. В этом случае, смысл – не
только результат познавательной активности, но и всех способностей
человеческой души. Выражая постигнутое, открывается вся человеческая
личность. Достоверность выраженного опирается не столько на
рациональные доводы, сколько на целостность личности выражающего. Е.
Трубецкой связывает смысл как ценность с целями человеческой
деятельности, указывая на взаимосвязь смысла высказывания для других с
целями высказывания для себя. При том, цель эта содержательно носит
40
общезначимый характер. Поскольку целеполагание - это специфически
человеческое качество, так как среди природных существ лишь человек
способен задаваться вопросом о смысле-ценности бытия и ставить перед
собой осмысленные цели, то дискуссия приобретает принципиально новый
характер. Выражение и восприятие той или иной идеи в ходе обсуждение
является средством осмысления человечеством самого себя. Каждый
участник дискуссии говорит не от своего имени, а от имени человечества
вообще. Такая своеобразная анонимность участия ведет к осознанию
индивидом самого себя в качестве служителя идеи. Фигура оппонента в
зависимости от формы соглашения, к которому идут участники, выступает
в новом свете. Либо оппонент – это служитель той же идее, но неверно
осуществляющий синтез, что свидетельствует о несовершенстве его
личности, либо это враг человечества, сознательно уводящий всех от
истины. И в том, и в другом случае дискуссия реализуется не как
доказательство или убеждение, а как воспитание. Последнее отличается от
дрессировки тем, что человеку предлагаются не готовые образцы, а набор
ценностей, которые должны быть освоены. Оппоненту сообщается не то,
что собственно составляет содержание обсуждаемого вопроса, а то, что
находится за пределами дискуссии и не поддается прямому нормированию
с формальной точки зрения.
Условием возможности дискуссии в отечественной традиции
выступает не добровольно подчинение согласованным правилам и нормам,
а, напротив, свобода от любых внешних форм, мерой которой оказывается
ответственность каждого. Выражение и восприятие той или иной идеи в
рамках дискуссии требует личного усилия, направленного на
самостоятельное и ничем не определяемое понимание оппонента.
Интересно, что каждый, кто искренне пытается понять точку зрения
собеседника, но не может с ней согласиться, в силу того, что его
собственные
представления
не
согласуются
с
предложенным
собеседником, должен будет признать, что его собеседник не просто
заблуждается, а либо злонамеренно искажает истину, либо не искренен в
своем стремлении к истине.
Таким образом, отечественные традиции восприятия и выражения
научной идеи обусловлены отличным от западноевропейского способом
регуляции научной дискуссии как совместного поиска истины. Их
специфика отражает в том, что интеллектуальная честность, как
регулятивная нома, обуславливающая продуктивность дискуссии,
подменяется личной заинтересованностью каждого участника в
постижении смысла. При этом, выражение той или иной идеи, чтобы быть
осмысленным, должно стремиться не просто к объективности, а скорее к
41
анонимности, поскольку источником и адресатом высказывания
оказывается не безличный, универсальный разум, а человечество как
синтетическая личность. Авторство той или иной идеи не имеет значение,
объектом авторского права могут быть лишь несовершенные, а потому
ложные, формулировки. Смысл, носителем которого является, конечно,
индивидуальное сознание, не является чьим-то произведением, и авторства
не имеет. Более того, личным делом индивида является убеждение самого
себя в достоверности высказанного оппонентом. Никакие разумные
аргументы, формально совершенные, не могут никого убедить. Истинность
принимается человеком свободно, через личное усилие. Отсутствие
согласия свидетельствует только о качествах личности оппонента или о
его нежелании предпринимать усилия для постижения истины.
Таким образом, можно выделить три аспекта, определяющих
особенности российских традиций ведения научной дискуссии: личная
заинтересованность вместо интеллектуальной честности, анонимность
вместо авторства, ответственность вместо аргументации. Эти традиции,
хотя и уже оторванные от мировоззрения, в котором они были укоренены в
момент своего формирования, сохраняют свою власть и над современным
научным сообществом в России. Хотя все отмеченные моменты
присутствуют менее явно, выглядят еще менее рациональными и
допустимыми в сфере научного познания, они во многом определяют ход,
структуру и формы научных дискуссий. В последние десятилетия попытки
рационализировать эти традиции, найти им место в теории аргументации,
предпринимаются в рамках отечественных концепций «Новой риторики»
целой плеядой отечественных логиков и философов.
42
Научная дискуссия как средство развития научной идеи
Необходимым условием научной дискуссии является наличие
познавательной ситуацией, под которой понимается совокупность
обстоятельств, при которых происходит акт познания, решается данная
познавательная задача. К этим обстоятельствам относятся, прежде всего,
объект познания, цель познания, уже имеющиеся знания об объекте,
ступень разработанности-методики для решения данной задачи, наличие
инструментов, а также исследователей и уровень их квалификации, время,
отводимое для решения данной познавательной задачи.
В различных познавательных ситуациях оптимальными оказываются
различные методы добывания истины. Дискуссия может быть рассмотрена
как своеобразный метод познания. Метод этот вполне применимый и даже
предпочтительней других методов в соответствующих познавательных
ситуациях.
Дискуссия полагается в науке как своего рода арена борьбы не
людей, а идей, верных и искаженных. Борьба между такими двумя рядами
идей идет за право называться истинным знанием. Но конкурируют в
коммуникативном пространстве дискуссии не сами идеи как таковые, а их
носители, авторы или сторонники. Стремление доказать истинность идеи
имеет объективные, вполне жизненные причины. Всякая идея претендует
на то, чтобы быть руководством к действию, стать эффективным знанием.
Ценность идей, прежде всего, в их продуктивности и эвристичности. В
этом контексте дискуссия приобретает новый смысл. В ходе ее реализуется
две разнонаправленные стратегии. С одной стороны – стремление найти
наиболее полное и достоверное знание, позволяющее любому на его
основании достигать своих целей (практических или теоретических)
максимально эффективно, внести свой полезный вклад в «третий мир». С
другой, стремление, чтобы этот вклад был сделан именно им. Понятие
научной дискуссии вводится, исходя из предположения, будто все люди
всегда в одинаковой мере заинтересованы в познании истины и в ее
43
торжестве. Такая идеализация ситуации вполне правомерна и полезна для
целей изучения процесса дискуссии. Ибо такое временное исключение из
нашего рассмотрения субъективных стремлений диспутантов сознательно
исказить истину помогает выяснять роль других факторов в возникновении
дискуссии.
Такое предположение облегчает решение вопроса о роли чисто
гносеологических факторов, обуславливающих борьбу мнений в
дискуссии. При этом можно заметить, что она неизбежна, как само
познание, и что классовые, групповые, эгоистичные наслоения на процесс
познания лишь осложняют, усугубляют эту конкуренцию, делают ее
драматичной, а подчас даже трагичной.
Антагонизм идей проявляется в форме логического противоречия
между суждениями. Несовместимость каких-либо двух суждений, с точки
зрения истинности, является отражением несовместимости в отражаемом
объекте некоторых свойств, приписываемых этими суждениями
отражаемому объекту. Теоретическое знание свойств предмета
обуславливает практическое взаимодействие с ним.
Чтобы ясно представить себе, почему дискуссию следует
рассматривать как метод познания, нужно учесть следующее. В широком
смысле метод — это любой способ действия для достижения поставленной
цели. Действия, применяемые в процессе познания для достижения целей
познания, будут соответственно методами познания. Методы познания и
зависимости от того, что в них является доминирующим: практическое ли
действие или теоретическое рассуждение, — можно разделить на методы
эмпирические и теоретические.
Среди теоретических методов важное место занимает метод
дискуссии. И вполне можно согласиться с определением метода, данным
А. Г. Спиркиным. Метод есть «форма практического и теоретического
освоения действительности, исходящего из закономерностей движения
изучаемого объекта: система регулятивных принципов преобразующей,
практической или познавательной, теоретической деятельности» . А
поскольку в ходе дискуссии никаких реальных действий с материальными
предметами не производится, она не может быть отнесена к эмпирическим
методам. Непосредственно в дискуссии имеют место только теоретические
рассуждения, и она относится к теоретическим методам — действиям с
готовыми, уже имеющимися у нас знаниями с целью получения новых
знаний о предмете. Характерно, что имеющиеся знания могут быть либо
знаниями о фактах, либо знаниями о законах, этими фактами
управляющими.
44
Теоретические рассуждения проходят либо по индуктивному, либо
по дедуктивному методу, а где же тогда место для метода дискуссии?
А такое место есть. Все дело опять-таки в доминанте. Конечно, если
мы рассматриваем простой познавательный акт, состоящий из одного
умозаключения, то здесь и говорить можно будет только об одном методе
рассуждения. Но дискуссия никогда не может произойти в столь простом
познавательном акте, как одно элементарное умозаключение. Дискуссия —
это во всех отношениях сложный познавательный акт.
В случае же сложных актов познавательной деятельности, всегда
состоящих из ряда умозаключений, может наблюдаться сочетание в нем
ряда методов познания. Характеризовать по методу такой сложный акт
познания в целом можно и нужно по доминирующему, подчиняющему все
остальные, огибающему или обрамляющему все остальные формы,
использованные в данном акте, методу. Внутри этого акта рассуждения
есть различные Другие методы, выступающие как составные части всего
рассуждения, но не определяющие его и даже в определенной степени
нейтральные по отношению к доминирующему методу, который они в
данном случае обслуживают.
Под нейтральностью подразумевается то, что, например, дедукция,
.индукция, аналогия, анализ, синтез и т. д. — все эти методы могут
участвовать как в рассуждениях диалектика, так и в рассуждениях
метафизика. И все же оценивают и характеризуют, с точки зрения метода
вообще, такое рассуждение соответственно как диалектическое или как
метафизическое.
Аналогично мы должны подходить и к характеристике дискуссии как
метода познания, не сводя целого, пусть сложного и длительного акта
познания, к тем составным частям, на которые он расчленяется.
Чтобы признать за дискуссией право называться методом познания,
нужно еще показать, что дискуссия действительно дает новое знание, что в
ходе дискуссии мы продвигаемся в познании от известного к
неизвестному.
Многое в пользу выдвинутого тезиса о том, что дискуссия — метод
познания, говорит сам факт широкого распространения дискуссии.
Действительно, если бы дискуссия не приносила пользы в познании, то
зачем бы так часто ею пользовались. Но такая аргументация не может быть
признана достаточно убедительной для подтверждения указанного тезиса.
Ведь могут существовать и другие причины распространения дискуссии,
кроме предполагаемой ее способности давать в результате новое знание.
Например, быть средством распространения и утверждения уже известных
знаний.
45
Каждая отдельная дискуссия по своим результатам может
существенно отличаться от другой. Наименее продуктивным, с точки
зрения получения нового знания, будет тот случай, когда один из
участников до ее начала имел точные и вполне достоверные знания по
спорному вопросу, а другие имели о нем в том или ином отношении
знания неверные. В результате обсуждения все его участники приняли
полностью точку зрения первого и отказались от взглядов, которых они
придерживались до начала дискуссии.
В этом случае дискуссия не дала абсолютно новых знаний, поскольку
не было сформулировано такое знание об объекте, которого не было у
человечества до данного акта познания и которое появилось вследствие
данного акта познания. При этом будем считать, что у человечества знание
уже имеется, если им обладает хотя бы один из индивидов. В этом
отношении не произошло продвижения знания от известного к
неизвестному.
Ценность же даже подобного исхода дискуссии заключается в том,
что в ходе ее появились относительно новые знания. Это произошло у тех
участников дискуссии, которые приняли правильную точку зрения,
отказавшись от ложной или неточной. Они перешли от незнания
действительных свойств предмета к их убежденному знанию.
Этот результат можно, кроме того, еще оценивать, как
количественное изменение в распространении знаний, так как истина,
бывшая достоянием одного индивида, стала, убеждением многих.
Все общественное значение даже такого результата дискуссии
переоценить трудно. Но, тем не менее, не он является решающим в деле
оценки дискуссии как метода познания.
Решающим доказательством того положения, что дискуссия есть
метод познания, мог бы служить другой, более продуктивный результат
дискуссии. Им будет тот результат дискуссии, который даст новое знание,
не только относительно знаний какого-то множества познающих
субъектов, а относительно всего человечества, т. е. даст то, что выше было
названо абсолютно новым знанием.
Здесь уже произойдет качественное изменение в знаниях
относительно всех участников дискуссии. При этом подразумевается, что
они были самыми компетентными в вопросе, который дискутировался.
Если предположить такую ситуацию, что кто-то и обладает по
исследуемому вопросу знаниями более полными, чем участники данной
дискуссии, но для них эти знания неизвестны (информация о них может
отсутствовать, например, в силу засекречивания данных), то грань между
абсолютно новым и относительно новым знанием стирается.
46
Относительно индивидуальных знаний данного множества
исследователей в результате дискуссии может появиться абсолютно новое
знание и, таким образом, дискуссия как метод познания выполнит свою
эвристическую функцию, приведет к новому знанию.
Но возможен ли такой результат дискуссии и при-каких условиях он
может быть получен?
Познание даже одного какого-либо объекта — сложный процесс. Он
состоит из ряда этапов, начиная от постановки проблемы через
выдвижение гипотез, их теоретическую и экспериментальную проверку до
логически обоснованной теории. И все это проходит при непрерывном
накоплении знаний.
Рациональность применения того или иного конкретного метода в
процессе познания зависит, применительно к эмпирическим методам, от
природы исследуемого объекта. Выбор наиболее рациональных
логических методов познания, имеющих более общий характер по
сравнению с эмпирическими, и не так зависящих от конкретной природы
исследуемого объекта, определяется наличием накопленных уже знаний об
объекте.
Так, интересующий нас метод дискуссии может быть применен
только на определенном этапе исследования объекта. В самом начале
научного поиска, когда не накоплен еще некоторый минимум
фактического материала, когда еще не высказаны обобщающие и
объясняющие этот материал гипотезы, условия для применения метода
дискуссии не созрели. Он в подобной ситуации неприменим. На этом этапе
научного поиска можно применять метод наблюдений, метод проб и
ошибок или что-нибудь иное в этом роде, только не метод дискуссии,
который здесь просто не будет работать.
Когда же решение проблемы находится на такой стадии, что
появились несовместимые конкурирующие гипотезы, тогда может быть
применен метод дискуссии. Он может сыграть теперь роль катализатора,
значительно ускоряющего процесс открытия истины.
Начальный период в решении проблемы, который можно назвать
периодом генерации идей, существенно отличается по задачам и методам
их решения от последующего этапа — критического их анализа. Это очень
почувствовали и поняли многие современные научные работники.
Поэтому они в поисках оптимальной организации деятельности
научного коллектива, перед которым стоит одна общая новая проблема,
пришли к целесообразности следующей формы организации научной
деятельности.
47
Часть людей с наиболее продуктивной фантазией выделяют в группу
генерации идей. Перед ними ставят задачу дать максимум разнообразных
идей — предложений решения проблемы. От них не требуют детализации,
обоснования и критического анализа этих идей. Для работы отводят
совсем непродолжительное время, в пределах одного часа.
Полученные таким образом идеи передают другой группе научных
работников, где эти идеи станут предметом обсуждения и спора.
Авторство идей обезличено, чтобы исключить возможность перехода
от критики идей к критике их авторов. Ведь идеи-то могут быть
приблизительным, даже абсурдными. Главная цель на первом этапе — дать
материал для дискуссии, в котором еще не дифференцировано
существенное и случайное. Выявление принципиальных моментов - это
задача второго этапа работы с его мощным инструментом добывания
истины — методом творческих дискуссий.
Таким образом, дискуссия неприменима, пока не накоплены
определенные знания об объекте и пока не появились несовместимые
между собой ее решения. Может случиться так, что сразу найдено
единственное и бесспорно правильное решение вопроса, тогда
эвристическая функция дискуссии падает почти до нуля. Но это бывает
крайне редко. В абсолютном большинстве случаев познания бывает так,
что предлагают сразу несколько решений одного и того же вопроса, из
которых все далеко не бесспорные. Таким образом, возникает
дискуссионная ситуация.
Объясняется это двумя причинами. Во-первых, свойствами самих
объектов познания. Они многосторонни, неисчерпаемо сложны,
противоречивы и взаимосвязаны. Во-вторых, особенностями процесса
познания. Познание изучаемых объектов — это процесс. Но он состоит из
ряда относительно законченных актов познания в головах отдельных
людей. Поэтому результаты познания конкретного объекта в каждый
данный момент в голове отдельного исследователя — это знания
неполные, в определенной степени односторонние и даже противоречивые
(действительно или внешне) знаниям других исследователей об этом же
объекте. В ходе дискуссии эти односторонние знания поддаются
критическому анализу. В них при помощи таких логических приемов, как
защита и опровержение, которые являются основными инструментами
дискуссии, отделяется ложное от истинного. А истинные частицы знаний
об объекте, добытые различными исследователями, объединяются в одно
целое. Это приводит к более полному, более точному, качественно новому
знанию об объекте.
48
Так как полученное новое знание не равно механической сумме
предыдущих, поставленных рядом представлений об объекте, оно может
стать синтезом этих точек зрения в качественно новом, более глубоком
знании объекта.
Так, например, физики дискутировали о природе света. Одна точка
зрения заключалась в том. что свет имеет волновую •природу, а другая,—
что он имеет природу корпускулярную. Результат дискуссий по этому
вопросу не свелся к простому суммированию этих двух точек зрения.
Произошел синтез этих односторонних отражений объекта в новом, более
глубоком и полном знании, суть которого в том, что свет всегда имеет
одновременно и волновой, и корпускулярный характер.
Дискуссия в этих условиях выступает не только как метод,
объединения результатов познания. Она позволяет воссоздать более
полную картину познаваемого объекта, приводит к новому знанию. И это
все достигается из материала, уже имеющегося,. из частей знаний, уже
полученных в результате предыдущих наблюдений, экспериментов,
собранных фактов. Таким образом, новые знания получаются без лишних
затрат материалов, энергии и времени.
Поэтому дискуссия и является в описанных выше познавательных
ситуациях наиболее целесообразным методом познания.
Задача методологов дать теоретическое обобщение методов ведения
научных дискуссий, разработать на этой основе конкретные правила
ведения дискуссий, распространять и пропагандировать их среди широких
кругов диспутантов с целью повышения логической культуры ведения
дискуссий, а, следовательно, и повышения продуктивности проводимых
дискуссий.
Научная дискуссия как концептуальная модель развития научного
знания в условиях концептуального плюрализма
В русле логической традиции к дискуссии изредка обращаются в связи
с проблемой доказательства и опровержения. Предпринимались попытки
разработать учение о логике и психологии спора и об искусстве спора. Во
всех этих случаях имелся в виду спор «вообще», а не специально научный.
В древности искусство спора как совместной интеллектуальной
деятельности двух разумных существ называли диалектикой. Этот термин
считался синонимом логики как искусства обдумывать, рассуждать
соответственно законам разума. Поскольку, однако, термин «диалектика» в
новое время (до Гегеля) приобрел одиозный характер и стал ассоциироваться
с софистикой, то серьезное мышление, дающее надежное знание, относили к
49
сфере логики. Отождествивший истинную логику с диалектикой Гегель
лишил диалектику признака непременной совместной деятельности двух
(или нескольких) реальных индивидов, имеющих независимый друг от друга
статус, но добывающих единую истину благодаря «думанию сообща».
Шопенгауэр, акцентировав роль индивидуальности каждого из
участников спора (в противовес всеобщности логики как деятельности
чистого разума), разграничил истинность спорного положения и его силу в
глазах спорящих и слушающих. Он исходил из «врожденной испорченности»
человеческой природы как фактора, неотвратимо побуждающего участника
спора считать себя всегда правым, а своего противника— всегда
заблуждающимся, Шопенгауэр предложил свой проект разработки
специальной отрасли — эристики, имеющей своей задачей выяснить приемы,
с помощью которых побеждают в споре независимо от истинности
защищаемого тезиса.
Если Гегель лишил общение индивидуальностей собственного
уникального вклада в прогресс познания во имя победного шествия надличностного Разума, ведущего по схемам диалектической логики всемирноисторический спор с самим собой, то Шопенгауэр лишил проблему спора
предметно-логического смысла, вывел ее за пределы области, где речь идет
об исследовании природы вещей и свел ее к интеллектуальному фехтованию,
которое, подобно фехтованию реальному, не имеет иной цели, кроме как
одолеть соперника. Отзвуки этого противоположения логического
психологическому (из которого исходили при видимой полярности позиций
как Гегель, так и Шопенгауэр) все еще слышатся в современных суждениях о
предназначении спора — диалога — дискуссии
Русский логик С. И Поварнин предпринял попытку разработать теорию
спора в качестве специального раздела прикладной логики. Не ограничиваясь
традиционной темой логики — учением о доказательствах, он рассмотрел
также ряд психологических факторов, таких, например, как уважительное
отношение к чужим принципам, умение дермать в памяти общую картину
спора, роль личной выдержки и др. Специальное внимание, вслед за
Шопенгауэром, он уделил «психологическим уловкам», то есть приемам, с
помощью которых хотят облегчить спор для себя или затруднить для
противника Соображения по теории спора высказываются также в
логических трактатах других авторов.
Характеризуя общие принципы, важные для выяснения структуры
доказательства, природы логических ошибок и др., логики, однако, не
используют эти принципы для анализа историко-научного материала,
являющегося воистину неистощимым источником сведений о конкретных
«дуэлях», глубоко повлиявших на прогресс познания и перипетии творчества
50
его действующих лиц. Напротив, историки науки, в поле зрения которых
оказываются эти «дуэли» — иногда кратковременные, а иногда длившиеся
веками (вспомним, например, полемику между ньютонианцами и
картезианцами),— описывая и анализируя сам феномен, не ставят в качестве
специальной задачи выработку обобщающих теоретических представлений,
позволяющих объяснить детерминанты и динамику дискуссий в науке, их
скрытые логико-психологические механизмы, а также те факторы, благодаря
которым спор оказывается либо продуктивным, либо препятствующим
исследовательскому поиску, истощающим интеллектуальную энергию его
участников. Иначе говоря, между логико-методологическими штудиями,
касающимися работы мысли в ситуациях дискуссий, с одной стороны, и
историко-научными описаниями этих дискуссий — с другой, никаких нитей
до последнего времени не протягивалось
Известно, однако, что потребности нашей эпохи вызвали
переориентацию всех прежних исследований науки, в том числе логикометодологических и исторических. Все прочнее укореняется убеждение в
том, что И. Лакатос был прав, перефразировав знаменитый кантовский
афоризм об отношениях между понятиями и сенсорным опытом
«Методология науки без истории пуста, история без методологии науки
слепа».
Сближение, нараставшее с двух сторон, породило гибридные
концепции — Куна и др
Томас Кун, стремясь сомкнуть когнитивное с социальным и тем самым
выйти к исторической реальности, представил модель исследовательской
деятельности (парадигму) как интегральное целое, которое в период
«нормальной науки» сплачивает ее работников в сообщество. Однако члены
этого сообщества мыслились в виде разрозненных индивидов, решающих —
каждый сам по себе — «головоломки» в пределах принятой парадигмы.
Синтез, достигаемый только благодаря общению отдельных исследователей
и их групп, которое носит характер продуктивного конфликта, поскольку
каждый из его участников отстаивает собственные идеи,— этот синтез,
лежащий в основе прогресса научного познания, не принимается во
внимание ни Куном, ни его последователями. Сколько бы ни говорилось о
том, что носителем парадигмы является научное сообщество, а не замкнутая
в себе мысль, понятие о нем не несет никакой объяснительной нагрузки по
отношению к процессам генерирования, оценки, преобразования новых
проблем, идей, программ. Вопрос о роли дискуссии как формы научного
общения, имеющей рациональные — и лишь потому ведущие к росту знания
— корни, снимается Куном с повестки обсуждения источников этого роста
не только применительно к периоду «нормальной» науки, когда между ее
51
работниками царят мир и согласие («консензус») и каждый из них, будучи
погружен в собственные научные заботы, не имеет поводов ввязываться в
дебаты с другими. Столь же бессмысленной оказывается с этой точки зрения
и дискуссия в период научных революций В этом случае наблюдается
«двоевластие». Сообщество раскалывается на сторонников двух
несовместимых парадигм — старой и новой. Каждая из них имеет свой
собственный понятийный строй Здесь возможно только «обращение в веру».
Никакие логические аргументы недействительны, поскольку за одними и
теми же терминами в разных парадигмах скрыто различное содержание
(например, за терминами «масса», «время» в ньютоновской и
эйнштейновской парадигмах). Но тогда и рациональная коммуникация
(формой которой является дискуссия) не имеет отношения к развитию науки.
На первый взгляд иную позицию занимают противники Куна из лагеря
попперианцев, в частности И. Лакатос. Для них конфронтация
альтернативных исследовательских программ выступает в качестве
непременного фактора движения научной мысли Поскольку, однако, и
проблемы и программы рассматриваются сторонниками этого направления
как представляющие надсоциальный и надындивидуальный «третий мир», то
подлинные, исторически развертывающиеся дискуссии в конкретной
социальной среде и в реальном противоборстве их протагонистов остаются
за пределами анализа, выступая в виде призрачных подобий событии в
«стратосфере» чистой логики
На иной почве стоят сами ученые, рефлексируя по поводу феномена
дискуссии. Их высказывания, отражающие запросы исследовательской
практики, вскрывая сложность проблемы, свидетельствуют как о
конструктивном, так и о деструктивном воздействии споров между учеными
на их исследовательскую деятельность, а тем самым и на развитие науки в
целом. Большой интерес, в частности, представляет анализ оснований и
эффектов научной полемики, который содержится в работах У. Кеннона, Г.
Селье и других естествоиспытателей. Они убедительно показывают, что
непрестанная взаимная критика, сопоставление и противоборство мнений, то
есть процессы, которые развертываются в сфере общения, являются такими
же неотъемлемыми компонентами научного творчества, как и открытие
проблем, изобретение гипотез, создание экспериментальных моделей и
другие процессы, относимые к сфере научного познания.
Между тем общение как особый фактор творчества, благодаря
которому достигается качественно иной эффект, чем умом, отъединенным от
непрестанного обмена идеями с другими, игнорируется в логикометодологических моделях науки. Подлинно коммуникативное в этих
моделях не представлено.
52
Перед нами эпистемология, которая, излагая, как выстраиваются и
сменяют друг друга проблемы, теории, методы и т д , обходится без
включения в свои схемы великого континуума социальных связей — от
первичной группы до макросоциума. Исследователя реальных процессов
творчества она удовлетворить не может. Обращаясь к их исторически
достоверному ходу, он видит, что логике методологические операции
оказываются ингредиентами «полифонии» диалогов, системы коммуникаций,
где они обретают новое качество.
Казалось бы, если логико-методологическое направление не обладает
средствами анализа научного общения (и дискуссии как одной из его форм),
то их следует искать в социологии и близкой к ней информатике как учении
об информации, циркулирующей в сетях научных коммуникаций. Здесь
основной упор делается на формальные и неформальные связи, на научносоциальные объединения, идентифицируемые с помощью анализа
публикационных отношений, цитат-поведения, социометрических методов и
др.
Особое внимание привлекли «незримые колледжи» — неформальные,
не обозначенные на «табло организаций» объединения людей науки,
«просачивающиеся» сквозь перегородки жестких организационных
ограничений в целях совместного продвижения в проблеме. Но здесь упор
делается на сплоченность членов этих объединений, а не на расхождение, не
на продуктивные конфликты между ними как важнейший фактор
творческого общения. Между тем, взглянув на небольшие, но сплоченные
исследовательские группы, энергией которых были рождены новые
направления и целые дисциплины (такие, как квантовая механика,
кибернетика, молекулярная биология и др.), нетрудно даже при самом
предварительном ознакомлении с ними убедиться в том, что сплоченность
достигалась не однообразием мнений их членов, а их столкновением,
напряженными диалогами, острой полемикой как между собой, так и с
приверженцами традиционных концепций.
Мы видим, что социологическое направление столь же безразлично к
феномену научной дискуссии, как и логико-методологическое. Но, быть
может, психология творчества способна сказать об этом феномене свое
веское слово? К сожалению, и здесь ситуация остается малоутешительной и
объясняется это тем, что над психологией творчества все еще тяготеет ее
отчужденность от логики и социологии. Все еще доминирует представление,
будто собственно психологическое в отличие от логико-коммуникативного
— это интимно-личностные события, которые происходят во внутреннем
плане сознания, в глубинных подсознательных ассоциациях. Творческий
процесс действительно неотчуждаем от субъекта, но из этого вовсе не
53
следует, что он отчуждаем от объективных включений этого субъекта в
систему социально-логических отношений. Первые психологические
анализы творчества сосредоточились на его фазовом характере. Они свелись
к подтверждаемой самонаблюдением картине перехода от зарождения
замысла через созревание идеи («инкубацию») к озарению, инсайту как пику
всего процесса. Все ограничивалось особой интрапсихической сферой.
Обратим внимание на то, что подобное воззрение на собственно
психологический параметр научного творчества (в отличие от его
логического и социологического параметров) приобрело силу аксиомы и в
логике.
Об этом свидетельствует версия о «двух контекстах» — открытия и
обоснования. Утверждается, что «контекст открытия» проходит «по
ведомству» психологии. Под ним понимаются те неопределенные, интимноличностные, «инсайтные» состояния, о которых логике сказать нечего.
Напротив, «контекст обоснования» выступает как сфера истинно
рационального логического анализа. Непременная вербализуемость этого
анализа делает его социально обозримым. Такая версия (ее наиболее твердо
отстаивала неопозитивистски ориентированная логика), замыкая творческий
акт во внеположный всему логическому и социальному круг, придала этому
акту иррациональный и акоммуникативный характер. Мало что изменили по
существу те попытки преодолеть слабость психологических интерпретаций
творчества, которые шли в направлении его выведения из субьектнообъектных взаимодействий, из операций индивида, стоящего «один на один»
с внешним предметом (или знаковой моделью) и обнаруживающего в своем
сознании в виде дара интуиции новый результат как побочный продукт этих
операций.
Опосредованность этих взаимодействий предметно-исторической
логикой и межличностным общением как неотъемлемыми детерминантами
творчества во внимание не принималась. Вполне понятно, что с этих
психологических позиций и роль дискуссии в прогрессе познания
оказывалась несущественной. Психологическое направление в изучении
творчества «проскальзывало» мимо этой роли с такой же легкостью, как
логико-методологическое и социологическое.
Между тем изучение природы и динамики дискуссий в науке является
воистину ценнейшим источником информации для построения теории ее
развития и организации исследований. Поскольку, как свидетельствует
исторический опыт, эта область в силу ограниченности средств, которыми
располагают различные направления в исследовании науки, остается
«ничейной землей», неразработанным полем, перспективы ее разработки
лежат на путях междисциплинарного синтеза. Очевидно, что синтез, о
54
котором здесь идет речь, является науковедческим. Ученый постоянно
находится в ситуации спора, ибо каждое новое движение его мысли означает
преодоление устоявшихся или альтернативных воззрений, их оспаривание.
Он вступает в спор с предшественниками, современниками или возможными
оппонентами из будущего. Он нередко спорит и с самим собой, и этот
внутренний диалог способен породить новые решения.
Однако эти формы спора не являются подлинной дискуссией,
поскольку ее первое непременное условие — реальное взаимодействие
конкретных действующих лиц, реальных, а не воображаемых сторон, каждая
из которых отстаивает перед другой, реагируя на ее возражения, состязаясь с
ней, свое право на обладание истиной или ключом к ней. Как правило, ни
одна из сторон не признает себя побежденной, переубежденной. Каждая
продолжает отстаивать дорогие для нее идеи. Но в выигрыше оказывается
«третья сторона» — научное сообщество в целом. Оно извлекает уроки из
поединка, накапливая коллективный опыт для новых прорывов в
непознанное. Дискуссия является катализатором научного прогресса. Такова
ее объективная функция независимо от субъективных притязаний отдельных
персонажей, от. характера осознания ими своей роли в этом исторически
обусловленном действе.
Дискуссия в науке была бы бесплодной, если бы столкновение
«основных идей» не вело к сдвигам в мышлении. «Если у вас есть яблоко,—
писал Шоу,— и у меня есть яблоко и если мы обмениваемся этими яблоками,
то и у вас и у меня остается по одному яблоку. А если у вас есть идея и у
меня есть идея и мы обмениваемся этими идеями, то у каждого из нас будет
по две идеи». Когда бы преимущества научного общения исчерпывались
такого типа обменом и накоплением идей, говорить о его творческой
сущности было бы бессмысленно. Истинный прогресс состоит в том, что в
головах исследователей, прошедших школу общения, столкновение
наличных идей порождает принципиально новые продукты. Перед нами
феномен творческого синтеза. Он издавна знаком психологам, которые,
однако, локализовывали синтез в сфере сознания или подсознательных
ассоциаций индивида. Задача состоит в том, чтобы, приняв за первичное не
одинокого индивида, а научное сообщество, то есть систему
взаимодействующих людей науки, объяснить, как из процессов и механизмов
работы этой системы возникают новые творческие синтезы. Важнейшим
среди этих механизмов является дискуссия.
Говоря о дискуссии как о факторе, который изнутри движет научным
сообществом, следует иметь в виду, что само оно органично включено в
социально-исторический процесс. Именно поэтому множество дискуссий по
поводу специальных научных проблем получает резонанс далеко за
55
пределами ученого мира, в особенности когда полемика касается проблем,
затрагивающих основы мировоззрения. Достаточно напомнить о дискуссиях
по поводу учений Коперника и Дарвина, Павлова и Фрейда. Конфронтация
мировоззрений пронизывает жизнь научного сообщества, воздействует на
динамику идей в сугубо специальных областях на уровне эзотерических
споров об элементарных частицах или функции нейронов. И вместе с тем
наука — особая подсистема, которая имеет свои принципы и законы
поведения. К ним относятся законы движения и интеграции идей, скрытые за
феноменом дискуссии.
Как известно, разработка науковедческих проблем эффективна лишь
при системном подходе. Под ним понимается самое разное. Различны и
системы, выступающие в качестве объектов системного анализа науки.
Обычно среди этих объектов выделяются: а) система знаний (ею занимаются
преимущественно в логико-методологическом плане),
б)
система
научных институций
(объект социологического
изучения),
в) система коммуникаций в науке (ныне ее стали относить к области
информатики), г) система деятельности.
Дискуссия является феноменом научной деятельности как системы
трех взаимодействующих переменных: предметно-логической, социальнонаучной и личностно-психологической.
Говоря о логике, мы имеем в виду особое направление, которое
целесообразно назвать логикой развития науки, имеющей свои формы,
категории, «фигуры», свой познавательный аппарат. Поэтому главный
источник расхождений между спорящими не в отступлении от логики (в
общепринятом смысле), не в логических просчетах и ошибках (например, в
смешении модальностей суждений, подмене тезиса и др.), а в оперировании
терминами и концептуальными схемами, имеющими различный
категориальный смысл. Так, например, ожесточенные споры по поводу
применимости понятия о рефлексе к объяснению психической регуляции
поведения обусловлены тем, что в мышлении участников этих споров
указанное понятие входило в различные категориальные структуры.
Сами структуры являются многоплановыми, многоуровневыми.
Уровень философских категорий взаимодействует с двумя другими:
общенаучными и частнонаучными. Дискуссия захватывает различные ярусы,
на каждом из которых имеются свои проблемы и принятые сообществом
«законные» способы развертки концептуальных событий: построения
гипотез, доказательств и опровержений, оценок результатов как тривиальных
или революционных и т. д. Следует особо подчеркнуть важность
категориального анализа науки для выявления роли дискуссий в ее развитии
56
потому, что именно категориальный строй как наиболее устойчивое в
мышлении представляет собой ту точку отсчета, без которой невозможно
определить «размерность» сдвига, произведенного дискуссией в основном
фонде знаний. Категориальная сетка проецируется в совокупности понятий,
выраженных в терминах, каждый из которых имеет в позитивной науке свой
эмпирический референт. Выявление категориального смысла терминов,
которыми оперируют противостоящие друг другу участники дискуссии,
позволяет установить, продвигаются ли они совместно в проблеме, кружатся
ли на месте, или говорят на разных языках (делая тем самым невозможным
коллективное думание).
Подобно тому. как история науки представляет собой вековечную
дискуссию, в недрах которой сменяют друг друга различные категориальные
«формации», так и «онтогенез» творчества, индивидуальный путь
исследователя пролегает сквозь непрестанные — открытые или неявные —
диалоги и конфронтации с другими индивидами. Поэтому адекватная
реальности историческая реконструкция этого пути требует высветить на
возможно большую глубину различные фазы динамики коммуникаций,
скрытые за результатами, побудившими внести имя исследователя в
летопись науки. Например, интерес преставляет творчество И. М. Сеченова.
От начала до конца оно — сплошная полемика. Коснемся только механизма
рефлекса, не затрагивая других проблем физиологии. Рассматривая
категорию рефлекса в ее историческом развитии и в предметно-логически
«выпрямленном» виде, то есть безотносительно к сонму конкретных
концепций, мы можем выделить в этой «анонимной» истории три стадии:
механистическую (рефлекс — машинообразная двигательная реакция на
раздражитель), биологическую (рефлекс — адаптивное действие, за которым
стоит потребность организма в выживании), сигнально-регуляционную
(движение строится на обратных связях благодаря его управляемости
сигналами как о свойствах среды, так и об эффектах взаимодействия
организма с ней). Сеченовская мысль прошла эти стадии в серии дискуссий,
в которых сталкивались концепции, имевшие различный категориальный
смысл. Все участники этих дискуссий использовали термин «рефлекс», но в
нем осели напластования различных эпох в эволюции знания о детерминации
поведения организма. Это были рефлекс (механистическая стадия), рефлекс
(биологическая), рефлекс (сигнально-регуляционная).
Стадии
разграничивает
современный
историк.
На
уровне
теоретической рефлексии самих естествоиспытателей они не выступали.
Переход же от одной стадии к другой совершался в напряженной полемике,
участники которой обращались с вопросами к самим себе (внутренний
диалог) лишь потому, что их задавали им другие. Здесь дискуссия выступает
57
как
важнейшая
форма
научного
сотрудничества
(совместного
исследовательского труда).
О различных вариантах такого сотрудничества и говорит история
творчества Сеченова. Возникает потребность в отдельном науковедческом
термине, который обозн чнл бы научно-социальный круг, включающий
исследователей, вовлеченных в споры дискуссии, релевантные для решения
данной проблемы или разработки направлени Будем условно говорить об
«оппонентском круге». Но прежде чем ее коснуться, отграничим от
дискуссии как формы совместного исследовательского труда те споры, в
которых сталкиваются противоположные непримиримые мировоззрения. К
таковым относился, в частности, знаменитый «спор о душе» между
Сеченовым и Кавелиным, всколыхнувший все русское общество, а не только
ученую среду. Кавелин утверждал, будто сеченовские возражения по поводу
его, кавелинской, идеалистической программы разработки психологии —
плод недоразумений, которыми «так богата русская земля». Сеченов же в
кратком письме в «Вестник Европы» ответил, что методологические
расхождения между ним и Кавелиным столь велики, что дальнейшая
полемика бессмысленна. При коренных философских разногласиях, когда
нет общей методологической почвы, дискуссия в науке не может приобрести
форму совместного исследовательского труда. Иной характер носили споры
Сеченова с физиологами Л. Германом, А. Фиком, Г. Гельмгольцем, М.
Щифом, А. А. Герценом, Н, Е. Введенским и др.
История этих споров и дискуссий и составляет драму идей,
определившую развитие «сюжета» сеченовского учения. Совокупность
участников подобной драмы образует особую научно-социальную общность,
для выделения которой из других общностей (типа научной школы, научного
направления, «незримого колледжа» и др.) необходимы специальные
историко-аналитические приемы. Выявить этот «оппонентский круг» —
нелегкая задача. Ведь в своей значительной части он остается незримым. О
споре, например, Сеченова с Ф. Э. Бенеке (под влиянием которого у
Сеченова зародилась, по его собственному свидетельству, «московская 6
страсть к философии») мы узнаем из его писем. О спорах с видными
немецкими физиологами Л. Германом и А. Фиком— гораздо более сложным
путем. Переводя сочинения этих физиологов на русский язык, Сеченов
заменял в своих переводах те принципиальные положения авторов
оригинала, с которыми был не согласен, собственными интерпретациями
обсуждаемых проблем.
С еще большими трудностями мы сталкиваемся, пытаясь выяснить
предмет и смысл дискуссии И. М. Сеченова с его учеником и сотрудником Н.
Е. Введенским. Их разногласия по кардинальным вопросам нейрофизиологии
58
не даны «открытым текстом». О них ничего не узнаешь из публикаций. Лишь
сравнение их взглядов на одни и те же феномены и закономерности (притом
взглядов, которые настойчиво высказывались ими в различные периоды)
обнажает непримиримость позиций двух исследователей, повседневно
работавших бок о бок в одной и той же лаборатории.
Очевидно, что методика изучения «незримого» (в смысле
неформального) «оппонентского круга» должна быть существенно иной, чем
«незримого колледжа», выявляемого исходя из цитат-поведения (сетей и
частоты цитирования), обмена препринтами и др. Здесь, стало быть, мы
имеем иное выражение коммуникативного (научно-социального) аспекта
научной деятельности в его единстве и нераздельности с двумя другими
образующими ее аспектами — предметно-логическим и личностнопсихологическим. Отщепляя предметно-логическое (порядок и связь идей) от
коммуникативного (порядка и связи людей, участвующих в производстве
знаний), мы не получим адекватной картины развития науки как
деятельности. Но для полной, «объемной» картины необходимо
воспроизвести еще одно измерение — личностное.
Роль личностного фактора резко выступает в феномене научной
дискуссии. Идея, приобретшая жизненную значимость, ставшая любимым
детищем, создает у исследователя особую мотивацию, смысл которой не
только в ее теоретическом развитии и эмпирической проверке, но и в ее
защите на научном форуме в противовес притязаниям других. Когда идея
ассоциируется с личностью, ее оспаривание переживается как угроза
собственному «я» этой личности, которое по законам психологии
оберегается особенно тщательно.
Но крайне односторонним является представление, будто отстаивание
выношенной идеи исходит из вненаучной субъективно-психологической
мотивации, из стремления утвердить силу своего «я», защитить право
индивидуальной собственности. По мнению многих западных психологов —
начиная от Макдауголла,— инстинкт собственности у человека неистребим,
генетически предопределен. Имеются основания по-иному подойти к этому
вопросу, увидеть в спорах о приоритетах и собственной правоте действие не
генетического или индивидуально-психологического, а социального
механизма, выработанного научным сообществом и призванного подвигнуть
его членов на то, чтобы производить новое знание, еще не ставшее всеобщим
достоянием. Здесь источник личных притязаний на то, чтобы опередить
других в открытии и утверждении новых истин.
Психологическая «экология» дискуссии обусловливает то, что наряду с
преимуществами совместного критического обсуждения проблемы возможно
его отрицательное влияние на ее разработку. Полемика способна наносить
59
эмоциональные травмы ее участникам, порождать враждебность между
ними. Это, в свою очередь, ведет к тому, что каналы коммуникаций
забиваются статьями, в подтексте которых скрытые обиды, порождающие
слепоту к новаторским идеям и важным экспериментальным фактам,
нежелание стать на точку зрения другого, быть может, более верную, чем
собственная.
Установка, обозначаемая как «умение стать на точку зрения другого»,
сталкивает с необходимостью изучить ту форму логико-психологической
рефлексии, объектом которой служит строй сознания дискутирующих с нами
субъектов, а не наш собственный.
Интересен механизм, посредством которого один из участников спора
воспроизводит картину движения идей в головах других, а также строит
образ восприятия этими другими хода его собственных мыслей. Без работы
такого механизма невозможно не только, ориентируясь на характер
понимания своих доводов другим, усилить их убедительность, но и, не зная,
как их видит другой, сделать их достаточно расчлененными и сильными для
самого себя.
Здесь действует общая социально-психологическая закономерность
восприятия человека человеком, но не на сенсорном, а на глубинном
интеллектуально-личностном уровне. Отчужденная проекция мысли на
«плоскости» сознания другого человека облегчает восприятие субъектом,
которому эта мысль принадлежит, ее сильных и слабых сторон. Взгляд на
собственную мысль «со стороны» особенно важен в условиях
исследовательского поиска, когда эта мысль еще не откристаллизовалась, не
обрела резко очерченные контуры, не стала доступной формализации в
категориях логики. Прежде чем принять эти контуры, мысль и рождается и
претерпевает в процессах общения сложные трансформации. Поэтому при
всей его соблазнительности «не проходит» предложение описать дискуссию
строгими средствами математической логики, позволяющими представить ее
как систематический способ отыскания контрпримеров, который приводит
либо к опровержению, либо к доказательству40.
Влияние личностно-эмоциональных установок исследователей на
теоретическое и эмпирическое знание требует специального науковедческого
анализа. «Чистого» логика это явление не интересует. Он относит его к
компетенции психолога, который, однако, бессилен объяснить поведение
вовлеченных в дискуссию ученых, их притязания, стрессы, обиды и слепоту,
не освоив предметно-логического содержания этой дискуссии и смысла
ситуации в научном обществе.
40
Грязнов Б. С. Дискуссия как процедура доказательства//Роль дискуссии в развитии естествознания. –
М.: Изд-во ИИЕТ, 1977. – С. 93
60
К. Д. Ушинский отмечал, что споры о самых легких вопросах могут
бесконечно длиться «только потому, что мы не желаем или не можем вызвать
наружу ту основную идею, на которую каждый из нас бессознательно
опирается в своем споре». Из этого вытекает необходимость обсудить вопрос
о возможности подняться над спором, «вывести наружу» те потаенные, не
осознаваемые его участниками «логико-психологические комплексы»,
которые, определяя расхождения между ними, препятствуют успешности
совместного продумывания проблемы. Поскольку идеи, образующие
комплексы, могут оказаться сверхценными, глубоко вошедшими в
подсистему «Я» системы личности, то сами участники дискуссии
оказываются неспособными осуществить «катарсис» путем адекватной
реконструкции строя мышления своих оппонентов. В этом случае аппарат
рефлексии, позволяющий «просветить» позиции противников (и тем самым
сделать для них самих обозримой «таблицу» аргументов и контраргументов,
образующих ткань спора), может быть подключен только со стороны — со
стороны
логико-психологов,
выполняющих
в
данном
случае
«психотерапевтическую» функцию.
Изучение истории познания и общения как великой лаборатории
творчества позволяет извлечь важные уроки для укрепления научно
обоснованного подхода к коренным проблемам организации и
интенсификации исследовательского труда в сложных условиях современной
большой науки. Нескончаемые диалоги между субъектами этого труда (как
индивидуальными субъектами, так и коллективными — научными школами
и исследовательскими группами) движут научным поиском в современных
условиях с такой же энергией, с какой они направляли его в
предшествующие века.
Разработка методологических проблем, связанных с феноменом
дискуссии, имеет прямое отношение к практике организации исследований,
подготовке научных кадров, педагогике творчества, повышению
продуктивности научного труда.
Дискуссия является одной из важнейших форм научного общения.
Только пройдя через испытания ею, можно войти в «корпус» науки. Это
зафиксировано и в соответствующих юридических установлениях. Согласно
инструкции о присуждении ученых степеней, защита диссертации должна
носить характер научной дискуссии. Эта норма зафиксирована в качестве
государственного требования, удовлетворить которое необходимо, чтобы
получить «пропуск» в науку. За этим требованием стоит задача готовить
кадры, способные решать и ставить социально-значимые проблемы,
интенсифицировать производство знаний, от которых зависит научнотехнический прогресс. Не «спор ради спора», не словесное «дуэлянтство», а
61
поиск и открытие подлинно нового в исследуемой реальности — вот что
является предметом дискуссий, в которых личность способна реализовать
свой творческий потенциал и овладеть культурой научного общения. В тех
случаях, когда этот предмет испаряется, возникают псевдодискуссии,
чуждые нравственно-идейной атмосфере нашей науки.
На любой стадии исследования — от его замысла до внедрения его
результатов в практику — люди науки, ведущие свой поиск в условиях
неопределенности и риска, когда успешность результатов не может быть
запрограммирована, сталкиваются с различными альтернативами, выбор
которых происходит в ситуациях дискуссий, споров, противоборства мыслей.
Для всех очевидна невозможность дальнейшего экстенсивного роста науки
ни по одному из ее параметров, в том числе и по кадровому параметру — по
количеству людей, вовлекаемых в научное производство. Перспективен лишь
другой путь — повышать эффективность исследований. Это значит
изыскивать средства, от которых зависит технический и социальный
прогресс, в недрах самой науки — в интеллектуально-мотивационном
потенциале ее строителей, в способах организации их работ. Для этого
необходимо познание природы науки в целях выявления и эффективного
использования ее внутренних ресурсов. К ним относится и тот известный со
времен античности социально-когнитивный механизм изменений в составе и
структуре знания, который называется научной дискуссией.
В книге «Две культуры» Ч. Сноу пишет о формировании двух
полярных групп интеллигенции: гуманитарной и естественнонаучной.
Представители этих лагерей с трудом понимают друг друга, и пропасть
между ними растет. Сегодня подобное разделение обнаруживается и среди
специалистов в области социогуманитарных наук. Можно, хотя и с долей
условности, выделить два разнонаправленных течения гуманитариев:
прикладное и методологическое. Первые ориентированы на конкретные
исследования, слабо отдавая себе отчет в том, какие именно теоретические
основания имеет их исследование. Выбор приемов и методов работы
определяет в большей степени случайность, а не задачи конкретного
исследования. Более того, сегодня ослабевает и влияние научных школ.
Скорее значимым в вопросе выбора концептуальных позиций оказывается
то, чему учили в высших учебных заведениях, стиль работы наиболее
харизматичных преподавателей.
Вторые, «методологи», целью своей научной деятельности видят
создание новых концепций, подходов и трактовок. В силу такой
ориентации, сложившейся во многом под влиянием постмодернистского
дискурса, особенно влиятельного в гуманитарных и социальных науках,
сегодня филология, история, этнография, культурология, искусствоведение
62
и смежные дисциплины утрачивают единство предметного поля,
производя огромное количество теоретических построений по принципу
«чем оригинальней, тем лучше». Но очень незначительное количество
этих концептуальных наработок становятся известными тем, кто занят
прикладными исследованиями.
Интересно, что отношение к философии и у тех и у других не
складываются. Так «прикладники» вообще искренне не понимают, зачем
философы лезут не в свое дело, рассматривая работы о философских
проблемах
социогуманитарного
знания
как
некомпетентные.
Действительно, было бы странно, если бы философы вздумали поучить
историка как заниматься историческими исследованиями, а филолога
приемам текстологического анализа. Вряд ли кто-то из философов ставит
перед собой такие задачи, но воспринимаются «прикладниками» их усилия
именно так. При этом, раздражение и неприятие «прикладниками»
современных работ, например, историков по проблемам философии
истории, имеет основания. Сами философы редко обращаются к анализу
теоретической базы конкретных исследований, поскольку видят в них
только непонятный им перечень эмпирических данных, значение которых
не в состоянии оценить. Философский интерес реализуется, как правило,
на материале работ «методологов», которые, как уже отмечалось, редко
связаны
с
реальной
работой ученых,
занятых конкретными
исследованиями. Но сами «методологи» воспринимают философию
неоднозначно. Не смотря на знакомство с историей философии,
использование философских терминов и категорий не всегда корректно и
фрагментарно. Грубо говоря, занимаясь, по сути, методологическими и
философскими проблемами своих дисциплин, «методологи» редко
владеют достаточной философской подготовкой.
Таким образом, в социогуманитарных науках сложилась
парадоксальная ситуация, требующая пристального философского анализа,
результаты которого будут важны, прежде всего, для самой философии.
Избыточность концептуальных схем, порождаемых в рамках конкретных
наук социогуманитарного цикла, недостаточность и оторванность от
реальной исследовательской практики философских и методологических
работ в этой области, свидетельствуют сложившегося во второй половине
XIX века программе развития гуманитарного знания. Разрыв, возникший
между разработкой метатеоретических построений и реальными
исследовательскими практиками уничтожает саму возможность научной
дискуссии между «прикладниками» и «методологами». Но открывает
новые пути для развития междисциплинарных исследований, что
свидетельствует о создании условий для существенных новаций в
63
дисциплинарной
структуре
социогуманитарных
наук.
Процессы
дифференциации и интеграции научных дисциплин идет особенно бурно
именно в этой сфере. При том, следует отметить, в первую очередь
меняется способы концептуализации целей научной деятельности.
Происходит переход от описательных и понимающих практик к
конструктивистским. Это определяет мутации предмета и объекта
гуманитарных и социальных наук, и лишь вслед за этим происходит
прямой
перенос
или
трансформация
методологической
базы,
конструируются и отрабатываются новые приемы исследования.
Современный эпистемологический статус «наук о культуре»
существенным образом отличается от того, который обосновывался
Баденской школой, или М. Вебером. «Парадигмальная прививка»,
выведшая гуманитарное знание из маргинального положения в системе
наук, была по своему характеру естественнонаучной. Принятие в качестве
образца естественных и точных наук вызывало отторжение, схожее скорее
с реализацией комплекса неполноценности. Переход к техногенному типу
цивиллизации, когда полезность физического, биологического или
химического знания стала измеряться во вполне конкретных
экономических величинах, ощущение собственной неполноценности
только увеличилось. Философские исследования гуманитарных и
социальных наук сводились в той или иной мере к обоснованию их
научности и носили «апологетический» характер. В тот же исторический
период начинают появляться значимые методологические работы,
создаваемые представителями самих конкретных дисциплин в связи с
исчерпанностью старых подходов. Начиная от Бахтина и Лотмана и вплоть
до Х. Уайта, историки, филологи, специалисты в области культурной
антропологии и другие начинают вести собственную работу по поиску
своих парадигмальных оснований, отличных от тех, что были им
предоставлены естественными науками. Трансформация научной
рациональности
под
влиянием
процессов
гуманитаризации
и
антропологизации научного знания создает условия для перехода к новому
этапу развития социогуманитрных наук. Тектонические сдвиги в
социогуманитарной сфере с ее направленностью на поиск единого
универсального основания реальности и универсального средства
выражения основных элементов ее структуры при помощи метода привели
к обнаружению новых горизонтов познания. Мир, распавшийся на
семиотические фрагменты, в основе которых лежат свои правила и
стандарты, организующие формы восприятия, мышления и поведения,
определяющие считывание и понимание образа действительности, требует
новых подходов. Видение мира может настолько радикально меняться при
64
переходе из контекста в контекст, что ни о какой полной тождественности
фрагментов реальности не может быть и речи.
Формирование существенного количества концептуальных подходов
и
исследовательских
практик
обеспечивает
возможность
для
формирования новой парадигмы гуманитарных наук, необходимость
которой обнаруживается в самом характере развития науки как
новоевропейского проекта, через обнаружение оснований для нового
синтеза, для разработки технологий производства смыслов в современной
культуре. Принципиально важными характеристиками социогуманитарных
наук является стремление к выработке не жестких схем, а вероятностных
векторов построения концептуальных динамических каркасов, не
задающих, а поддерживающих и питающих свободное, динамичное
смыслопорождение в освоении человеком мира и самого себя.
Анализ научной дискуссии как средства развития научного знания в
философии науки.
В ходе преподавания философии, особенно «Истории и философии
науки» многие сталкиваются с проблемой «однозначного определения».
Аспиранты, особенно с естественнонаучными специальностями, ожидают,
что каждое разбираемое понятие должно иметь однозначное, четкое
определение. Рассмотрение изменения содержания понятия от концепции к
концепции приводит многих из них в замешательство и вызывает
отторжение всего предмета в целом. В силу специфики программы,
предложенной для кандидатского минимума, а так же слабого знания
философии, сложно ожидать от аспиранта свободного владения
категориально-понятийным аппаратом на таком уровне, чтобы из самого
контекста уловить то, о чем идет речь. Это затруднение имеет не только
методический, но и методологический смысл.
Одна из задач как истории, так и философии науки, состоит в
раскрытии непрерывности и дискретности в развитии знания,
рассмотренного как формирование концепций, обнаруживающих себя в
истории науки как последовательно, так одновременно, которые Г. Башляр
назвал
«эпистемологическими
разрывами».
«Эпистемологические
разрывы» представляют собой преодоление гносеологических трудностей,
возникших при смене парадигм. Современный этап развития научного
знания характеризуется появлением таких разрывов не только в
исторической перспективе, но и в рамках определенного временного среза
между различными направлениями научных исследований. Существование
эпистемологических разрывов обеспечивает условия для признания
65
концептуального плюрализма нормой не только для гуманитарных, но, в
том числе, для естественных и точных наук. Отсутствие единства в
понимании предмета и, соответственно, метода исследования как
существенная черта процесса развития научного знания задает границы
проблемы, связанной с выработкой новой когнитивной стратегии
познания,
имеющей
онтологические,
гносеологические
и
антропологические аспекты.
Особенностью современного этапа познания является признание
ограниченности любой универсальной и однородной теории. Сегодня
большинство методологов признается, что система научных знаний
представляет собой множество фрагментов, описывающих различные
области реальности, часто несоизмеримых. В философии науки
формируется мнение, что производимое в рамках конкретных наук знания
является независимым от отображения действительности, его определяется
особенностями средств и методов, используемых представителями
различных школ и направлений.
Во многом отмеченные особенности обусловлены тем, что система
теоретических знаний довольно часто не может быть проверена и
обоснована на эмпирическом уровне, как это происходило прежде. Многие
важные идеи, на которых основаны фундаментальные концепции физиков,
астрономов и т.д. не связаны непосредственно с какими-то результатами
наблюдения или экспериментов, а порождены развитием собственно
теоретического знания.
В создавшихся условиях актуализируется проблема научной
дискуссии как познавательного приема. Продуктивным такой аспект
постановки проблемы становится в связи с «гносеологическим»
поворотом,
когда
идея
неизменной
реальности
становится
проблематичной, а на первый план выходит вопрос о способах
человеческого познания мира. Кроме того, на изменение статуса научной
дискуссии повлиял и «лингвистический» поворот, акцент на роли
языковых средств, посредством которых человек в качестве социального
субъекта познает окружающий мир, организует и осваивает социальный
опыт. Эта семиотико-гносеологическая ориентация философско-научных
исследований присуща прагматизму, феноменологии, аналитической
философии. В ХХ столетии вопрос о выражении и восприятии научной
идеи становится одной из центральных философских проблем.
Исследование научной дискуссии как познавательного приема
включает в себя ряд аспектов: потребности практики в определенной
предметной области, потребности конкретной научной теории, философские принципы, выполняющие свою методологическую функцию.
66
Научная дискуссия как познавательный прием характеризуется
направленностью познавательной активности субъекта по упорядочению
знаний о мире, выстраиванию методологии научного исследования и
организации соответствующей деятельности, адекватной, конструктивно
эффективной и гносеологически релевантной.
Выражение и восприятие научной идеи в рамках научной дискуссии
процесс вероятностный, а не алгоритмизированный, в нем участвуют
различные методы и формы рационального и иррационального познания,
соответствующие раскрывающимся новым возможностям познающего
субъекта, заинтересованного в решении собственных теоретических
затруднений.
Изучение проблематики философии и истории науки через призму
научных дискуссий, имевших место в прошлом и современных, открывает
новые возможности для освоения материала. Гибкость такого
познавательного приема как научная дискуссия позволяет раскрыть
логическое познание в сочетании с дологическими и антропологическими
предпосылками. Изучение научных дискуссий прошлого и настоящего не
только в историческом аспекте, но и с инструментальной точки зрения в
контексте развития знания создает условия для более глубокое понимания
возможностей познания, нежели в случае отождествления механизмов
развития науки исключительно с законами и правилами логики.
Выражение и восприятие научной идеи в ходе дискуссии обнаруживает
активно познающего субъекта, его самосознания в процессе научной
деятельности.
Научная дискуссия имеет регулятивы, в которых философские
знания
рефлексируются субъектом в виде категорий, которыми
приходится оперировать для выражения собственной позиции.
Экспликация различий в мировоззренческой и теоретической позиции
ученых, которые участвуют в дискуссии, является точкой приложения сил
аспирантов. Выявление норм и правил организации дискуссии, их
различие на разных исторических этапах инкорпорирует философсконаучную проблематику в более широкий культурный контекст, облегчая
освоение материала курса. В научной дискуссии открывается форма
нераздельности рационального и иррационального в определенном психолингвистическом
способе и ракурсе теоретического освоения
действительности.
Субъект в рамках дискуссии соединяет аспекты и результаты
собственного индивидуального освоения мира с закрепленным в культуре
посредством коммуникативного процесса. Именно в обмене мнениями по
поводу определенного предмета может быть открыта сама суть проблемы,
67
вне зависимости от теоретического контекста и терминологических
предпочтений участников.
Выражение и восприятие научной идеи предстает как вербальная
динамическая
модель,
запечатлевшая
особенности
не
столько
теоретических разногласий, сколько культуры и исторической эпохи в
целом. Не смотря на то, что нельзя утверждать преимущество точного,
статического выражения научной идеи на динамическим, с которым мы
сталкиваемся при рассмотрении научной дискуссии, стоит отметить, что
содержание любой научной идеи принципиально полифонично и
динамично, что дает основание утверждать, что содержание научного
знания, взятого в динамике, всегда дискуссионно.
Дискуссионность, как важнейшая характеристика научного знания
обнаруживает себя не только в процедурах получения нового знания, но и
при формулировке уже существующих положений. Открытость
результатов научного исследования обсуждению, опровержению,
уточнению даже в самых фундаментальных своих положениях, сохраняет
живую ткань науки. При анализе научной дискуссии следует различать
коммуникативные и когнитивные аспекты. С точки зрения последних в
рамках научной дискуссии обнаруживается внутренняя согласованность
механизмов развития научного знания, их взаимная дополнительность как
в границах одной научной школы, так и внутри конкретных дисциплин.
Сегодня, когда процессы интеграции и дифференциации дисциплинарной
структуры науки идут особенно бурно, дискуссия как познавательный
прием выходит на первый план.
Именно в рамках научной дискуссии раскрываются и воплощаются
такие, часто рассматриваемые как демаркационные критерии, свойства
знания, как фальсифицируемость, верифицируемость, дискурсивность,
рациональность. Более того, в силу утраты эмпирической проверкой для
науки определяющего значения перечисленные выше характеристики
становятся ключевыми в решении проблемы разграничения научного и
вненаучного знания.
Развитие научного знания, как отмечает значительное количество
современных исследователей, не может быть исчерпывающим образом
понято как закономерное, в нем всегда присутствует элемент
иррационального, случайного. Таким образом, подход к анализу науки как
исторически развивающейся системы неминуемо приводит к вопросу о
механизмах, обеспечивающих преемственность знания. Если принять идею
Холтона
о
существовании
сквозных
тематических
структур,
характеризующихся непрерывностью и постоянством, то необходимо
выявить механизмы трансляции этих структур в процессе взаимодействия
68
всех трех аспектов: частной науки, публичной науки и широкого
социокультурного контекста. Очевидно, что в деятельности каждого
ученого соединяются несколько тематических структур, при этом, именно
социокультурные факторы определяют характер их объединения.
Существенное количество этих факторов относятся к невербализуемым, в
терминологии Полани, к «неявному знанию». При том, с точки зрения
задач методологического исследования, значительное количество
принимаемых образцов может быть эксплицировано, но для самого
исследователя его собственные нормы и правила выступают как неписаные
законы, нарушение которых не возможно не только практически, но и
теоретически. Даже выявление неявно принимаемых предпосылок и
образцов не может подорвать веры в них. Появление же опровергающих
фактов маловероятно в силу изначальной их теоретической
нагруженности. То есть, если следовать концептуальной схеме, в рамках
которой считается, что принятие на веру определенного неявного знания
заставляет ученого опираться на определенное мировоззрение,
включающее в себя нормы и образцы, теоретические положения, сложно
объяснимо, почему последние исторически изменчивы. Вне зависимости
от того, как детально мы будем прослеживать в истории науки изменение
норм и идеалов объяснения и обоснования, на определенном этапе нам
придется прибегнуть к аргументу «постепенно». А это свидетельствует о
том, что сам механизм, удерживающий и определяющих направление
трансформации тематических структур, оказывается не проясненным. В
этом смысле маловероятно, чтобы именно вера была тем, что заставляет
ученого придерживаться тех или иных теоретических предпосылок,
терминологических и категориальных форм организации знания о мире,
правил проведения исследования. Гораздо более жестки, и по мере
развития науки все более обостряющимся, оказывается такая существенная
характеристика научного знания, как его интерсубъективность,
раскрывающаяся для каждого конкретного ученого, для каждой
дисциплины, науки в целом через стремление быть понятым, получить
такие результаты, которые были бы полезны, могли бы использоваться в
другими. Тулмин, описывая процедуры отбора «мутаций», апеллировал к
критике и самокритике. Трансформация процедур обоснования и норм,
регулирующих исследовательскую деятельность, принимается в том
случае, если они улучшают понимание и вписываются в более широкий
социокультурный контекст определенной эпохи. Можно говорить о том,
что коммуникативная природа рациональности раскрывается как раз через
научную
дискуссию
как
познавательный
прием,
поскольку
дискуссионность как характеристика научных теорий определяет не только
69
внутренние ресурсы развития знания в условиях концептуального
плюрализма, но и трансформацию неявных предпосылок, норм, образцов
исследования и способов обоснования. Гарантом возможности такой
селекции оказывается принципиальная открытость, дискуссионность
научного знания. Новые теоретические конструкции, вместе с имплицитно
присутствующим в них неявным знанием, проходят не только отбор, но и
процедуры уточнения и формулирования в ходе научной дискуссии,
которая может принимать различные формы. Многообразие форм научной
дискуссии увеличивается за счет роста технических возможностей, и,
кроме того, видимо, значимым здесь оказывается и изменение
коммуникативного горизонта человечества. Хотя последнее должно
являться предметом отдельного исследования.
Тем не менее сами
представления о научной дискуссии и ее ведении менялись на протяжении
всей истории науки, начиная от ритуализированных форм античных
диалогов и средневековых диспутов, когда научная дискуссия служила
лишь оформлению и формулированию знания, до современных дискуссий,
когда ключевым в них оказывается именно их эвристический потенциал.
В Новое время научная дискуссия, сохраняя в только рудименты
формализованности средневекового диспута, демонстрирует элементы
подвижности содержания, востребованного естествознанием для
теоретического описания динамических процессов с неустойчивыми
границами. Познающий субъект эпохи открывает для себя дискуссию как
способ
открытого, совмещающего экстенсивное и интенсивное
направления, познания
природы. Западная философия науки
(неорационализм, критический рационализм и др.) акцентировала
внимание на проблеме активности познающего субъекта в области логики
и методологии научного исследования, стремясь обнаружить «сухой
остаток», однозначный по своему характеру результат. Это привело к
созданию вероятностной модели развития научного знания, которая не
давала исчерпывающего представления о механизмах, обеспечивающих
динамику научного познания.
С. Тулмин предложил социальнокультурный подход как концептуальную основу
преодоления
обнаружившихся «эпистемологических разрывов».
Отказ от изоляционистского рассмотрения познающего субъекта
проявился в интересе к усмотрению в теоретическом построении скрытых
свойств, следов поэтапного разворачивания проблемы.
Идея Тулмина о «рациональных инициативах» и их историческом
развитии, о роли субъекта и понимания в познании, о «концептуальной
популяции» как «выражении равновесия между факторами двух видов:
факторами новообразования, ответственными за возникновение изменений
70
в соответствующей популяции, и факторами отбора, которые
модифицируют ее, постоянно сохраняя варианты, имеющие определенные
преимущества»41
может
оказаться
продуктивной
в
качестве
концептуальной основы рассмотрения
научной дискуссии как
познавательного приема. Научная дискуссия в условиях концептуального
плюрализма реализуется не только в рамках конкретных дисциплин.
Интересно, что именно в дискуссии реализуется преодоление границ,
налагаемых сложившейся на определенный момент дисциплинарной
структурой. История науки знает немало примеров, когда заимствование
одной дисциплиной парадигмальных оснований другой приводило к
существенным теоретическим сдвигам. Такого рода в терминологии В.
Степина «парадигмальные трансплантации», возможны только на
основании
наличие
некоторой
конвенциональной
общности
категориально-понятийного
каркаса,
укорененного
в
том,
что
метафорически можно назвать «картиной мира». В этом смысле, сама
возможность явления междисциплинарности имеет в своей основе
представление о дискуссионности научного знания. Конвенциональная
общность достигается именно в ходе дискусиионного обсуждения
возможного концептуального оформления знания на основании
поддержания динамического равновесия устойчивого терминологического
и понятийного каркаса. Этот процесс реализуется в междисциплинарном
пространстве путем удержания «картины мира», через регулирование
постановки фундаментальных научных проблем и целенаправленной
трансляции представлений и принципов из одной науки в другую.
Сохранение дискуссионности научного знания как его качественной
характеристики
может
быть
рассмотрено
как
глобальная
исследовательская программа науки. Она обеспечивает включение новых
фундаментальных результатов вместе с трансформированными нормами и
идеалами обоснования и объяснения, как в корпус научного знания, так и в
общекультурный контекст. Процесс утверждения в науке ее новых
оснований реализуется через научную дискуссиию, будучи определенным
с одной стороны предсказанием новых фактов и формулированием новых
теоретических построений, а с другой стороны – социокультурными
факторами. Благодаря заинтересованности каждого участника научной
дискуссии не только быть понятым, но и в достижении общей цели,
служащей условием возникновения дискуссии, ими удерживаются
ценностные и мировоззренческие установки. Это расширяется диапазон
возможных путей роста знания и создает основание для взаимодействия
41
Тулмин С. Человеческое понимание / Пер. с англ. З.В. Кагановой. – М.: Прогресс,
1984. - С. 142.
71
научных дисциплин через открытость их исследуемых объектов и
общность социокультурной среды, внутри которой разворачивается
дискуссия.
Переход от рассмотрения истории науки как смены теорий и
парадигм приводит к возникновению предпосылок для снятия проблемы
«общей теории», на которую указывают многие современные авторы, как
на свидетельство кризиса современного способа существования науки.
Концептуальный плюрализм, ставший основным эпистемологическим
препятствием для сохранения представлений о науке как единообразном
способе организации знаний о мире, раскрывается в своих основаниях
посредством философско-научного анализа научных дискуссий в их
историческом и логическом аспектах.
Развитие научной идеи в дискуссии.
Проблема научной дискуссии — комплексная, но в ее изучении на
современном этапе важную роль должна играть философия. Это имеет
свое основание не только в том, что марксистско-ленинская философия
есть методология частных наук, но также и в том, что дискуссии
принадлежит важное место в историко-философском процессе. Уже в V
веке до н. э в Древней Греции дискуссия выступала важным средством
приращения и распространения знаний. Основное внимание античные
мыслители и их последователи вплоть до эпохи Возрождения уделяли
вообще дискуссии, не выделяя собственно научную дискуссию как ее
особую форму.
Кризис схоластики и возрождение интереса к науке, в особенности к
опытному естествознанию в период Ренессанса, привели к изменению
формы и существа дискуссии. В это время она уже не претендовала на
статус едва ли не главного и универсального средства научного поиска и
коммуникации. И хотя многие мыслители Ренессанса писали свои труды в
форме диалог, тем не менее они признавали и другие формы приращения
знания (и отдавали им предпочтение). Развитие новых форм научной
коммуникации (появление книгопечатания) в дальнейшем оказало
значительное влияние и на форму проведения дискуссий, все большее
значение приобретали для науки формальные коммуникации и
использующие этот способ фиксации и распространения знаний
дискуссии.
Разработка проблемы научной дискуссии связана в известной
степени с определением самого понятия «научная дискуссия». Хотя
72
многие интуитивно представляют, что такое научная дискуссия, однако
первые попытки экспликации понятий «дискуссия» и «научная дискуссия»
оказываются нередко малоудачными. Например, под дискуссией
понимаются процессы коммуникации, происходящие между некоторыми
партнерами с целью достижения согласованной точки зрения . Но
согласие, всеобщее признание участников дискуссии, конечно, имеет
место в ряде дискуссий, но дело не в согласии, а в истинности результата
научной дискуссии, который вместе с тем должен содержать новое знание.
Многие видные ученые высказывали мнение, что достижение
согласия в научных дискуссиях скорее исключение из правила: в научных
дискуссиях участники их часто остаются на своих точках зрения до конца
жизни. А в ряде дискуссий согласие в принципе неприемлемо, в
особенности если дискуссии ведутся по идеологическим проблемам между
учеными-марксистами и буржуазными авторами.
Более предпочтительным является определение, в котором под
дискуссией понимается процесс обсуждения в устной или письменной
форме какого-либо спорного вопроса с целью установления истины. Такое
определение устраняет конвенционализм предыдущего определения и на
передний план выдвигает установление истины. Оно как бы теоретически
уточняет известный афоризм древних, что «истина рождается в споре».
Вместе с тем и это определение, на наш взгляд, не дает ни определения
понятия дискуссии вообще, ни понятия научной дискуссии в частности.
Для общего определения понятия дискуссии вовсе не обязательно
устанавливать ее отношение к истине. Здесь, как известно, могут
преследоваться и иные цели: победа в дискуссии, спор ради спора
(эристическая форма дискуссии), спор-игра и т. д.
Установление истины в результате дискуссии не является также
специфическим признаком и научной дискуссии, ибо эту цель преследуют
многие дискуссии, например, педагогические. Отличие этих дискуссий от
научных в том, что в них чаще всего устанавливается истина, уже
полученная в науке, в то время как в науке в результате дискуссии
появляется не просто истина, а новая истина, происходит приращение
знаний. В науке при помощи дискуссии получается ответ на вопрос,
решения которого либо вообще нет в наличном научном знании, либо он
может в нем содержаться в имплицитной, еще не доказанной форме и
выявляется в процессе дискуссии.
Конечно, выдвигаемые в начале дискуссии тезисы для обсуждения
носят гипотетический характер. Постановка на дискуссию достоверных,
истинных положений бессмысленна,
ибо в них отсутствует
гипотетический, вероятностный момент, и такие положения не
73
дискуссионны. Дискуссионным является вероятностное знание, то есть
научные проблемы, решение которых сопряжено с известным множеством
альтернатив или вообще неизвестно науке.
Результатом научной дискуссии может быть либо появление нового
знания в гипотетической форме, либо аргументация знания,
существовавшего ранее в вероятностной форме. В этом последнем случае в
процессе аргументации устанавливается необходимая связь ранее
вероятностного знания с существовавшим ранее достоверным, в частности
с эмпирическим знанием, то есть дискуссия как бы увеличивает степень
подтверждения гипотез, способствует их отбору в процессе их
обсуждения, сопоставления и аргументации.
Научная дискуссия, кроме приращения знания и его аргументации,
играет важную роль в постановке и уточнении научных проблем, что было
замечено еще со времен софистов, деятельность которых способствовала
формированию проблемообразующих ситуаций в познании. Проблемнопостановочная функция научных дискуссий в какой-то мере
способствовала их расцвету в античное время, когда многие проблемы
находились в становлении и когда не было еще экспериментальных
методов проверки знания. Дискуссия характерна для сравнительно ранних
этапов научного поиска, когда появляется многообразие мнений и
противоречивость точек зрения ведет к их столкновению, сопоставлению,
отбору, синтезу и трансформации.
Вместе с тем дискуссии подвергаются и результаты познавательной
деятельности: на этом завершающем этапе дискуссия в значительной мере
выполняет аксиологическую функцию (объединяющую остальные
функции и надстраивающуюся над ними), служит средством оценки итога
исследования научным сообществом либо даже обществом в целом.
Именно такого рода цель преследует дискуссия при защите
диссертационных и обсуждении ряда других научных работ. При этом
происходит оценка новизны, аргументации и актуальности поставленных
ученым проблем даже в том случае, если до обсуждения на Ученом совете
они носили недискуссионный характер.
С учетом уже сказанного (и последующего изложения) мы
попытаемся сейчас дать рабочее определение понятия «научная
дискуссия». Под научной дискуссией будем понимать коллективное
теоретическое исследование научной проблемы, по которой имеются
различные и противоположные мнения (в силу чего оно зачастую
принимает форму полемики), преследующее цель приращения,
доказательства или оценки нового научного знания, а также экспликации
научных проблем.
74
Объективная причина появления дискуссий в науке кроется не в
биологической природе людей, как это думал Шопенгауэр, а в
необходимости адекватного воспроизведения в коллективном мышлении
существующих
независимо
от
него
взаимодействующих
противоположностей,
различий,
имманентно
присущих
объекту
исследования.
Движение познающего мышления как отображение диалектики
объекта предполагает, таким образом, коллективное обсуждение,
столкновение мнений, споры. Однако одних онтологических оснований
еще недостаточно для возникновения и развития дискуссии: ведь научное
исследование, адекватно воспроизводящее объективно существующие
противоречия, может протекать и в недискуссионной форме.
Возникновение дискуссий в науке требует наличия определенных
специфически гносеологических, логических, психологических и
социальных причин и условий. Здесь мы остановимся кратко только на
гносеологических причинах и основаниях дискуссии.
Одним из важных гносеологических факторов возникновения
научных дискуссий оказывается само производство нового знания.
Конечно, наука представляет собой ценность для общества именно как
система проверенных практикой и потому достоверных знаний. Однако
уже добытые знания не представляют передний край науки и не
определяют ее творческое «лицо», «вектор» научной деятельности.
Сущность научного поиска составляет вероятностно-гипотетическое, или
становящееся, рождающееся новое знание. Появление нового научного
знания, отличного от старого, не всегда принимает дискуссионную форму,
в особенности в тех случаях, когда новое знание имеет неопровержимые
экспериментальные или другие практические доказательства. Но такая
непосредственная форма восприятия и включения нового знания в
достоверную систему научных знаний и коммуникаций является
редкостью, а для ряда наук, не имеющих своей экспериментальноэмпирической базы, вообще исключена. Особенно это касается философии
и ряда наук социального цикла.
Дискуссия имеет место тогда, когда новое знание появляется в форме
ряда либо различных, либо противоречащих друг другу гипотез, то есть
когда создается специфическая познавательная ситуация — дискуссионная
ситуация: есть конкурирующие гипотезы, но нет экспериментальноэмпирических способов их проверки, или когда достоверность нового
знания еще не выявлена в уже имеющемся проверенном практикой знании.
Научная дискуссия в этих случаях стимулирует появление тех или иных
практических средств проверки истинности нового знания или же
75
различными логическими, теоретическими приемами устанавливает
достоверность нового знания «Дискуссионная ситуация» возникает и в
период появления нового знания, например, при формировании новых
проблем и направлений науки при смене одной теории другой, старого
понятия новым и т. д. Наиболее «дискуссионными» являются периоды
революции в науке, в особенности, когда происходят качественные
изменения в системе научных знаний, смена одной фундаментальной
теории другой и т. д.
В известной степени дискуссионным является и «старое» знание,
поскольку оно пересматривается, уточняется, под него подводятся новые,
более глубокие основания и т. д. Ведь достоверность знания относительна
в силу относительности критерия практики. Поэтому различие между
новым и «старым» знанием в рассматриваемом плане состоит лишь в
степени дискуссионности (на определенном, сравнительно долгом этапе
познания некоторые принципы и положения теории оказываются не
дискуссионными). Кроме того, подчеркивая, что в результате научных
дискуссий происходит появление нового знания и его доказательство,
отметим, что при этом реализуются и другие функции дискуссии ",
например, коммуникативная, происходят систематизация и упорядочение
знаний, их популяризация и т. д. (хотя сама по себе коммуникация или
систематизация не служит целью научных дискуссий).
Говоря о неизбежности дискуссий в науке, мы хотели бы выделить и
тот вид дискуссии, который время от времени возникает, но не является
подлинно научной дискуссией. Не случайно после поздней софистики и
особенно схоластических словопрений отношение ряда философов к
дискуссии носило отрицательный характер (например, Ф. Бэкона, И.
Канта, Д. Юма и др.). Отрицательное отношение к научным дискуссиям
было доминирующим и среди ряда выдающихся естествоиспытателей. Так,
неприязнь И. Ньютона к спорам в науке сформировалась под влиянием
критики его работ Р. Гуком и другими видными физиками того времени
(что даже породило у него желание навсегда бросить научные
исследования).
«Навязывание» дискуссий в научной деятельности как во времена И.
Ньютона, так и в наши дни вызывается факторами сугубо субъективного
плана, находящимися вне настоящей науки, но, к сожалению, нередко
«врывающимися» в реальный исследовательский процесс. Такого рода
«дискуссии» мешают нормальному ходу научного исследования, и вполне
понятно, что одна из задач оптимального управления наукой — устранение
подобных форм полемики.
76
Одна из задач организации современной науки, в том числе и
философской науки,— регулярное проведение таких дискуссий, в которых
была бы создана атмосфера творческого поиска решения наиболее важных
и актуальных проблем в сочетании с высокой принципиальностью в
оценке и доказательстве тех или иных высказываемых новых положений.
Научная дискуссия, будучи комплексной, сложной формой —
методом познания, принадлежит к числу тех средств исследования,
которые в последнее время получили название общенаучных.
Общенаучный характер дискуссии как формы, средства познания следует
из того, что она имманентно присуща любой специальной научной
дисциплине, проблеме, теории, исследованию. Речь в данном случае идет
не только о частных науках, но и о философии, где философские споры
играют существенную роль в историко-философском процессе.
Особое значение на современном этапе развития науки приобретают
дискуссии, имеющие междисциплинарный, комплексный и даже
общенаучный характер, что обусловлено системным характером задач
научно-технического и социального прогресса К дискуссиям такого рода
относятся научные споры, которые в последнее время велись в области
философских проблем частных наук, например, естествознания и
кибернетики. Так, дискуссии в области философских проблем кибернетики
позволили прояснить предмет этого научного направления, выявить
содержание его основных понятий и методов, поставить многие
фундаментальные проблемы, которые до сих пор еще полностью не
решены,— проблему кибернетического моделирования интеллекта,
проблему информации и т. д.
Споры о природе информации выявили не только противоположные
точки зрения (в частности, по вопросу об объеме и содержании этого
понятия, об эффективности использования теоретико-информационных
методов, о научном статусе категории информации и т. д.), но и привели к
развертыванию системы аргументов в пользу защищаемых концепций,
дали ряд важных результатов как для философии, так и для кибернетики,
математики и других частных наук. Философия обогатилась пониманием
связи информации с отражением (стороной которого она выступает) и
рядом других категорий материалистической диалектики, был доказан
общенаучный статус понятия информации, что послужило толчком к
изучению этого нового класса и уровня форм и средств познания. В свою
очередь, результаты философских исследований проблемы информации,
прежде всего концепция связи информации с отражением, оказали
плодотворное
методологическое
воздействие
на
разработку
информационной теории управления, формирование наиболее общей
77
формальной
экспликации
понятия
информации
с
помощью
математической теории категорий, эффективное использование его в
науках о неживой природе и т д.
Не смотря на то, что научная дискуссия имеет свою
гносеологическую специфику, в принципе она может использоваться не
только в науке, но и в других «онаучиваемых» интеллектуальных сферах,
выступая особой формой связи науки и иных видов социальной
деятельности, и в этом случае доминирующую роль могут играть
аксиологические функции дискуссии. Важная роль оценочной функции
дискуссии в науке и вообще в социальной жизни позволяет считать - ее не
просто формой или методом научного познания в традиционном
гносеологическом смысле, а некоторым достаточно специфическим видом
не только научной, ни и социальной деятельности, связи теоретикопознавательных и социальных факторов развития науки.
Отмеченные выше гносеологические особенности дискуссии как
комплексной формы познания показывают, что ее в методологическом
плане целесообразнее рассматривать не столько в системе форм и методов
познания, сколько в системе видов и аспектов познавательной
деятельности. Такое представление открывает новые методологические
перспективы для разработки проблемы дискуссии, в частности позволяет
раскрыть «деятельностную структуру» дискуссии, вычленить основные,
инвариантные ее компоненты, то есть предмет, субъект, средства, условия
(основания), цели, операции и результат дискуссии, связать их с
важнейшими этапами развертывания дискуссии.
Несмотря на существенные различия в понимании идеи в рамках
различных философских концепций, необходимо указать общее,
непреходящее, сущностное, т.е. то, что всегда удерживалось за
пониманием «идеи» независимо от взглядов и исторического контекста
мысли.
1. При помощи таких слов фиксируется явление идеи: смысл,
сущность, бессознательное, подразумеваемое общее, исторические
аспекты идеи – вариации смысла, его грани, профили.
Идея такова, что свидетельствует о себе сама во всем, ибо мы
говорим всегда больше того, о чем мы хотим сказать. Свидетельствуя о
себе, косвенно, тем не менее, идея никогда не становится предметом
опыта. Она его условие, задающее характер и своеобразие контекста и его
границы. «Сам акт познания, имплицирует какие-то философские акты,
независимо от того, знаем мы об этом, или знаем». 42 Причем в данном
42
Мамардашивили М. К. Сознание как философская проблема//Вопросы философии. 1990. - №3. - С. 5.
78
случае М. Мамардашвили имел в виду именно научное познание.
Философские предпосылки инкорпорированы «…при образовании и
познании объектов науки». 43 «…и гоббсовские и декартовские понятия
относятся, в сущности, к одному и тому же, - к попытке эксплицировать
рационально в объективном научном познании, то, что оно предполагает
относительно свойств человеческого наблюдения и сознания. И такое
предположение есть в любом объективном научном методе». 44
То ест, говоря об идее, для Нового времени арактерно было
утверждение: «…отдельная единичная связь предполагает полноту связей
универсума и абсолютное знание и тогда она – именно как отдельная,
локальная, - фиксируется объективно и законосообразно».45
У К. Хюбнера понятие «идея» употребляется чаще всего в связи с
онтологическими утверждениями в структуре науки «фундаментальная
онтологическая идея, которая определяла мышление Декарта и Ньютона»
или «главная онтологическая идея Эйнштейна». 46
Изначально в переводе с древнегреческого языка термин идея
переводится наглядный образ вещи, в отличие от эйдоса, который уже не
связан с непосредственной наглядность, а обладает умопостигаемой
природой. Платон, связывая эти термины, оформляет идею в
умопостигаемую метафизическую сущность, в истинно-сущее, вечное,
неизменное, самотождественное. Это не образ конкретной вещи, который
требует пространственной визуализации, а логический конструкт, хотя и
выражен сквозь оптические метафоры – умозрение/видение и пр.
Аристотелем больше упор сделан на силовой, формообразующий
аспект (энтелехия). Форма как то, что движет формированием нечто как
своей имманентной цели. форма присутствует в вещи изначально, как
сущность - атрибуты субстанции.
Средневековая традиция, трансформированная в Новое время в связи
с формированием парадигмальной науки, нашла свое отражение в работа
Канта. По мнению немецкого философа, понятие, которое имеет свой
источник в стремлении рассудка превзойти то, что ему дано через опыт.
Парадоксом, является то, что это понятие формально превышает
возможность опыта. Однако идея является необходимым элементом для
формальной организации знания
(и системы порядка понятий) в
совершенную науку. кант выделяет только три идеи метафизики – Бог,
43
Там же. - С. 5.
Там же. - С. 13.
45
Там же. - С. 13.
46
Хюбнер К. Истина мифа / Пер. с нем. И.Т. Касавина. - М.: Республика, 1996. - С. 3637.
44
79
Бессмертие, свобода. Идеи, в какой бы философской концепции они не
мыслились, не выводятся из опыта, чаще всего они и при их помощи
образуется тот смысловой каркас понятий , включая понятия о том, что
такое научный опыт и где его границы, при помощи которых познание
становится не только возможным, но и приобретает целенаправленный и
структурный вид. Опыт может сыграть существенную роль в усмотрении
этих идей.
Как правило с идеей связывается само построение и структурная
четкость системы. Так И. Кант пишет и его определение является
классическим.
«Под системой я разумею единство многообразных знаний,
объединенных одной идеей. В качестве этой идеи выступает «понятие
разума о форме некоего целого»47 определяющего объем, (границы) и
структуру многообразного.
В немецком идеализме у Фихте и Шеллинга – упор делается на
понятие абсолютного совершенства, регулятива, которого не дано в опыте,
но этому опыту не противоречит и значит логически возможно. Если
спекулятивно сформулировать совершенное понятие о чем-то, то можно
реализовать ее в действительности. Так на основе идеи совершенного
государства можно построить реальное государство.
Восприятие и выражение научной идеи в дискуссии.
О научных идеях говорится в различных смыслах. Чаще всего, как о
любой мысли обладающей статусом инновации по отношению к уже
зарекомендовавшей себя традиции научной работы. В качестве идеи может
выступать гипотеза предлагающая возможное решение какой-либо частной
проблемы не затрагивающей основы существующего знания в целом. В
таком расхожем понимании философское понятие об идее закралось
случайно. Научная идея, таким образом, выступает как граница
предметного поля науки, о ней говориться как о наиболее общих
фундаментальных принципах, которые не могут быть выведены из опыта
т.к. сами определяют его структуру и границы.
Проблема, развернутая под таким углом зрения существенно сужает
поле дискуссии, до обсуждения ряда вопросов связанных с коренными
преобразованиями взгляда на действительность в целом.
47
Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. Лосского сверен и отредактирован Ц.
Г. Арзаканяном и М. И. Иткиным; Примеч. Ц. Г. Арзаканяна. — М.: Изд-во Эксмо, 2007.
- С. 680.
80
Значимым для научных дискуссий подобного рода является
размытость понятия «научной дискуссии», с содержанием которой
связывается «возможность рационального обоснования любого решения
обсуждаемого вопроса».48 Следует заметить, что в контексте обсуждения
этих проблем сложно решить имеет место именно «научная»
или
«философская» дискуссия. Также неясность или условность границ между
дискуссией и спором, последний, определяется как «убеждение другого в
достоверности определенной точки зрения» 49.
Сложность дискуссии о первых основаниях, когда они становятся
спорны или выдвигаются другие, в том, что если цель обычной научной
дискуссии по вопросу – достижение согласия, равновесия, то в данном
случае достигнуть его очень сложно в виду того, что первоначала редко
когда удается свести к еще более общим, в результате эти дискуссии могут
длиться десятилетиями. Это заставляет предположить, что в данном случае
особую значимую роль играет углубление и радикализация диссенсуса,
служащего максимальной прояснению и заострению проблемы.
«Процесс когнитивных переговоров по оценке значимости и
приемлемости…инноваций занимает довольно длительное время, особенно
если затрагивает вопросы парадигмального знания (так процесс признания
неевклидовых геометрий в качестве полноценных математических теорий
занял около 50 лет, специальной теории относительности – 15 лет,
квантовой механики – 20 лет, гелиоцентрической системы – 200 лет».50
В конченом итоге, на волне указанных преобразований
свершившихся как в общем, - в духовной культуре 20 столетия, так и в
отдельных областях знания, - в науке, и в философии было осознано, что
Научная дискуссия это вид научной коммуникации, а научная
коммуникация один из главных механизмов развития науки.
На ряду с привычным характером научных дискуссий, которые
призваны развивать уже имеющуюся научную традицию и достижения
достигнутые в ее рамках, имеются ситуации когда происходит обрыв
успешной
традиции, забвение ее, замена другой и затем, вновь
восстановление уже утраченной, первой. В качестве примера выступает
полемика по поводу катализа – между Берцелиусом И. и Либихом Ю.,
В данном конкретном случае можно установить три этапа дискуссий.
На первом, - реализовываются исходные положения научной программы,
48
Вознякевич Е. Е. Рациональность как регулятивная идея в научной
дискуссии//Рациональность и коммуникация (когнитивные модели коммуникации). СПб.: Издательство СПбГУ, 2006. - С. 46.
49
Там же. - С. 46.
50
Лебедев С. А. Философия науки : слов. основных терминов / С.А. Лебедев. - М. : Акад.
проект, 2004. - С. 164.
81
на втором, - она терпит поражение в конкурентной борьбе с другой, на
третьем, происходит возврат исходной теории.
Прежде всего, отметим, что основания определяющие характер этих
дискуссий, различны и носят в точном смысле слова не научный, а
философский характер, хотя в качестве аргументов с обеих сторон
выставляются достигнутые экспериментальные результаты. «Победу в них
одерживали те ученые, взгляды которых находились в русле
господствовавших по тому времени философских воззрений (механицизм,
витализм в его рамках и диалектический материализм)».
Причем дело не ограничивается только различием философских
оснований, но так же невозможностью из синтеза.
Обе спорящие стороны находились в пространстве идей
классического естествознания, что повлекло за собой поражение одной
стороны. Зато в последствие, когда эти стороны находились уже в другой
интеллектуальной ситуации – неклассической науки, идеи Пастера,
охарактеризованные ранее как витализм, были возрождены и признаны
более глубокими и востребованными в раках молекулярной биологии,
которая утверждает, что организм нельзя свести к одним только физикохимическим процессам.
Кем бы и где бы ни были получены научные знания, они становятся
достоянием всего человечества и что наука в любой момент ее истории
есть результат усилий всех предшествующих поколений, кооперации
современников и выступает фундаментом для будущего развития науки.
Наука социальна и по своей природе и по характеру труда в ней. Труд
ученых, которых некогда любили изображать отшельниками, добровольно
заточившими себя в стенах своих лабораторий или кабинетов, является в
действительности глубоко коллективным по самой своей сути. Научное
познание и научное общение неразрывно связаны. Наука — это
постоянное столкновение идей, внутренний спор и спор прямой,
непосредственный. Без научного общения нет науки. А одной из важных
форм научного общения, одним из его наиболее напряженных выражений
служит научная дискуссия. Она является постоянным фактором,
сопровождающим процесс научного творчества
Из этого следует важность изучения объективных основ и внешних
проявлений научных дискуссий, в особенности в связи с задачей познания
закономерностей процесса развития науки, с тем, чтобы научиться
воздействовать на него. Сложность этой задачи состоит в том, что научная
дискуссия — весьма многоплановое явление. Оно заключает в себе тесно
переплетенный узел проблем — социально-исторических, логикометодологических, нравственных, психологических, информационных.
82
Подобно другим формам научной деятельности научные дискуссии
развертываются в определенных социально-исторических условиях и
теснейшим образом связаны с борьбой мировоззрений, хотя на
поверхности она не всегда обнаруживается. Специалист по истории любой
отрасли науки, вероятно, без большого труда может установить это на
примере науки, которую он изучает. Достаточно вспомнить длительные
дискуссии между сторонниками взглядов эпигенеза и преформизма,
дискуссию между Этьеном Жоффруа Сент-Илером и Кювье, между
Пастером и сторонниками теории самопроизвольного зарождения,
дискуссии между дарвинистами и антидарвинистами. Они разгорались и
велись вокруг на первый взгляд специальных вопросов, но за ними, как
правило, либо стояло непосредственное столкновение различных
мировоззрении, либо споры вокруг этих вопросов использовались
впоследствии в борьбе мировоззрений. Вместе с тем научные дискуссии
имели самое непосредственное отношение к эмпирической работе
исследователей, к систематизации и интерпретации конкретных фактов.
Все это требует от историка науки,— стержневой задачей которого
являемся не простое описание феноменов, а раскрытие механизмов их
порождения, то есть раскрытие того, каким образом рождается новое
знание,— сделать объектом своего пристального рассмотрения различные
формы и типы (типологию) дискуссий, их истоки и последствия (как
позитивные, так, при известных обстоятельствах, и негативные) в плане
влияния на динамику познания. Как и другие разновидности научной
деятельности, дискуссия, если только она подлинно научная, является
рациональной по своим основаниям. Она базируется на положениях,
аргументах и контраргументах, доступных строгому логическому
обсуждению. Доказательства и опровержения, используемые участниками
дискуссии, лишь тогда позволяют добывать истину об окружающем мире,
когда они базируются на логически продуманных принципах, на
рациональных основаниях. При этом одним из кардинальных является
вопрос о логике дискуссии. Анализ исторически реальных дискуссий
позволяет преодолеть абстрактный и индивидуалистический подход к
логике научного познания, осмыслить эту логику как логику общения,
логику диалога, притом не как развертывающегося исключительно в плане
внутренних размышлений беседующего с самим собой субъекта, а как
столкновения носителей различных взглядов. Это открывает перспективы
анализа логики развития науки на конкретном историческом материале.
Показателем культуры дискуссии являются прежде всего правильная
постановка вопроса и четкое определение предмета спора. Дискуссии на
абстрактные темы можно вести до бесконечности, они не продвигают
83
науку вперед. Они бесплодны, если упускаются из вида запросы жизни,
практики.
Культура дискуссии состоит в умении вникать в сущность взглядов
своих оппонентов, возможно более адекватно воспринимать их взгляды,
уметь не только говорить, но и слушать, понимать тех, с кем споришь.
Серьезность критики, ее обоснованность и объективность — непременные
условия успешности борьбы мнений в ситуации дискуссии. Предвзятость и
недоброжелательность являются грубым нарушением норм научной этики
и ведут к бесполезной трате творческих усилий, к межличностным
конфликтам, пагубно сказывающимся на продуктивности научного труда.
Только конструктивная и доброжелательная критика при любом
возможном расхождении взглядов по обсуждаемой научной проблеме
способствует углубленной разработке этой проблемы, создает
предпосылки для новых творческих поисков и решений. Нежелание
прислушаться к аргументам своих оппонентов из соображений личного
престижа, групповых интересов ведет к пагубным последствиям для
творческой личности.
Решающее слово в научной дискуссии принадлежит опыту, практике.
Часто говорят: в спорах рождается истина. Это верно лишь в том смысле,
что в столкновениях различных взглядов оттачиваются, уточняются те или
иные положения, устраняется их ограниченность, они приобретают
законченную форму, как грани алмаза при шлифовке. Но так же, как
никакая шлифовка не в состоянии создать алмаз, споры сами по себе не
могут привести к принципиально новому в науке. Только конкретные
исследования приносят новые знания. Дело, таким образом, не в спорах
самих по себе, а в чутком улавливании смысла и перспектив разработки
обсуждаемой проблемы. Как только это установлено в процессе
столкновения и борьбы различных мнений, необходимо создать условия
для интенсивного изучения этой проблемы в разных направлениях,
разными методами. Монопольное положение какого-либо одного из
направлений исследований может только задержать решение проблемы.
Иногда новую теорию, возникшую после длительной научной
дискуссии, изображают как синтез противоборствовавших взглядов. Так
иногда представляют, например, исход дискуссии о природе света, когда
трактуют современное учение о нем в виде синтеза двух прежних
концепций, одна из которых считала, что свет является истечением
дискретных частиц, а другая — что он имеет волновую природу. Думаю,
что это — упрощение. Новая теория — это не просто синтез
противоборствовавших взглядов, но всегда новое знание.
84
Огромную роль в научной полемике играют психологические
факторы, хотя ее определяющей, решающей целью является борьба за
бесстрастное научное знание, за объективную истину. Но какие страсти
нередко разгораются в борьбе за это бесстрастное! Какие сложнейшие
личностные нюансы при этом обнаруживаются. Человек бесстрастный не
может достичь в науке серьезных результатов. Дидро замечательно сказал:
«Только страсти и только великие страсти могут поднять душу до великих
дел. Без них конец всему возвышенному как в нравственной жизни, так и в
творчестве». Но все дело в том, направлены ли эти страсти к постижению
истины, к достижению важных социальных целей, или они направлены на
личное утверждение, укрепление собственного престижа и положения.
Дискуссия не могла бы быть подлинным фактором научного
прогресса, если бы ее определяющей целью не являлось постижение
объективной истины. Но существует, как известно, сложная диалектика
объективного и субъективного в познании, в том числе научном. В ходе
дискуссии каждая из сторон претендует на то, что именно она овладела
этой истиной — во всяком случае, в большей степени, чем другая. И в
столкновении этих сторон возникают психологические коллизии,
психологические барьеры, связанные с неумением, а иногда и нежеланием
понять точку зрения другого. Многие дискуссии протекали бы гораздо
более плодотворно, если бы у их участников была воспитана установка на
взаимное понимание.
Тем самым психология творчества, проявляющаяся в дискуссии,
теснейшим образом оказывается связанной с педагогикой творчества', с
культивированием у людей науки определенных логико-психологических
свойств и умений. В особенности это относится к научной молодежи, для
которой опыт дискуссий является чрезвычайно важной школой. Мы видим,
таким образом, что теоретические вопросы, которые служат главным
предметом обсуждения на нашем симпозиуме, вплотную "примыкают к
проблемам практики организации научного труда.
Особо хотелось бы подчеркнуть мировоззренческий аспект научных
споров и дискуссий. В научных спорах, творческих дискуссиях, которые
непременно должны проводиться на основе марксистско-ленинской
методологии,
быстрее
рождается
истина,
оттачивается
идея,
вырисовываются пути ее воплощения в жизнь. Это традиция нашей науки.
Серьезный всесторонний анализ этой великой традиции с позиций
различных наук — естественных, технических и общественных —
позволит, как мы надеемся, опираясь на огромный исторический опыт,
внести определенную лепту в разработку проблем теории развития науки и
85
будет способствовать успешному продвижению в решении задачи
повышения эффективности научных исследований и разработок.
Развитие форм восприятия и выражения научной идеи.
Изменение форм выражения научной идеи определяется как процесс
формирование теории, которую А. Энштейн, например. считал «всеобщим
языком науки». Необходимость быть понятым определяет задачу ученого
как поиск интерсубъективно значимых форм выражения знания. Более
того, характер научного знания таком, что именно его теоретическая
форма представляет собой расширение возможностей языковых средств с
точки зрения эффективности восприятия и выражения. Особо следует
отметить труды Яблонского А. И. в этой области. Его работы по
философии и методологии науки носят глубоко и тщательно продуманный,
«системный» и строгий (в математическом ключе) характер и опираются
на такие характеристики современной науки, которые очевидны и не
подлежат сомнению. Среди них - сложность и коллективность. Сначала,
перед тем как установить проблемы, он дает описание содержания и
исторический анализ происхождения этих понятий до уровня
очевидностей исполненное таким образом, чтобы на фоне их
вырисовывались основные проблемы неотделимые от становления
значимости этих характеристик.
Одной из причин является
коллективизация исследований.
Немаловажным
фактором
повлиявшим
на
коллективность
исследований, заключается в том что наука стала настолько сложна, что
даже блестяще подготовленному одиночке не под силу произвести
целостно и по аспектно все этапы, довольно не сложного, по сегодняшним
меркам, исследования.51 Проведение исследований, как и управление
наукой требует отлаженного и профессионального коллектива.
Так Яблонский, на фоне общепринятого устоявшегося мнения, что
«…с ростом группы усложняется управление ею, циркуляция информации
и т.д, что должно ухудшать работу». Исследуя проблемы организации и
управления наукой, математически, при помощи ряда формул и уравнений
доказывает обратное, что «…для сохранения способности решать все
усложняющиеся задачи (и тем самым сохранить прирост научного знания)
51
К тому же посредством ряда проведенных исследований удалось показать, что
«…групповое мышление дает на 70 процентов больше ценных и новых идеи, чем сумма
индивидуальных мышлений». Лисичкин В. А. Прогнозирование научно-технического
прогресса/ В. А. Лисичкин, С. М. Ямпольский. - М. Изд. «Экономика», 1974. - С. 168.
86
относительное приращение (темп роста) величины группы должно быть
больше, чем относительное приращение сложности задачи». 52
Далее. В современной, в смысле коллективной, науке единицей
является не конкретный ученый с индивидуальным, набором смыслов и
принципов, а научная группа и система ее базовых фундаментальных
установок, которые поддержаны учеными и которым привержены ученыеиндивиды.53
Эта коллективная наука, как никогда доселе в прошлом, выдвигает
на первый план проблему коммуникации, т.к. исходной основой ее
функционирования является плюрализм: наличие множества групп,
парадигм базирующихся на различных «несоизмеримых» теоретических
основаниях.
Соответственно, одной из базовых проблем – условия
эффективности научной коммуникации 54- оперативность и полнота
информации как важнейшие требование. Решение этой проблемы
Яблонский видит в усовершенствовании «…института научной
публикации», который находится сегодня в плачевном состоянии.
Следовательно «Научное сообщество можно рассматривать как
источник и приемник информации…, а научный журнал выступает в этом
случае в качестве канала связи с ограниченной пропускной способностью
зависимой от периодичности его выхода, возможности размещения в нем
количества статей в одном выпуске и т.д.». 55
52
Яблонский А. И. Модели и методы исследования науки. – М.: Изд. УРСС, 2001. - С.
225. Так же, Шокли выдвинул гипотезу, что «…научный результат есть сочетание
определенного количества идей, необходимая комбинация которых находится в
результате перебора, связывая возникновение идей с научными контактами, т.е.
коммуникационными процессами. На основании этого, можно высказать гипотезу о том,
что научная эффективность пропорциональна числу взаимодействий между
исследователями … заметим, что эффективность и продуктивность тесно связаны между
собой, ибо увеличение эффективности ведет к повышению продуктивности, а большая
продуктивность свидетельствует о высокой эффективности».
В современном науковедении известен, т.н. «принцип многообразия» суть которого в
том, что «эффективность группы, как правило, возрастает, с возрастанием
гетерогенности (неоднородности) состава этой группы». (Там же. - С. 229). См. так же:
Рачков П. А. Науковедение: проблема, структура, элементы. - М.: Изд. МГУ.1974. - С.
241.
53
Мысль не новая для сегодняшнего дня, наиболее ясно сформулированная Т. Куном, с
чем соотносится его понятие «парадигмы». Кун Т. Структура научных революций / Пер.
с англ. И.З. Налетова. Общая ред. и послесловие С.Р. Микулинского и Л.А. Марковой. М.: Прогресс, 1975.
54
«…эффективная научная коммуникация…неотделима от самого понятия
коллективной науки». Яблонский А. И. Модели и методы исследования науки.
Издательство УРСС, М. 2001 Г. С. 233.
55
Яблонский А. И. Модели и методы исследования науки. – М.: Изд. УРСС, 2001. - С.
233.
87
На что здесь особо стоит обратить внимание, что язык и его роль в
познании, его статус определены теперь таким образом, что проблематика
философии языка по преимуществу онтологическая проблематика.
посредством анализа языка открывается подступ к пониманию исходных
элементов структуры познавательных отношений: расположении человека
в мире, основных способах и возможностях его связи. Открывается
принципиальная возможность для анализа научной дискуссии как речевой
или письменной практики.
Кризис классической рациональности, затронувший все сферы
философского знания, стал предметом острых дискуссий. Философское
осмысление науки, места и роли ее в жизни человеческого сообщества
всегда соотносилось с представлениями о разумности мироустройства и
человека, ибо само возникновение науки рассматривалось как становление
рационального сознания. При этом, сама рациональность понимается как
специфический тип мировоззрения, определяемый стремлением к
оптимизации
человеческой
деятельности
через
эффективное
использование ресурсов для достижения целей. В истории рациональность
разворачивается как прогресс. При этом, с одной стороны в рамках
данного процесса конкретизируются цели, с другой выбираются наиболее
адекватные пути их достижения. И, хотя развитие культуры постоянно
вносило изменения в практику рациональной деятельности и,
соответственно, в понимание того, что такое рассудок или разум, какова
его сущность, природа, структура, в чем состоят функции, уже в античной
философии сформировались некоторые основополагающие принципы
классической рациональности, на которые ориентировались многие
поколения европейских ученых и философов. То есть, само представление
о рассудочности поведения как об идеале человеческой деятельности
является одним из базисных положений европейской культуры.
Не смотря на критику рассудочного познания, например у Д. Юма, Б.
Паскаля, Ж.-Ж. Руссо, А. Шопенгауэра, европейская культура сохранила
представление о том, что рассудок, действующий по законам логики,
является безусловной, непреходящей, положительной ценностью
человеческой цивилизации. Правде к концу ХХ века сложно спорить с тем,
что возможности рассудка, как орудия познания и надежной основы
преобразования мира, ограничены.
Представители постструктурализма и постмодернизма пришли к
заключению, что к концу XX столетия окончательно подорвана вера в
способность человека с помощью Разума стать властелином бытия и
установить совершенный миропорядок или хотя бы сносно регулировать
исторический процесс. “Потерянность ума”, по мнению Ж.-Ф. Лиотара,
88
обернулась утратой жизненных ориентации в мире, где рациональное и
иррациональное, добро и зло, истина и ложь легко конвертируются. К
“истинам XX века” X. М. Энценсбергер относит понимание “каждым
прохожим”, что никакого “мирового духа” не существует, что законы
истории нам неизвестны, что общественная эволюция непредсказуема, что,
действуя в политической сфере, мы никогда не достигаем тех целей,
которые были поставлены, а достигаем чего-то совсем другого, что и
вообразить себе не можем. Символом нашего времени становятся не
Орфей или Прометей, как это было в прошлые века, а БиблиотекаЛабиринт У. Эко или Библиотека-Вселенная X. Л. Борхеса, хранящие всю
мудрость мира, притягательную и одновременно недоступную для
понимания.
Вместе с тем философская дискуссия о роли, статусе, функциях,
границах разума, начавшаяся в философии науки, привела к признанию
историчности самого разума, к выявлению различных форм, исторических
типов рациональности, к стремлению сформулировать ее расширенную
концепцию, включающую в себя то, что еще недавно противопоставлялось
разумному как неразумное, то есть иррациональное (Л. Лаудан, К. Патнем,
П. Фейерабенд, К. Хюбнер, Н. С. Автономова, И. Т. Касавин, В. С. Швырев
и др.). Понятие рациональности связывается теперь с человеческой
деятельностью, осуществляемой в соответствии с правилами, нормами,
ценностями, идеалами, которые способствуют достижению поставленных
целей, и удовлетворяющей определенным социальным потребностям. Для
определения, что рационально, а что нет, становится важным не столько
логическая непротиворечивость, сколько наличие цели. Выбор же цели не
“вычисляется” в соответствии со строгими правилами и процедурами, а
осуществляется в культурном пространстве с присущими ему
разнообразными, противоречивыми и даже противоборствующими
ценностными ориентациями в процессе их сопоставления, выявления
наиболее значимых для решения насущных проблем.
В такой трактовке рациональность не только фиксирует,
упорядочивает результаты человеческой деятельности, расширяет сферы
применения полученного знания, но и содержит в себе возможности
получения нового знания. Изменение культурного контекста влечет за
собой поиск новых форм разумности, получение новых истин. В связи с
этим можно говорить о существовании различных исторических типов
рациональности, которые, участвуя в культурном диалоге, взаимодействуя
друг с другом, способствуют пересмотру, изменению самих правил, норм,
ценностных ориентации рациональной деятельности.
89
Еще в 50-е годы XX столетия “неорационалист” Г. Башляр, призывая
не доверяться “пафосу общего рационализма”, который приводит к “утрате
всякого интереса к высшим подлинно человеческим ценностям”, в первую
очередь этическим и эстетическим, отстаивал идею “регионального
рационализма”, то есть идею плюрализма рациональностей 56.
Сегодня широкое распространение получает признание различных
форм разумности как способов упорядочения человеческого опыта,
существующего в рамках той или иной исторически сложившейся системе
ценностей. Контекстуальный характер рациональности снимает проблему
поиска ее абсолютного критерия, ориентируя на выявление многообразия
форм и исторических типов рациональности, каждый из которых имеет
свои собственные основания. И все же следует принять во внимание
замечание К. Хюбнера о том, что признаками рациональности попрежнему остаются познаваемость, то есть доступность пониманию,
обосновываемость, последовательность, ясность, общеобязательная
приемлемость понятий и суждений57.
Широкая трактовка рациональности, которая связана с эволюцией
философских представлений о разуме в истории человечества, позволяет
ей быть предельно общим основанием как осмысления различных
исторических событий и процессов, так и типологизации истории
культуры, в том числе истории науки. Смена исторических типов
рациональности обусловлена радикальными сдвигами в самих основаниях
культуры, что всегда сопровождается пересмотром ее основополагающих
установок и отказом от некоторых из них.
Хюбнер настаивает на возможности построения теории и
производства теоретических высказываний в зависимости от признанных в
рамках конкретных социокультурных контекстах правил. Ход
размышлений Хюбнера следующий: действительность дана нам аспектно,
эти аспекты нельзя обосновать ни абсолютно необходимым a priori, ни
эмпирически,
значит ни один из аспектов не имеет необходимой
значимости, ни один из них не может быть заменен другим. Тогда, если мы
говорим о науке, то следует признать, что парадигма или
методологическая научно-исследовательская программа, как способ
ограничения предметного поля истории науки не могут быть определены
ни на основании эмпирической достоверности, ни путем введения каких
либо вневременных категорий рассудка. Они могут быть только
56
Башляр Г. Новый рационализм / Пер. с фр. Ю.Сенокосова, М.Туровера. – М.:
Прогресс, 1987. - С. 292-293
57
Хюбнер К. Истина мифа / Пер. с нем. И.Т. Касавина. - М.: Республика, 1996. - С.220222
90
исторически контингентными a priori. В этом случае ни одна из теорий не
имеет статуса образцовой. Замена ни одной из них не может быть понята
вне учета интеллектуальных контекстов.
По сути этот принцип
толерантности Хюбнера очень напоминает идею методологического
плюрализма Фейерабенда, но через введение исторических ограничений
версия Хюнера оказывается не только более проработанной, но и иной по
своему характеру.
Реализация рациональных реконструкций науки в ходе решения
вопроса о различении научного и вненаучного знания наталкивается на
проблему несоизмеримости либо в ее историческом, либо в ее логическом
аспекте, что создает предпосылки для укрепления релятивистских
подходов. Попытка преодоления последних возможна, в частности, и на
основании идей неорационализма.
Согласно воззрениям неорационалистов, прежде всего, Башляра,
научное знание всегда относительно, приблизительно и не тождественно
принципам разума, равно как и выражаемой действительности. А значит, в
науке нет ни абсолютных начал познания, ни абсолютных форм его
обоснования, что заставляет познание постоянного возвращаться к
собственным предпосылкам.
Самому разуму не требуются какие-то опытные обоснования, но
именно опыт определяет необходимость пересмотра знания, развитие
которого реализуется самокоррекция через соотнесение с опытом. То есть
научное знание как бы возобновляет себя, стремясь поддержать свою
структурную целостность, сохраняя единство теории и эксперимента.
В этом плане, при решении проблемы демаркации существенными
оказываются не элементы, а связи и отношения. Тогда научная
рациональность реализуется как обнаружение относительных инвариантов,
имманентных генезису разума и его конструкциям, которые и задают
действительность как осмысленную данность. Разум в науке действует в
соответствии
с
принципами
содержательно-генетических
логик
(Ж.Кангийем) в культурной и языковой среде, постоянно изменяющейся в
соответствии с развитием самого мышления.
В рамках данного подхода рациональные реконструкции истории
науки при обнаружении эпистемологического разрыва не сталкиваются с
проблемой несоизмеримости теорий. Эпистема (Фуко) и парадигма (Кун)
выступают здесь как две основные когнитивные метафоры, описывающие
отношение между действительностью и формой ее теоретического
представления.
В структурализме эпистемологический профиль рассматривается как
нечто обобщенное, образное, обнаруживаемое в сознании, воплощенное в
91
редуцированно в понятии и в представлении, а так же в значении слова.
Теория здесь формируется через актуализацию действительности на
основании доязыковой готовности к семантизации.
Во втором случае эпистемологический профиль представляется как
инвариант содержания языковых единиц, покрывающих определенную
семантическую область. Формирование теории реализуется в процессе как
освоения внеязыковой действительности, так и усвоения языка субъектом
мышления и речи, что открывает возможность установления инвариантных
отношений между различными этапами истории науки.
При этом в ходе рациональной реконструкции истории науки
возможно
обнаружение
трех
типов
симметрий:
структурную,
геометрическую и динамическую.
Структурная
симметрия
как
метод
пространственных
и
пространственно
представимых
объектов
позволяет
установить
инварианты дисциплинарной структуры науки. В то же время
геометрическая симметрия определяет инвариантные отношения
методологических регулятивов, эксплицирующих нормы научного
познания, а динамическая симметрия обнаруживается при рассмотрении в
качестве инвариантов процессы «решения головоломок» в рамках
нормальной науки.
Таким образом, рациональная реконструкция науки может быть
реализована двояко. Либо зная множество
инвариантных признаков
эпистемологических профилей, далее искать вид всех сохраняющих эти
признаки изменений множества, что позволит вполне определенно
предъявить имеющиеся эпистемологические разрывы, сняв проблему
несоизмеримости. Либо зная совокупность изменений, искать вид всех
сохраняющихся при этом признаков множества, разворачивая изменение
идеалов научной рациональности как теорию инвариантов. Вне
зависимости от выбранного пути, выявленная симметрия будет
обнаруживать себя как формализованная научная рациональность. В
точных и естественных науках ни один двух основных путей изучения
симметрии не рассматривается как предпочтительный, что, вероятно,
верно и для других областей применения принципа симметрии. Скорее
всего,
в
зависимости
от
исходного
знания
инвариантов
(эпистемологических
профилей)
или
групп
преобразований
(эпистемологических разрывов) может выбираться тот или иной путь
исследования симметрии.
Такая концепция предполагает возможность реконструкции истории
науки на всех уровнях, на которых осуществляется выделение
инвариантов научного знания и его вариативных структурных элементов.
92
Таким образом, научная рациональность может быть рассмотрена в
контексте познавательной ситуации, как разум организующий, а не
исходно обосновывающий или предзадающий познание. Рациональность
разных типов и форм в этом своем качестве самоорганизует субъекта,
вскрывая механизмы познания, самокорректируясь в ходе полагания себя
самой.
93
Литература.
1. Алексеев, А. П. Аргументация, познание, общение / П. А. Алексеев. М.: Изд. МГУ, 1991. - 150 с.
2. Алексеев, А. П. Философский текст. Идеи, аргументация, образы. М.: Прогресс-Традиция, 2006. – 328 с.
3. Алексеева, И. Ю. Исторические формы дискуссий: Логический
анализ // Вестник МГУ. - Серия: Философия. - 1984. - № 2. - С. 53-54.
4. Аристотель. Соч.: в 4 т. / Аристотель. - М.: Мысль, 1978.- Т.1.- 676 с.
5. Бахтин, М. М. Эстетика словесного творчества / М.М. Бахтин. - М.:
Искусство, 1979. - 424 с.
6. Башляр, Г. Новый рационализм / Пер. с фр. Ю.Сенокосова,
М.Туровера. – М.: Прогресс, 1987. - 376 с.
7. Вознякевич, Е. Е. Рациональность как регулятивная идея в научной
дискуссии//Рациональность и коммуникация (когнитивные модели
коммуникации). - СПб.: Издательство СПбГУ, 2006. - С. 46 - 49.
8. Зарецкая, Е. Н. Риторика: Теория и практика речевой коммуникации
/ Е.Н. Зарецкая. — 4-е изд. — М.: Дело,2002. — 480 с.
9. Иванов, Л.Ю. Текст научной дискуссии: дейксис и оценка. – М.:
НИП «2Р», 2003. – 208 с.
10.
Иванова, С. Ф. Беседы о мастерстве публичного выступления:
Об искусстве полемики в публичном выступлении / С. Ф. Иванов. Кишинев: Знание МССР, 1989. – 238 с.
11.
Ивин, А. А. Аргументация теоретическая // Философия:
энциклопедический словарь/Под ред. А.А. Ивина. - М.: Гардарики,
2004. - 1072 с.
12.
Исаев, А.А. Апория преемственности: история философии / А.
А. Исаев; Рос. гос. гуманитар. ун-т. - М.: Изд-во РГГУ, 2005. – 477 с.
13.
Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н. Лосского
сверен и отредактирован Ц. Г. Арзаканяном и М. И. Иткиным;
Примеч. Ц. Г. Арзаканяна. — М.: Изд-во Эксмо, 2007. - С. 680.
14.
Касавин, И. Т. Текст. Дискурс. Контекст. Введение в
социальную эпистемологию языка / И.Т. Касавин. – М.: Канон+,
2008. – 544 с.
94
15.
Крафт, В. Венский кружок. Возникновение неопозитивизма.
Глава новейшей истории позитивизма / В. Крафт; пер. с англ.
А.Никифорова. - М.: Идея-Пресс, 2003. – 398 с.
16.
Кулик, Б.А. Логика естественных суждений / Б. А. Кулик. СПб.: Невский Диалект, 2001. - 127 с.
17.
Кун, Т. Структура научных революций / Пер. с англ. И.З.
Налетова. Общая ред. и послесловие С.Р. Микулинского и Л.А.
Марковой. - М.: Прогресс, 1975. - 288 с.
18.
Курбатов, В. И. Стратегия делового успеха / В. И. Курбатов. Ростов н/Д.: Феникс, 1995. - 416с.
19.
Лебедев С. А. Философия науки : слов. основных терминов /
С.А. Лебедев. - М. : Акад. проект, 2004. - 316 с.
20.
Лекторский, В. А. Субъект, объект, познание / В.А.Лекторский.
- М.: Наука, 1980. - 355 с.
21.
Лисичкин, В. А. Прогнозирование научно-технического
прогресса/ В. А. Лисичкин, С. М. Ямпольский. - М. Изд.
«Экономика», 1974. - 207 с.
22.
Ляпин С.Х. Функциональная организация субъекта и
ценностные детерминации в научном познании // Ценностные
детерминации в научном познании. Межвуз. сб. науч. статей. Отв.
ред. д.ф.н., проф. Л.А.Микешина. – Вологда, 1984. – С.24-44.
23.
Мамардашивили, М. К. Сознание как философская
проблема//Вопросы философии. - 1990. - №3. - С. 4-8.
24.
Павлова, Л. Г. Спор, дискуссия, полемика / Л. Г. Павлова. - М.:
Просвещение, 1991. - 127 с.
25.
Петров, М.К. Язык, знак, культура / М. К. Петров; вступ. ст.
С.С.Неретиной. - 2-е изд., стер. - М.: Едиториал УРСС, 2004. - 328 с.
26.
Поппер К. Р. Предположения и опровержения: Рост научного
знания / Пер. с англ. К. Р. Поппер. — М.: ООО «Издательство ACT »:
ЗАО НПЛ «Ермак», 2004. — 638 с.
27.
Прайс, Д. Дж. Тенденции в развитии научной коммуникации –
прошлое, настоящее и будущее//Коммуникация в современной науке.
- М.: Прогресс, 1976. - С. 95.
28.
Рачков П. А. Науковедение: проблема, структура, элементы. М.: Изд. МГУ.1974. - 240 c.
29.
Сole, J. R. The paradox of individual particularism and institutional
universalism // Social Science Information. - London: SAGE, Newbury
Park, 1989. - Vol. 28. - No. 1. - 230 p.
30.
Социальное мышление и деятельность: влияние новых
интеллектуальных технологий: [сб. ст.] / Ин-т системного анализа
95
РАН; гл. ред. С.В.Емельянов; науч. ред. Б.В.Сазонов. - М.:
Едиториал УРСС, 2004. - 458 с.
31.
Старостин Б. А.Роль дискуссии в естественнонаучном
познании.
Эволюция
форм
дискуссии
в
истории
естествознания//Вопросы философии. - 1978. - №8. - С. 80-82.
32.
Тулмин С. Человеческое понимание / Пер. с англ. З.В.
Кагановой. – М.: Прогресс, 1984. - 304 с.
33.
Ханин М.И. Практикум по культуре речи, или Как научиться
красиво и убедительно говорить : учеб. пособие / М.И. Ханин. - СПб.
: Паритет, 2002. - 188 c.
34.
Хюбнер К. Истина мифа / Пер. с нем. И.Т. Касавина. - М.:
Республика, 1996. - 448 с.
35.
Шишков И.З. В поисках новой рациональности: философия
критического разума / И. З. Шишков. - М.: Едиториал УРСС, 2003. 398 с.
36.
Щедровицкий Г.П. Проблемы логики научного исследования и
анализ структуры науки: лекции-докл. на структурно-системном
семинаре (июнь-июль 1965 г.) / Г. П. Щедровицкий; редкол.:
Г.А.Давыдова,
А.А.Пископпель,
В.Р.Рокитянский,
Л.П.Щедровицкий. - М.: Путь, 2004. – 396 с.
37.
Яблонский А.И. Модели и методы исследования науки / А. И.
Яблонский; сост. и вступ. ст. В.В.Келле, Ю.Н.Гаврилец,
В.Н.Садовский. - М.: Эдиториал УРСС, 2001. - 398 с.
38.
Fisher, A. The Logic of Real Arguments. - Cambridge, 1988. – 329
p.
39.
Johnstone, H.W. Validity and Rhetoric in Philosophical Argument:
An Outlook in Transition. - University Park, 1978 – 400 p/
40.
Naess, A. Communication and argument: elements of applied
semantics / Transl. by A. Hannay. – Oslo: Scandinavian University
Books, 1966. – 210 p.
41.
Semenovsky, Y. The uses of argument. – Uppsala: UPPress , 2003.
– 544 p.
96
Оригинал подготовлен авторами и печатается в авторской редакции
Подписано в печать 15.03.2009.
Формат 60 х 84 1/16.
Усл. печ. л. 3. Тираж 100
экз.
Заказ
Отпечатано в типографии СПГУТД
191028, Санкт-Петербург, ул. Моховая, 26
97
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
4
Размер файла
766 Кб
Теги
2009, dicussion
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа