close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

14

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М.В. МИХАЙЛОВА
И.А. НОВИКОВ: ГРАНИ ТВОРЧЕСТВА
В помощь учителю
ГЛАВА II
И ГЛУБЬ ВСЕХ ВРЕМЕН, И ШИРОТА ВСЕХ ПРОСТРАНСТВ
(ПРОЗА)
Неотвратимость перемен
Чтобы понять, с каким багажом подошел И.А. Новиков к слому эпох, как многие для
себя обозначали рубеж 1917 года, необходимо сделать небольшой экскурс в прошлое и
посмотреть, с чего начинал писатель. Первые его произведения, еще очень несовершенные в
художественном плане, уже заключали в себе тот комплекс идей, которые будут развиты и
приумножены впоследствии. Это и «вечные темы» искусства – смерть, любовь, творчество, но
и обретение своего места в мире, преодоление индивидуализма, процесс «вочеловечивания»,
сопровождающийся острым переживания уникальности и неповторимости каждой личности.
Но главный вопрос – о сути жизни. Его задает герой самого важного произведения Новикова
этого периода – повести «Искания», открывавшей его первый одноименный сборник: «…
Уголок своей особенной жизни, маленькой, колеблющейся порывистыми и странными
аккордами, а под ней и над ней глубина бесстрастия, безмолвия и загадочности. Заговорит ли
эта темнота, эта бездна, и что скажет она, и какой у нее голос, и какие слова? Эти мерцающие
огоньки, ищущие осмыслить свой трепет, не погаснут ли они бесследно и скорбно в темной
громаде внежизненного? И так хочется все понять и верить в могучее, светлое, великое… И
каждый раз вновь и перед каждым встает этот вопрос о жизни, о ее сути, о сердцевине, ядре.
Тоненькая, хрупкая, светлая ниточка – жизнь. Зачем ты взялась, зачем? Среди моря черноты ты
такая слабая, сиротливая, одинокая…»1.
Этот сборник - едва ли не полное собрание тех мотивов, которые впоследствии будут не
раз возникать в его произведениях. Главнейшие из них – дорога, поездка на поезде,
флористическая символика, противопоставление прошлого и настоящего, уход в мечту,
целительность прикосновения к природе.
1
Новиков И. Искания. Киев, 1904. С. 6. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страницы в
скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2
Повесть «Искания» требует внимательного разбора. Это абсолютно «соловьевский»
текст, свидетельствующий о приобщении писателя к учению русского философа Вл. Соловьева
о всеединстве. Даже странно, что к ней мог благосклонно отнестись М.Горький и даже
проявить желание напечатать ее в сборнике «Знания». Этого не произошло только потому, что
редакция сборников оставляла за собой право самой отбирать произведения авторов, на что
Новиков, скорее всего, не согласился. И все же, осмелимся думать, что Горький не уловил
сложного философского подтекста повести, рассмотрел ее как традиционное повествование о
духовном кризисе человека на этапе вхождения в жизнь, из которого героя выводит
возлюбленная. На самом деле это произведение о высвобождении духа, вызволении воли из
тенет индивидуального существования, о соединении мужского и женского мировых начал,
дающем надежду на обретение «общей мировой правды». Все это облечено в форму
дневниковых
записей,
где
фабульными
компонентами
становятся
не
события,
не
взаимоотношения героев, не их жизненные столкновения и соприкосновения, а духовные
борения человека. Позже сложным переплетениям противоречивых идей Новиков посвятит
роман, который так и назовет: «Из жизни духа» (1906).
Автором изображен любовный «шестиугольник»: Владимир, его сестра Елена, девушка,
которую он любит, - Нина, Егор, ухаживающий за Еленой, но на какое-то время
соединяющийся с Ниной, и наконец Любовь Николаевна, горячо любящая Владимира, но
находящая в итоге счастье и успокоение с так и не появляющимся на страницах повести Ильей
Петровичем. «Углы» этого шестиугольника освещены неравномерно: что-то остается в тени
(Любовь Николаевна, Егор), что-то видится смутно (Елена). Но на первом плане Владимир,
записывающий свои переживания, и Нина, которую он не выпускает из поля зрения, мысленно
обращаясь к ней. Но их «сближения-расхождения» не так уж и важны. Собственно, и случайное
знакомство героев, и их прерывистое, как дыхание, приближение друг к другу, и неожиданное
духовное слияние в открытом поле под звездным небом, когда Нина обещает герою радостное
обретение в итоге «правды, добра, красоты» и признается, что сама находится только в начале
этих поисков, а вся ее увлеченность делом, помощь людям, умение понять их и позаботиться о
них – всего лишь видимость, - все это нужно для того, чтобы в конце повести нарисовать идеал
всемирного братства, который был найден этими людьми, взыскующими деятельного добра. В
найденном единстве исчезают зависть и ненависть, растворяется эгоизм, отступает ревность, и
человек оказывается способным вместить в себя весь мир.
В ранних вещах все проблемы формулируются в виде страстных монологов, споров,
вопросов, которые герой задает себе и другим. Он постоянно пребывает в состоянии
медитации. Герой ранних произведений с полным правом может быть назван лирическим
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
3
героем, поскольку он в своих переживаниях совпадает с самим автором. Автобиографическим
можно назвать рассказ «Поздним вечером». В памяти Николая, героя рассказа, возникает село
Гильково (так переименовал Новиков родное Ильково), отец – Алексей Иванович, работники в
усадьбе, занимающиеся привычными делами: напоить скотину, задать корма лошадям…
Воспроизводится медлительный разговор отца и няни Ефимовны - о
людях, «давно уже
умерших, которые и жили и любили иначе» (С. 274). Это идиллическая картина неторопливо
наступающего вечера с загорающейся звездой, с надвигающимися сумерками, уходящей вдаль
полоской зари, затихающими голосами. Потом память вырвет из прошлого еще одно
счастливое мгновение: вся семья в сборе, кот Лаврик трется мордочкой о ножки стула,
происходит серьезный разговор, но это спор родных людей, когда несогласие является лишь
формой, а не сутью. Не случайно маленьким Колей родные голоса воспринимаются в виде хора,
где чистый звучный голос брата оттеняется басом отца и ладно согласуется с грудным голосом
матери, серебристым голоском сестры.
Отсюда, из родных пенатов берет свое начало причудливая теория появления
мироздания, которую придумал в юности Николай и которая символизирует в его сознании
единство вселенной: мир – это нуль, и как нуль в математике он может распадаться на
положительные и отрицательные единицы, способные и соединяться, и взаимно уничтожать
друг друга. А в результате – «громадный нуль – вселенная,
словно дышит, сжимаясь и
расширяясь» (С. 278). Этот образ напоминает глобус, состоящий из движущихся, сливающихся,
поглощающих друг друга капель, который увидел во сне Пьер Безухов и который сразу
обозначит важнейшее для Новикова толстовское влияние (одновременно с ним возникнет и
притяжение к пушкинскому слову). Но повествователь не настаивает на такой метафизической
сложности восприятия мира, переводя все в житейский план спокойствия и неги, рождаемой
привычным усадебным существованием, когда можно часами лежать, глядя в небо, а смена
фокуса зрения позволяет, как по мановению волшебной палочки, то приближать в себе
бездонный небосвод, то вновь опрокидывать его в голубую бездну, переводя взгляд на зеленый
купол, составленный из уходящих вверх веток.
Новиков не всегда в первых своих вещах удерживается на высоте философского
осмысления
проблем
бытия.
Гораздо
чаще
он
сбивается
на
проторенный
путь
распространенного в те годы идейного повествования народнического толка. Так и в этом
рассказе. Соприкасаясь с народными бедами, видя воочию неизбывные страдания простых
людей, его герой «чувствует всю тяжесть и несправедливость такого порядка» и дает перед
портретом матери клятву быть «честным работником на пользу народа» (С. 287, 288)… И все
же в большинстве случаев размышления героя, возвращающегося домой после пребывания в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4
городе, где он соприкоснулся с жестокой и механической жизнью, открывшейся ему с самой
неприглядной стороны, остаются и значительны, и интересны.
Многие из составляющих сборник произведений написаны в форме лирического этюда,
дающего простор лирическому излиянию и предполагающего читательское сопереживание.
Таковы рассказы «Дома», «Моя станция», уже цитировавшийся «Поздним вечером». Только в
деревне, в родном углу находит герой отдохновение от сутолоки жизни. Герой оказывается на
полустанке, ему еще предстоит дорога домой, встреча с родными. Часто Новикову удается
придать метафорическую полноту вполне бытовому эпизоду: поезд – это прошлое, которое
быстро удаляется от него, и он надеется, что вместе с ним оставят его муки и сомнения. А
дорога домой – становится путем к себе настоящему («ведь есть же во мне что-нибудь основное
всегдашнее, то, что знала и лелеяла в детстве эта родная деревня», с. 330).
Рассказ «Дома» почти дословно повторяет лирический ход пушкинского стихотворения
«Вновь я посетил …». Герой встречает на повороте дороги «густо заросший зеленой шапкой
молодых побегов старый широкий пень», в котором «узнает» ракиту, которую помнил еще
громадным мощным деревом, и восхищается «толпой зеленой молодежи», которая этот пень
«дружно обступила»: «сколько в ней юности и молодого задора, как бойко, наперебой, тянутся
кверху эти упругие зеленые прутья с только что развернувшимися, еще липкими листочками!»
(С. 330-331). Но Новиков редуцирует многоплановость пушкинского стихотворения, переводя
его в элегический план сожаления об уходящей молодости. Немного наивно звучат в устах еще
очень молодого человека слова: «При моих нервах и жизни еще немного лет, и я – тот же пень,
только не такой здоровый и толстый…». И уж совсем элегической нотой выглядит завершение:
на глазах героя выступают слезы, когда он радостно осознает, что встреча с детством все же
состоялась, что он сумел опять почувствовать себя босоногим мальчиком Ваней, выбегающим
вечером в сад послушать лягушек и «поглядеть, как зажигаются звезды»: «Я чувствую, как все
яснее становится во мне мое чистое, нетронутое, внутреннее я, откуда-то встает оно из
потревоженной души среди замолкшего вечера навстречу золотым нитям детства» (С. 335).
Метафорически емок уже упоминавшийся этюд «Моя станция», чем-то стилистически и
интонационно схожий с бунинским рассказом «Перевал». Еще в большей степени он связан с
произведениями Бунина о конце жизни, о прощании с нею, таких как «Кастрюк», «Таганок» и
др. Здесь «дом», «станция», на которой человек должен сойти, становятся окончательным
пристанищем среди обступившей героя тьмы, поглотившей прошлое и скрывающей от него
будущее, находящее там (курсив автора – М.М.), за неведомой чертой… Заключительные
строки этого рассказа можно прочитать как завещание будущим поколениям: «Я хочу /…/
сказать, что я иду спокойно. Я смирил свой дух /…/ пусть я одиноким, безвестным, не знающим
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
5
ухожу от вас, молодых, любящих, живых; неситесь вы в далекую светлеющую даль – быть
может, вас ждет и вправду вечное розовое утро, до которого не дожили мы, старики …». И как
призыв к ним же звучат слова о том, что несмотря ни на что, надо всем вместе, рука об руку,
идти «навстречу бесконечно сильной и грозной тьме», которая обязательно «дрогнет пред
открытым смелым лицом истинной, человеческой, всесильной любви» (С. 342).
Очевиден романтический пафос высказывания, аллегорически воплощенный в борьбе
света и тьмы, и достаточно умозрительное противопоставление старости и молодости. Но
неожиданно в это отвлеченное построение врывается реалистическая деталь: еще в пору своей
молодости едущий в поезде герой видел, что переживал вернувшийся домой после
шестилетнего отсутствия крестьянин, узнавший о смерти жены, как он воспринял этот удар.
Тогда он сам, молодой и несущийся в неизведанную даль, постарался отогнать мысли о смерти,
сделал вид, что слова, которые, словно в забытьи шептал его еще недавний сосед по вагону:
«умерла, умерла», - не существуют для него. Теперь он по-иному воспринимает
кратковременность явлений бытия, и неустанная мысль о смерти не дает ему покоя (медитация,
похоже, навеянная стихотворением Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»).
Новиков с упорством возвращается к этому мотиву: молодость и смерть. Особенно
страшна и непостижима смерть, когда она настигает молодое, трепетное, еще не успевшее
насладиться жизнью создание. Это страшное сопоставление будет присутствовать почти во
всех в его романах, образовывая их сюжетную канву. А пока он пишет лирикоэкспрессионистский этюд «Смерть», где главным оказывается предчувствие смерти молодой
больной девушкой. И это знание неумолимо отделяет ее от живущих, рождая потрясение и
отрешенность.
Из художественных приемов Новикова можно отметить сложное переплетение времен, к
которому он прибегает, чтобы придать зарисовкам конкретных событий («крепко заснул я в ту
ночь, наглотавшись вдоволь чудного весеннего воздуха и во сне все еще несся я куда-то так
плавно и радостно, и даль расстилалась широко и свободно», с. 341) символическую
наполненность. «Моя станция», таким образом, оказывается не пунктом назначения,
а
обозначает конец жизненного пути с его метафизическим летоисчислением: «И теперь давно
уже ночь. Ноют больные кости и ослабели мускулы для полета, и только мозг жив и работает
беспокойно, и напряженно-настойчиво гонит прочь сон …» (С. 341).
Писатель явно колеблется в выборе между романтической, модернистской и
реалистической стилистикой. Такая же «хаотичность» царит и в его умонастроении. То он со
всей определенностью заявляет, что «реальность и правда жизни не полная правда», а истинна
только «вечная правда в мечте о далеком, прекрасном и светлом», в котором и заключена
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
6
«красота, гармония, тайна» (С. 304), то надеется, что свет правды может озарить и обыденную
жизнь, если человек совершит добрый поступок, как это случилось после неожиданного
подарка деревенской девушки – полураспустившейся розы, протянутой спутнице героя, после
чего солнечные лучи, до этого только скользившие в пыльном воздухе, начали «согревать грудь
и сердце», «играть на наших улыбающихся лицах» (С. 292).
В связи с этим стоит указать на один из отзывов, в котором была зафиксирована эта
неустойчивость. Критик вообще не поверил в наличие у Новикова определенного
мировоззрения: «/…/ желая выразить восторг перед жизнью или какую-нибудь ее светлую
сторону, он делает это в смутной, расплывчатой форме, граничащей иногда с некоторой
сентиментальностью, достигая, таким образом, иногда результатов обратно пропорциональных
своим замыслам. Причину этого можно видеть, нам кажется, в том, что миросозерцание г.
Новикова проникнуто пессимизмом самого острого свойства, и он тщетно обманывает себя и
читателей своею неискреннею восторженностью, наводняющею те места в его произведениях,
где восхваляются светлые идеалы, в то время как противоположные им, психологические
образы
души
человеческой
обнаруживают
в
авторе
очень
меткого
наблюдателя,
непосредственно талантливого. Такое хватанье за соломинку резко бросается в глаза, когда г.
Новиков из созерцателя становится искателем и учителем («На площади») и, не достигнув в
исканиях своих ничего положительного, – утешает себя светлыми ласковыми словцами –
улыбками («Деревцо»), причем последние более походят на истерику, чем на улыбки, и жизнь,
пройдя сквозь такое неискреннее настроение, – становится бледною, призрачною, теряет краски
реальности, расслабляется, и нельзя заметить, где начинается она и кончаются слова он ней –
слабые и неуверенные, как лепет ребенка. Нередко излишняя горячка исканий в рассказах
принимает характер тенденциозности («Эпизод», «Небо молчало»), что значительно ослабляет
художественность их. Пока Ив. Новиков не найдет твердой почвы для определения своего
мировоззрения – его сочинения будут грешить вышеупомянутыми недостатками».
Заключил свое построение критик следующими словами: писатель «продолжает стоять,
обращенный еще не определившимся обликом к темному царству хаоса и тьмы, слабым
голосом вопрошая неизвестное о цели, о смысле, о надежде»2. Но А.Закржевский (он был
товарищем Новикова по Религиозно-философским собраниям в Киеве и разделял его
неохристианские устремления), написавший эти строки по поводу второго сборника писателя
«К возрождению» (1907), не обратил внимания на то, что в свое время сборник «Искания»
открывался одноименной повестью, а в сборнике «К возрождению» она была поставлена
второй. И это композиционное решение было явно значимо для писателя.
2
См.: А.З. (Закржевский) Иван Новиков. К возрождению. Рассказы. Изд. Скирмунта. СПб., 1907 // В мире
искусств. 1907. № 7-8.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
7
Первый сборник был выстроен «биографически», т.е. как жизненный путь человека: от
исканий – к возрождению – потом смерти. Сборник «К возрождению» имел иное построение:
для Новикова, разделявшего социалистические убеждения, распространенные в среде
интеллигенции, пытающегося обрести единение с народными массами, переживавшими в
середине 1900-х годов общественный подъем, важно было отразить движение от
индивидуальной жизни к общему бытию.
Изображение этого движения и станет важнейшим элементом его прозы конца 1910-х –
начала 1920-х годов, анализ которой и поставлен в центр настоящей книги.
Уроки прошлого
Предвосхищение итоговых размышлений о результатах революции 1917 года находим
мы в произведениях писателя, созданных «по следам» первой русской революции. Для него
несомненна общность духовных потерь, дурная бесконечность происходящего, вечный разрыв
между верхами и низами, обнажающийся при любых социальных катаклизмах, которые
приводят к гибели маленького человека. В жанре исторического анекдота, «подкрепленного»
большим количеством реальных фактов, создана была Новиковым еще в 1913 году, «летопись
1905 года», которой он дал название «Манифест на Кобылках» и подзаголовок «рассказ
мелкопоместного». Следовательно, перед нами рассказ в рассказе, т.е. автор передает
услышанное им от соседа-приятеля, поделившегося непосредственными наблюдениями и
впечатлениями от событий в русской глубинке. Его рассказ поражает доскональным знанием
деревенского быта, традиций, устоев. В рассказе воссоздана атмосферу политического
брожения накануне появления Манифеста, провозглашающего свободы.
Жанровой особенностью рассказа является сочетание лирического и комического начал.
В приподнято лирическом тоне повествуется об ожиданиях и надеждах, связанных с
появлением этого исторического документа. А комический ракурс повествователь избирает,
чтобы подчеркнуть извечную подозрительность русского народа к тем начинаниям, которые
идут «сверху».
Рисуя крестьян, он акцентирует внимание на молчаливой сосредоточенности и
непостижимости их мыслей и переживаний: «Деревня себя не проявляла, казалось, ничем,
спокойно докапывала она кое-где запоздавший картофель, рубила капусту и если поговаривала
о воле и о земле, то до крайности глухо /…/»3. Но все меняет прокламация, случайно завезенная
в деревню, на которой «прописано» обещание земли. Это производит переворот в умах
крестьян. Не зная, что делать с драгоценной бумагой, они доставляют ее в волость, где писарь
3
Новиков И. Пространства и дни. М., 1929. С. 131. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках. Впервые: Заветы. 1913. № 4. под заглавием «День манифеста».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
8
прикрепляет ее на стену, а старшина решает приставить к ней караул. Растерянность крестьян
выражается в том, что они и боятся отдать драгоценный документ, и хотят получить
подтверждение его значимости. В результате переходящая из рук в руки бумага сильно теряет
во внешнем виде: «верхний край ее был при этой поспешности немного разодран» (С. 134).
Однако именно эта рваную бумажонку крестьяне воспринимают как подлинный «манифест»,
объявляющий барскую землю их собственностью, делающий их обладателями того, что
составляет извечную мечту крестьянина!
«Сливки» общества, напротив, ведут себя шумно, разглагольствуют, вступают в споры и
дискуссии. Обрисовывая собирающихся на станции Синий Колодец участников политических
прений - начальника станции Василия Андреевича, батюшку о. Самсона и др., - писатель
подчеркивает
их
ограниченность, обеспокоенность
собственным благом,
способность
воспринимать только внешние лозунги. Как в свое время при приближении Наполеона в
салонах перестала быть слышна французская речь, так и теперь картежные термины «пас»,
«приглашаю», «без двух» заменились разговорами о демократической республике, платформах,
избирательном праве и пр. Вообще барское существование рисуется как нечто призрачное,
состоящее из череды нелепых случаев и комических эпизодов. Особенно запоминаются забавы
одного крупного помещика, любителя охоты, который, когда волков в ближайших лесах не
стало, выписал партию зверей, каждому надел на шею цепочку с дощечкой и гравированной
надписью: «камергер NN, волк N такой-то», а потом выпустил эту ораву под звуки духового
оркестра и улюлюканье доезжачих.
Постепенно вырисовывается сверхзадача повествования – обозначить пропасть,
существующую в сознании народа и дворянства, по отношению историческим событиям в
России. Позиция рассказчика – позиция в какой-то мере стороннего наблюдателя,
интеллигента, полного либеральных иллюзий. Он наслаждается приподнятым настроением,
которым охвачена вся страна, буквально пьет воздух, напоенный «торжественной радостью и
ожиданием» (С. 136). Происходящее вызывает у него в памяти ощущения предпасхальной ночи
с ее восторгом и ликованием, и все же он в решительный момент покидает опасную зону и,
несмотря на «все свое свободолюбие» (С. 140), присоединяется к тем, кто трусливо бежит,
оберегая свою жизнь от мужицкого гнева.
Столкновение обрисовано как абсолютно неизбежное (слишком разного ждут стороны
от властей), но и абсолютно бесперспективное. Кульминации напор чувств крестьян достигает в
момент чтения о. Самсоном с амвона царского манифеста о даровании гражданских свобод, к
которым остаются глухи прибывшие в церковь мужики. Ничего не значащим «словам о словах»
они противопоставляют свой «манифест» (ту самую прокламацию), в котором «говорилось
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
9
внятно и убедительно просто не о каких-то гражданских свободах, а о понятном и вечном сне
мужика – земле» (С. 139).
«Конец всей истории был печальный и общеизвестный», - грустно резюмирует
рассказчик. Уже упоминавшийся камергер, привезший на это раз для эффектной охоты
медведя, словно предчувствуя недоразумение, заодно прихватил с собою и «порядочный
комплект стражников» (С. 141), зачинщиков беспорядков отдали под суд, провели образцовопоказательную охоту, воскресили на станции Синий колодец преферанс. Все вернулось на
круги своя. Царская грамота оказалась «писана» не про мужичьи нужды. Перемежающаяся
комическими вкраплениями восторженно-лирическая интонация сменяется интонацией
печального раздумья. Это вступает в хор голосов сам автор – Иван Алексеевич Новиков,
делящийся с читателем соображениями по поводу услышанного: «Грустный этот рассказ,
похожий на анекдот, выслушал я от соседа-приятеля в один из томительных вечеров
деревенской осенней распутицы. Сам я в те дни, о которых шла речь, был далеко, но всех
героев рассказа знал хорошо еще с детства. Невесело в этот раз мы расстались…» (С. 142).
«Манифест на Кобылках» как бы наметил сценарий того, что развернется спустя 12 лет:
безрезультатность усилий по изменению прежнего, ненавистного писателю общественного
строя, который рушился на его глазах, но на месте которого поднималось нечто чудовищное,
порожденное мифологическим сознанием, провоцирующее дикарское существование как
абсолютную норму.
Некоторые коррективы в размышления писателя о судьбе России внесла первая мировая
война. Но в целом она только уточнила ранее сделанные выводы, введя Россию в «космический
ход вещей» (С. 185). Стоящей на перепутье ощущал писатель страну накануне Октября. Видел
в ней величайшие возможности, но и ощущал опасность готового разгореться пожара. В 1916
году Новиков пишет свое «Слово о погибели земли Русской» - «На Отраде-реке», избирая
излюбленную на этом отрезке своего творческого пути форму сказа. Повествование ведется от
имени некоего «летописца», фиксирующего изменения, произошедшие и происходящие в
деревне Соловьиха, стоящей у пересохшей излучины речки Отрада. Любопытен подзаголовок
произведения – «начало ненаписанного романа». Незавершенность отрывка явно осознанная:
автору важно сохранить открытый финал, дабы подчеркнуть еще возможность «исправления»
сделанных ошибок, нахождения верного пути, выхода из тупика, в котором оказалась родная
страна. По интенсивности размышлений о судьбах России, о причинах свершившихся в ней
изменений «На Отраде-реке» может быть сопоставлено с «Деревней» Бунина, с «Городком
Окуровым» и др. произведениями, писавшимися в десятые годы ХХ века, когда вопрос «быть
или не быть России» был поставлен с особой остротой.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
10
Как поясняет рассказчик, только заслушавшись соловьев, «можно было забыть не только
заботы минувшего дня, но и другие более тяжкие вещи, на которые так нескупа наша земная
юдоль» (С. 180). А еще раскрывает он в этой вещи весь замысел своих будущих творений,
охватывающих разнообразные «пространства и дни» (напомним, что такое название писатель
даст впоследствии одному из своих сборников). Он приписал своему герою желание
«помножить квадратную площадь своих наблюдений и изысканий на измерение вглубь,
повенчать версты и время и взвесить этак в руке какой-то кусок действительной жизни,
прожитой им не только на плоскости, но и во всех трех живых ее измерениях» (С. 182), то
желание, которое буквально преследовало его самого. Вот это-то схватывание в абсолютном
единстве пространственно-временных связей, проникновение в глубь по всем осям и
направлениям и водило пером автора, когда он задумывался о судьбе своей родины.
Об очень «тяжких вещах» размышляет автор в своих заметках к ненаписанному роману.
Рассказчик считает долгом обозначить их несколько уклончиво: с первых месяцев войны стала
слышна «новая, не соловьиная музыка», «музыка тяжкой стопою протекающих ныне
исторических лет» (С. 180). Он для уточнения своей мысли, для придания ей остроты прибегает
даже к исторической аналогии, вызывая в памяти времена татаро-монгольского ига, когда
решалась судьба Руси: «словно бы снова звенит по-над степью свист тетивы, и слышен топот
коней, и через толщу времен снова вражье копье дотянулось до сердца …» (С. 181). В этих
словах сквозит убеждение Новикова в неизменности основ бытия, в заданной повторяемости
событий. Эту мысль высказывает и один из героев, за которым прячется автор: «Сверху, как бы
сказать, воздух шумит, ветры и грозы проходят: налетают события, волнуется по ветру рожь, но
там, где земля наша бродит, на глубине, нас возращая, там все неизменно-с. Земля – вот наш
канон» (С. 185). Автор явно не сторонник скоропалительных изменений и считает, что «в
крестьянской стране» на них должны уходить века.
Деревня Соловьиха становится метафорой России. До поры до времени оставалась она
земным аналогом небесного рая: « /…/ по скату приветно рассыпались к бывшей реке между
зеленью хаты; просторно дышалось в ней и были видны окрест поля и холмы на десять и более
верст. По сыроватому, сиротевшему ложу Отрады заросли густые кусты верб и ракиты,
закудрявилась кое-где нарядная жимолость, и сияли матовым блеском в лунные ночи
отдельные острова стройных серебристых топольков. Соловьев же ютилось в богатых тех
зарослях неистощимое множество /…/» (С. 185). Но ее трагедия в том, что на нее не
распространяется Божья благодать. И как результат этого – веянье смерти над цветущей
некогда деревней: первая примета - пересохшее речное русло; вторая - безвременная и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
11
бесконечная череда смертей молодых женщин Соловьихи, оставляющих после себя вдовцов с
кучей озорующих малых ребят в каждой избе.
Помещик Конон Прилукин (перекличку с близким своим другом, единомышленником
Б.Зайцевым устанавливает в этой вещи Новиков, наделяя героя ее, гардемарина флота в
отставке, фамилией Прилукин, близкой по огласовке к знаменитому пристанищу Зайцева
Притыкино, где не раз ему довелось гостить), безвылазно просидевший в своем поместье без
малого сорок лет,
- прямой наследник Матвея Кожемякина, неторопливо ведущего свои
записки. Таким же неторопливым наблюдателем, осмысливающим события, является и Конон
Исидорович. В роли его оппонента выступает о. Леонид. Если Конон Исидорович медлителен и
сторонится новизны (недаром понятие «канон» созвучно его имени!), то о. Леонид жаждет
изменений и тайно призывает к созданию рая на земле, искренно считая, что человеку дано и
завещано преображать мир вокруг себя. Происходит это, по его убеждению, из-за извечной
тяги, которую вдохнул в душу человека сам Господь, - устремленности к своей «настоящей
родине». Замечателен портрет этого невзрачного, щуплого человечка в сползающих нанковых
панталонах, которые он все время вынужден, дабы они не свалились окончательно,
поддергивать, в засаленном с бахромой по низу рукавов подряснике, в латанных-перелатанных
сапогах, твердо убежденного, что все зло от потери чувства родины. И когда в жарком споре,
напоминающем споры Тихона с мещанином Балашкиным или братом Кузьмой из бунинской
«Деревни», Конон станет приводить примеры бессмысленной жестокости народа, о. Леонид
встанет на его защиту и начнет говорить о прощении, которое наступит рано или поздно. «Одна
у нас мать, Конон Исидорович, родина. Родина-с. Вот та самая, кою теперь защищаем, кровью
своей поливая. И она /…/ будет час – и откликнется, и это звериное, самую эту жестокость –
обнаженную нашу жестокость, ибо даже на тварь бессловесную посягаем, отмоет ее, и
причешет нас грешных, и поцелует…
И, поверьте мне, после того материнского поцелуя
самый последний из грешников, из окаянных из нас, вот в эту, в эту… - о. Леонид рукою
настойчиво ткнул несколько раз сряду в поля – в эту рубашечку, в ризу, так я скажу, облечется.
А пока жили мы… Жили мы, да-с – беспризорные» (С. 189).
Два типа русских характеров исследует Новиков в своем «романе»: у одних цветет душа
«любовью и миром, прощением и кротостью, благоволением сущего – жизни и всякой твари
живой», у других – «та же душа, русская в корне, стремительно» выливается «в крутой и
пламенеющий гнев, в страстную жажду выжечь неправду огнем и раскаленным железом» (С.
191). Но прежде чем определиться, мечется русский человек, ищет себе применения, не зная к
чему себя «приспособить».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
12
Так вступает в повествование, возможно, его главный герой Пантелей Хромой,
перепробовавший на своем веку немало занятий: и пчелу он «водил», и уходил в дальние
странствия, и помышлял о монастыре, и у старца побывал. Пребывание у старичка Андрея
Ивановича становится вехой на его жизненном пути. Тот отучает его от гордыни. Для того
чтобы сохранить чистоту и незамутненность помыслов, совсем необязательно идти в
монастырь, поучает он. Он говорит Пантелею: «Умей жить и в миру, сердцем его обогреть,
сердце в груди, брат ты мой дорогой, это солнышко наше: не засть его тучками…» (С. 193). Но
его поучение особое, душевное, идущее от сердца, а не от рассудка – «говорил он мало и кратко
– и тогда очень ясно; иногда же пытался он передать и что-то сложней, но при этом умом
ничего постигнуть было нельзя, и только тихая музыка запутанных слов действовала помимо и
между них» (С. 192). Новиков находит дивное определение этой душевной гармонии и
взаимообусловленности всего в мире, когда связи и понимание устанавливаются не
умозрительно, а опираясь на «логику» чувства, интуицию, ощущения, когда даже удары судьбы
оказываются в конечном счете благотворны и целебны: «Так журчит поток по весне, ниспадая
струйками и разбиваясь о скользкие на дне его камешки, и немы. Невнятны, даже вовсе как бы
мертвы кремневые те голыши, но на них именно по пути натыкаясь, находит себя, свою
скорбную и миротворную музыку скромный ручей» (С. 192). Это музыкальное «бессловесное
воздействие» старца писатель сравнивает с прикоснувшийся к лицу веткой дерева, с присевшей
на плечо птичкой. Поэтому и уходит Пантелей от старца духовно просветленный и
обогащенный: отныне его прежде «неправильно отъединенная» от прочей твари земной жизнь
восстановилась в своей целостности. И готов он уже «распечатать кому-то заветные соты» (С.
194), созревшие в его груди, готов передать кому-то частицу тепла, разгорающуюся в пожар в
его сердце.
И здесь Новикову как бы не терпится дать совет всем, страдающим от усталости и
печали, переживающим «терпкую горечь» своих дней. Он говорит, что не надо ждать
получудесной ласки от «тварей земных», каждый может быть собственным целителем и
спасителем. Для этого достаточно «в предзакатный час выйти в поля и, побродив, присесть и
посидеть на рубеже у оврага», и тогда почувствуешь, «как растворилась какая-то корка, на
сердце наросшая, как прояснились глаза и как – не разрешены, нет, а просто утратили смысл
все те вопросы, которые грызли вам сердце ночью и днем /…/». Он даже предполагает, что и
тяжелые думы переплавятся во что-то полезное и благодатное, опять-таки связывающее
человека с жизнью: мысли ваши, «в полевых обратившись мышей», разбегутся по пашне, «и
острые зубки» будут точить уже не вас, «а прохладную землю и корневища у трав» (С. 192).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
13
Обновленный Пантелей способен источать в мир добро и ласку, поэтому безбоязненно
берет он в жены то ли юродивую, то ли бесноватую Аксинью, с которой после замужества
порчу как рукой сняло. Неслучайно останавливает наше внимание Новиков на этом «браке»
Добра со Злом. Если и может Зло на время затаиться, принять обманчивый облик «больной и
просветленной красоты» (С. 197) – недаром чувство любви, которое посещает Пантелея
Новиков сравнивает с укусом пчелы, после которого разливается по жилам «хмельной,
грешный» и одновременно «божественный» яд-мед (очень важно, по мысли писателя,
улавливать
амбивалентность,
противоречивость
закрепившихся
представлений),
–
то
непредсказуемы и опасны последствия подобного «соития». Аксинья умирает в родах. После
нее остаются три сына, из которых один, молчаливый и тихий, проявляет угрюмую и тупую
жестокость: «Любил он подстерегать соседских собак, кошек и птиц, швырял в них камнями с
чисто злодейской ловкостью, и когда удавалось подбить лапу собаке или гусыне /…/, засыпал в
тот день с чистым и сладким спокойствием» (С. 198). Думается, что этому мальчику – Васятке –
и суждено было бы стать героем романа Новикова, если бы художник его дописал. В судьбе
Васятки явно должно было бы заключаться некое возмездие, как в том ребенке в тоже
незавершенной поэме Блока, который должен был родиться у польской матери. Возможно, ему
было бы уготовано разрываться между злом и добром, дабы своими муками, а может быть, и
гибелью возвестить о катастрофичности заложенного в основу мира противоречия. Мы не
знаем, как развивались бы события дальше. Со своими героями автор расстается в тот момент,
когда сердобольный о. Леонид отправляется на поиски матери для осиротевших ребят,
уверенный, что если есть на земле правда и милость, то должна быть найдена Прекрасная
Мать…
Что имел в виду автор, влагая в сознание своего героя подобную мечту? Откуда должна
была прийти благодать? Кто должен был предстать в образе Прекрасной Матери? Не
Богородица ли должна была осенить своим Покровом несчастную русскую землю и брошенных
на ней людей? Но в ответ на эти неразрешимые вопросы мы слышим молитву, исторгнутую из
души автора-повествователя: «О, речка Отрада, вернись к сим местам!... о легкий повей,
живительный ветр по исхудалой земле!...» (С. 200).
Но молитва писателя не была услышана. И вот уже спустя два года Васятка превратится
в Степана из рассказа «Беспокойник» (1918, апрель), что посеял вражду между людьми и
произвел сумятицу в умах доверчивых крестьян. Степан – из тех русских людей, что удачно
«закалили» свой мятежный характер в противостояниях 1905 года. Именно такие, как он,
начали тогда куролесить и, не имя никакого удержу, крушить все подряд! Они усугубили
существовавшие в деревне противоречия. Рассказ «Беспокойник» даже начинается с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
14
обобщения: «Как и всякая почти в наших краях, расколота была деревушка Чижи на две
половины /…/, между собой если они и не враждовали открыто, то все же косились одна на
другую и ссорились, а кое в чем и соперничали» (С. 143).
Поначалу кажется, что Новиков хочет всего-навсего запечатлеть хронику деревенского
бытия, воспроизведенного через судьбы трех-четырех приметных жителей деревеньки, так
неторопливо и безмятежно его повествование. Полудворянскую половину Чижей, ее
однодворческое население в рассказе-летописи «Беспокойник» представляет русский богатырь
Николай Прокофьев, чей облик имеет истоком гоголевские гимны красоте и силе русского
народа, его умению и талантам: «Неграмотный, строил, однако же, сам молотилки, и машины
его за сто и более верст, по справедливости, славились точностью хода, плавной работой; чтото вроде особенное было в его барабанах: ходили они с такой мелодической легкостью, словно
бы пели. И в этом были похожи на самого Николая: был он первый на целый уезд дипломат, и
речь у него была замечательная: не певец, а начнет говорить – сладчайшую слушаешь песню»
(С. 145). В противовес ему Михайла, опять же следуя гоголевской традиции, обрисован как
комический персонаж, во внешности которого акцентированы сниженные детали: голова,
лысая, как бугор, стояла торчком, далеко вперед выдалась нижняя губа, он склонен к
богословской казуистике, в любой момент готов вести разговоры о «божественном».
Но несмотря на то, что столь разные представители образуют деревенский мир, писатель
убежден, что только он еще способен оставаться подлинным хранителем старины, традиций,
народного духа. Именно здесь, в нищете и копоти произрастают поистине удивительные люди:
сказительница бабушка Феня, знахарка Кузьминишна, колдун Сеня Черная Кровь. Глаз
художника выхватывает отдельные детали. Почти этнографической зарисовкой выглядит
описание нарядов деревенских красавиц, данное скрупулезно, со вкусом, с чувственным
удовольствием, которое получает человек от многоцветья красок, вспыхивающих блесток. «/…/
на бабах паневы, суровые, домотканные – за долгие белые зимы, под полушалком – кика, а то и
кокошник из сундука: поведет головой – немного, немного до полупуда, а уж фунтов
пятнадцать – наверное; у молодок – подвески перед ушами, лоб в блестках и бисере, а на висках
изумрудные от селезня перья; про девушек и рассказать мудрено: так перепутают, так распушат
на своей и без того огнепышной груди зарево лент, ярких да алых, что, как вздохнет, – точно
ковер живой из цветов заколыхался, а от бус, от монист такой переливный да радостный звон,
как если бы поутру все на лугу колокольчики враз зазвонили: того и гляди, молитву забудешь; у
девиц-вековушек – как у монашек – черные, по-монастырски, платочки /…/. А позади их
старушки в повойниках – рыженьких и аккуратных /…/» (С. 144).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
15
Все это заставляет вспомнить не только о лирическом отступлении Гоголя, посвященном
Аввакуму Фырову, которого встречают бабы и девки в монистах и лентах и которого окружает
атмосфера праздника, но и о полотнах Ф.Малявина, И. Горюшкина-Сорокопудова, Н.Фешина –
столько здесь разнообразия, пестроты, нарядности. Даже черный цвет не выглядит траурным,
он лишь оттеняет цветовое буйство красочной палитры огненно-оранжевых оттенков. Новиков
специально подчеркивает, какую отраду «для души и для глаз» (С. 145) таит в себе это
великолепие - ведь так одевались «испокон веку», на всем лежит отсвет старины.
От «хроники» Новиков переходит к изложению бытующей, передающейся из уст в уста
легенде, легенде о разлучении злыми людьми влюбленных, самой природой предназначенных
друг для друга. Благодаря такой жанровой диффузии в сознании читателя крепнет убеждение,
что именно языческое буйство питает неожиданные людские характеры, к которым
принадлежит Степан-беспокойник, по прозвищу Цыганок. В нем явно просматривается
бесовское начало: и отец его, по всей видимости, колдун, и мать – чернявая, дробная да бойкая
Аксинья, до сорока пяти лет проходившая в Аксютках (что явно созвучно Анчутке – прозвищу
черта в русских сказках). Про рождение Степы ходили слухи, что он родился прямо в смазных
сапогах и кумачевой рубахе, и его беспутная мать, больше всего любившая … скакать (!?),
«неровѐн час» - «затрясла». Да и детские годы Степана очень напоминает детство чертенят:
«шустрый был, песни играл» (С. 149). В итоге вышел из него черноусый красавец, в натуре
которого странным образом соединилась беззаботность с сыновней почтительностью,
легкомыслие с порядочностью, страсть к бродяжничеству с открытостью и веселым нравом. По
Новикову, это и есть суть русского национального характера. Под стать ему оказывается и его
избранница - деликатная и тонкая Настя, сравниваемая рассказчиком с веточкой вишни. Но, как
уточняет Новиков, была она «не ломка, скорей как орешина или лозняк – гибка и сильна» (С.
150). Витиеватой речью стилизованного сказа повествуется об их любви: «разве глазам
запретить, ежели льется душа да любованье, как по весне через плотину ручей? И разве
удержишь от встречи с устами ее ненаглядными свои, для нее ненаглядные губы?» (С. 150).
Но тут опять меняет Новиков вектор повествования: в условный мир стилизованной
прозы
врываются
исторические
реалии,
меняющие
уготованную
Степану
тяжелвми
испытаниями (разлука с любимой, смерть матери) судьбу подвижника на участь мятежника,
будоражащего народ. Здесь опять на первый план выступает заявленная Новиковым
двойственность русского человека: «то ли сам черт, то ли святой», и что «насчет бога – смутно
довольно, а про дубину – и очень отчетливо» (С.151). Его образ соотносится с многозначным
символом: «будто бы всадник на черном коне, и перед ним пылает костер» (С. 151). Если
вспомнить, что символика коня может указывать на погребальный обряд, воплощать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
16
необузданность страстей и инстинктов, то можно себе представить, в каком ореоле предстают
перед читателем
события девятьсот пятого года и их участники. Постепенно бунтарское,
анархическое, своевольное, богохульное в натуре Степана перевешивает святое. И вот уже он
провоцирует междоусобицу, под видом справедливой борьбы за землю стравливает мужиков,
развращает их речами о том, что семьи не должно быть, т.к. все «чистый обман».
Останавливает его в этой разрушительной миссии только случай: деревенский мир не прощает
ему убийства старшины и вершит самосуд над убийцей и святотатцем.
Однако последнее слово остается за рассказчиком, который пытается понять, насколько
велика вина Степана в содеянном. Поверх всех сказовых речитативов прорывается лирическая
интонация полувопроса-полураздумья: «Откуда же это и что? – и как это в нем родилось?
Почерпнул ли из книг, от людей, или же не умом, а из собственных недр, от душевной тоски, от
любви, оскорбленной законом, от жажды неутолимой, отвергнувши все, все взрастил из себя и
сам все в себе разъярил – Степан-Цыганок, сей на земле, и после смерти своей, беспокойник?»
(С. 155-156). Иными словами, невозможно решить, было ли то, что происходило,
спровоцировано неудавшейся прежней жизнью Степана, в которой многое святое было
бездумно изничтожено и попрано другими, или он сам по себе был «предназначен» к
кровопролитию? И где граница между рассудительностью и своеволием в человеке? И отчего
зависит, что в нем возьмет верх?
Таким образом, этот рассказ, характеризующийся причудливой, мозаичной жанровой
структурой, заканчивается итоговым рассуждением, переводящим описанные события в разряд
притчи, повествования, из которого можно извлечь вневременной смысл. Но одновременно
перед нами и социально-психологическое исследование русского характера, котором предстает
необъятно «широким» и «шатким» и из которого, если воспользоваться словами Бунина, с
одинаковым успехом можно выделать и дубину, и икону.
Вопрос, заданный повествователем о судьбе и предназначении русского человека в
«Беспокойнике», подхватывает герой рассказа «Неуютный Павел» (1918, 1 августа), от имени
которого ведется повествование на этот раз. Оно в данном случае образует жанровую форму
«поучения» молодым, поскольку обращает рассказчик свое слово, «идущее от сердца
недоуменного, от многолетних дум и боли» (С. 159), к молодежи. Поэтому просит их
«вникнуть», вдуматься, осознать, ибо не балагурством занят он, а душу стремится излить следовательно перед нами и исповедь героя, считающего историю своей жизни интересной не
только для себя, но и для других.
Этот герой дополняет целую галерею созданных писателем образов потерянных и
неприкаянных русских людей, что томимы внутренним беспокойством, не могут найти себе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
17
места и кидаются из крайности в крайность. Они получили у него наименование
«беспокойных», «неуютных». Чем-то эти несуразные люди напоминают горьковского
«проходящего». Так же, как и он, они задаются вопросами о месте человека в мире, о том пути,
который предначертан, пытаются извлечь из перипетий собственной судьбы урок, который
может быть полезен людям. Герой Новикова хочет докопаться до «сердцевины» человека, дабы
узнать, «живоносная» она или «гнилая». И эта «сердцевина» никоим образом не зависит, по его
мнению, от социального положения, от общественного статуса, от материального достатка.
Писатель сознательно «оголяет» человека, снимает с него одежды, дабы он явил себя в
первозданном виде. Новиков подчеркивает, что социальное – это мишура, которую легко
скинуть, это временной наряд, который только прикрывает сущее. Одежда человека
воспринимается как знак его принадлежности к временному и случайному, тем более, что ее
вид соответствует смене исторических эпох. «Все ныне перемешались, - пишет он, - и по
обноскам старого платья, что на людях обвешано, да на костяшках, на месте плечей, болтается
как на вешалке деревянной, /…/ по воротничкам, аль по рубахе» (С. 158), судить о людях
нельзя. Так мимоходом бросает Новиков укоризненный взгляд на установившийся порядок, что
обрекает людей на то, чтобы получать хлеб по карточкам, «баловаться» пустым чаем, жить в
подвальных конурах.
Таким образом, особенность обнаруживаемого писателем типа героя заключается не в
его социальной обусловленности (хотя писатель нередко четко прорисовывает его социальную
принадлежность – в данном случае перед нами пролетарий), а в его природной укорененности,
в его принадлежности одновременно двум сферам: небесной и земной. Поэтому и ощущает себя
этот человек как дерево, с одной стороны, уходящее корнями в землю, а с другой –
соприкасающееся с облаками, небом¸ звездами. И душа его питается и соками земли, и «дарами
уже не житейскими – звездными» (С. 157). Следовательно, такой человек заключает в себе
космическую жизнь. Для Новикова он символизирует центр мироздания, его мировую ось.
Портрет героя нередко создается с помощью природных элементов. Определяющим моментом
служит не предметная конкретика, а некая витальность - биологический заряд молодости и
энергии: «/…/ в жилах горячая кровь – живо-живо бежит, как струйки вина, как огонь по
сухому костру… порой даже чудится этакий треск, сухонький, быстрый… и, наподобие искр,
волос на солнце вдруг заиграет: чистая бронза» (С. 159). Подобное понимание природы
человека Новиков разовьет в конце 20-х годов в рассказе «Молодость».
Свою принадлежность к двум мирам осознает и сам герой рассказа «Неуютный Павел»,
иногда даже тяготящийся своею двойственностью («два супротивные зеркала: одно в другом
себя отражает и на все, что промежду ними, кидают оба отсвет», с. 158). Эта двойственность
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
18
изначально определила и его отшельничество, и его бесприютность. Также выделяет он в своей
жизни два момента, обнажающие суть человека. Одним из них, как и «заведено» у Новикова,
является любовь, одаряющая человека тоской и восторгом, похожая на сумасшествие. Другим –
преступление, которое или отрезвляет человека или ввергает его в геенну огненную.
Предвестием заполняющего все существо чувства становится вещий сон Павла о синей
удивительной птичке, которая гибнет в руках нежно ее ласкающего человека… Так указывает
писатель на завещанную испокон веков недолговечность любовного счастья. Синий цвет станет
опознавательным знаком и возлюбленной героя, которая возникнет как видение и которую он
«узнает» по синему платочку и синим глазам. Синий цвет при описании героини явственно
приобретает мистико-эротическое значение, поскольку «очарование неодолимое», рожденное
ее появлением, оказывает на героя магическое действие. «Как ветром меня, или дуновением, за
нею струившимся, подняло и понесло» (С. 161), - вспоминает он. При обращении женщины к
нему он каменеет. Колдовство любовного очарования не иссякает и со временем. Герой словно
чувствует себя рожденным заново, преображенным, а мир изменившимся: «солнце на небе и у
меня на рабочем столе, и на дратве в руках, и на волосах бороды играет, как никогда: больше
стало его, и воздух стал легче» (С. 162). Отношения героев развиваются по законам русской
лирической песни: удалой молодец (его атрибуты: золотистая, кудрявая борода, гармошка,
песни) влюбляется в красну девицу, купеческую дочь (черные косы, чистота и невыразимая
грусть в глазах). Она находится взаперти в «высоком тереме» (в данном конкретном случае
прекрасная незнакомка живет на втором этаже прежде, казалось, пустовавшего дома – о ее
присутствии там Павел узнает по колышущимся занавескам, зацветшему розану в горшке),
недоступна для него и в силу разделяющих их социальных барьеров (он сапожник, она –
барыня) и по причине того, что она замужем (за стариком, наделенным отвратительными
чертами: «маленькие, раскосые», злые глаза, «желтая, костлявая» рука). Как и положено в
романтической коллизии любовной песни, задуманное влюбленными бегство не удается, муж
разрушает их планы. Но подлинной причиной их разлуки навсегда становится убийство
ненавистного супруга, совершаемое любовником.
Так появляется вторая роковая веха в жизни героя – преступление. Теперь на первый
план выходит дидактическая природа «поучения». Становится ясно, что рассказана история не
с целью погрузить слушателей в мир любовных томлений и переживаний, а с тем, чтобы
предостеречь от страшного греха - убийства, дать понять, что «к светлому счастью путь – не
через кровь» (С. 166). Ведь Павел потерял не только возлюбленную, которая видеть его больше
не захотела, ушла в монастырь, но и остался на всю жизнь с неснимаемой виной в душе, хотя
юридически и был оправдан!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
19
Происшедшее переворачивает его душу, он делает для себя единственный правильный
вывод: «к праведной цели кровавым путем не дойдешь, а только и самое дело, и душу верно и
скоро загубишь» (С. 166). И все дальнейшее – и войну, и братоубийственные столкновения –
меряет Павел отныне законом, единым и для человека, и для всего народа: кровь «не прощает,
она отзовется – в свой час» (С. 167). Может случиться так, что, не заметив, в пылу борьбы
каждый окажется убийцей. Топору, которым сносили головы, не суждено никогда более
превратиться в мирное орудие труда, ибо «уж ты разучился работать, уж инструмент-то бежит
твоих рук, из рук твоих сам наземь падет» (С. 168).
К концу постепенно усиливается публицистический пафос произведения, герой
проявляет все большую политическую прозорливость, замечая, что в зависимости от
близлежащей выгоды убийство склонны оправдывать все: и «левые», и «правые», и
юридические инстанции. Во время мировой войны «солидный один господин» дает ему
разъяснение по поводу справедливости возникшего противостояния: «вся наша история
движется единственно через столкновение сил, и без войны – невозможно, и на крови стоит
человечество, и кровью все покупает» (С. 166), и если человеку человека убивать запрещается,
то убийство народов в войнах – оправдано. А в гражданскую войну «новые люди» высказались
совсем категорично: «Война между собою – вовсе другая война, и биться в ней надо – не на
живот, а на смерть» (С. 167).
И тут растревоженный герой, несущий бремя всеобщей ответственности, ощущающий
непомерную тяжесть общего греха, совершает безумный поступок. Став свидетелем
бессмысленной бойни между своими, он бросается между двумя станами с криками:
«Трудящиеся… довольно …братья …брататься». Но не погибает, как следовало бы ожидать, а
сбрасывается каким-то сердобольным участником битвы в канаву, как никчемное, всем
мешающее существо, достойное в лучшем случае жалости, поскольку не понимает, что на его
глазах творится сама Великая История.
В момент «падения» впервые за все повествование герой называет себя по имени –
Павел, явно отсылая тем самым читателя к духовному прозрению Савла на пути в Дамаск.
Отныне к его твердому убеждению в том, что прогибается земля под поступью миллионов
«нечестивых ног», прибавляется понимание своей никчемности и ненужности в мире зла и
насилия, понимание своего полнейшего бессилия. Но, памятуя о постигшей его каре, о том, что
«прощения - мне не дано: не дано было мне за старую кровь, за новую кровь – своею ответить»
(С. 169), он все равно уверен, что долг человека делать все возможное, чтобы предотвратить
потоки крови, льющейся безостановочно на земле. Духовно он остается тверд и несгибаем. И
все же его начинает преследовать мысль: «Зачем, зачем не убили меня?»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
20
Не совмещение, казалось бы, несовместимых черт обнаруживает Новиков в характере
этого своего героя, а способность выправиться, постичь предназначение человека на земле.
Неприкаянность, неприспособленность к жизни, «неуютность» Павла способствовали тому, что
он не замкнулся в самодовольстве и успокоенности, а продолжал идти вперед, пусть даже к
своей гибели, но отыскивая, упрочивая нравственные первоосновы жизни.
Чтобы нарисовать другую грань русского национального характера – кротость,
незлобивость, готовность к всепрощению, - также обнажившиеся в дни первой русской
революции, Новиков избирает жанр, соединяющий в своей основе молитву и исповедь. В
рассказе «Сад», написанном в декабре 1918 года в Москве, Новиков обращается к одному из
традиционнейших мотивов литературы начала ХХ века, неоднократно им использовавшемуся,
– мотиву сада. Но сад в этом произведении – не великолепие природы, не буйство красок, а
нечто, сотворенное человеком из ничего. Из ямы, в которой десятилетиями копились мусор и
грязь, возникает рукотворное чудо. Все - крохотное, почти игрушечное: тощий подсолнух,
немножко птичьей гречки, несколько кустиков щавеля, былинки ромашек …Язык не
повернется назвать это скопление растений – садом. Но для героя повествования (а рассказ
ведется от первого лица) – это невероятная «роскошь», потому что он ощущает этот «кусочек
тепленькой грязи» как свою «малую землю»4, без которой человеку неуютно пребывать в мире.
Сад – «двойник» героя: как и он, приникла к стенке подвала «горбатая в корне полынь». Сад –
его душа, в самую светлую минуту ощущаемая «тихим», «воздушным» озером, над которым
встает видение: сад, «полный цветов и аромата» (С. 367). Но сад – это и мечта о той жизни,
которая – свято верит в это рассказчик – «некогда придет и совершится»
Здесь опять, как неоднократно в прозе Новикова этого времени, возникает гимн
маленькому человеку, у которого в голове – «осколочек солнца», свой разум и свет, а в груди –
«горячее сердце, уголь палящий» (С. 363). Последние слова явно отсылают нас к пушкинскому
«Пророку», что позволяет обнаружить в маленьком человеке Новикова отблеск божественного.
По мнению писателя, это божественное начало определяет трепетность, способность к
глубоким чувства, «боль и восторг», которые знакомы даже самым незаметным малым сим.
Герой исповеди-молитвы (о жанровой природе «Сада» говорилось выше, но приведем
подтверждающее это определение обращение героя: «О, научи меня бескорыстию жертвы,
решимости в поступи…», с. 366) по природе созерцатель, книгочей, совсем непохожий на своих
шумных братьев и сестер, на своих родителей – кузнеца и прачку. На него часто «накатывает»
тоска, злость, обида. В такую форму выливается предчувствие великих бедствий и испытаний,
обрушившихся на их семью: голод, болезни, смерти. Но он и свое несчастье – безответную и
4
Новиков И.А. Возлюбленная – земля. М., 1989. С. 363. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
21
безнадежную любовь - воспринимает как величайшую радость жизни, как Божью благодать,
ниспосланную ему. Как обычно у Новикова, любовь выливается в одно только духовное
соприкосновение. Взгляд, улыбка решают все: «… невеселые были прекрасные эти глаза /…/.
Однако же улыбнулась /…/. И милой улыбки той мне не забыть» (С. 365). Прекрасная
незнакомка оказывается невестой сидящего в остроге политического. Это с особенной силой
воздействует на рассказчика, после чего ее образ начинает соединяться с образом Богородицы,
заступницы всех несчастных и страждущих. «Есть же на свете те люди, что вопреки всему
движут шаги и труды и самую жизнь готовы отдать за несчастных и обездоленных» (С. 366), задается он вопросом. Отныне его любовь приобретает религиозный характер: образ Валентины
Максимовны начинает «возглавлять» (С. 366) иконостас. Он изживает ревность, ставит на ее
место «бескорыстие». И как величайшее событие своей жизни отмечает «свидание трех». После
того как в бурные дни 1905 года разгромили острог, жених Валентины Максимовны был
выпущен на свободу. И они встретились все вместе, «я обнял его, как счастливого брата». То
была «светлая ночь», где «тело – свеча, и сердце – светильник» (С. 366). Это свидание
обозначило переломный момент в его жизни.
Новиков подхватывает важнейшую символику Серебряного века: горячее сердце,
готовое отдать себя на поругание, принести в жертву, изойти слезами во имя ближнего и
страждущего. И опять возникает идея всеобщего братства, которая в дни исторического слома,
кажется Новикову панацеей от всеобщих бед, упадка, разрушений. Она должна питать «малые
наши светила» - душу и сердце, которые «живы одним великим огнем» - верой и надеждой. В
воображении героя, на самом деле соприкасающегося с реалиями бытия: поредевшим осенним
садом, окутанным легким туманом, сквозь который светится заря (мифопоэтический символ
перемен), - возникает греза, уподобляющая окружающий его мир раю: тихое озеро сходно с его
душой, и оно «воздушно, и легкие видения возникают в нем, и не осенний, а полный цветов и
аромата колышется сад» (С. 367).
Это видение рождается в его подсознании, на что указывает символика озера, водной
глубины. И оно становится залогом осуществления будущего спасения человечества: «И
счастлив я верить, уже немолодой, при новом живительном свете, - все в ту же мечту моей
юности: на месте острога, каторжной жизни – да будет полный цветов, благоухающий сад!» (С.
367). Очевидно, что он не связывает будущее перерождение с осуществляемыми на его глазах
социальными изменениями. Как раз надежды на прокламируемую ныне социальную
справедливость очень невелики (недаром проскальзывает такая деталь: Валентина Максимовна
и ее жених снова попали в Сибирь, «может быть, там и погибли, а может быть, даже и здесь», с.
367). Это «здесь», т.е. в Москве, куда перебрался рассказчик, звучит очень многозначительно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
22
И, наверное, именно то, чему он стал свидетелем в эти дни, определило, что сердце «одели
морозные иглы, и на углах моих губ прикипела к словам едкая горечь» (С. 367). Но
спасительные вера и «огонь великой любви» к людям, обещающие духовную встречу с
близкими людьми, живы в его сердце несмотря ни на что.
Новиков создает произведение в духе молитвы. Он сам поясняет в тексте: «молитву
нельзя рассказать», она подымается, «подобная пару, из безглагольной души» (С. 366). Он
находит для обозначения глубин души символические соответствия: душа-озеро, душа-осенний
сад. И нищий и убогий сад «окультуренного» пространства за окном, где «горечь струится» «по
горбику серой полыни», возвещает на самом деле великую радость. Для этого произведения
характерен
почти
бесконечный
метафорический
ряд.
Сходство,
ассоциации,
культурологические переклички – все привлекается писателем для создания густого,
многомерного подтекста. По сути, в произведении живет не прямой смысл слова, а его
переносное значение. И задыхающийся, нагнетаемый, учащенный ритм фразы, обилие
обращений, восклицаний призваны воспроизвести пульсирующее сердцебиение, молитвенный
экстаз, горячность просьбы, характерные при обращении к Богу.
Написание истории русской деревни, к которому писатель обратился на переломе
второго и третьего десятилетий ХХ века - в отличие от прежнего его интереса к духовным
исканиям интеллигенции, - завершает он в конце двадцатых годов. Эпическим размахом
отмечен замысел трех повестей: «Повесть о Спиридоновых», «Феодосия», «Заовражье»,
составивших единое целое, озаглавленное Новиковым «Город; море; деревня» (автор
предполагал дать трилогии подзаголовок «Три повести из эпохи 1905 года»). Единство
трилогии определялось эпилогом, в котором случайно на пресненских баррикадах встречаются
герои всех трех повестей: Варя из Заовражья, Таня из «Феодосии» и Алексей Спиридонов, чей
брат Иван является одним из главных героев первой повести. Новиков избирает различные
манеры повествования, призванные наиболее объемно, с разных точек зрения представить
текущую действительность.
Наибольший интерес представляет повесть «Заовражье», поскольку она может быть
рассмотрена как своеобразное продолжение тех произведений, в которых писателем уже
освещалась эпоха первой русской революции.
Действие в «Заовражье» происходит в усадьбе. И это наиболее знакомая и привычная
для Новикова обстановка. Поэтому, наверное, так естественно разворачивается довольно
прихотливый сюжет, в центре которого становление характера и обретение смысла жизни
молодой девушкой Варей Алисовой. Но находится в поле зрения автора эта героиня не всегда.
На первый план выступает почти детективная интрига о прибытии в деревню революционера
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
23
Дадонова, его бегстве из господского дома, где он нашел временное прибежище, о готовящейся
погоне. Все это увидено глазами брата Вари 10-летнего Коли, которому все происходящее
представляется необычайным приключением, запутанной историей сродни прочитанным им
книгам об индейцах. И читатель, который знает несколько больше, по крайней мере, может
сопоставлять факты и видеть незримые нити, связывающие действующих лиц, тем не менее,
настраивается на детективный лад, внимательно следя за разыгрывающейся драмой.
История, рассказанная писателем, и в самом деле запутанная, потому что главным на
первый взгляд кажется любовный, а не социальный, вмещающий предательство, конфликт. И
этот
любовный
конфликт
развертывается
вполне
в
романтико-авантюрном
духе:
с
взаимонепониманием гордых влюбленных, с каверзами и интригами соперника, со свадьбой,
разыгрываемой под влиянием обиды, и разрывом с новоиспеченным мужем. Новиком
прибегает, казалось бы, к «дешевым» эффектам, соединяя в порыве страстной любви барышню,
воспитанную в благородном семействе, и представителя низов, почти косноязычного пастуха
Кирилку. И не только соединяет, но и дарит этой влюбленной паре незаконнорожденного
ребенка, скрываемого матерью от родных и от самого отца в городе. Но эти неожиданные
повороты оказываются не данью тривиальному сюжетному ходу, а воплощением новиковского
понимания жизни, которая «если ее рассказать, по крайней мере наполовину, полна неувязок и
чепухи» и в которой «всего охотнее воплощаются именно невероятности»5.
И одним из наиболее ярких проявлений самого невероятного и нелепого становится
воплощение революции в образе приехавшей на паровозе в деревню сумасбродной барыни
Варвары Кузьминичны. «Одетая в шелковое красное платье, в белых кудрях, без шляпы,
болтавшейся на рукаве, с раскрасневшимися щеками и орлиным полетом глаз, - она была
олицетворением вихря, пригнавшего сюда паровоз – вопреки дисциплине и расписаниям, без
семафоров и без сигналов, вольною конскою тропой»6. Еѐ приезд во многом преподносится как
анекдот – недаром приближение паровоза обрастает ворохом версий, наподобие интерпретации
появления Чичикова в губернском городе. Сначала гадают, что бы мог бы значить паровоз,
увешанный красными флагами. Потом вспоминают, что красное – только с одной стороны, а
это означает, что там стоит «красный человек». Позже возникает совсем кошмарная версия:
поскольку поезд мчится с кирпичного завода в Овчухах, то, наверное, убили владелицу имения
Варвару, и ее окровавленное тело мчат на банкет в губернский город, дабы таким жутким
образом обставить депутацию от заводских рабочих.
Новиков, конечно, намеренно обыгрывает гоголевскую ситуацию, но цель его иная – не
столько рассмешить читателя (хотя именно в этой вещи особенно значима ироническая
5
6
Новиков Иван. Город. Море. Деревня. М., 1930. С. 326.
Там же. С. 290.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
24
интонация, нескрываемо саркастическое отношение автора к некоторым героям), сколько
показать, в каком сверхъестественном виде «пребывали» в деревню революционные идеи и
каким образом они «укоренялись» в крестьянских головах. В появлении восьмидесятилетней
старухи, избравшей столь экстравагантный способ прибытия на свадьбу внучки, на которую
она боялась опоздать, действительно много поистине феерического. Облаченная в красное, она
представляет собою травестированный образ «Свободы на баррикадах» с картины Э.Делакруа.
Дабы окончательно снизить его Новиков упоминает о прозвище, которое получает эта богатая
размашистая сумасбродка, - «Морда шелковая».
Но весь этот эпизод очень важен для автора, и он уделяет ему повышенное внимание, не
скупясь на подробности. О деталях читатель узнает из рассказа машиниста:
- Я и сам как во сне, - говорил невысокий тщедушный помощник, ездивший доселе
лишь на товарных, да и то местного сообщения. – Скорый прошел, и Варвара Кузьминична на
него запоздала. Я даже очень слыхал, бранились, как стерва. А я маневрировал. Паровозу-то
надо б в депо, а он, вон, где очутился! Сама по путям пропутешествовала, машет: постой! Я,
этак, замедлил, а она на приступку. «Пошел!» - говорит. – «Что вы, смеетесь, Варвара
Кузьминична?». А она ручку за пояс, да перед носом … А в ручке револьвер … А в другой … в
другой ничего!».
На самом деле в другой руке была двадцатипятирублевая купюра, которая решила дело
окончательно и поставила точку в эскападе восьмидесятилетней революционной Брунгильды.
Но если в образе Варвары Кузьминичны и можно усмотреть пародирование образов
пролетарской литературы (например, комиссара из «Оптимистической трагедии»), то сделано
это Новиковым не с целью дискредитации революции, как можно было бы первоначально
предположить, хотя критики и постарались укорить писателя в наличии у него «заплесневелой
мистики и туманной символики», призванной подсказать, что «предчувствия буржуазной
девушки» - это и есть подлинно «революционное мироощущение»7.
Напротив, Новикову важно доказать, что несмотря на все казусы и нелепости,
революция 1905 года была подлинно народным взрывом, объединившим многих. Она
складывалась как подлинно всенародное движение - из событий «огромной тревоги»,
миллионов «перекрещивающихся воль и интересов» (здесь налицо толстовская трактовка
исторического процесса), «в ветрах и потоках жертвенного горения и удушающей злобы». И
совсем не случайно спустя 13 лет после Октября Новиков обращается не к опыту 1917 года, а к
тем событиям, которые, как утверждалось, Октябрю предшествовали, но которые, по
убеждению писателя, коренным образом от него отличались. Поэтому он и делает вывод,
7
Николаева Т. Иван Новиков. Город. Море. Деревня // Новый мир. 1931. № 4. С. 207.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
25
который привел в негодование критиков той эпохи, показался им искусственным и
мелодраматичным: сравнение веснушек на лице героини (а Варя Алисова погибает на
баррикадах) с множеством пуль, расстрелявших народный энтузиазм 1905 года. Новикову надо
было показать, какие искренние, доверчивые, целеустремленные, бесконечно самоотверженные
люди оказались вовлечены в эту революцию,
приспособленцев,
вершивших
свои
делишки
и
продемонстрировать их
удовлетворявших
свои
отличие от
амбиции
в
революционные дни 1917 года.
Поэтому он и видит во всех исторических действиях, последовавших за 1905, только то,
что является изменой прежним революционным идеалам, которые теперь, во временной
перспективе, кажутся ему проявлением высоты человеческого духа. И самому писателю теперь
очень подойдет характеристика, данная им когда-то одному из своих героев: его сердце «одели
морозные иглы», и к его словам прикипела «едкая горечь»8. Таким умудренным,
разочарованным и обеспокоенным представал Новиков в своих произведениях двадцатых
годов, рисующих столкновение человека и истории.
Человек и История
Новиков
восторженно
встретил
Февральскую
революцию.
Сотрудничая
в
редактируемом Г.И.Чулковым еженедельнике Московской Просветительной комиссии при
Временном комитете Государственной думы «Народоправство», он имел возможность близко
сойтись с другими сотрудниками издания – Н.Бердяевым, Б.Вышеславцевым, Н.Устряловым,
В.Ивановым, С.Соловьевым и, конечно, самим редактором – Г.Чулковым, стоящим в эти годы
на позициях мистического национализма. Но даже если предположить, что не всегда
знакомство было личным, несомненно, им читались материалы, публикуемые на страницах
выпусков «Народоправства», являвшегося в ту пору рупором российских либеральных свобод.
А это и «Песни смутного времени» Вяч.Иванова, и «Всеобщее восстание» А.Ремизова, и
материалы за подписью Б.Зайцева, в частности его открытое письмо А.В.Луначарскому с
протестом против ограничения свободы печати. Естественно, что две новиковские статьи,
опубликованные на страницах еженедельника, несут печать общих устремлений.
Цикл «В эти дни» включает в себя очерки «Накануне» и «Первое марта»9, состоящие из
цепи зарисовок, сценок, случайных встреч, подслушанных разговоров, продиктованных
исключительно прихотливостью маршрута передвижения автора по улицам и площадям
8
Новиков И. Возлюбленная – земля. С. 367.
Печатались соответственно в № 3 и № 5 еженедельника «Народоправство» за 1917 год. Далее цитаты приводятся
по этим изданиям с указанием номера журнала и страницы в скобках.
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
26
Москвы. Писатель хочет запечатлеть мгновение, которое отделяет, по его убеждению, эру
подавленности и деспотии от наступившей эры свободы.
Тема освобождения энергии, новизны и молодости, проявления духовных сил
определяет эмоциональный строй этих произведений. Свобода в понимании автора - это «новая
стихия, низведенная человеком на землю, равноправная воздуху, свету, теплу …» (№ 3. С.12).
Новиков подмечает проявления «вольности» в самых неожиданных предметах и явлениях: вот
знамя, пока еще болтающееся «тряпочкой», «простецкое, без надписей и оттого особенно
вольное» (№. 5. С.7), вот движения и жесты – они уже стали «свободней и легче», взор
«независимей», и даже очки на лице обывателя «блеснули иначе» (№ 5. С.7). Новикову удалось
художественно
закрепить
неповторимую,
сложную
реакцию
людей
на
события:
«приподнятость и улыбка (наивно-открытая и, в то же время, - «знай наших!»), даже задор и,
вместе, легкий набег недоумения, какого-то удивления и самому себе, и всему, что вокруг» (№
5. С.7). Он так подробно воссоздает удивительную атмосферу, предшествующую революции и
сопровождавшую ее, потому, что хочет оставить в своей памяти и памяти читателей вкус
свободы, вскоре, «к нашей горечи», утраченный и забытый: ведь писатель завершает свои
заметки в июле, когда сам воздух уже стал иным, чем несколькими месяцами раньше.
В первом очерке Новиков упоминает о своих впечатлениях от просмотра спектакля по
собственной пьесе «Горсть пепла», шедшей на сцене Московского драматического театра,
приводит высказывание бывшего военного о Николае II. Все это вместе складывается в
сознании автора в проблему взаимоотношения народа и интеллигенции, которая Новикову да
данный момент представляется крайне важной. Для воссоздания особенностей данного
исторического периода автор прибегает к аналогии с музыкальной стихией: «грубая наша и
неуклюжая жизнь» становится, пишет он, «поистине музыкой, и в вихре симфонии как бы
истлело самое понятие времени. Краткая пауза перед аккордом, сразу все разрешившим,
казалась нам бесконечной /…/» (№ 3. С. 12). Как мы видим, мысли Новикова в это время
совпадают с размышлениями Блока (хотя и не достигают блоковской безжалостной
масштабности), бросается в глаза даже образная и стилистическая общность аналогий и
сопоставлений.
Кстати, вторую
свою
статью
он начинает с цитирования недавно
опубликованной тогда блоковской поэмы «Возмездие», названной им «замечательной» (№ 5.
С.6).
Новиков в разрозненных сцеплениях событий и реплик хочет проследить
истоки
Февральской революции, установить, закономерный ли характер она имела, или это все же
была историческая случайность. Ответ Новикова однозначен: «/…/ все яснее становится и
определеннее чувство психологической необходимости того, что случилось и как именно это
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
27
произошло». Но эта определенность для Новикова выглядит закономерностью религиозномистического порядка: революция пришла тогда, когда «все уже было готово в нашей душе, в
каждой душе», и наступил момент, когда непреложность закона приобрело «древнее слово»:
«Да будет свет»!
Революция для Новикова – это борьба света и тьмы, это духовный порыв народа. Она
свершается в первую очередь внутри человека, после чего он обретает внутреннее зрение,
позволяющее ему видеть истинную суть вещей. Она же делает человека всемогущим творцом,
обладающим единым могучим телом великана, сливающим единую волю с волей миллионов,
воплощающим новую невиданную прежде стихию : «/…/ вы не зритель уже, вы и творец, /…/
ибо вы подняты с места и рукоплещете, вы бежите и сами в толпу… И пафос ваш в эти
редчайшие в истории дни, часы и минуты, горение ваше – они не бесплодны, они-то и есть
настоящее дело, активность. Каждый ваш возглас, движение ног вместе с толпой, в живой,
единой реке; каждый ваш жест, гармонически слитый с жестом других, это и есть –
единственно нужное и неизбежное, захватывающее от радостного вдохновения дыхание /…/»
(№ 3. С. 12).
Ситуация необходимости разрыва с жизнью, проживаемой отдельно от общего настроя,
получила в свое время отражение в рассказе с многозначительным названием «Уход». Так для
себя Новиков обозначил и свое собственное решение разорвать с прошлым размеренным
существованием и разделить со своим народом его беды и тяготы, с предельной
откровенностью открывшиеся ему на рубеже двадцатых годов. Сюжетная канва этого рассказа
– расставание с мужем Марины Викентьевны, вдруг четко осознавшей себя чужой в
собственном доме, столь любовно взлелеянном, с налаженным хозяйством, с еще недавно
близкими людьми. Но прощание с устоявшимся бытом прежних дней обставляется автором как
уход в бесконечное мировое пространство, как погружение в «живую реку» народной жизни.
Весьма условное и неоправданное с житейской точки зрения бегство героини «в никуда» (ее
мечты о работе и свободе в Петербурге, скорее всего, могут оказаться несбыточными если
помнить, что рассказ написан в 1917 году, и время действия, видимо, соответствует времени
написания), становится для нее способом освобождения и включения в мировой круговорот
истории, который, по Новикову, единственный может соответствовать масштабу личности
человека.
Многозначителен разговор, завязавшийся между Мариной Викентьевной и возницей по
дороге на станцию. Простой мужик спрашивает ее о жизни на других планетах и о
возможностях контакта с населяющими их жителями, на что героиня отвечает «не по книгам»,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
28
не о марсианах и кольцах Сатурна, а так, «как думала, верила, как знала душа» 10. Т.е. она
говорит о большом мире братства людей, доверии между ними, согласии, которое должно
возникнуть в итоге всех испытаний и мук.
Это же радостное предвосхищение грядущего освобождения писатель воплотил в
художественной форме в рассказе «Константинополь», имеющем подзаголовок «рассказ
маленького человека», где мы видим неравнодушного свидетеля великих событий.
Тектонические исторические сдвиги ощущались писателем как свершающиеся лично с ним и
при его участии. Это «соучастие» замечательно передано им, как уже указывалось, в
публицистических работах, где в не претендующих на глобальные обобщения заметках он
отразил происходящие в его современниках изменения.
Но больше всего писателя волновала причастность маленького человека к «Большой
истории». Его маленький человек – «наискромнейший гражданин республики», который
становился и участником, и творцом, и свидетелем, и летописцем свершающегося на его глазах.
Таков, например, Аркадий Петрович из рассказа «Аркадий Петрович и мышь», который именно
в дни революции начинает вести свои записки, сохраняющие немало любопытных фактов того
времени (это произведение будет охарактеризовано ниже).
И все же подзаголовок рассказа «Константинополь» звучит несколько вызывающе, т.к.
его герою, Иннокентию Ивановичу Хрулеву, Новиков передал многое из своего личного опыта,
наделил его своими привычками и пристрастиями, что a priori отвергает возможность
зачисления его в категорию «маленький человек». Писатель напрямую сопрягает великое и
малое, житейски-бытовое и историко-космическое. Он даже, врываясь в повествование, от
своего лица, а не от лица повествователя, задается риторическим вопросом: « А /…/ разве не все
мы, каждый по своему, и личною именно жизнью живем, во всей полноте ее напряжения, в
этом потоке событий, где радость и боль текущего дня – судьбы России?»11
Ради доказательства этой сращенности писатель не боится дважды прибегнуть к одному
и тому же образу: человек – в центре вселенной. С этого начинается рассказ: «Каков бы ни был
сам по себе человек, вышедший в поле и посмотревший окрест, - он в круге и центр
мироздания, и как бы мелка и ничтожна ни казалась другим чья-то сбоку их жизнь, - в этой
маленькой жизни для нее самой заключены и глубь всех времен, и широта всех пространств»
(С. 201). Но эта же фраза несколькими страницами позже наполняется уже конкретным
содержанием. Уже не какой-то там неизвестный житель земли, а именно Иннокентий Иванович
Хрулев шествует в ночи по полю, останавливается и начинает «различать постепенно матово10
Новиков И. Современные повести. М., 1926. Кн. I. С. 37.
Новиков Иван. Пространства и дни. М., 1929. С. 209. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
29
серо-зеленоватый, включавший его, как черную точку посередине, нешироко раздвинутый
круг» (С. 204). И как он начинает осознавать себя помещенным в центр мироздания, так и его
мысли постепенно приобретают особую стройность: в его сознании вырисовывается концепция
всемирного предназначения России. Иннокентий Иванович имеет свое видение прошлого и
будущего своей страны. И оно совпадает с тем представлением, какое сформировалось к тому
времени у автора.
Главное – это вера в дремлющие до поры до времени силы. Писатель прибегает и здесь
к своей любимой «медовой» символике: «/…/ под ледяной корою, как в наглухо запечатанных
сотах /…/ зреет таинственный мед» (С. 203). Россия для него собирательница славянских сил,
центр православия и мирового притяжения. С России, уверен его герой, воссияет золото
правды: «Св. София, снова с крестом, венчанная, русская, осияет весь мир; и в этот день соты
растают, расплавит их солнце любви, и сокровенное знамя России: бог и свобода – станет над
миром» (С. 205). Поэтому и дочь свою, вопреки желанию жены, назвал Иннокентий Иванович
Софьей. Поэтому и мировую войну принял как ратный подвиг русского народа, свершаемый
«во имя конечной любви, правды и мира, во имя одоления зла» (С. 207). И в Февральской
революции прозревал освобождение великой страны. Он чувствует себя славянином, а это
значит, что в нем одновременно присутствует и государственник, и вольный кочевник, коему
знаком «бражный хмель вселенской любви», и человек, живущий в определенное время и в
определенном месте.
Может быть, именно осознание этого помогало ему не ожесточиться, не впасть в
отчаяние при виде «многих крайних крайностей», случившихся вскоре после Февраля.
Иннокентий Иванович ищет «зерно народной души» (С. 210), объясняя и оправдывая
«безудержные взмахи» разбуженной народной мощи, из последних сил надеясь, что
«качнувшийся маятник» не запрокинется высоко и не разрушит весь механизм.
Конечно, не следует полностью отождествлять автора и героя произведения. Возможно,
не был Новиков таким ярым государственником, возможно, не горел надеждой вернуть
Царьград, вполне вероятно, что не был столь глубоко обескуражен отказом от претензий
России на Константинополь. Но важно, что он сумел передать в образе Иннокентия Ивановича
свои надежды, свои восторги от наступивших, как он считал, «дней воскресения» (С. 209), свою
«священную тревогу за родину» (С. 211).
социалистических учениях
Скорее всего, и сомнения своего героя в
- это посетившие Новикова сомнения. Но теперь писатель,
погружая нас в размышления Иннокентия Ивановича, констатирует, что сомнения эти не
мучили его более: отныне он понял, что надо отбросить «отвлеченный и не национальный»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30
социализм, а создавать учение русское, которое совсем в духе Достоевского интерпретируется
им как «всечеловеческое».
И еще одной страстью, определяющей его собственный духовный облик, наделил автор
своего героя. Это страсть к чтению, пребывание в мире книг, которое может подарить человеку
истинную жизнь. Характеризуя эту особенность Хрулева как чудаковатость, автор, тем не
менее, считает ее величайшим даром на земле, раздвигающим границы, преодолевающим
пространства, покоряющим время: «Все его страсти вскипали здесь, и, ходя по диагонали,
длиною в семь неполных аршин, не видя – свободу его заключавших низеньких стен с тощими
вазами фантастического винограда на полинявших обоях, теребя то здесь, то там желтыми от
никотина короткими пальцами непокорную бородку свою, был он в потоке стихий, громом
своим непрерывно рокочущих над человечеством, и был, в то же время, как властелин,
свободным и независимым, вершителем судеб и царств» (С. 203). Так маленький человек,
существующий в весьма обозримых границах, обретал свободу - вопреки «довременному
хаосу», в котором в эти дни пребывал окружающий его мир.
Но весьма показательно, что автор решил все же завершить земное существование
своего героя как раз на пике его радостных чаяний. Собственно, и сам Новиков 24 мая 1917
года (а такая дата поставлена в конце рассказа) не мог знать, как разрешатся описываемые
события. Но, следуя художнической интуиции, решил предохранить Иннокентия Ивановича от
грядущих разочарований, послав ему легкую и счастливую смерть, в преддверии которой он не
только воссоединился после долгой ссоры, обусловленной ее своевольным замужеством, с
дочерью, но и был призван ею в качестве крестного отца новорожденной внучки. Веру в
будущее ребенка заключает его последняя просьба назвать девочку Фелицатой, т.е. счастливой.
А дальше Новиков рисует шествие верующего человека навстречу новой, вечной жизни,
когда «горизонт все растет, ширится, и ветерок колышет равно: хлеба, облака …», когда он
постигает глубь «всех времен и широту всех пространств», а надо всем реет вера в свободу
родной страны. Новиков удивительно сумел дать почувствовать вневременную безграничность
мира, открывшуюся покидающей тело в момент духовного озарения душе: «нет рубежей, точно
слилась, сомкнулась земля воедино» (С. 218). Он рисует сам переход к небытию как
величественное движение к невесомости, свету, как восхождение и воскресение: «самая жизнь
сдвинулась с места, и то, что лежит он, старик, на диване, и одновременно идет между белых с
набухшими почками легких стволов…», а ногам его «не старческим … нет! – легко, неощутимо
почти – почти воздушное тело нести», и в груди в этот момент «горячо, и дали бегут и бегут в
беспредельность», при этом «слов почти нет, кипят и играют они в некоей жертвенной чаше, и
все о России, о сладости жертвы, о нахождении мудрости, меда – в недрах души» (С. 217, 218).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
31
Новиков, конечно, сам не знал, «как будет и как потекут наши дни, и что ждет родину
нашу, Россию». Но он как бы заклинал своим рассказом: когда «ослабела железная мощь
старых законов», не время гадать о будущем и «искушать судьбу», надо, глубоко осознав
открывающиеся в о з м о ж н о с т и (слово в тексте написано в разрядку), с умом и сердцем
воспользоваться ими.
Замечательна концовка рассказа. Она как речитатив торжественной службы отпевания
остается в памяти читателя: «/…/ захотелось мне передать нехитрую жизнь наискромнейшего
русского гражданина Иннокентия Ивановича, кому в непрочном его человеческом бытии дано
было увидеть весь мир из чаемого своего венчанного города: малым он был, но верным и
преданным сыном родимой земли – жертвенной и самозабвенной» (С. 219). Этот рассказ - и
прекрасный акафист, который пропел незаметному сыну своей страны писатель. Новиков явно
ощущал, что «что-то неладно в Датском королевстве», его не оставляло предчувствие, что в
скором времени все должно измениться, поэтому он и не допускает разочарований для своих
героев, предпочитая «отпустить» их, если можно так выразиться, в мир иной.
Тревожное послереволюционное время по-разному отзывалось в произведениях
Новикова. Оно могло проникать в виде конкретных зарисовок скудного быта, при описании
которого автор не скупился на детали, но могло и возникать в «подтексте», контрастируя с
безмятежными на первый взгляд описаниями «беспроблемного» существования живущих «вне
времени» людей. Именно второй тип организации повествования находим мы в «московской
повести» писателя, названной по имени главной героини - «Липа»12.
Переломное время конца 10-х – начала 20-х годов отмечено усиленными поисками
Новикова в сфере формообразования. Он обращается к ориентированным на жанры устного
народного творчества быличкам, сказаниям, легендам, активно использует различные вариации
сказа. В его произведения проникают агиографические, притчевые, апокрифические элементы.
Не менее интенсивно использует Новиков и литературные образцы. Одним из наиболее
примечательных его опытов стала уже названная «московская повесть» в стихах, написанная в
июле 1918 года. Обращение к сентиментальной традиции – повествование строится как
незатейливый рассказ о первой любви расцветающей простодушной девушки, проживающей в
окрестностях Девичьего поля, и ничем не примечательного студента, «не филозофа», как его
характеризует автор, предпочитающего идейным спорам ловлю рыбы, не знакомого с «с роем
звенящих рифм» (С. 59), – можно рассматривать как вызов историческому времени, настолько
бесхитростны и просты отношения влюбленных. «Так ворковать могли б два голубка, /
Голубясь, радуясь, томясь, играя…», - так определяет строй их чувств Новиков. Автор нарочито
12
Напечатано: Пересвет. II. М., 1922. С. 58-64. Далее цитаты приводятся по этой публикации с указанием страницы
в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
32
игнорирует «исторические приметы», воссоздавая некий вневременной пласт. Упоминание о
том, что юноша – Елецкий помещик, дает основание подумать, что события происходят до
революции, но, с другой стороны, «нищий и убогий вид» древней столицы, которая ныне – «в
раздумьи на росстани дорог…», заставляет предположить, что время действия тождественно
времени написания поэмы.
Но подлинное время произведения – природное, события повести прикреплены к
природному циклу. Неслучайно и имя девушки Липа отсылает читателя к «июльскому медному
зною», когда аромат липовых почек «прольется вдруг, божественный, простой, сады затопит»
(С. 58). Время, отведенное незатейливому роману двух сердец, отмерено довольно точно:
начало – «желтый март», отмеченный появлением вербы, расцвет –
в апреле и мае,
кульминация – прогулка июльским вечером, когда, по-видимому, и состоялось предложение
руки и сердца, после чего «вернулась Липа как невеста» (С. 63). Ничего не предвещает
трагической развязки. Кажется, она наступает неожиданно и для самого автора. Ведь развитию
любовных отношений отведено 25 строф из 28! Из них 5 занимает описание базарного дня
«сдобной Москвы» с ее «цилиндрами, картузами, котелками и дамскими шляпами», с ее
«шумом, хохотом и толкотней», с ее «подошвенными, суконными и котельными рядами» (С.
61).
Москва - полноправная героиня произведения. К ней обращает автор свой восхищенный
взор, считая, что именно «царственной Москве» удавалось соединить привязанность к
материальной стороне бытия «с духом, к Христу зовущему» (С. 61).
Это лирическое
отступление пронизано ностальгией по прошлому, когда Москва «не склоняла скорбной
головы» и гордо «держала стяг свой древний» (С. 61). Кроме того, шутливый настрой автора,
подмеченные милые детали, когда влюбленный, поедая приготовленное милой ручкой варенье,
не замечает, что капает себе на одежду, прозаизмы – в виде дрожжей и имбиря, необходимых
для приготовления кваса и теста, мыльной воды, которою поливается «от мошкары» герань,
словно специально усыпляет бдительность читателя, способного заподозрить какой-то подвох
этой безмятежности.
«Московская повесть» построена так, что быт довлеет над всеми событиями, и кажется,
что у героев, накрепко с этим бытом связанных, не может произойти ничего страшного. В этом
плане любовная пара из новиковской «Липы» напоминает Парашу и Евгения из «петербургской
повести» Пушкина. Только здесь нет природного катаклизма, приводящего к потере невесты, а
есть только некие намеки-предостережения. Так могут быть расценены разбросанные в ряде
строф сентенции автора: о зрелой любви, которая может быть «извлечена» из груди только
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
33
вместе с сердцем, об «огневом солнечном пожаре», сопровождавшем последнее свидание, о
сияющем над Новодевичьим монастырем кресте.
Но трагедия происходит. Автор оставляет в неведении читателя относительно того, что
случилось. Единственное, что делается ему известным, - это то, что накануне свадьбы, юноша
был вызван домой в связи с опасной болезнью отца, а там родные воспротивились появлению
московской невестки и «сына придержали … и женили» (С. 64). Умерла ли Липа от тоски («не
верила, томилась и ждала»), или «погибла», т.е. сама выбрала смерть, - читатель так и не узнает.
Но, скорее, все же - последнее, поскольку заключительные строки «московской повести» звучат
так: «Но час пришел – легла и …умерла. / Так замирает бег реки при устье; / Любили так в
Московском захолустье» - звучат как гимн побеждающей силе любви, которую можно только
«с самою жизнью из груди извлечь» (С. 62). И все же частный случай гибели влюбленной
девушки становится неким знаком кризисного времени, которое подспудно начинает
просвечивать сквозь игривый тон поэмы. Автор дает понять, что в воздухе зреет что-то
ужасное: к 1922 году, когда была напечатана поэма, стало ясно, что если бы не запрет
родителей, влюбленных развели в разные стороны волны житейского моря или еще более
грозные события.
В поэме прочитывается отсылка к «пратекстам» - не только к «Медному всаднику», но и
поэме «Домик в Коломне», которая, несмотря на анекдотический сюжет, содержит немало
горьких строк. Но если в «Домике в Коломне» они связаны с грустью и ожесточением,
поселившимися в душе автора, то у Новикова они продиктованы историческим контекстом,
который не позволил привести сюжет в счастливой развязке. Ориентация на «Домик в
Коломне» всемерно подчеркивается автором «Липы». Это и выбранная строфика: «И за
октавой, как глоток, октаву, / Вновь изопью отрадную отраву» (С. 58), упоминание о «домике в
три окна» с крылечком и геранью, где Липа проживает со старушкой тетушкой (ср. «смиренная
лачужка», в которой живут вдова с дочерью в пушкинской поэме). Но не менее значимы и
аллюзии на «Евгения Онегина», которые прочитываются в имени тетушки – «милой Тани», в
представлении героя поэмы: местоимение он выделено, как и в пушкинском романе, курсивом,
в известии о болезни родственника, заставляющем героя покинуть столицу, наконец в
славословии Москвы, которое все пропитано пушкинским настроем.
Но главное – это образ автора, незримо присутствующий во всех перипетиях
происходящего. Автор вмешивается в события, предвидит будущее («но та ж судьба, что
развернула почку, / Прольет и осени холодный душ», С. 63), хорошо знаком с героями (ему
даже прислали приглашение на свадьбу из Ельца – «златообрезный лист»), присутствовал на
похоронах Липы, а иногда нет-нет да предастся собственным воспоминаниям о «дымных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34
виденьях», что подымаются «в крови», «как облака», когда душой овладевает любовь. И вся
легкомысленная болтовня, за которой угадывается серьезное содержание, просторечные
обороты, в которых упрятан глубинный смысл, - это восходящая к Пушкину традиция. И даже
вроде бы «закрытый» финал новиковской повести можно трактовать как «открытый», имея в
виду его неожиданность, немногословность, смысловую непроясненность... и скоропалительное
прощание с героями. Легкомысленная веселость повествования оказывается мнимой,
«мелкость» содержания искупается любовью автора к своей героине, мещанский быт
прорастает «поэзией минувшего» (С. 58).
Спустя десять лет после революции 1917 года Новиков вновь возвращается к тем дням,
когда все сдвинулось с места, «поплыло»… Он как бы подводит итог содеянному в прошлом.
Для окончательного суждения и для придания предельной достоверности своим размышлениям
он обращается к документальному материалу, к пережитому и испытанному им самим: осенью
1917 года в связи с обострением ситуации на фронте был объявлен пересмотр дел
«белобилетников», т.е. тех, кто по состоянию здоровья был освобожден от военной службы.
Целью его было выявить «скрывающихся» и «отсиживающихся». Сам писатель оказался в
числе тех, кому пришлось пережить все тяготы, сопряженные с этим «пересмотром».
Он пишет свою «Повесть временных лет» - «Тришечкин и Пудов», вещь, к счастью,
абсолютно незамеченную критикой, иначе бы те гневные слова, которые критики в эти годы не
жалели на него, с еще большей бы силой обрушились на автора. А уловить негативную
тенденцию и расценить ее появление как «выпад замаскированного врага» не составило бы
труда: буквально с первых строк был обозначен «водораздел», обозначивший рубеж между
временем до революции, «плескавшимся» лениво и неспешно «как воды пруда в заброшенной
заводи», и временем «порогов», «грома водопадов», «бешенства волн»13, которым тоже
суждено было рано или поздно успокоиться. И хотя время действия отнесено к дням той юной
республики, на смену которой пришли Советы, проницательный читатель не мог не увидеть
очевидного сходства описываемой ситуации с тем, что творилось в его стране все последующие
годы. Недаром время окончания работы над повестью – 1927 год, когда автор мог воочию
наблюдать «надменность, величие, молчаливо-презрительные жесты» (С. 188) новой власти,
обращенные к униженному и оплеванному ею населению, когда многие из тех, кто с
ненавистью именовал «плебсом» всех находящихся ниже его на социальной лестнице,
приобрели вес и значение в новом обществе, заняли «изрядные должности» (С. 233). Эти, как
их именует Новиков, «люди без предрассудков», отчетливо усвоили только одно: «бытие
13
Новиков И. Двойная жизнь. Харьков, 1928. С. 179. Далее все цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
35
определяет сознание», а «бытие их – съестное, сознание их – того же порядка», но именно
теперь они «цинично просмаковали» (С. 233) эту давно известную им формулу.
Новиков создает очень необычайное по форме произведение. Он начинает свое
повествование от второго лица, вовлекая в разговор читателя, делая его участником и
соучастником происходящего, совершенно разрушая «перегородку», обычно существующую
между повествователем и читателем или читателем и героем, традиционно позволяющую
воспринимать написанное как «иную реальность». Здесь этой «стены» нет, и возникает
ощущение, что все происходит с тобой, сейчас, имеет характер абсолютной непреложности.
Благодаря такому приему читатель сам оказывается в гуще событий, «на своей шкуре»
начинает ощущать весь ужас опредмечивания человека, вытравливания в нем элементарных
человеческих качеств.
Герой Новикова, очутившийся в незнакомой обстановке, попавший в круговерть
неумолчной толпы, - это сам автор, как он характеризует себя: «типичный интеллигент,
оглохший от митингов, от громогласия глоток, партий, платформ» (С. 180). Но интеллигент,
доброжелательно настроенный к происходящему, ибо для Новикова немыслимо было
существование вне взметнувшейся народной стихии. Об этом он писал вскоре после
февральской революции, когда считал вопрос о будущей роли интеллигенции наиглавнейшим,
ни на минуту не допуская возможности отказа принять все испытания, выпавшие на долю
народа, ни желания жаться «к сторонке». Теперь наступило время проверки на готовность
испить
горькую
чашу,
увидеть
народ
не
гипотетический,
просветленный,
чающий
справедливости и правды, а реальный, да еще в месте, где соприкасаешься со смертью, где
видишь горе, болезнь, кровь в самом неприкрашенном виде. Но прежде чем приступить к
знакомству с героями, по имени которых названа повесть, автор делает обширное вступление,
которое необходимо для понимания того, как был подготовлен рассказчик к встрече со своими
собратьями по несчастью, с чем он встретился на пути к постижению народной души.
Новиков
прекрасно осознает
пропасть, отделяющую
любого
интеллигента
от
представителя народа. Это различие в степени благополучия, которое определяет жизнь любого
работника умственного труда. Его главное отличие от народной массы, которую он в общем
толком и не знает, в том, что у него за спиной не «темная тяжесть» работы, «без меры, без
смысла, без передышки» (С. 181), а – хоть и упорный и напряженный – но осмысленный труд,
позволяющий заглядывать в будущее, выстраивать преемственность, видеть плоды своих
усилий. И вот такая жизнь оказалась нарушена. Сначала мировой войной, а потом и
последующей революцией. И интеллигент оказался, как выясняется, не совсем готов к
переменам.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36
Писатель ставит вопрос о вине интеллигента за эту неготовность. Его ответ звучит во
многом как обвинительное заключение. Личная честность, неукоснительное исполнение своих
деловых обязанностей, унаследованное прекраснодушие не спасают человека, ни разу в жизни
не задумавшегося о движущих силах истории, не потрудившегося вглядеться «в конкретности
нынешнего, всегда исторического текущего дня» (С. 182). Сегодня, убежден Новиков,
интеллигент должен платить по большому счету за историческую слепоту, историческое
недомыслие, историческое неведение. В то же время он делает некое «послабление» для
человека самой мирной профессии – писателя, чье «копье» (читай: перо) никогда не пролило ни
капли крови, а «капает только чернилами» (С. 183), которому свойственно мучиться тем, что он
«не приобщен» к народному деянию, но которому даровано счастье постигать глубины жизни.
Этот совестливый и осознающий свой долг человек оказывается брошен в самое «пекло
народное» (С.184). Новиков подтрунивает над его услужливой готовностью «претерпеть»,
«воссоединиться», «оказаться вровень». Нет перчаток – хорошо, ближе к народу; везде
табачище, наплевано, грязь, пропахший кислятиной воздух – и с этим надо свыкнуться. При
этом его мучают вопросы: а необходимо ли продолжать войну, этого ли хочет народ? Однако
еще более тяготит его сама нелепость процедуры, когда под ружье пытаются призвать больных,
калек, бездушность неразумной государственной машины, которая действует нерасчетливо,
примитивно, грубо, даже в далеком приближении не достигая поставленных целей, а только
уничтожая людей, разрушая их судьбы. Новиков тщательно, даже с каким-то смакованием
воспроизводит бюрократическое крючкотворство, унылый механизм канцелярской машины,
превращающий человека в ничего не значащую букашку, в которой привычно видят только
лживое, скрывающее нечто запрещенное существо, которое надо непременно вывести на
чистую воду.
Постоянное унижение, распластывание человека рисуются писателем с мучительными
подробностями.
Нагнетание,
нагромождение
деталей
становится
ведущим
приемом,
призванным замедлить время, показать его тягучесть, нескончаемость. Так нескончаема
очередь, в которой приходится выстаивать, прежде чем попадешь на осмотр, бесконечно нудны
разговоры о болячках, которые ведут в ней ожидающие. Новиков нигде не прибегает, чтобы
усилить впечатление, к гиперболе, гротеску. Самое сильное впечатление рождается просто из
подробнейшего
перечисления
действий,
нанизывания
выхваченных
взглядом
сценок.
Единственное, что позволяет себе автор, – это сравнение: «И были эти рассказы вялы и скучны,
как если бы кто-нибудь вздумал, по улице идя, жужжать вам на ухо с осенней назойливостью:
«Поглядите-ка, дождик … послушайте, грязь…» (С. 188). Здесь великолепно «работает» сама
антиэстетичность сравнения!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
37
Новиков разрабатывает прием «расчленения» действия, когда один жест распадается на
десяток мелких. Возникает впечатление замедленной съемки, скольжения камеры… Писатель
словно
бы
призывает
следить
за
взглядом,
совершающим
хаотическое
движение,
выхватывающим то крупным планом деталь: синее пятно гнойничка между тощими ребрами
соседа, кокетливо подправляемый перед зеркалом одним из служащих узенький ус, - то
погружающимся в пучину тел, когда «вы между других, к вам прикасаются локтем, ногами,
спиной» (С. 188), то проникающим «внутрь», дабы передать ощущение зябкости голого тела,
испытываемого стыда, наконец, мук совести, когда вы не вступаетесь за обиженного, когда
молчит ваше чувство собственного достоинства и вы отдаетесь «порочной пассивности»,
объединяющей вас со всеми остальными.
Новиков скрупулезно отмечает те душевные искажения, которые буквально посекундно
происходят в интеллигентском сознании. Он ведет реестр утрат, ибо «в правдивой картине все
на учете и ничего нельзя утаить» (С. 190). И это тот счет, тот список, который и будет
предъявлен интеллигенту, когда тот попросит о снисхождении. Он знает эту интеллигентскую
«особенность»: апеллировать к душевной чуткости, которая… ну, не имела возможности
обнаружиться из-за неблагоприятного стечения обстоятельств. Поэтому его фразы звучат как
инвективы: «И когда, на досуге, захочется вам поразмыслить об этой тогдашней общей
жестокости, людьми овладевшей, не забудьте тогда и этого странного факта – равнодушия
вашего, вашей порочной пассивности» (С. 190). Он замечает, как прорастают в душе
интеллигента ростки эгоизма, «невинных радостей», «окаянных утех» от мельчайших
счастливых случайностей, например, такой: успел пройти проверку до перерыва, в то время как
другим еще ждать в бесконечной очереди своей участи в полном недоумении, т.к. вряд ли кто
сообщит им о причине прекращения приема. Новиков задолго до солженицынского «Одного
дня Ивана Денисовича» сумел показать изменение «летоисчисления» для человека,
находящегося в унизительных условиях приниженности и беспомощности. Время теряет свои
контуры и начинает определяться «прикрепленностью» к самым элементарным действиям,
промежуткам между одним простейшим событием и другим: дождаться, дойти, успеть,
проскочить и пр.
Происходящее на медицинском пункте все более начинает напоминать театр абсурда,
поскольку осмотр не имеет никакого смысла: всех все равно отправляют на испытание в
госпиталь, т.к. все заведомо заподозрены в дезертирстве. Как тут не вспомнить эпизоды из
гашековских «Похождений бравого солдата Швейка во время мировой войны», в которых
рассказывается о том, что только смерть могла освободить «уклонистов» от мобилизации. Но
если у Гашека преобладает сатирическая направленность, то Новиков избирает трагический
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
38
угол зрения на происходящее, хотя и у него проскальзывают в целом нехарактерные для него
язвительные ноты. Так, с ядовитым сарказмом говорит он о «праве» на отдых тех, чей труд на
медицинском пункте сводился к чтению со скучающим видом газет и постановке на какомнибудь бланке «невразумительной подписи», решавшей «горемычную чью-нибудь участь» (С.
191).
Новиков искренне пытается обнаружить логику в ходе истории, понять, что ждать ему
от новой, «кипучей по-своему, причудливой жизни» (С. 193), которая вот сейчас, прямо на
глазах пишет «тяжеловесный исторический том» (С. 194). Писатель приходит к выводу о
незначительности личного участия, об отсутствии отведенного индивидууму места в истории, о
затерянности человека в пустынях пространства, где властвуют непознаваемые силы,
действующие наподобие стихий. Кем записываются на скрижалях истории факты? Новиков
прибегает к неопределенно-личным формам, отсылающим нас к мистическому осознанию
необоримости исторических событий. Как у Блока появлялся «незримый кто-то, черный ктото», так и у Новикова этот «кто-то» лихорадочно описывает совершающееся вокруг или
вершимое им самим: «Быстро летает перо по страницам, и брызги летят между строк – на
поля…». Автор не боится прибегать к уничижительным характеристикам: «И одна из таких-то
вот клякс, чернильная, микроскопически крошечная, это и есть – не обижайтесь! – именно вы»
(С. 195); трамвай «смутно похож на крутую ковригу, и низко обвисшая корка ее, с
припеченными к ней отрубями серых шинелей, кажется, вот-вот обломится, и рассыплются
крошки на неопрятную мостовую» (С. 195, курсив мой. – М.М.). Люди-кляксы, люди-песчинки
и
пылинки…
Стертые,
обезличенные,
перемолотые
историческим
жерновом
до
неузнаваемости, прирученные и придавленные, привыкшие к голоду, грязи, нечистотам,
фальши, взяточничеству, подкупам, не реагирующие уже ни на что.
Новиков набрасывает ряд натуралистических картинок, призванных дать физически
ясное представление о том, что способно разрушить мир человека до основания. Оказывается,
мир колеблется не тогда, когда посягают на его государственные основы и нравственные устои,
а тогда, когда перестает выполняться элементарное, когда привычным и обыденным становятся
грязь, разруха, отсутствие гигиены, небрезгливость.
Новиков как бы специально
сосредотачивается на биологической фактуре человека, на том, что он состоит из неопрятных
выделений, что он может плохо пахнуть. Это надо писателю, чтобы подчеркнуть духовную
уязвимость человека, его зависимость от внешних обстоятельств, его душевную хрупкость. «До
этого дня вы разве в кошмаре могли бы увидеть, как, выдавив гной на груди из чьего-то
карбункула и обтерев о халат зловонную жидкость, теми же пальцами врач добросовестно лезет
между сморщенными веками подневольного своего пациента: нет ли трахомы?» (С. 191); у
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
39
вашего соседа «по рыхлой щеке из уха сочится капелька гноя. Вы переводите взгляд на
подушку – и там те же следы» (С. 197); «внушительный палец» другого соседа «в
непосредственной близости с вами» «вытирает о стену то, что осталось на нем» (С. 188). Когда
же вы упрямитесь и не хотите получать белье с «огромными разводами» и «изжелтакоричневыми пятнами», вас успокаивают: «Ничего, господин, у нас моется чисто, а это так …
припеклось…» (С. 198). А если и остается нечто, связующее человека с человеком, то это опять
же связь на природно-биологическом уровне: ночью мерещится вам «чья-то с другой кровати
рука, навстречу протянутая, ждущая и призывающая», а утром вы замечаете «молчаливую
нежность», с которой обмениваются взглядами два пациента «страшной палаты» (С. 203).
Ваша воля парализуется, так, потому что перевешивает желание чистого белья,
духовные потребности вытравливаются, потому что хочется вкусной похлебки, тишины.
Пройдя через «кошмарное это бытие» (С. 201), вы ощутите внутри спасительное «одеревенелое
равнодушие» (С. 200). И это равнодушие роднит человека с природой, которая уже не «красою
вечною сияет» (Пушкин), а вздыбливается «выступами острых ключиц», напоминающих
«холмы над узловатою, движимой шеей», выше которой «мертвые темные впадины глаз – /…/
как илом затянутые сухие озера». Новиков использует не
привычный пейзажный
антропоморфизм, а, напротив, растворяет человека в природном, уподобляет его изначальному,
первичному, доисторическому. В итоге возникает «каменный мертвый ландшафт» (С. 202), в
который навечно впечатан человек. Духовно омертвевшим человеком очень удобно
манипулировать, такой человек с легкостью становится и жертвой, и палачом. Он принимает
предлагаемые условия и попадает в полную зависимость от них.
Так исподволь
вырисовывается главный пункт повестки дня: чтобы выжить, надо остудить душу, не дать ей
вновь обрести чувствительность, «обрасти» воспоминаниями. Та, прежняя жизнь, где было
сострадание, осталась далеко позади, сохранилась в памяти лишь мгновением: «милый, живой
кусочек истории, грустный анахронизм» (С. 193).
Проблема роли личности в истории решается Новиковым на этом этапе прямолинейнооднозначно. Человек может только продемонстрировать то или иное отношение к Року
истории: или пытаться укрыться, или, напротив, восторженно подставить свою грудь грядущим
испытаниям. Несоизмеримость стихийного напора и человеческих усилий Новиков живописует
с помощью пушкинско-блоковско-толстовских аллюзий. Начало фразы: «А если кому порою и
кажется, что ветер или вихрь оседланы им и норовистый конь послушен узде», - конечно же,
вызывает в памяти заявленную в «Медном всаднике» коллизию «личность-государствостихия», - а ее конец: «то с равным успехом – на гребень волны присевшая чайка может решать,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
40
что она капитан океана, повелевающий буре» (С. 193), - отсылает нас к размышлению
Л.Толстого о корабле, капитане и гребцах в «Войне и мире».
Писатель неоднократно подчеркивает неразличимость человеческих лиц, усредненность
проявлений у обитателей человеческого муравейника. Они становятся «друг от друга» ничем
«не отличимы»: «то же исподнее», «тот же халат» (С. 199), так же кусают всех госпитальные
насекомые, и так же время от времени растираются слюною укушенные места. В этом он видит
и убийственное исчерпание индивидуальных человеческих свойств, и спасительность
безликости: «не то перед вами избиение Иродово неповинных младенцев, и, что страшнее
всего, сами вы в роли участника … не то купель силоамская, и здесь уже вы – между других; и
то, что вы между других делите общую участь, это уже будто полегче» (С. 203). Новиков
подчеркивает однородность жестов, неразличимость эмоций, однотипность реакций. Даже
исторгаемый из груди крик не принадлежит отдельному человеку: это «испустило вопль»
«какое-то вообще естество» (С. 203), даже самоубийство «сопалатника» неспособно поколебать
раз и навсегда установленный порядок: через четверть часа все уже мирно храпят…
С удивлением автор обнаруживает, что ко всему-то привыкает подлец-человек, что
обживается и приживается даже там, где, казалось бы, примоститься нет никакой возможности.
И хотя автор обнаруживает наличие множества «дьявольски мерзких вещей» (С. 210), у него в
госпитальном общежитии возникает ощущение дома. И пусть в нем есть что-то от «мертвого
дома» Достоевского, но здесь твоего возвращения (если иногда удается на время удрать домой)
ждут, люди, тебя окружающие, тобою изучены, и ты можешь с полным правом сказать, что они
«люди как люди, то есть с пестринкой» (С. 210). Здесь вспоминаются определения Горького и
Бунина, отмечавших «пестроту» души русского человека, но призывавших не отворачиваться
от этих далеко не безгрешных существ. В духе Горького и Бунина развивается и мысль
Новикова о всевластии «веками приглушенной» русской крови, порождающей пассивность и
долготерпение. И это не умозрительный вывод, а итог реальных наблюдений, оценок,
сопоставлений.
Новиков в повести «Тришечкин и Пудов» намечает путь преодоления разрыва между
народом и интеллигенцией, выстраивает «мостик» над пропастью, отделяющей их друг от
друга. Ее можно рассматривать как ответ-реплику на статью Блока «Народ и интеллигенция» и
как опровержение тезисов статьи того же автора «Интеллигенция и революция». По Новикову,
не только бунт и возмездие могут быть аргументом в споре, но и постижение, взаимное
прощение, прорастание. Повествователь - alter ego Новикова, в свое время на собственном
опыте пережившего все те унизительные проверки, которые прошли белобилетники. И вот
итог: писатель начинает себя ощущать «заодно» с униженным и страдающим народом, он
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
41
учится многое понимать в его психологии, постепенно прорастает его чувствами и
настроениями. Так же, как и в них, в нем поднимается «острое раздражение против ученых
людей, против их образованности, не научившей их быть человечными» (С. 210-211), но вот
протеста оно ни разу не достигает: вместо протеста – «одно сквернословие», ритуально
воспроизводимое в «ежедневном, коммунальном бытии» (С. 213).
От конкретных наблюдений Новиков переходит к обобщениям. Богатый материал для
этого дает первая неделя октября семнадцатого года. Потоки слов, горячие речи, гневные
ультиматумы, широковещательные декларации, многочисленные обещания выливаются в
ничто, кончаются ничем. Новиков ищет и находит очень удачное сравнение для передачи этого
замирающего на месте кипения: «как ежели б в бане открыли подполье, и на разгоряченное
тело подула струя почти ледяная» (С. 213). Это как «остывающий пар»! Он еще может страшно
обжечь, но уже не совершит ни благих, нужных действий, ни разрушений. Это как хаос, над
которым клокочет и взметается пена. Это тот «привычный, а порою нарочитый, но неизменно
пассивный – цинизм», который - если его «предоставить собственной участи» и он «прорвется в
действие» - родит нечто «дикое и беспощадное». Новиков предлагает вроде бы традиционное,
но в то же время глубоко пережитое, прочувствованное, подтвержденное многими фактами
объяснение возможных причин русского «бессмысленного и беспощадного бунта» - рабская и
одновременно бунтарская психология.
Автор, однако, всей логикой повествования опровергает своѐ же
несколько
«одномерное» утверждение, показывая большую глубину, густоту, неоднозначность народной
психологии. По жанру «Тришечкин и Пудов» - развернутая эпитафия, надгробное слово о
погибели «двух русских людей», «двух малых капелек буйно взметенной воды» (С. 180). Об
этом говорит лирический зачин, развертывающий метафору реки времен, подобравшейся к
сентябрю 1917, когда повеяло «роком, судьбой, неизбежностью» (С. 180), прозаическая
опрощенность и упрощенность имен его героев. И появляются в повествовании они после
затянувшейся экспозиции, где-то в начале второй трети повествования, когда читатель уже
полностью погрузился в атмосферу эпохи, растворился в потоке затягивающего тревожным
однообразием времени.
Новиков создает облики своих героев «по контрасту». Один – Пудов – рыхлый,
неповоротливый, с опухшими веками и одутловатыми щеками, комком спутанных жирных
волос, ленивый, простодушный, незлобивый, этакий огромный неповоротливый младенец, не
испытывающий в целом от всего происходящего особых неудобств, умело вписывающийся в
любую ситуацию. Другой – Тришечкин – рыжеватый, с ниточкой реденьких усов, с затаенной
злой, а иногда и хитроватой усмешечкой тоненьких губ, сухонький, небольшого роста,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42
щеголеватый, подтянутый, быстрый, аккуратный. Они антиподы, однако их связывает странная
дружба, даже, пожалуй, нежная влюбленность. Достаточно вспомнить, как заботливо укутывает
Тришечкин отправляющегося в город Пудова – как старая нянька или дядька-ворчун.
Автора, пожалуй, больше интересует Тришечкин. На него он не жалеет слов. Несколько
раз возвращаясь к его портрету, он уточняет первое впечатление, отметившее только жесткую
проволоку усов и прочность широкого таза. Теперь на первый план выступают глаза, в которых
светятся лукавство и ум, но, когда он ораторствует, глаза его «светлые, почти водянистые,
темно сереют, не разгораясь нисколько, а лишь уплотняясь, темнея», вызывая ощущение
«застывших в полете серых двух пулек, свинцовых» (С. 214). Если Пудов – дитя малое,
неразумное, то Тришечкин более организован, собран. У повествователя возникает даже
подозрение, не из большевиков ли он. Но даже если это так, автор остается весьма далек от
мысли «о каких бы то ни было партиях» (С. 216), потому что для него Тришечкин воплощает
жизнь во всей ее непредсказуемости и многообразии.
Тришечкин и Пудов раскрывают крайние настроения массы. Их фигуры важны для
Новикова, который на их примере хочет уяснить себе, что же привело в конце концов к
октябрьскому перевороту, хочет показать его не случайность, а выстраданность. Умелый
пропагандист Тришечкин, доверчивый и одновременно проницательный Пудов, они,
соединившись, образовали той симбиоз, который сильнее всего подействовал на нерешительное
«человеческое болото». Но если участие в подготовке и «созревании» революции двух столь
разных людей одновременно и неожиданно, и закономерно. Еще более показательна их гибель.
По всей вероятности, Новиков описывает тот бой в Москве между юнкерами и
красногвардейцами, происходивший в доме у Никитских ворот, который попал и в
воспоминания Паустовского и в котором тот едва не погиб. Как впоследствии и Паустовский,
Новиков не становится на чью-либо сторону. Но если Паустовский обращал внимание на людей
с «зелеными лицами» и «ввалившимися глазами», которые «ничего не видят и не понимают,
оглушенные собственным криком»14, хотя он и фиксировал доносящиеся до него крики
красногвардейцев: «А мы и есть Россия», - то Новикову важно показать, что сейчас, в этом
нелепом бою, гибнут самые чуткие, самые гуманные, самые необходимые для жизни.
Ведь и Тришечкин, и Пудов – тот самый «грустный анахронизм», которому нет места в
новой действительности. Новиков явно сознательно (именно на период завершения
«Тришечкина и Пудова», вторую половину двадцатых годов, приходится начало занятий
кружка известных литераторов по изучению творчества Пушкина) «воспроизводит» эпизод,
уже бытующий в литературном контексте: спасение кошки человеком из народа. У всех на
14
Паустовский К.П. Собрание сочинений в шести томах. Повесть о жизни. Т. 3. М., 1957. С. 592.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
43
памяти поведение Архипа из повести «Дубровский», когда тот с угрозой для собственной
жизни спасает оказавшееся в пламени животное. Здесь так поступает Пудов, пытающийся снять
с карниза здания жалобно мяукающую и просящую о помощи кошку. Но он не успевает
довершить доброго поступка: его настигает пуля, так же как и бросившегося ему на выручку в
следующее мгновение Тришечкина. И знаменательно, что два друга погибают отнюдь не за
великое правое народное дело, а из-за «пустяка», который явно не стоил пролития крови и
который вряд ли зачтется им их товарищами. Но для Новикова поступок так и не научившегося
стрелять Пудова, который, взбираясь на крышу, поднимался
«все выше и выше»
(символическое возвышение героя), так же как и смерть Тришечкина, упавшего «вскинувши
руки» (С. 238; положение распинаемого на кресте - курсив мой. – М.М.), оказываются
явлениями высшего порядка, освятившего их обычную, ничем не примечательную жизнь.
Новиков таким образом «изъял» из Большой Истории двух друзей, дабы в дальнейшем души их
не подверглись тем дьявольским соблазнам, какие выпали на долю большинства их собратьев
по «ускорению» исторического процесса в последующие годы.
Результатом повседневных наблюдений осенью 1917 года был открывшийся в душе
интеллигента Новикова «на долгие сроки – новый болезненный - внутренний фронт» (С. 235),
заставлявший его мучительно раздваиваться, когда он наконец остался «сам с собою – наедине»
(с. 239). За эти несколько дней, проведенных в госпитале, он почувствовал полностью своими,
почувствовал «изнутри» ранее не очень известных и понятных ему людей «плебса», массы. И
особенно горька была ему их потеря потому, что она, по сути, была положена в основание
государства «чиновничьей ультра-лойяльности, одновременно полезной и подлой» (С. 235),
ростки которой он в скором времени обнаружит повсюду.
Гибель Атлантиды, или Новые мифы
Гибель старого мира Новиков сравнил с гибелью Атлантиды15 и в рассказах, написанных
на переломе 20-х годов, попытался осмыслить все последствия. Своей повести «Миф»,
написанной в 1922 г., Новиков дал подзаголовок «Явь и фантастика». И действительно,
писатель не создавал, пожалуй, никогда произведения более причудливого, фантасмагоричного,
двоящегося, просвечивающего многими смыслами, воссоздающего прошлое и обращенного к
будущему, трактующего библейские предания и отсылающего к греческой мифологии. Здесь
властвует романтическая поэтика контрастов, разрабатываются сюжеты, бытовавшие в
романтической литературе, появляются герои, имеющие прародителей в рассказах о
вурдалаках, утопленниках, увлекающих за собой мертвецах, едва ли не каннибалах… Все это
15
См. Новиков И.А. Вишни. М., 1927. С. 188. Далее ссылки даются по этому изданию с указанием страницы в
скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
44
привлечено
с
целью
ответить
на
вопрос:
«Что
страшнее?
Послереволюционная
действительность, расплющивающая человека, или фантастические сновидения, населенные
полулюдьми-полуживотными?». И Новиков подсказывает ответ. Сказав, что люди, обреченные
получать ежемесячно лишь фунт мыла, полфунта кофе и полпуда селедки, превращается в
«голодную стаю», он заявляет: «Зачем еще сон? Неужели мне еще не довольно
действительности?» (С. 155)
И, конечно, как обычно в произведениях Новикова, созданных на переломе 20-х годов,
речь идет о крутых поворотах истории, о грозных предзнаменованиях, о борьбе добра со злом,
завершения которой не предвидится. Как итоговое умозаключение воспринимаются слова
героя, в котором угадываются автобиографические черты: «… кто ж победил – победит? – а
ежели вечность тем и стоит, что вечно «ничья»? – или «все это одно» /…/?» (С. 217). Эти слова
можно проинтерпретировать как бесконечное столкновение зла и добра в душах людей, а в
итоге «все в этом мире выходит вничью» (С. 183).
Особенностью этого произведения становится вплетение бытовых подробностей,
реалистической картины жизни героя за пределами Москвы осенью 1920 года в ирреальную
картину страстей, отношений, связывающих людей, которые пребывают с ним одновременно в
том же времени и пространстве. Это сестры Литовцевы – Анна и Ксения, старик Липатыч,
Кирилл Николаевич, у которого герой ненадолго нашел приют, профессор древних языков
Мамант, сосед по московскому дому, вернувшийся зачем-то из эмиграции в сой разоренный
дом барин Малютин, мелкий почтовый чиновник, безымянный кавалерист - бывший офицер
Генерального штаба. Но одновременно в них просвечивают и черты людей, живших прежде,
или они дублируют «повадки» и поведение литературных персонажей. В сестрах Литовцевых
для автора, уже начавшего свое многолетнее исследование творчества Пушкина, проступают
черты сестер Гончаровых. Но при этом в старшей, Анне, носящей траур по убитому на фронте
дяде, видятся ему и черты «неизъяснимо волнующей пленительной прелести донны-монашки,
строгой вдовы, черного угля, внутри затаившего горячий огонь» (С. 172), за что и прозвали ее д
он н ою
А н н о й (разрядка автора. – М.М.).Младшая, Ксения, чаще предстает в образе
деревенской резвушки Аксюши, хотя ей и присущ невидящий, как у птиц, «живущих в горах и
слепимых голубым океаном пространства» (С. 196), взгляд. В других действующих лицах
повести – проявляются либо исторические, либо мифические
образы. Так, в помещике
Малютине угадывается рыцарь, демон, дьявол, титан, маг, волшебник, но он же и Каменный
гость, что впрямую соотносится с именем донны Анны, вписывая обоих героев в контекст
пушкинской трагедии, где он – провозвестник гибели. Хозяина же своего герой-повествователь
легко представляет шагающим в кардинальской пурпурной мантии по фигурным плитам
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
45
монастырского двора. Автор не ограничивает себя обращением к одной какой-нибудь
мифологической системе, он свободно варьирует и соединяет христианские источники и
элементы греческой истории. А от имени, которым он наделяет Малютина – Густав, – веет чемто средневековым, эпохой крестовых походов, алхимическими опытами…
В шутливой форме Новиков дает представление о допустимости «смешения» различных
мифологических систем в витиеватой, несколько косноязычной болтовне подвыпившего
почтового чиновника, который легко от рассуждений о «золотом винограде», что «рождал на
острове Греции нимф, так сказать … прошу извинить полногрудых…. то есть молочно-грудых
хотел я сказать … то есть, не то, а собственно кожа молочных оттенков … и прочее все»,
переходит рассказу о яблонях, которые «заметьте себе», «по хронологии, старейшее древо.
Крикните: древо! – и услышите точный ответ: Ева-с! Ной же упившийся – это уж вам не Адамс». А завершает он свои бредни экскурсом в современность, говоря, что «Адам-с – это, так
сказать, по-городски, по-столичному, стиль декадан-с» (С. 202, 204).
Такое перебрасывание из одной сферы в другую находит реализацию и в самой пластике
повести, где житейское переплавляется в духовное, сопрягается с ним, «окаймляет»,
взаимодействует, резонирует, подобно тому, как близки по звучанию однокоренные слова
«дар» и «даром». И все же Новиков считает себя обязанным доказать, что разница между ними
весьма существенна, поскольку первое относится к духовной сфере, а второе – к житейской.
Очень важно место, где разыгрывается действие, – яблоневый сад, который призван дать
представление о пространстве рая-сада, райских кущах, в которых вновь и вновь торится
история искушения. Но одновременно это и страна счастья древних греков – безмятежная
Аркадия, которую легко вообразить, потому что в ней в конце июля (время действия повести)
созревает ранний сорт яблок – аркад. И в целом события повести происходят на «границе двух
территорий – адской и райской» (С. 145). Адом путешественнику представляется дорога от
Москвы до Каширы, и ее он должен преодолеть прежде, чем окажется в том восхитительном
саду, где на него обрушится, по выражению Новикова, «яблоневый ливень». Но со многим
«адским» столкнется он и впоследствии, что заставит его задаться вопросом, не обманул ли его
«яблоневый рай» (С.217).
Повесть начинается с гимна яблоневому чуду, которое – автор предельно достоверен –
озарило скудное существование жителей средней части России осенью 1920-го года. Яблоко
здесь становится неким аналогом освежения и очищения души, презревшей годы,
умудряющейся, несмотря на неурядицы окружающего бытия, вновь восстановить в себе
детские воспоминания. Постоянно варьируемые на первых страницах повести слова «яблоко»,
«яблони», «душа» становятся своеобразным зачином, подсказывающим, что речь дальше
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
46
пойдет о борьбе за душу человеческую (недаром герой опьяняется яблочным соком, вдыхает
яблоневый аромат, ему снятся «яблочные сны», полные таинственных видений), о духовном
восстановлении человека наперекор житейским дрязгам и разного рода искушениям. А пока,
наедине с мирозданием, под ветвями яблоневого дерева, душа может почувствовать себя
свободной, словно небесный «корабль, под вечными звездами размеренно и предначертанно
совершающий свой путь» (С. 145).
Новиков использует свой излюбленный образ, не раз возникавший в его ранней лирике,
означающий вневременность существования и растворение души в мировом пространстве. И
ночная трапеза, состоящая из сорванных по пути яблок, вызывает в памяти рай детства,
превращаясь в торжественный ритуал, в котором соединяется прошлое и настоящее. Новиков
вновь намеренно задерживает повествование, замедляет время, становящееся тугим,
неподатливым, почти застывшим, чтобы описать обыкновенное действие: разламывание
пополам яблока перед едой. Вот «прохладная тяжесть полузажата в теплых ладонях, большие
пальцы у веточки, нащупав ложбинки, едва ощутимые, а то и просто местечки, где
поподатливей, крепко впиваются, чтобы затем плод развернуть на две половинки. Тугой
ароматический хруст. Ткань поддается не сразу. Пальцы входят в азарт. Еще и еще усилие.
Кончено. Вздох – распалось» (С. 146). И, как в волшебном блюдечке из русской сказки, в
открывшейся «зернисто-распавшейся, сочно-белой ткани» возникают отец и дед – и весь ряд
предков, тех, кто испокон века проделывал то же самое перед тем, как вкусить сочную мякоть
яблока. В «бессмертной памяти» героя встают детство и юность, и он сам, тоже юный, но уже
потерянный или затерявшийся теперь навечно в «житейской тьмутаракани» (С. 147).
Везде и всюду будут видеться ему яблоки (даже круглые пятна на полу от
проникающего сквозь бахрому лунного света получат у него наименование «лунных яблок», с.
187). Неоднократно на протяжении всей повести будет возникать на ее страницах яблочное
великолепие, склонившиеся под тяжестью яблок ветви деревьев, даже лежащие на земле, не
выдержавшие груза плодов яблони, и везде источающие аромат огромные груды яблок,
напоминающие восточные шатры. И даже яблочное зернышко будет хранить для
повествователя бездну неизведанного. Словно отвечая Блоку, заклинавшему «на ноже
карманном» найти «пылинку дальних стран» и обещавшему в таком случае появление
«странного»,
«закутанного в цветной туман» мира, Новиков уверяет читателя, что все
«пригрезившееся, но оттого не менее достоверное», о чем он рассказывает, проросло в «странно
двоящийся», порою лишь смутно «угадываемый» (С. 166) миф из вывезенного когда-то из
давней поездки яблочного зернышка. Но парадокс яблоневого чуда заключается в том, что из
семечка всегда вырастает только д и к а я (разрядка автора. – М.М) яблоня. А д и к а я
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
47
яблонька – в восприятии Новикова может быть и пристанищем дьявола (во всяком случае, он
явно следует культурной традиции, склонной изображать спрятавшегося в ее ветвях Змея):
«клубится нечистая сила между ветвей, как рои диких пчел» (С. 184). И чтобы получить
«сортовые» яблоки, надо яблоню «облагородить», т.е. сделать к ней прививку. И так каждому
деревцу. Значит, и над человеком надо потрудиться, или он сам должен все время работать над
своей душой, совершенствовать себя, потому что корни его, глубоко уходящие в землю,
питающиеся соками «мифа», - дикие по преимуществу…
В художественном мире Новикова происходит совмещение большого и малого,
значительного и неважного, глобального и преходящего, так сжимается и клубится время, так
растягиваются и сокращаются расстояния... Самые обычные житейские вещи способны вызвать
размышления о законах мироздания. Проигранная партия в шахматы с жертвой фигуры
подытоживается сентенцией: «Достигнет ли цели красивая жертва, или судьба ее не оправдает,
не все ли равно? Конечные цели нам неизвестны, а жертва прекрасна всегда» (С. 167).
Шахматные баталии напоминают исторические сражения: «/…/ и внезапно не раз тишина
нарушалась буйными звуками: бил барабан, ревела труба, скрипы возов, топот и визг, лязганье
сабель…» (С. 180). А гадание на картах вечером при свете лампы сопоставимо по своему
масштабу с расположением на небе звезд, которые ежевечерне раскидывают по небу «никогда
не сходящийся долгий пасьянс» (С. 168). Новиков еще раз хочет подчеркнуть непостижимость
замысла Творца всего сущего, указывая на «этот блещущий звездный шатер» и спрашивая:
«Что мы знаем о нем?» И его ответ звучит многозначительно: «Быть может, и он, в свою
очередь, не более круга под абажуром /…/?» (С. 168) Того, по чьему неведомому желанию
зажжена на недолгий срок лампа над столом собравшихся за ним людей
Столь же непостижимой может быть и обычная житейская муть. Новиков внимательно
присматривается к фигурам, которые породила послереволюционная действительность, когда
все вздыбилось, «переворотилось» и совсем даже «не укладывается». Его интересует в первую
очередь совмещение несовместимого, переплетение невозможного, соединение разнородного.
Причудливы, нелепы костюмы, лица, движения, говор. Таков Липатыч, скиф, по определению
автора. Все в нем – будто из незапамятных времен: «бахрома от штанов, полуистлевших, бело
через них светится коленка; не разобрать – полупальто, полусюртук; заскорузлая шея, как будто
бы свитая из темных веревок» (С. 148). Но в осанке и каждом движении сквозит и неожиданная
молодость: «нищ и ободран, но почти величав. Борода, правда что, вывихнута, смята до
безнадежности, но благородным каким-то серебром струятся в черни ее отдельные пряди: лицо
в кулачок, но упрямо и остро очерчены, иронически сжаты тонкие губы, и как молодцевато их
обнажил, раздвинув усы корявым суставом корявого пальца» (С. 148). Хранит он в себе также
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
48
детское, сказочное, наивное – в смехе, вертлявости, непоседливости, умении исподтишка
подковырнуть, заинтриговать, посмеяться. Но есть в его прошлом и тайна: когда-то неизвестно
почему выгнал он из дому жена, и тогда же схлестнулись его интересы с Малютиным - оба они
были неравнодушны к барышне Аглае и претендовали на ее внимание, причем, кажется,
прибегнул Липатыч даже к насилию.
Что же определяет значимость человека в мироздании? Даже того человека, на шее
которого отчетливо видна серая и плоская присосавшаяся вошь? Мнения окружающих
расходятся на этот счет. Деревенские мужики Липатыча не ставят ни в грош, он для них –
затычка, подшлепка, мужицкий поскребышек, зато для бывших господ он человек видный,
заметный. Возможно потому, что мыслит почти по-государственному. Все вместе заставляет
прозревать в этом нищем ободранце «хозяина какой-то забытой и новооткрытой страны», имя
которой – Русь … Таким видится он первоначально и соприкоснувшемуся с ним автору.
Согласно представлениям Новикова, Липатыч воплощает подлинную духовную силу народа,
которая, по мнению писателя, еще не утрачена деревенскими обитателями, которые стоят
ближе к истокам - для них «кентавры, сатиры и домовые – подчас не один только миф» (С. 185).
Вот эту-то подлинную Русь и жаждет обрести Новиков, отправляясь в свое сказочное
путешествие по России - то ли в прошлое, то ли в застывшее настоящее, потому что
подозревает, что где-то еще сохранился прежний гордый дух, которого уже нет в горожанах.
Тем, кто осел в городах и захватил власть, Липатыч дает странное название – духоморы (что-то
среднее между ядовитыми мухоморами и духоборами) и престолопоследники. И автор вполне
солидаризируясь с ним, тоже готов никогда не возвращаться в Содом и Гоморру городского
общежития. Вот поэтому многие рассказы Новикова и изображают ситуацию бегства, часто
бесцельного по видимости, но имеющего сущностную природу, выражаемую в поисках
конкретной точки на карте России, где хотел бы осесть растерянный человек, – какой-нибудь
заштатный городишко или затерянную в глубине страны деревеньку. Итак, подальше, подальше
от толпы беспамятных «подъяремных бродяг», «набитых как туши в вонючем вагоне», от
городских недоумков, расквитавшихся с прошлым…
Но в то же время противопоставление города и деревни отнюдь не так однозначно в
сознании Новикова. И в городе встречаются необыкновенные личности. Правда, это уже
остатки великолепного прошлого, такие, как Мамант Владимирович Пещеряков. Мало того, что
Новиков дает ему имя мученика и святого Маманта Кессарийского, пострадавшего за
христианскую веру, но и награждает его говорящей фамилией, напоминающей о том, что, как и
христианские мученики, современные носители духовных знаний принуждены ютиться в
подземельях. Кроме того, расшифровка его имени – кормящий, пестующий, беспокоящийся.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
49
Такую роль он и сыграет в судьбе героя, когда попытается вызволить его из грозящей ему беды
(из Москвы в глубинку придет телеграмма со странным текстом: «Ваше отсутствие
необходимо, которая и заставит его вернуться домой), примет на себя в самый ответственный
момент удар, в прямом смысле «разрубивший» клубок запутанных взаимоотношений. И в
Маманте все необыкновенно именно потому, что новое время высветило в нем черты, ранее, в
состоянии спокойного и гармоничного быта, приглушаемые. Теперь, сменив перо на небольшой
колун, которым он дробит в щепы поленья, он, похудевший и обносившийся, походил на
легонький остов, завернутый в истончившееся пальтецо, больше напоминавшее «морщинистую
и все опадающую оболочку на «у м и р а ю щ е м ч о р т и к е, жалобно испускающем дух» (С.
153). Так в прозе Новикова возникают, словно проникшие из его ранней лирики, болезные
чертенята, которых хочется обогреть и приласкать.
Мамант Владимирович действительно будто вылезает из пещеры – то ли как
доисторический житель, то ли как невиданный зверь. Во сне героя он превратится в некое
подобие диковиной птицы: из проношенных чобот выглядывают крутые острые когти, а чуть
повыше обнажается сухая птичья нога (такое совмещение птичьего – причем в птице может
выдвигаться на первый план то хищное, зловещее, то трогательное или беззащитное,
- и
человеческого возникнет в повести не раз: и когда зайдет речь о разорении гнезда Сыча, читай усадьбы бывшего помещика и земского деятеля, имевшего птичью фамилию, и когда глаза
Ксении будут сравниваемы с крыльями птицы: «был один глаз чуть выше другого, как если бы
несколько косо взмыло одно крыло в высоту, а другое еще тяготело к земле» - с. 189). Но
сновидческая реальность включает в себя реалии сегодняшнего дня: раздачу пайков,
приготовленные для еды мешки, перекатывающуюся порожнюю бутылочку для масла, проход
по Пречистенке до пункта выдачи пищевых продуктов. Поэтому создается впечатление, что не
воображение автора рисует означенное превращение Маманта (а к уже отмеченному следует
добавить и желтые круглые глаза, и рот, который, будучи раздвинутым широко и одновременно
крепко сдавленным с боков,
напоминал клюв), а сама действительность действует
«расподобляюще». Человек теряет человеческий облик, скудость жизни приводят к тому, что
вместо людей в очередях видятся только косматые гривы, рога да копыта.
Мельтешение изголодавшейся толпы оборачивается каким-то аналогом сна Татьяны из
«Евгения Онегина». Писатель обыгрывает иносказательное обозначение силы, бытующее в
языке, - лев, царь зверей, - чтобы показать, что такое представление осталось только в
воображении: каждый из составлявших толпу «на свободе просторов своих, замкнутых в
черепе, - если не лев, не орел и не кондор, то леопард или умная рысь» (С. 155). Но это
невидимая духовная суть, «горний дух» побежден обстоятельствами: у всех «ободранный вид.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
50
/…/ Голодные скулы. Унылый опущенный зрак. И суетливость жалка. И остатки надменности
пронзительно жалки. /…/ Иные из них уже позабыли свой царственный пульс; полукормление
это стало привычным, а слово паек – как первое слово, усвоенное от колыбели…» (С. 155). Быт,
напоминающий тюремный, приручил и
приструнил даже самых кровожадных: все
«заворожено» ждут «вожделенного часа» (С. 157) кормления.
В представлении Новикова в существующей действительности нет различия между
миром зверей и миром людей. При этом звери могут вести себя достойно и степенно, а люди –
грубо, настырно и хищнически. Никого не удивляет, что у конторки расписывается в получении
продуктов, вырвав с несколько тяжеловесной грациозностью из своего крыла перышко,
лапчатый гусь. Все принимают как должное, что приказчик, выхватывая из бочки ржавую
селедку, норовит – то ли от скуки, то ли от ненависти к интеллигентскому отребью – обрызгать
окружающих бурой жижей. И возникший инцидент развивается и разрешается вполне в духе
законов стаи: «Специалист какой-то уединенной науки, представитель породы почти
легендарной, взъерошенный маленький пардус» (Новиков специально использует обозначение
полумифического животного, упоминавшегося в летописях. – М.М.), у которого «свирепая
морда со страшным оскалом кривых редких зубов» по воле приказчика залита была
коричневым рассолом, не выдержал и кинулся на своего обидчика. Тот взвыл, «растирая укус, а
другою рукой схвативши за шерсть и пытаясь отринуть рассвирепевшего и оскорбленного
зверя». Но возникший, было, бунт быстро утихомиривает молодой зоолог. Он бросает пардусу
пару сельдей - «тот заворчал и принялся их терзать» (С. 157).
И по контрасту с этой почти сатирическими мазками нарисованной картиной возникает в
сновидческом пространстве другая, величественная, рисующая героя, готового к решительным
действиям. Так впервые на страницах повести появляется Густав, то ли рыцарь, то ли монах, то
ли получеловек-полуптица с золотистым оперением… Реальность сна множит череду
превращений. И вот уже Густав превращается в Липатыча, а его украшенная драгоценностями
трость становится палкой в руках последнего. Однако на этом перевоплощения не
заканчиваются, и Густавом становится ночной гость, мелькнувший в проеме дверей желтозеленоватым отливом бакенбард и под утро незаметно исчезнувший, о котором только
хозяйская детвора с готовностью докладывает проснувшемуся путнику, что, это, мол, был
барин Герасим Антонович.
Казалось бы, явлена читателю причудливость ночных кошмаров - и только. Но она не
отметается автором. Он настаивает, что «ночное – не призрак, а скрытая явь», «ночь как рыбак.
Покинула влажную сеть и удалилась. Ночь как душа: не удержать паутинною сетью тайной
стихии» (С. 163). Ночь – волшебница и чаровница, которая все преображает: «Ночью, под
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
51
месяцем, как станет он высоко, на чистом просторе полей, люди – как великаны, и шаги их
звенят по серебряным плитам» (С. 181). И вот эту необнажаемую явь, тайную стихию, великое
и сокровенное и пытается Новиков разгадать за видимыми очертаниями повседневности.
Сегодняшняя жизнь, убежден он, покоится на прошлых основаниях. Прошлое
приковывает человека, определяет его поступки, душевные движения. Персонажи повест
свободно перемещаются в пространстве, раздваиваются и троятся, выглядывают из-за спин
друг друга, прячутся и вновь выныривают. Так, Мамант принимает облик незадачливого
кавалериста, бывшего офицера Генерального штаба, на долю которого пришелся роковой удар,
положивший конец опасному поединку, в котором на кон была поставлена душа его
подопечного, оказавшегося на распутье. Об этом случайно догадывается повествователь,
увидев на виске Маманта Владимировича шрам (именно на это место пришелся удар Липатыча,
предназначенный Густаву). Тетушка сестер Литовцевых – Аглая – одновременно и героиня
роковой любовной истории, приключившейся с Мамантом, и бывшая возлюбленная
прибывшего в свою «вотчину» помещика Герасима Антоновича, а раз он – «творящий при луне
заклинания» Густав, то и она какая-нибудь Изадора. Ее судьбу (убийство или самоубийство)
боится повторить Ксения, которая на нее похожа внешне настолько, что, нагнувшись над
озерцом, она видит в воде не свое отражение, а лицо утонувшей родственницы, которая
протягивает ей руку, словно желая призвать к себе. Значит, и в Ксении проступает некое
предвечное, изначальное предопределение, которое «отзовется» в исступленном чувстве,
которое испытает к ней бывший возлюбленный тетушки – Малютин. Таинственное и
мистическое перевоплощение Ксении в Аглаю, последовательное разыгрывание прежней
партитуры событий придают происходящему вневременной смысл. Писатель все время
балансирует на грани реального и нереального, возможного и невозможного, обращается к
поэтике романтической повести, в которой герой, маг и волшебник, хочет овладеть душой
девушки. В облике и обстановке дома, где живет Густав, угадываются детали лаборатории
Фауста, чернокнижника и ученого, продавшего душу дьяволу. Все эти шкафы с книгами в
золоченых переплетах, приборы, колбы, реторты, бутыли, выпитое вино, которое напоминает
по вкусу то ли яд, то ли любовный напиток (густое, сладкое и очень старое) придают еще
большую таинственность и значительность разговору, которому суждено разрешить возникшее
напряжение между героями. Но люди в художественном мире Новикова пребывают не только
в сфере духа. Они свободно и спокойно «перевоплощаются» в разные фигуры («онтогения
повторяет собой филогению»16, по замечанию одного критика), принадлежащие органическому
и даже неорганическому мирам: лицо мертвого человека обращается в камень, смутно
16
Журов П. Иван Новиков. Современные повести. Кн. I и II. М., 1926 // Красная новь. 1926. № 7. С. 246.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
52
белеющий в полях, а лежащий на земле камень «белым лицом запрокинут в небо» (С. 158). О
таких перевоплощениях писал И.Гете в стихотворении «Душа мира», приветствуя духоносную
миссию Мировой Души:
К бесформенным образованьям льнете,
Играя и творя,
Все сущее в размеренном полете
Навек животворя.
Вы в воздухе подвижном ткете щедро
Изменчивый убор,
И камню вы, в его проникнув недра,
Даете твердость форм.
Писатель, «блуждая мыслями между кусочков событий, намеков, открывающихся ему
собственных домыслов» (С. 192), хочет выстроить из них цельное здание разумом и душой
постигаемой жизни. Автор жаждет соединить прошлое, будущее и настоящее, слить воедино
замедлившийся бег мгновений и биение сердца, услышать тишину природы и охватить взором
бескрайние пространства, передать зыбкое плескание времени, «вскипающее сереброчеканными струйками» (С. 190; Новиков любит и умеет оплотнять воздушное и невесомое). Его
взор, как на найденном в старом помещичьем доме портрете, устремлен вдаль, он, казалось бы,
«беспредметен», перед ним открывается «перспектива, уходящая … далеко, может быть даже за
грани орбиты земной; но там, в этой дали, параллели лучей пересекаются, и если оттуда
взглянуть в свою очередь, увидишь» (С. 199) все ожившим и наполненным. Перо писателя
оживляет его героев, включает их в круговерть жизненных дел и одновременно приобщает к
мировому течению событий. Новиков ищет слова для передачи полуземного-полунебесного
состояния нерасчлененности мирового потока, пребывания в форме праматерии, когда
существовало «еще не разделенное на отдельные чувства единое чувство, в котором в небесной
гармонии пребывает их сонм, покойно и мерно пульсируя; первичен и предвечен этот пульс, из
него же рождаются ритмы и жизнь», но, признается, что «эти слова забыты» (С. 175). Для того
чтобы донести до читателя сопряжение несоединимого, он «работает» на оксюморонах,
объединяя легкость и тяжесть, мгновение и вечность, игривость и основательность: «Это
качание, легкая четкость были и кратки – только что вскинуть ресницы, и сладостно длительны,
как мотыльком прошалившая вечность» (С. 190). Некоторые страницы повести вообще можно
рассмотреть как комментарий к строкам уже цитировавшегося стихотворения И.Гете, в
которых гениально передано это единство космических пространств, устремляясь из которых,
Душа Мира оплодотворяет самое крохотное явление на земле:
Рассейтесь вы везде под небосклоном,
Святой покинув пир,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
53
Несите жизнь, прорвавшись к дальним зонам,
И наполняйте мир!
Вы божьим сном парите меж звездами,
Где без конца простор,
И средь пространств, усеянных лучами,
Блестит ваш дружный хор.
Несетесь вы, всесильные кометы,
Чтоб в высях потонуть,
И в лабиринт, где солнце и планеты,
Врезается ваш путь. /…/
И рвется все в божественной отваге
Себя перерасти;
В пылинке – жизнь, и зыбь бесплодной влаги
Готова зацвести.
И мчитесь вы, любовью вытесняя
Сырого мрака чад;
В красе разнообразной дали рая
Уж рдеют и горят.
Чтоб видеть свет, уже снует на воле
Всех тварей пестрота;
Вы в восхищенье на счастливом поле,
Как первая чета.
И гасит пламя безграничной жажды
Любви взаимной взгляд.
Пусть жизнь от целого приемлет каждый
И вновь – к нему назад.
(перевод С. Соловьева)
Писателя буквально манит, завораживает животворящая стихия, «тварей пестрота»,
бесконечная циркуляция «общего» и «отдельного». Он явно желает разглядеть то, что хранится
«за лицом» каждого человека – лик или личину. Поэтому его герой так пристально
вглядывается в портрет, на котором было изображено «не столько лицо, сколько то, что за
лицом, а за лицом – тоже лицо, и оттого линии странно двоятся, играют. И эта игра –
таинственна, скорбна и, одновременно, восторженна. Это и меньше, и больше, чем красота. Это
уже как живое /…/» (С. 199). Правильно заметил один критик, что люди Новикова – «одно,
вечно двоящееся, вечно множащееся, многоликое /…/ существо», «конечная поросль
космического духа»17.
17
Журов П. Иван Новиков. Современные повести. Кн. I и II. М., 1926 // Красная новь. 1926. № 7. С. 246.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
54
Так, сам «мило двоя» (С. 170) созданные им образы, «опрокидывает» Новиков
сохранившиеся семейные предания в новую, саму по себе тоже не устоявшуюся, реальность, в
результате чего возникает новый миф и новые легенды. Новиков дает расшифровку понятия
нового мифа: «Это борьба за усопшую душу. И в этой борьбе родятся гиганты. И у гигантов
душа переплавляется в дух» (С. 190). Новый миф, по убеждению Новикова, порожден новым
временем, когда возникла опасность исчезновения, омертвения души. И хотя автор вроде бы не
сомневается в бессмертии души («/…/ разве душа умирает? А особливо – такая душа?» - с. 190),
описываемая им в повести коллизия, кажется, несомненно свидетельствует об обратном – о
существовании «мертвых», погубленных, погибших и «взметенных» душ. Прихотливые
завихрения сюжета вычерчивают «сложный узор» этих «взметенных душ» (С. 173), внутренняя
жизнь которых загадочна и непостижима, как вывернутые с корнем деревья в дубовой роще. И
не случайно в каждом изломанном дереве писатель прозревает «мученика», страдальца,
казнимого: «У иного из них вырван был бок, перебиты кривые колени, в землю ушедшие,
страшная грудь в шишках и язвах: в одной из расщелин, напоминавших немо кричавшую
челюсть, торчал, затыкая ее, толстый и бугорчатый язык. Попадались и целые группы, жгутом
перевитые вместе и одетые общей холмистой корой» (С. 194).
Новиков не боится усиливать мистическую атмосферу произведения, прибегает к
сказочному приему погружения героя в подземное царство для встречи с духами зла. Таким
«подземельем» оказывается овраг, куда попадает герой. Писатель делает его подлинно
сакральным пространством, куда не проникают солнечные лучи, властвует безмолвие, ноги
вязнут в песке, и весь он заполнен деревьями. Известно, что старые деревья с наростами,
дуплами, выступающими из-под земли корнями или расщепленными стволами, а также
имеющие два-три ствола, выросшие из одного корня, считались священными. Здесь же на пути
героя встречается не просто скопление старых деревьев, здесь имеет место природная аномалия
(дьявольская игра природных сил?), результат разгула стихии (весеннего половодья): стволы
деревьев были «изъедены, искривлены; иные из них, как веревки, перекручены были спиралью,
на одном насчитал я до десяти таких изворотов», огромное дерево принуждено жить «с
вывернутыми своими, корявыми мускулами», оно, казалось, хранит «непрестанный вопль
вечного вывиха, тем более страшный, что обречен быть немым». Новиков живописует
страшные последствия насилия, которые должны обратить мысль читателя в сторону
проводимых в стране общественных изменений. Но эта мысль должна только вычитаться из
последующей картины: «Рост в высоту был насильственно прекращен; каждую весну огромные
льдины, очевидно, ломали побеги, и только иные из них, устремляясь в отчаянье вниз,
уцелевали
и, угрюмою шапкой, противоестественно согнутые, косматые и безобразные,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
55
чудовищным колтуном венчали короткие эти тела, похожие на толпу коренастых, приземистых,
обращенных в дерева мужиков» (С.193). Особенно показательно последнее сравнение. Автор
решает действовать без утайки, почти впрямую говоря о том, как корежили, ломали, губили
русскую деревню.
Именно в такой обстановке, неподалеку от дубовой рощи, владельцем которой является
Малютин, повествователь встречает его - последнего титана, плоть от плоти деревьев, корней,
камней и птиц – Густава-Малютина. Величественное в нем сопрягается с бесчеловечным,
грозное с жалким и слабым. И здесь герой-повествователь станет свидетелем таинственного,
непонятного для непосвященных, колдовского, ворожейного объяснения Ксении с Густавом,
когда каждый из них будет вещать как бы из прошлого, когда он увидит в ней и спасительницу
мира, Утреннюю звезду, и утраченную им навек Аглаю, а она воспримет его как восставший
Дух, Логос, пришедший дабы воссоединиться с Душою Мира. Из их разговора становится ясно,
что в прошлом скрыто нечто кошмарное и постыдное (насилие, самоубийство), что можно
истолковать едва ли не как совращение Мировой Души, искажение Ее облика, Ее падение. Но
верность, чистота, жертвенность тоже присутствовали там, и это дает веру в ее спасение. Так
сквозь христианские мифы у Новикова проступает гностическая традиция их истолкования.
Причем нельзя однозначно сказать, на чьей стороне добро и правда, а на чьей – зло и
преступный умысел. В Ксении-Аглае мы видели бушующие страсти, мятежное начало, но и
простодушно-доверчивое, бесхитростное. А в Густаве намечено и божественное, и дьявольское.
Неслучайно ведь он хозяин дубовой рощи, а дуб в фольклоре означает силу, защиту,
долговечность, мужество, верность. В греческой мифологии дуб связан с богамигромовержцами и громом (отсюда разыгрывающееся в роще светопреставление!), считается
эмблемой богов Неба и плодородия, может символизировать молнию и огонь (поэтому
повествователь отмечает возникновение «красноватого таинственного света, точно рожденного
самой землей», который «легкою жидкою волной» - с. 206-207 - поднимается ввысь, что
предшествует встрече с Густавом). В христианстве дуб - символ Христа, как силы,
проявляющейся в беде, твердости в вере и добродетели. В Ветхом Завете дуб – дерево
божественного присутствия. Но, мы помним, что Густав чернокнижник и колдун, у него
круглые, желто-стальные, как у орла, глаза, его речь – темное бормотанье, он вьется над
Ксенией, словно демон, «стремительно проносясь на крыльях», как бы перегоняя самого себя –
«то еще за орбитой, то уже здесь», и через холодную его речь прорываются языки «горячего
пламени» (С. 208).
Возможность повторного сближения Густава-Малютина и Ксении-Аглаи Новиковым
прочитывается как воссоединение Логоса и Души Мира. Густав объясняет их разрыв и свою в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
56
связи с этим неизбывную муку: «Так вот почему там, наверху, я был бесплоден… ты из-под
камня, живая моя, протекла родником…» (С. 212). Вот почему их свидание сопровождается
оглушительным грохотом, сотрясением земли (хотя за приближающийся гром принимает
невольный свидетель стучащую у него в висках кровь)! Вовлекаясь в таинственный сговор,
свершающийся на его глазах, он сам становится участником распри, которую ведут за
человеческую душу демон и ангел: «Я стоял, затаившись, забыв едва ли не про живых людей,
словно не в них все это я созерцал, а ч е р е з
н и х» (разрядка автора. – М.М., с. 209). И
добавляет: «Нельзя безнаказанно слушать. Мне уже не было дико. Крепкий магнит, и меня
намагничивая, сковал мои члены /…/» (С. 209). Он хочет спасти Божественное начало мира
(«руки мои непроизвольно сжимались», с. 213), потому что на его глазах совершается
кощунство: «Медленно, не отрывая глаз, стал он (Густав. – М.М.) приближать к ней лицо. /…/
уста их приблизились» (С. 212, 213).
Но все разрешается самым прозаическим образом: в роковое противостояние
вмешивается Липатыч, давний недруг Малютина, с которым он когда-то соперничал из-за
Аглаи. Появившись внезапно, он решает огреть по спине соперника ременным кнутом. После
всеобщего замешательства, когда выясняется, что удар пришелся на другого, случайно
оказавшегося поблизости человека (того самого кавалериста, в образе которого предстал на
этот раз Мамант Владимирович Пещеряков), Малютин исчезает, Ксения остается растерянной и
погруженной в себя, другие тоже не могут осознать, что же произошло. И только герой
произведения, освободившийся от наваждения, с душой, не связанной более с мрачными,
дикими, хаотичными, как их видит писатель, праосновами бытия, находит в себе силы
отправиться в путь домой, сквозь ночь, навстречу дышащей с востока заре.
Какой же вывод из всех этих фантасмагорических видений сделал рассказчик? Глубоко
чужды оказались для него оба претендента на сердце девушки. В Густаве он прозрел желание
стать властелином мира, подчинить себе все, в Липатыче – глумливое, завистливое создание.
Но, став почти соучастником их схватки, он почувствовал, что это событие, являясь
испытанием для души, на самом деле закалило и преобразило ее и показало, сколь важно
сопротивление злу, какова сила искушения, как нужны сподвижники в борьбе света и тьмы. Но
главное, он понял, сколь мучительно «положение духа, осужденного быть – на земле» (С. 217).
Так протянулись нити от этого произведения к создаваемой параллельно повести «Ангел на
земле», где почти та же коллизия рассмотрена не сквозь призму романтического сказания, а в
русле
апокрифической
легенды,
записанной
А.Н.Афанасьевым
в
Бобровском
уезде
Воронежской губернии. Поскольку источник этот очень редкий, приведем ее полностью.
«Родила баба двойню. И посылает Бог ангела вынуть из нее душу. Ангел прилетел к
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
57
бабе; жалко ему стало двух малых младенцев, не вынул он души из бабы и полетел назад к
Богу. «Что, вынул душу?» - спрашивает его Господь. «Нет, Господи!». – «Что ж так?»
Ангел сказал: «У той бабы, Господи, есть два малых младенца; чем-то они станут
питаться?». Бог взял жезло, ударил в камень и разбил его надвое. «Полезай туда!» - сказал Бог
ангелу. Ангел полез в трещину. «Что видишь там?» - спросил Господь. «Вижу двух червячков».
– «Кто питает этих червячков, тот пропитал бы и двух малых младенцев!» И отнял Бог у ангела
крылья, и пустил его на землю на три года.
Нанялся ангел в батраки у попа. Живет у него год и другой; раз послал его поп куда-то за
делом. Идет батрак мимо церкви, остановился и давай бросать в нее каменья, а сам норовит как
бы прямо в крест попасть. Народу собралось много-много, и принялись все ругать его; чутьчуть не прибили! Пошел батрак дальше, шел-шел, увидел кабак и давай на него Богу молиться.
«Что за болван такой! - говорят прохожие, - на церковь каменья швыряет, а на кабак молится!
Мало бьют этаких дураков!...» А батрак помолился и пошел дальше. Шел-шел, увидал нищего и
ну его ругать попрошайкою. Услыхали то люди прохожие и пошли к попу с жалобой. Так и так,
говорят, ходит твой батрак по улицам – только дурит, над святынею насмехается, над убогими
ругается. Стал поп его допрашивать: «Зачем-де ты на церковь каменья бросал, на кабак Богу
молился!» Говорит ему батрак: «Не на церковь бросал я каменья, не на кабак Богу молился!
Шел я мимо церкви и увидал, что нечистая сила за грехи наши так и кружится над храмом
Божьим, так и лепится на крест; вот я и стал шибать в нее каменьями. А мимо кабака идучи,
увидел я много народу, пьют, гуляют, о смертном часе не думают; и помолился я тут Богу, чтоб
не допускал православных до пьянства и смертной погибели». – «А за что облаял убогого?» «Какой он убогий! Много есть у него денег, а все ходит по миру да сбирает милостыню; только
у прямых нищих хлеб отнимает. За то и назвал его попрошайкою»18.
Отжил батрак три года. Поп дает ему деньги, а он говорит: «Нет, мне деньги не нужны; а
ты лучше проводи меня». Пошел поп провожать его. Вот шли они, шли, долго шли. И дал
Господь снова ангелу крылья; поднялся он от земли и улетел на небо. Тут только узнал поп, кто
служил у него целых три года».
Новиков сохраняет основные узлы сюжета. Е.Замятин, единственный, кто отозвался на
появление этой повести в печати, приветствовал замысел Новикова, охарактеризовав ее
сюжетные переплетения в нескольких словах: "По-видимому, в ангелов мы до сих пор еще
верим: чем иначе объяснить, что мы так боимся упоминаний о них? А боимся напрасно: миф об
18
А.Н. Афанасьев приводит и другой вариант: «Нанялся ангел у мужика три года работать; выработал три рубля.
Пошел на базар, накупил калачей и роздал нищим. Видит он: едут два мальчика, и упал лицом наземь, а после
набрал камней и давай метать на избу. Вот стали его спрашивать: «Скажи, человече, зачем ты лицом упал
наземь?!» – «А затем, что ради этих мальчиков Бог отнял у меня ангельские крылья». - «А зачем метал на избу
каменья?». – «Затем, что хозяева на ту пору обедали, и я отгонял от них дьявола».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
58
ангеле, восставшем против своего владыки, - прекраснейший из всех мифов, самый гордый,
самый революционный, самый бессмертный из них". У Новикова - вариант этого мифа,
"вплетенный в наш, земной, русский быт: восставший ангел у Новикова - попадает в работники
к сельскому попу, уходит от него, чтобы звать к восстанию деревенскую голытьбу, - и уходит
от людей, потому что он не в силах пролить кровь»19.
Но не все так однозначно и просто в новиковском изложении. Многие эпизоды,
формально совпадающие с первоисточником, несут в себе иной смысл, осложнены многими
побочными линиями. Обратим поэтому внимание на сходства и различия.
Элемент первый. Есть, естественно, в повести ангел, ослушавшийся Бога и пожалевший
родильницу с двумя малыми детками, и не просто ослушавшийся, а возроптавший,
усомнившийся в Божьей справедливости: «… ударила по сердцу-кремню столь острая жалость,
что высекла через всю его широкую грудь, от крыла до крыла, знойный огонь, и огонь тот был
подобен гневу. И на темном, сыром пологе неба /…/ просверкала зарница: это посланец
помыслил о Божьей жестокости»20. Следовательно, Новиковым «прорабатывается» вопрос о
происхождении Зла на земле. Первые страницы «Ангела на земле» вроде бы доказывают, что
существование зла предопределено Божеским установлением.
Бог, как представляется
поначалу мстителен и коварен: он низвергает ангела с небес на землю, а его миссию
препоручает другому, послушному ему ангелу, который, не ропща, «вынимает» душу у матери
и оставляет беспомощными близнецов. Однако существенна следующая деталь: жалея
младенцев, первый ангел не заметил, как, скорбя, крылом смахнул на землю двух птенцовворонят, которые замертво упали в придорожную грязь. И, расставаясь с ослушником, Бог
указывает ему на капли крови на его крыле, а ангел не может понять, откуда они взялись!
Значит, следуя логике писателя, проблема зла еще более сложна и непостижима. Значит, когда
мы готовы даже совершить доброе дело в
глобальном масштабе, мы вполне можем «не
заметить» мелочей, каких-то малых сих, которые попадут под руку, то бишь, под крыло! А
может быть добро в чистом виде вообще не осуществимо?! И для достижения любой, даже
самой благородной цели, используются, пусть даже в незначительных количествах, негодные
средства?!
Элемент второй. Попадает ангел, воплотившийся в человека, к попу. Но раньше его
встречает пономарь Захарий Петрович. И этот персонаж дает возможность Новикову
углубиться в рассказ о деревенских нравах, о беспокойных временах, наступивших на Руси,
когда то тут, то там пошаливают и озорничают. С Захария Петровича начинается рассказ и об
19
Замятин Е. О сегодняшнем и о современном // Русский современник. 1924. № 2. С. 271.
Новиков И. Современные повести. М., 1926. Кн. 2. С. 8-9. Далее цитаты приводятся в тексте с указанием
страницы в скобках.
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
59
«извивах» пути человеческого, с которыми придется столкнуться и ангелу. И одним из этих
«извивов» предстанет любовь, страсть, наваждение, похоть, «любовная канитель». Много
определений таинственного любовного чувства встретим мы в повести. И много его вариаций
развернется перед нами. Захария Петровича и Катеньку свяжет похоть-наваждение. И
результатом этого станет рождение ребенка. С Михайлой, такое имя в миру получит ангелпопов работник, пересекутся пути Насти, поповой дочки. В ней Новиков воплотил свой идеал
женщины, совмещающий страстность и целомудрие, эротическую притягательность и
душевную чистоту, буйство крови и смирение. Она - полумонашка-полуязычница. Об этом
говорят ее глаза, темно-серые, опушенные темными ресницами: «так в заповедных лесах от
человечьего взора затаены, дабы не вспугнул он до времени запечатленных в нем див, глухие в
лесах по овражкам озерца. Но еще и были у Насти глаза так нестерпимо, пронзительно ясны,
как если б ни разу и самый легкий туман не задымился над ними: так были те воды укрыты у
горячего неба» (С. 20; здесь опять знаменитое новиковское сочетание жара и прохлады! курсив мой. – М.М.,). На нее будет заглядываться барин Черныш-Троепольский, жестокий,
бессердечный человек, с которым разгорится соперничество Михайло за девушку. Это
соперничество видится ей как поединок медведя с небесным недвижимым стражем. Но самое
страшное заключается в том, «что был медведь – человек, и тот, непонятный, тоже был /…/ человек» (С. 22). Таким образом, все столкновения на земле Новиков описывает как схватки
людей, в душах которых сплетено хорошее (ангельское) и дурное (звериное). А если вспомнить,
что в русском фольклоре медведь – единственный зверь, наделенный душой, то, следовательно,
и дурному, злому, дьявольскому не чуждо доброе, душевное, человечное…
Все это предстоит пережить героям новиковского повествования, и со всем этим
соприкоснется ангел, что утяжелит его земную участь. Новиков словно бы предсказывает, что
будут, будут испытания на его пути едва ли не тяжелее гнева Божьего: «Ангел с неба попал на
грешную землю, цветущую и плодоносящую, с ручьями и реками, громадой лесов, с
разноцветным и многотканным покровом, и все это есть – сама душа человека» (С. 14).
Эпизод третий. Начав служить у попа, ангел погружается в океан людских страстей. И
это не проходит даром: «чем больше он понимал, тем острей ранилось его сердце, ангел
ожесточался. И начал /…/ проявлять озорство» (С. 29). Здесь Новиков почти дословно
воспроизводит ситуации с бросанием камней в церковь, молением на кабак и изобличением
нищего. Но если в легенде, записанной Афанасьевым, эти эпизоды свидетельствуют об
ангельской зоркости, об его видении истинной природы вещей и о людской «зашоренности», то
Новиков делает иные выводы: его ангел начинает прозревать несправедливость в
распределении в мире богатств, начинает задумываться о существовании обидчиков и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
60
обиженных, толстосумов и бедняков и приходит к убеждению о необходимости отобрать
награбленное богачами.
Так осовременивает художник древнюю легенду, приурочивая ее события к
разразившемуся народному восстанию, свидетелем которого он сам был недавно. Правда,
время в повести точно не обозначено – но это только свидетельствует, что перед нами
обобщение: ненависть, злоба, питающие восставших, одни и те же на протяжении веков.
Михайло действительно «созрел», чтобы возглавить бунтовщиков, тем более что его гнев готов
обрушиться на разнузданного, обладающего всеми пороками Черныш-Троепольского, чей
образ и описываемые выходки явно восходят к троекуровским забавам из повести Пушкина
«Дубровский», как, впрочем, и пребывание Михайлы с шайкой в лесу,
напоминающее
разбойничьи вылазки главного героя этой же повести. Нарастающее напряжение и
противостояние усилено еще и тем, что в шайке оказалась и Настя. «Где он, и где я – границы
не знаю», - так объяснила она свое появление среди собранной Михайлой голытьбы.
Е.Замятину особенно понравилось нарисованное писателем нарастание любовного
томления, сопровождающееся готовой вот-вот разразиться грозой, которая символизирует идею
бунта: «Летний зной - над всем рассказом. Это тот самый зной, когда все торопливо наливается
соком, цветет, и цветут любовью люди; и это тот самый зной, когда к закату повисают жуткие
медные тучи, загорается и рушится небо. Ощущение близости любовного разряда и грозового
разряда бунта - держит в напряжении до самого конца»21. Незримая бушует гроза и в сердцах,
и в умах людей, провоцируя их на непредвиденные поступки. Так, не все благополучно и
спокойно в Михайловом стане. Его самого, и некоторых приближенных к нему гложут
сомнения: можно ли противиться от века предустановленному миропорядку, можно ли
восставать против жестокосердия, прибегая к жестокости и насилию? Отказавшись от
утверждения справедливости силою, уходит из леса старик Николай, «милостивец и
охранитель», как его аттестует автор. Сам Михайло тоже призывает не проливать кровь. «Мы
не должны быть жестоки», - убеждает он присутствующих. Но есть среди его сподвижников и
такие, кого только и привлекает в грядущем столкновении возможность безнаказанного
насилия и разгула. «Что ж, потаимся до времени, - думают они. – А кровушка тепленькая от нас
не уйдет» (С. 40).
Так вновь возникает в творчестве Новикова мысль о совмещении в русской нации самых
противоположных свойств, реализуясь в создании образов людей с «умиленными сердцами» и
«неподобных харь со скошенным черепом» (С. 40). Как предвосхищение грядущих смертей в
случае победы этих злобных сил можно истолковать случайную смерть выкраденного из
21
Замятин Е. Указ. соч. С. 271.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
61
поповского дома Захарием Петровичем его с Катенькой ребенка. Желая сделать добро соединить ребенка с матерью (Катерина тоже оказалась в стане бунтовщиков), он, не подумав о
том, что его могут принять за вора, убегает от преследователей и роняет спеленатого младенца.
Таким образом совершается непредумышленное убийство, но все, будто бы снимающие с него
вину, обстоятельства будут отметаться мечущемся в бреду Захарием Петровичем, беспрестанно
твердящим что-то о преступлениях и убийствах.
На этом череда убийств не заканчивается. В нее вовлекаются и природные начала, и
животный мир, что у Новикова всегда означает самый крайний предел падения человека,
поскольку знаменует собой надругательство над слабым и беззащитным. Глава IX и Х
подробно рассказывает о жизни медвежьего семейства с немолодой редкого черно-серого цвета
медведицей-муравьятницей во главе и ее трех медвежатах, из которых один – двухгодовалый
лобастый пестун, а двое других – веселые и забавные сосунки, и жестокой охоте на них.
Новиков, не очеловечивая медведицу, тем не менее подробно, «изнутри» описывает ее желания,
повадки, поведение. Он как бы подглядывает за ней и, комментируя ее жесты и движения,
высказывает предположения, какими импульсами она могла руководствоваться, совершая их.
«Вчера она неумеренно и неразборчиво поела грибов, и жажда ее сильно томила. /…/
Напившись в ручье, она немного помедлила и посидела. Все еще было тихо, туманно в лесу.
Домой идти не хотелось. /…/ она переправилась через ручей. /…/ Там ее ждали развлечения.
Она напала на выводок рябчиков, скакнула в него, но неудачно, поглядела им вверх; на
орешнике было гнездо, сорвала и выпила в нем два яйца, не вовсе насиженных. Еще поиграла с
деревьями, шла буреломом. Подлезла под корень рухнувшей ели, это было приятно, но
поскользнулась и въехала заднею частью в рыхлую землю. Потом посчастливилось. Напала на
земляных диких пчел. Очень полакомилась. Правда, от этого лакомства морда горела и сильно
щипало во рту, но это дело привычное. Еще разохотилась и старалась когтями, зубами и мордой
расширить вход у дупла. Медом оттуда тянуло пряно и сильно, но предприятие не удалось, и
только морда стала еще больше гореть. Пришлось пробежаться несколько раз по поляне. При
этом в кустах спугнула она молодых тетеревов и стала усердно за ними гоняться. Потом она
поиспражнялась и, успокоенная, повернула домой» (С. 51-52). Новиков верно угадывает нечто
ребяческое в поведении животного, что образует единое детски-природное, символическое,
заповедное поле в мироздании, из чего следует, что убить животное – все равно что убить
ребенка.
Стоит еще раз напомнить, что в мифологическом сознании сохранилось представление
о двойственной природе медведя. Согласно народным поверьям, медведь был прежде
человеком, и доказывается это тем, что он может ходить на задних лапах, имеет сходные с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
62
человеком глаза, любит мед, водку и прочее. Восстановление в художественной системе
Новикова раннеязыческих представлений осуществляется и с опорой на пушкинский текст –
«Сказку о медведихе». Но сквозь облик медведицы-матери проступает и древнегреческий миф
о возможном матереубийстве, которое также должно было свершиться на охоте, когда сын
Зевса и нимфы Калипсо Аркад готов был расправиться со свей матерью, превращенной в
медведицу. Преступления удалось избежать только потому, что Зевс превратил сына и мать в
созвездие Большой и Малой Медведицы. А поскольку в сознании Новикова все мироздание
имеет зеркальное построение, и росчерки космоса находят земные соответствия, вся ситуация,
связанная с убийством, приобретает космогонический размах.
Новиков сцену убийства медведицы делает кульминационной: «И пересеклись в точке
одной три устремления: ангела, зверя и человека». А произошло это так: Черныш-Троепольский
в суматохе преследования зверя сумел осуществить свой план похищения Насти, которая
лежала теперь у него поперек седла; Михайло плутал по лесу, предаваясь мучительным
раздумьям о пролитой накануне его сотоварищами крови, когда встретил его; раненая
медведица в остервенении кидается на людей… И в одно мгновение медведица лапой сбила
коня, Настя упала, медведица устремилась к ней, но Черныш-Троепольский успел выстрелить в
зверя.
Дальнейшие события рисуют сказочное или по-новиковски идеальное разрешение
конфликта. Уже готовы были в смертельной схватке сойтись противники, уже безмолвно
подначивал Михайлу тот, Безымянный, что мечтал о крови, уже крепче сжимал ЧернышТроепольский в руке пистолет. Но раздается писк медвежонка, уютно устроившегося у ног
мертвой матери. И этот зов жизни, это требующее к себе внимание существо в один миг
изменило «дислокацию» сил. И вот уже ретировался «мешок, налитый кровью», превратившись
то ли в корявый пень, то ли в темную яму в земле, Михайло улыбнулся, а ЧернышТроепольский принялся ласкать, словно ребенка, поднятое на руки медвежье дитя («человек с
душой медведя гладит детеныша», - замечает автор).
Но не может долго продолжаться идиллия на Земле: неловкое движение, и пуля
настигает человека, «косматое сердце» которого только что было «подобно сердцу ребенка». И
это не роковая случайность. Для Новикова все предрешено в Божьем мире. Поистине «не
упадет волос с головы без воли Отца»: ведь за несколько минут до смерти ЧернышТроепольского увидел Михайло стоящего за его спиной посланца небес – ангела смерти. Таким
образом, Новиков по сути иллюстрирует, не обозначая ее, ту часть легенды, где Бог заставляет
ангела узреть в темной расщелине земли червячков, которые находят себе пропитание, что
означает, что не дело человека заботиться о своем будущем, протестовать и сопротивляться.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
63
Автор так скрещивает все нити сюжета, что, «взаимоцепляясь» (С. 56), они образуют
жесткую
канву
предопределенности
всего
сущего:
потерявшая
младенца
Катерина
прикладывает к своей полной молока груди медвежат; те близнецы, что по воле Господа были
лишены матери, тоже обретают ее (их соседка, потерявшая мужа, а потом, от горя, и младенца,
заменяет им мать); строптивый ангел, отказавшись быть предводителем грядущего восстания,
отлетает на небо, взяв с собой Настину душу, т.к. она не пожелала оставаться более на земле
(еѐ, «святую и грешную, испепелил поцелуй небожителя», с. 59), а на месте их прощания
зацветает розовый куст.
Благостно-идиллическая концовка не понравилась Замятину. «На последней странице
оказалось, что и Новиков не ушел от всеобщей эпидемии - плохих концовок, - писал он. Выросший в конце, по изволению автора, розовый куст необходимо вырубить - чтобы не был
розовым конец»22. Но критик был невнимателен и не обратил внимание на истинный конец
рассказанной истории, который звучал как мрачное утверждение: «Богу богово, а кесарю –
кесарево». Ангел не смог жить среди людей и не смог направить их к добру. Его путь поневоле
был краток. А люди… Люди, готовые вершить свои богопротивные дела, спокойно обходятся
без ангелов. И не стремятся они к покаянию. И хотят они быть выше Бога, хотят сами
устанавливать порядки, предпочитают сами грешить и каяться.
Полилог мужиков, неуклюжесть и неповоротливость фраз которых филигранно
воспроизводит в финале Новиков, звучит грозно и предостерегающе:
- Конечно … как бы сказать… оно направление взято в самую точку. А только ангелу с
неба вышло-то не под силу задуманное … Крови не мог перенесть …
- Ну, на то он и ангел… Значит, того, в земных-то делах будет покруче. Конечно, ему…
оно не способно… с крылами-то. Ну, а нам… как бы сказать… иди, не сворачивай!
- Недаром и он, знать, предсказал, как на смену ему сами придут мужики. И тогда будет
дело.
- Да, уж дело так дело …как бы сказать … по-мужицки сработаем.
И крепко задумавшись, обещанного они поджидали. Ждали, побаивались, и все-таки
ждали» (С. 59-60).
Финал звучит приблизительно так, как слова зеленоглазого мужика Корнея из рассказа
Бунина «Чернозем», который, полуобернувшись к барину, зловеще шепчет: «Что-нибудь да
будет!». Вот это-то тревожное и томительное ожидание катастрофы – но уже ретроспективно –
живописал Новиков в 1919-1921 годах, когда он работал на повестью «Ангел на земле»,
сравнив ее с «восковой свечой, что зажжена нам в ночи». Он надеялся, что «тепло от нее, свет и
22
Замятин Е. Указ. соч. С. 271.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
64
любовь» (С. 7) станут своеобразным ограждением от богоотступников. Идейная же
напряженность повести, сгущенность и многоуровневость ее структуры дали право Замятину,
сравнившему творчество писателя с работами его собратьев по перу, сказать, что у Новикова
«больше синтеза», «глубже перспектива»23. А мы добавим, что не менее глубоко и значительно
и его мифотворчество.
Страна добра
В противовес затхлому быту, примитивности отношений, отупляющей реальной
обстановке Новиков рисовал в своем воображении страну добра, куда устремлялись его герои,
отметая дурное, мелочное, страшное. Новиков обеспокоен «умалением» человека в условиях
пореволюционного быта, его превращением в человекообразное, безмозглое существо, занятое
исключительно материальными проблемами. Писатель ищет пути его самосохранения.
Большое значение художник придает волевому усилию, которое позволяет человеку не
опуститься, не сгинуть в клоаке ежедневно творимых мерзостей. Новиков верит в способность
даже самого невзрачного человека ощутить в себе силы, чтобы противостоять подлости,
низости, мелочности и суметь приобщиться высшей гармонии мира, услышать зов истинных
потребностей человеческого существования. Импульсом к преображению человека у Новикова
становится
пробуждение
любовного
чувства
и
постижение
красоты
мироздания.
Соприкосновение с природой очищает человека, любовь его возвышает.
Рассказ «Крушение чисел» по жанру представляет собой зарисовку, картинку. Из таких
«картинок» составлялась Новиковым летопись революционного и послереволюционного быта.
Новиков берет частный случай смены состава домового комитета и рисует одно из заседаний
домкома, чтобы высветить парадоксы революционного бытия, нелепости повседневного
существования, к которому обязан был привыкнуть человек, оказавшийся в новых условиях. Он
использует чеховский принцип атомистического анализа, когда малейшее отклонение от нормы
становится признаком абсурдности бытия вообще, им доказывается «перевернутость»
представлений о мире, постепенно укореняющаяся в головах людей. Об используемых
принципах типизации повествователь, не скрывая, говорит в самом начале рассказа, заявляя,
что он будет, словно в лупу, разглядывать заурядное явление, обнаруживая в нем всеобщие
закономерности: «Каждый домком – не более атома, но каждый домком – материал для
диссертации, и каждая такая диссертация – не о домкоме, а о революции: все ее стадии здесь
налицо»24. Дом, попавший в сферу наблюдения писателя, являет собой в разрезе целый мир,
разделенный сословными и классовыми перегородками: здесь и дворянство – графиня и
23
Там же.
Новиков И.А. Крушение чисел. Библиотека «Огонек». № 98. М., 1927. С. 53. Далее цитаты приводятся по этому
изданию с указанием страницы в скобках.
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
65
генералы, и интеллигенция – профессора, и мещанство – торговцы, чиновники, портные, и
челядь, и рабочий люд. Только детвора не признает этих границ и варится «в непрестанном
кипении» в котле двора.
Обычно присущие Новикову мягкие юмор и насмешка сменяются желчными выпадами в
адрес представителей новой власти, каждый из которых оказывается подлее другого, и
издевательской интонацией по отношению к возникающим «династиям» домоправителей.
Экспозиция рассказа, предваряющая его основную часть – описание одного из заседаний,
посвященного выполнению дровяной повинности, - выстроена по принципу «Истории одного
города» Салтыкова-Щедрина, когда дается краткая характеристика каждому из временщиков.
Первоначальный лозунг «Мир – хижинам, война – дворцам» вознес на Олимп власти швейцара
Елизара, являвшегося «безукоризненным» воплощением «демоса». Он за три месяца правления
основательно подчистил кладовки и быстренько скрылся с награбленным добром. После этого
весы качнулись в сторону избрания в домком бывшей домовладелицы, привнесшей в
однообразие унылых заседаний легкость и изящество. Но ее власть длилась недолго. На смену
графине явился из Петербурга матрос, окончательное воцарение которого, однако, не
состоялось по причине его крайней необузданности. Власть перешла к обитателям флигеля буржуа.
После
язвительного экскурса в историю смены домоправителей наступает время
представления характерного для Новикова героя-мечтателя и странника - Иван Савельевич
любил пешие прогулки и с их исчезновением «тосковал по пешеходным своим путешествиям,
когда под ногами земля, а над головой синее небо, и он – пешеход – в мире один» (С. 56). Но
именно Иван Савельевич, живущий в ином летоисчислении, не соприкасающийся с
повседневностью, становится тем «мостиком», который «перекинут» от истинной солнечной
жизни, существующей в его воображении, к мрачной сегодняшней действительности. Он
становится свидетелем разговора своих соседей, которые путем сопоставления цифр и сумм
дореволюционного времени и времени военного коммунизма приходят к удивительным
умозаключениям. Накладывая новые цены на старые, они производят подобные манипуляции и
со всем соприкасающимся с человеком миром, поэтому сообразно с этим увеличивается во
много десятков раз и потребление человеком продуктов: на старые деньги теперь гражданин,
съедая в среднем тысячу триста пятьдесят пудов хлеба в день, превращается в «гигантское
чудовище, пожирающее горы» (С. 57).
Эта гипербола очень важна в контексте рассказа. Новиков, всегда ратовавший за
духовное преображение человека, за распространение его духа вглубь и вширь, констатирует
таким образом, что революционные преобразования, осуществляемые, если верить лозунгам,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
66
ради изменения природы человека, ради появления новой, более совершенной
формации
людей, привели к рождению монстра, Молоха, поглощающего все окружающее без остатка. Так
изменение денежной системы, в общем-то безобидная мелочь временного порядка, именуемая
«крушением чисел», обернулась в итоге крушением человека, его распадом. Потому что то
безликое гигантское образование, все существование которого сводится к поглощению пищи,
вряд ли
может
быть
названо человеком. Трагикомический
эффект
возникает при
«соприкосновении» воображаемого мифического гиганта с действительностью, ибо реальное
положение дел диктует иные соотношения, иные цифры: этому «гиганту», а на самом деле
обычному живому человеку, за трудовую повинность по заготовке дров причитается такой
тонущий в «атомах» и «ионах» наименований продуктов неуловимый минимум – всего три с
половиной золотника поваренной соли, восемь золотников пшена, один кусок сахару, который,
конечно же, не может обеспечить его жизнедеятельности. Зато при переводе на старые деньги
опять-таки набирается целых тринадцать копеек. Так «крушащиеся» цифры раздавливает тело
человека, разрушает до основания его психику.
Этот распад особенно остро чувствует Иван Савельевич, чья мысль еще не оформилась
окончательно, она как бы только-только приближается к осознанию свершающейся трагедии и
пониманию необходимости ее преодоления. Новиков старается точно очертить этот
мучительный процесс осознания происходящего, используя многоточия, неопределенные
местоимения. Так, с запинками, остановками, паузами приходит Иван Савельевич к осознанию
главной задачи человека – необходимости оставаться цельным, нераздробленным существом
наперекор времени и обстоятельствам. «Где бы он ни был, о чем бы ни думал, какие бы ни
входили к нему чужие слова, все это было в конце концов об одном, том самом, неясном еще,
но единственно важном, что зрело в нем трудно, мучительно. Может быть так: что когда-то и
знал уже, жил в этом и этим, и самое бытие это было вовсе другое, что-то в себе преодолеть и
претворить … вспомнить. Преодолеть … какой-то распад, нагромождения, может быть, только
сонную грезу… очнуться. Очнуться и быть (курсив мой. – М.М.) … как когда-то – единым.»
(С. 58). И он обращает себе на пользу и скачки цен, и относительность цифр. Ведь если мерить
расстояние до солнца теми миллионами рублей, что сейчас в ходу, и при этом вспомнить
старый железнодорожный тариф, то «билет» до солнца обойдется в какие-то полтора миллиона
рублей, а при том падении цен, какое происходит сейчас, в скором времени это будет стоимость
билета … до Тулы… Следовательно, и солнце может «приблизиться»! Эти расчеты позволяют
Ивану Савельевичу опять отрешиться от реальности, опять стать путником по звездам, пусть
только и в воображении… Действительность становится «тленом и прахом», потому что совсем
рядом оказывается «солнце, которое вот-вот можно схватить» (С. 60).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
67
Так герой Новикова, традиционный маленький человек, без определенной социальной
принадлежности, не имеющий профессиональных навыков, заблудившийся во времени
странник, вновь становится гигантом, но уже не в убогом материально-пищеварительном
воплощении, не в телесной избыточности, а в некоей духовной инвариации, знаменующей
собой подлинность и величие. Происходит чудо становления человека, волшебное его
преображение.
Вариантом волшебной сказки можно считать созданный в 1920 году рассказ «Аркадий
Петрович и мышь». Первой приметой жанра становится сказочное время, т.е. невозможность в
точности установить, когда происходит действие. С одной стороны, по всей видимости (жизнь
впроголодь, бытовые трудности да и само указание на приключившуюся «в дни великой
русской революции» «забавную»25 историю), действие приурочено к ближайшим к революции
дням, с другой – история писалась вроде бы уж стариком, а ее участница, девочка Мариша,
выросла и хранит записки своего уже к тому времени умершего отца о той «любопытной поре».
Следовательно, читатель возвращен в настоящее из далекого будущего, которое уже наступило
для него. Иными словами, несмотря на то, что под рассказом стоит дата: 1920 год, читатель
должен поверить, что пишутся они из «прекрасного далека». И таким образом, мы должны
почувствовать в рассказе еще одну жанровую структуру: завещание, предостережение, прогноз,
поучение.
Пронизывающая
повествование
идея
деятельного
добра,
взаимопомощи,
доброжелательного соучастия становилась особенно востребованной для писателя в дни, когда
пошатнулись нравственные первоосновы его мирочувствования, когда исчезновение добра
ощущалось повсеместно и ежеминутно. Вот что пишет в своих записках Аркадий Петрович:
«Трудно стало быть добрым; раньше легко и ничего даже не стоило. Теперь же и корочку хлеба
подать – отнять у себя» (С. 201). Но необходимость сохранения человеческого (а для Новикова
и Божеского) облика в эти дни становится еще более насущной. Писатель будто подхватывает
мысль Аркадия Петровича и завершает его запись фразой: «Но тут-то и надо…» И вся история
воспринимается как пропаганда добрых дел, которые способны стать «вереницей», порождая
все новые и новые добрые начинания.
Новиков с этой целью даже переосмысливает символику мыши в славянском фольклоре,
где она считается порождением и пособником дьявола, животным, даже проклятым Богом. Но в
русской традиции мышь может выступать и проводником добрых дел (например, в «Репке»),
что отразилось в ласкательном прозвище Мышки-норушки. Вот и пришедшая за помощью к
Аркадию Петровичу мышка в полном соответствии с тяжелым голодным временем «была
25
Новиков Иван. Жертва. Берлин, 1922. С. 199. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страницы
в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
68
телосложения слабого, из себя деликатная /…/ ножки такие малюсенькие, как у ребенка».
Поведение ее находится в русле христианской традиции смирения и просительства: «/../
постояв, присела на задние лапки, а из передних одну приложила к сердечку, а другую, правую,
к Аркадию Петровичу протянула просительно, будто как милостыньку звала подать – за ради
Христа» (С.201). И тут вступает в силу сердечный отклик, столь важный в христианской
софиологии Сердца. Не мог Аркадий Петрович не откликнуться на этот призыв: «Поверите ли,
сударь, вы мне: лапкою этой своей, рученкою худенькой, точно пронзила она пиджак мой и
самую грудь, и коготками там у меня … в самое сердце царапнула…» (С.201) - и не дать ей
корочку хлеба, которую она с превеликим удовольствием и сгрызла. Примечательно это
превращения лапок в ручки и ножки, поклон и благодарность после скромной трапезы. Мышка
предстает все более и более очеловечивающейся. И в скором времени она вполне обжилась в
комнате Аркадия Петровича: «облюбовала местечко на Маришином маленьком креслице, /…/,
наслаждалась, а то и подремывала» (С.202). Апофеозом ее «превращения» становится эпизод с
болезнью Аркадия
Петровича, когда она, обеспокоенная, «подошла поближе к больному,
потрогала лапкою лоб, покачала серьезно головкой, подумала, что-то сообразила; потом, вовсе
уж деловито, деловитою походкой подошла к самой Марише и успокоительно погладила ее по
руке» (С. 203). И действительно, как в волшебной сказке, мышка творит чудеса: она призывает
своих товарок принести в дом Аркадия Петровича по зернышку с тем, чтобы его хозяйка
смогла обменять зерно на муку и сало для больного и на вырученные деньги доктора
пригласить. И вот уже тянется цепочка мышек – «старых и молодых, полных и худощавых,
веселых и деловитых, взъерошенных и гладеньких», и у каждой «во рту по зерну – большому
отборному зерну пшеницы». И наступает выздоровление, и поселяется в доме опять тепло,
радость и уют.
Конец истории почти разрушает сказочную «реальность». Масса «достоверных»
подробностей призвана подтвердить «всамделишность» происшедших событий: мышка
насовсем переселилась к Аркадию Петровичу, подружилась с его дочкой, которая сшила ей
«платьице, теплые валенки и рукавички», «спать клала в коробочку возле себя: сама и перинку
набила, и одеяльце ей тепленькое выстегала. И жилось им всем троим, в дружбе, в любви –
хорошо» (С.204). И это примиряющее всех со всеми завершение рассказа читается как послание
всем людям вести о Добре - помогающем, творящем, возвышающем и крепящем тот малый мир
доброты без которого невозможно установления мира согласия и взаимопонимания.
Очеловечившаяся мышка помогла очеловечить жестокую реальность.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
69
Мягкий юмор, нежная насмешливость нашли свое воплощение еще в одном рассказе, где
опять же действуют животные. Но «Шесть лет с волками»26 - это уже не сказка, а быличка,
опять же написанная с прицелом призвать человека к «очеловечиванию», к сохранению лучших
душевных черт. Рассказана она взрослым человеком, хорошо сохранившим в памяти многое из
того, о чем поведал в свое время Никита Петров, украденный волками, сохранившими ему
жизнь. Он прожил с ними шесть лет, сходил со своим товарищем, волком, которого он звал
Сидор, по весне на богомолье. Их почти человечье поведение – они и говели, и даже
«подтощали» за это время - дополняется чисто человеческими слабостями: стащили у кого-то
одежонку, приоделись, на найденные в кармане одежды деньги решили, чтобы «человеком себя
почувствовать» (С. 7), заглянуть в кабак, где каждый ведет себя в соответствии с чертами,
заложенными в нем природой. Никита как настоящий мужчина заглядывается на хозяйку, а вот
Сидор чувствует себя неловко в человеческой одежде: «нога, где спрятали хвост, заметно была
толще другой, а морду, которой он вдруг застыдился нечаянно, Никита ему подвязал
полотенцем». Так возникает в рассказе тема совести и стыда, но … применительно к волку.
Никита советует Сидоруему, чтобы быть принятым за человека, приврать: «Скажи, из солдат,
будто бы раненый», и Сидор принимает этот совет, тем более что это на самом деле может
сойти за правду: «губы у Сидора от малокровия бледноваты», «щеки впалые, желтые». Что же
касается остального – «всяко случается, не брился солдат, вот и зарос» (С. 8). Покинув кабак,
он, чтобы насытиться, «задирает» овцу. Но тут в нем начинает пробуждаться «природная
совесть»: «безобразно ему показалось и кабацкое их выпивание, и несносный костюм» (С. 10).
И Сидор, чуя беду, бежит выручать товарища, оставшегося в кабаке на ночлег.
Но оказывается, что совесть – понятие сугубо индивидуальное и не зависит от того, в
чьей «шкуре» ты находишься. В трудную минуту испытания именно Никита начинает
действовать подло, «по-волчьи», натравливая на волка людей, а еле спасшийся из потасовки
Сидор задумывается над тем, что «человек волку - не волк, товарищ-то вышел плохой» (С.11).
Интересна значимость переиначивания Новиковым пословицы «человек человеку – волк»,
которая находит дополнительное подтверждение в словах пустынника, к которому приходят в
конце Никита и Сидор: «Не тот человек, что в пиджаке, а тот, в ком душа, хотя бы и зверь».
Новиков переосмысливает положение христианской религии, согласно которому считается, что
души у животных нет. Писатель предлагает расширительное толкование души. Способность к
покаянию, стыду, совестливость способна и волка сделать … человеком. Поэтому Новиков
прибегает даже к невероятному допущению: старец-отшельник крестит волка, дает ему имя
26
Опубликована в издании Всероссийского центрального союза потребительских обществ, в общедоступном
иллюстрированном журнале для деревни «Общее дело» (1919. № 1-2). Далее цитаты приводятся по этому изданию
с указанием страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
70
Исидор, оставляет в монастыре послушником, а человека посылает обратно к волкам, чтобы
«приучался совесть иметь», чтобы «душу себе отработал!» (С. 11).
Итак, «вочеловечивание» может происходить и с волками, тем более, что их сообщество
устроено на редкость справедливо (в начале байки имеется как бы брошенное невзначай
упоминание об общественном устройстве волчьего общежития: волки делились на две партии,
одна сидит дома, а другая ее кормит, потом они меняются местами). Возвращение
человеческого облика Никите происходит через два года, когда старец посылает к нему
Исидора (что тоже знаменательно!) с вестью о разрешении вернуться в деревню. А «на память»
о волчьем прошлом он оставил ему немного шерсти на теле. Но это, может быть, и не было
столь уж необходимо, потому что Никита явно получил хороший урок, который запомнит на
всю жизнь. После пребывания в стае что-то перевернулось в нем: недаром о. Симеон замечает,
что «в волках» он «очеловечился»!
Обе вещи весьма знаменательны для Новикова. Они доказывают неизбывную веру
писателя в силу душевного сопротивления жестоким законам бытия, которые приводят к
воцарению безнравственности, диктату силы, когда человек к человеку поворачивается своей
самой «зверской» стороной. Новиков хочет растопить лед отчуждения, провозгласить братство
всех живых существ, исповедующих единый Божий закон:
Но теплом в морозы дышит прорубь,
Но цветет туманом тихим полынья,
Но душа как голубь, белый голубь, .
Рассекает вольно грубость бытия27.
Идея бегства от действительности, рутины обыденной жизни организует пространство
рассказа «Сон» (1918, май). В нем воплотилась мечта самого автора, тяготившегося
обстоятельствами своего существования, перенасыщенного суетой, множеством общественных
обязательств, никчемных, сиюминутных занятий. «Преступный» прогул рабочего дня
«бумажной крысой», мелким судебным чиновником Иваном Сергеевичем Хитрово, рисуется
писателем как акт выбора, впервые осуществленный подневольным человеком. Инстинктивное
отвращение, вызванное лицезрением унылого здания казенного учреждения, где он служит,
рождает в нем неосознанный порыв, и ноги сами приводят его в городской сад, где впервые за
много лет его посещают совершенно неизвестные ему чувства свободы и покоя. Возникает
первозданная легкость, и он, словно впервые, видит над собой раскинувшееся высоким шатром
небо и взмывающую крутой спиралью вверх касатку. У Новикова появление ласточки означает
пробуждение души (стоит указать на появившийся несколькими годами позднее рассказ
27
Новиков И. Мысль остра, одежды нежны … // Поэты наших дней. Антология. Всероссийский союз поэтов. М.,
1924. С. 67.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
71
«Ласточка-парус»). Это сигнал о существовании в мире высокого, божественного начала, знак
воскресения и торжества духа. Но важно, чтобы душа все же наличествовала, пусть даже и в
зачаточном состоянии, пусть и не успевшая пока раскрыться навстречу добру и
свету.
Писатель специально подчеркивает, что Иван Сергеевич молод - а молодость для Новикова –
величайшая ценность, - не изощрен в науках, не успел сделаться ни «самомнящей тупицей», ни
«черствым сухарем», «не успела и моль» «погрызть его сердце»28.
Душа Ивана Сергеевича пробудилась, как только он вступил в сад. Ее «восстановление»
было подсказано сном, который уже таил в себе предощущение счастья… Никаких особых
событий не было увидено им во сне, только он сам в облике доброго молодца – в белой рубахе,
ворот расстегнут – устремляется вперед на «позументом изукрашенной шлюпке» (С. 93). Дивно
передано Новиковым радужное, приподнятое состояние невесомости, полета, которое бывает
только во сне. После такого сна просто невозможно было возвратиться к крючкотворству,
бумажной рутине, судебной казуистике, тем более что перед тем, как заснуть, неожиданно
увидел Иван Сергеевич красоту мира: застывший сад с дремлющей на траве росой, капли
которой «полны сизоватым туманом, отражением неба» (С. 92). Сад воплощает собою единство
мироздания. Отражающиеся друг в друге сферы (а роса – это самая возвышенная форма
слияния небесной воды и растительного мира земли) демонстрируют то состояние гармонии,
которого в обыденной, заполненной бумаготворчеством жизни, лишен герой. Кроме того, роса
в мистическом смысле означает нисхождение Духа на душу и оплодотворение цветов души.
Неслучайно возникает сравнение души героя с «бутоном, ждущим дождя, свежего ветра,
жалящих и ворошащих солнечных дымных лучей» (С. 94). В обыденной жизни Ивану
Сергеевичу доступно только чувство удовлетворения от хорошо выполненной работы, да
радость по поводу «одобрительного начальственного хмыканья» (С. 92), но как все это
ничтожно и мелко по сравнению с привидевшимся ему величием мироздании, «неоглядной в
солнечном свете землей» (С. 93).
Только на первый взгляд кажется, что Иван Сергеевич осуществляет свое бегство
спонтанно, только потому, что устал от бессмысленного бумагомарания, нудной работы. Нет,
интуитивно он бежит от зла, спасая и свою душу, и – одновременно - чью-то жизнь. Дело в том,
что во время ночной переписки попалась ему бумага с пометками самого прокурора, ядовито
изобличающая преступника. И вот когда он решает сделать себе маленькую поблажку – чуть
опоздать на службу, - дает о себе знать и его доброе сердце.
После сада местом своей невольной прогулки молодой человек избрал монастырь. Хотя
слово «избрал» не совсем точно, ибо, как сказано у Новикова, встав со скамейки в городском
28
Новиков И. Пространства и дни. М., 1929. С. 94. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
72
саду, он «вопреки всякой логике, повернул вдоль реки, к монастырю» (С. 93). А дальше все
поступки героя, его стремления, желания, действия начинает определять вольная жизнь, доселе
ему незнакомая. Новиков показывает, как незначительные внешние события имеют тенденцию
к «накоплению», и совершенно непредвиденно, вроде бы несоотносимо с ними совершается
переворот в душе героя. Он начинает жить по иным, естественным, нерегламентированным
законам. Писатель просто перечисляет впечатления, которые сопровождают ленивое,
безмятежное, сиюминутное существование героя в мире: вот закончилась в монастыре служба,
богомольцы ведут ленивые беседы, меланхолически бродят между людей собаки, «родные их
братья по скитальческой жизни» (С. 94). Впитывает Иван Сергеевич, слыша и не слушая, и
неторопливую речь оказавшихся рядом старика и юной девушки, что-то там говорящих о
грехах и прощении, и полет облаков в небе, и шум ветра, и лепет ручья. Это все те «звуки
жизни», которых он был ранее лишен, поскольку главным образом прислушивался к скрипу
«начальственных подошв», дрожа и трепеща при их приближении.
Новиков все более и более расширяет «кругозор» героя, ранее ограниченный скучной
залой присутствия, серыми покрытыми пылью столами. Теперь Ивану Сергеевичу открываются
и «белые в отдалении стены», и «сизоватая даль за рекой», его манит стоящий у пристани
плоскодонный маленький пароходик. А самое главное – он ощущает готовность принять в себя
весь Божий мир. Но и мир готов принять его, ласкает, манит, зовет неясными зовами. И герой
совершает поступок, к которому «готовился» весь этот день: рвет на клочки «полные яда, ума,
хитросплетений» акты и донесения (С. 97). И вдруг происходит невиданная метаморфоза:
брошенные в реку, они теряют свою грозную силу и магически превращаются в легкие и
грациозные лодочки, уносимые вдаль течением. И вот уже сам Иван Сергеевич, веселый и
свободный, отправляется в путь, предчувствуя впереди «нечаянно найденную, вольную жизнь»
(С. 97).
Продуман и грандиозен символический план рассказа, где перетекание образов,
взаимопроникновение мотивов создают легкий, кружевной, но прочный каркас. Облака
выступают как сфера, где движется душа. Туда все время устремлены взоры героя,
распластавшего свое тело на траве, как «на дне челнока» (С. 95). Небо отражается в водной
глади, которая выступает и в облике «дремотной
скромной реки» (С. 94), и «быстрого
прохладного ручья», и «плещущей отмели» (С. 96), и в каплях росы, дремлющей в траве.
Возникает трепетно-неуловимая связь роз, росы, кос как атрибутов женского естества: у Даши,
той девушки, что беседовала со стариком, длинная коса, на платке «гирляндочки роз, каких и не
бывает на свете» (С. 96). Все время подчеркивается движение воды, устремленной вперед,
увлекающей человека к неизведанному, но и берегущей память о том, что приняла вода: «Но
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
73
если и скрылся челнок, где-то вода сохранила его устремление» (С. 96). Текучая вода
символизирует реку времен, переход героя из одного «летоисчисления» в другое,
непрерывность душевного роста.
Автору удается точно передать эмоциональное состояние своего героя. Писатель
разрушает стену, разделяющую субъекта и внешний объективный мир. Поэтому Иван
Сергеевич начинает смело отдаваться тем импульсам, которые получил извне, они рождают в
нем ответные реакции, протекающие на некоем подсознательном уровне («мысли его не были
очень ясны, но движения пальцев спокойны, отчетливы», с. 97, курсив мой. – М.М.). Отныне
его действия начинают определять не навязанные стереотипы, не условные представления о
должном и недолжном, а подлинные законы бытия, которые он учится постигать, извлекая из
самых незамысловатых явлений окружающего мира: из прикосновения к траве, листьям, из
смеха девушки, из свежего ветра, приносимого с реки… Мир полнится гармонией, он
приобретает контуры того сказочного видения, что пригрезилось Ивану Сергеевичу во сне и
увлекло за собой. В окружении героя начинают превалировать цвета иконописи: золотой,
белый, голубой. Если сначала «золотые лучики» только бегло скользили «по белым на вышине
парусам», то теперь «крупная соль» блестит на хлебе, «как капли дождя на пахоте», бросается в
глаза желтенькая кофточка Дуняши. Постепенно захватывается и ночное пространство. Оно
застывает в ожидании светлого нового дня: «теплая ночь дышала полями, травой, изредка
дымом костра. Неслышно скользили и стлались неясные близкие берега, сизый туман скрывал
очертания» (С. 97). Все обещает счастье, духовную стойкость и душевное согласие с самим
собою, захватывающие все пласты человеческого естества. Приведенные строки подтверждают
наблюдение одного из критиков, что человек Новикова - «предельный и высший образ мира,
носит в себе все свое настоящее, прошедшее и будущее», только «забыл» он «всю полноту, всю
многовековость собранной в нем и запечатленной жизни»29.
Но Новиков сознает, что есть пласты и опасные. Это так называемое «четвертое
измерение». «Четвертым измерением» обозначает писатель глубины бессознательного. Ему
представляется очевидным, что скрытые импульсы подсознания выходят наружу, когда
происходит ломка устоев, когда сдвигается с основания внешне устойчивая жизнь, когда
человек теряет нравственные ориентиры, когда духовные ценности оказываются под угрозой.
Четвертым
измерением
руководит
черт
(так
и
хочется
написать
«чертвертое»),
подталкивающий человека к пропасти, изнуряющий его душу искушениями, окружающий его
соблазнами.
29
Журов П. Иван Новиков. Современные повести. Кн. I и II. М., 1926 // Красная новь. 1926. № 7. С. 246.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
74
Казалось бы, 1918 год – не самое подходящее время думать о таких «низменных» вещах,
как соблазны эротического свойства, но для Новикова, заканчивающего рассказ «Четвертое
измерение» 2 мая, кажется очевидной связь между той разрухой, которая происходит в стране,
и тем разладом, распадом, духовным томлением, какие испытывают его попутчики по вагону.
Казалось бы, эти чувства не имеют никаких точек соприкосновения с происходящим вовне. Но
Новикову важно установить почти неосязаемые, сокрытые внутренно-внешние связи, важно
увидеть истоки...
Как изранена, изъязвлена, погубляема земля, так истончена, кровоточит, полнится
пороками
душа
человека.
Новиков
рисует
поистине
апокалиптическую
картину
надругательства над самым святым для него – русской землею, которая, брошенная человеком
на произвол судьбы, производит впечатление дикой пустыни. Вероятнее всего, когда он
пытался создать образ Зла, его воображение тревожила атмосфера пушкинского Анчара,
приносящего всеобщие одичание и гибель: «Был душный, с сухим, почти невесомым туманом,
длительный день: останная, тощая влага земли, казалось, иссохла в тончайшую острую пыль,
недвижно повисшую призрачным маревом в воздухе, /…/ больная земля не таила застарелых
своих струпьев и язв: полусухие колючие прутья бурьяна по мертвым полям, обнаженные
раны оврагов с застывшею бурою сукровицей бесплодной руды; по каменистому ложу
иссякшей реки местами торчали коряги, как трупы погибших в мучительной жажде чудовищ;
были похожи на опухоли изжелта-пепельные, потрескавшиеся наискось, сухие наплывы серого
суглинка. И, бесстрастный хирург, прижигало скупую пустыню сухое палящее солнце» (курсив
мой. – М.М)30. Болезнь, истощение, тлен, смерть, зловещее око солнца – вот основной рефрен
этого пейзажа.
Время революции для писателя – это время тектонических взрывов, сломов и сдвигов,
бурь и штормов, выворачивающих деревья: «на месте зелено-приветных дубравных ветвей /…/
вздыбятся корявые чудища – кроны корней». Это время напоминает ему время образования
суши, выделения из водных пространств материков: «земная кора приходит в движение, и
океанские бури штормом коверкают сушу и громоздят пласты на пласты». Он отчетливо
осознает, что наступила «перевернутая» эпоха, и «самое небо в народной душе вместо вышнего
купола становится днищем». Это эпоха первобытных людей, пещерных жителей, которые
выползают на свет Божий из своих нор, готовые к охоте и преследованию. В них клокочут
звериные инстинкты, для них не существует никаких норм, в каждом они видят или врага, или
добычу. И начинает свое шествие вставший из ископаемых недр, «похрустывая в плечах
залежалыми костьми» (С.132), обитатель пещеры…
30
Новиков И.А. Вишни. М., 1927. С. 133-134. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страницы в
скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
75
Но в отличие от многих писателей,
увидевших в этом шествии лишь результат
анархического взрыва и воцарения вседозволенности, Новиков мыслит происходящее не
«загадочным, непостижимым и неожиданным» явлением. Для него, много размышлявшего над
психикой русского человека, ее изломами и вывертами, доподлинно знающего, чем и как жила
«наша черная, подземельная и подноготная Русь», не раз окунавшегося «в струи подземной /…/
той речки, что узенькой ленточкой и ранее пробивалась у нас на поверхность» (С. 133), в
свершающемся нет ничего удивительного. Он не раз наблюдал это и ранее … в вагонах
четвертого класса, где ездил простой люд. Так писатель обыгрывает обнажение «подземного»
«четвертого измерения», ставшего вдруг наглядным, проступившего наружу, и ту жизнь
обитателей вагонов четвертого класса, что и жизнью-то назвать затруднительно. Пристрастно
фиксирует он свои наблюдения, показывая, что произошло теперь «неразделимое и крепкое»
(С. 135) соединение вещей, которые по всем параметрам не должны были соприкоснуться. В
прокуренном вагоне с одной стороны раздаются «сладчайшим, гнусавым, простуженным
голоском твердимые молитвы», с другой слышится «звонкое, сочное сквернословие» (С. 135136). Именно такова амплитуда русского духа. Сближенными в реальности оказываются
сидящие на одной лавке высокий старик, невнятно твердящий акафисты Богородице, и молодой
«вяло, привычно, а то и с огоньком» (С. 134) сквернословящий парень. Итак, рядом, совсем
близко-близко располагаются смирение и похабство, религиозность и непотребство.
Опять, как и в ранних новиковских произведениях, местом действия рассказа «Четвертое
измерение» становится вагон поезда, опять герой слушает ведущиеся спутниками разговоры,
опять пытается понять русскую душу, которая именно в случайном соприкосновении способна
открыться наиболее полно. Он оказывается невольным свидетелем странной беседы между
молодой послушницей с чудесными синими глазами и человеком лет тридцати, посвящающим
ее в греховные мысли, которые его посещают. Его рассказ о томящем его вожделении, которое
во многом оказывается беспредметным, т.е. обращенным не на женщину, а на красоту мира,
обступающую человека со всех сторон, - «к природе, к зелени…» (136), - не воспринимается ею
как грех. Но она все равно не может признать бытие своего спутника непорочным потому, что
слишком он пристрастен, привязан к земному, слишком оно прельстительно для него. И она
советует ему пойти в монастырь, чтобы познать еще большие испытания и великие искушения.
По всей видимости, такова и позиция Новикова, который считает, что испытания
революционным беспределом даны русскому человеку, чтобы он смог преодолеть это
наваждение, чтобы мог возвыситься духом. Беды русского народа проистекают, по мысли
художника, от неоправданной гордыни, имеющей своим истоком непризнание своей малости и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
76
незначительности. Только теми душами не в состоянии овладеть дьявол, только тем душам
дано укрепиться духом, кто осознал свою «крайнюю слабость» (С. 140).
Но эта высота религиозных требований оказывается, порой, не под силу обычному
человеку. Подтверждением этого становится рассказ землемера, бывшего, как и автор,
молчаливым свидетелем разговора послушницы со своим попутчиком. Задыхаясь, прерывая и
перебивая сам себя, рассказывает он о плотских мерзостях, совершенных им в жизни, о
попытках исправления, которые ни к чему не привели, о непостижимой логике жизненного
рисунка, который вычерчивает странные узоры. При этом он точно подмечает, что честность и
прямота отнюдь не обеспечивают торжества добра и правды, а могут, напротив, иметь самые
неожиданные и негативные последствия. Итогом такого путанного, праведно-неправедного
бытия становится приговор, который он сам себе выносит, бросаясь под колеса поезда.
Все услышанное, увиденное, пережитое впитывается писателем, оно воспринимается им
как источник новых, обогащающих раздумий о природе русского человека, о противоречиях,
присущих национальному характеру. Поэтому на смену угнетенному состоянию, которое
сопровождало его в первой половине пути, когда фиксировались только тягостные впечатления:
неудобства дороги, жесткое ложе занимаемой им верхней полки, кусок подстеленной вместо
простыни измятой газеты, чувство голода и густой, спертый воздух вагона, - в конце
путешествия приходит новое, неведомое и неожиданное чувство освобождения. Оно приходит,
казалось бы, наперекор тем фактам, о которых он узнал, тем историям, свидетелем которых он
стал. Но именно обретение трезвого знания о человеке действует возвышающее и очищающе:
«широкою, вольной волной в душу вливалось новое чувство – освобождение» (С. 143).
Иными словами, погружаясь в «четвертое измерение», изучая его бездны, Новиков учит
в отношении к человеку сочетать вражду и любовь, что поможет распахнуть мир, добавив к его
трехмерному пространству четвертое измерение - страну добра. О победе добра и любви
говорится в его стихотворение, опубликованном в 1917 году31:
Вражду и любовь сочетать
Умеет одна только кровь.
На поле сраженья, как тать,
Приходит, врачуя, любовь.
Приходит она утаить
На сердце святая святых
И жадный огонь утолить.
Недаром давно уже стих,
Он с новою силою вновь
Рифмует и кровь, и любовь.
Грохочут и сталь, и свинец,
31
Новиков И. Вражду и любовь сочетать … // Ежемесячный журнал для всех. 1917. № 2-4. С. 7.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
77
И стынет горячая кровь.
Но чтобы был светел конец
Приходит с молитвой любовь.
И сколько бы ни было ран,
И кто бы ни был побежден,
Всегда побежден лишь тиран.
И в самой победе – лишь он осужден.
И сколько ни лилась бы кровь,
Всегда победитель – любовь!
Испытание любовью
Находясь в Москве, погруженный в суету будничной, организационной работы, Новиков
рисовал страну добра не только в воображении, не только отдаваясь философскоромантическим построениям. Тоскуя по родному краю, в мыслях он часто обращался к своей
малой родине – Мценску и его окрестностям, и там пытался обнаружить нетронутую временем
старину, которая, хотя и не могла конкурировать с утопией всемирного братства, но зато дарила
человеческие уют и тепло.
Так, немаловажной составляющей рассказа «Неопалимая купина» (1918) является
«местный колорит», который возникает в произведениях писателя, как уже указывалось,
неоднократно. Новиков переносит действие своих повестей и рассказов в Мценск, делая
атмосферу этого города своеобразным фоном разыгрывающихся
32
рассказчику «дикое и тайное величие»
драм, в которой чудится
(С. 59). Нередко в самом начале произведений
возникает подробная детализация места действия, которая выглядит даже несколько
избыточной. Но Новиков не скрывает, что ему важно сохранить в памяти и на бумаге
«маленький мир, сам по себе замкнутый, своеобычный кусочек старой отошедшей Руси…»
(С.59). Чувствуется, как он сам увлекается воссозданием примет родного уголка, как его
описание перерастает в лирическое отступление, чем-то напоминающее гоголевский строй
речи: «В маленьком городке М*, торговом и хлебном, с древнею речкой, о которой предания
местных людей восходят к временам незапамятным, в каменистом русле пробивающей
прихотливый свой путь, с древним собором на обнаженной унылой горе, к югу осевшей в своем
основании уже три века назад (стоит колокольня, как Пизанская башня, явственно наискось), в
городе, в общем достаточно сонном и вялом, но шумно разливном по понедельникам, в
базарные дни, когда многие сотни телег и повозок, самых разнокалиберных, скрипом и
грохотом сплошь заливают его плохо мощеные улицы, огромную площадь с сараями, складами
и, на отлете, с целым почти особым поселком, где опаленные кузнецы с лицами демонов, на
32
Новиков И. Пространства и дни. М., 1929. С. 59. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
78
дыбах, похожих на виселицы, пытают огнем подтянутых кверху под тощие их животы соловых
мужицких лошадок и где так раздражающе сладко пахнет паленым нежным копытом, - была и
своя в этом городе гордость, очаг просвещения, местная наша, как говорили купцы из
образованных, ученая колыбель» (С. 58-59).
Любовно живописует он вид Мценска и в другом рассказе этого времени – «Яблочный
барин» (1918, март) - со стоящим на краю оврага собором, с неторопливым житьем-бытьем, в
котором ему дорога каждая мелочь, каждая деталь. «По крутому берегу речки идет слобода,
раньше в ней жили стрельцы, теперь же потомки их – мирные мещане-ремесленники; здесь по
базарным дням оживление - переберут пересохшую бочку. Обтянут шиной колеса, починят
шлею, три кузницы, сбитые в кучку, полны в эти дни. Женщины – сплошь кружевницы: в
голубых их глазах, с детства уже как бы несколько выцветших, застывшая дрема – от времен
стародавних, и выводят они эти узоры-видения мерно и верно, почти в полусне, стрекоча на
тугих атласных подушечках гладкими, быстрыми в руках их коклюшками, поминутно втыкая и
вынимая булавки; вынувши, прячут их в рот, это мешает болтать, располагает к задумчивости»
(С. 84). Эти кружевные поделки, занимающие руки мценских мастериц, отзовутся в «кружеве
былей и небылиц» (С. 86), буквально «оплетут» события «Яблочного барина», образовав
воздушно-причудливую вязь его стиля.
Желая подчеркнуть связь с мценским краем, писатель передает или бытовавшие там
легенды, или стилизует свое повествование в этом направлении. «Подвариантом» этого жанра
у него становится романтическая повесть, рассказывающая о любви, навечно связывающей
влюбленных. И сумрачно-мистический колорит этих произведений намеренно контрастирует с
мирными пейзажами, обрамляющими повествование, покой и невозмутимость которых
обманчивы. К подобной романтической стилизации можно отнести «Яблочного барина». Но
прежде чем перейти к изложению сюжета, писатель разворачивает экспозицию, делясь
сведениями о достопримечательностях места, где произойдет действие, среди которых
достойнейшая – рассказ о каменной чудотворной иконе святителя Николая, приплывшей по
речке Зуше по водам против течения. Не забывает он упомянуть и о священномученике Кукше,
погибшем на склоне оврага. Но главное для него – показ «водоворотов» и «омутов» страстей,
которые могут затянуть совсем непримечательных людей.
Здесь Новиков оказывается в поле притяжения бунинской концепции любви,
развернутой этим писателем в книге «Темные аллеи», но формировавшейся в рассказах о любви
еще в десятые годы. Как и у Бунина, любовь настигает у Новикова обычного человека, для
которого она становится величайшем событием его жизни, переворачивающем и изменяющем
ее течение. Истоки «капризов» этого любовного своеволия Новиков видит в особенностях
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
79
русского национального характера, который таит в себе непостижимое бунтарство, зачастую
лишь прикрытое внешними покорностью и благочестием. Богомольный в основном народ
способен и на дерзость, и на богохульство, особенно расцветающие в дни исторических
сдвигов. Такое наблюдалось «в дни революции», когда солдаты похвалялись, «что вставят
Николе трубочку с крепким солдатским их табачком: пусть, мол, суровый, поразвлечется!» (С.
83). Характеризуя «капризную речку Зушу», которая «то лениво спадет до того, что только в
случайной колдобине можно – не выкупаться, а тепловатую взять и достаточно грязную ванну,
то середь лета внезапно напружит свои увядшие жилы, как когда-то очень давно, когда
астраханские шумели на ней паруса, и забурлит сердито и глухо, биясь у подножия крутой
соборной горы» (С. 83-84), писатель сравнивает с ней русского человека: «несколько вялый и
малообщительный, случается, вскипает он глухою и ненасытною страстью» (С. 84).
Местом «приложения» этих «ненасытных страстей» становится у Новикова сад,
приобретающий в рассказе о «яблочном барине» мистико-эротическую наполненность.
Неслучайно в самом скором времени ветхий забор, окружающий барский дом, сменяется
другим, «для взора непроницаемым», в щели которого стараются заглянуть городские кокетки.
Новиков полноценно использует романтическую атрибутику: герой - красавец, «безмолвный,
тоскливый, как демон», его прошлое покрыто мраком, в его доме висит портрет неизвестной
особы, заботливо украшаемый зелеными ветвями. В данном случае зеленый цвет отчетливо
выступает в своей демонической, змеиной функции, способствуя нагнетению атмосферы
мистического ужаса. Постепенно жуть колдовского наваждения начинает определять поведение
жителей городка, и первой ему покоряется хорошенькая мещаночка Манечка, которая смело
вступает в таинственное обиталище «яблочного барина», а потом и выходит за него замуж.
Повествование все время балансирует между бытовой достоверностью и романтической
условностью. Кажется, Манечке удается вернуть мужа на землю, и он из таинственного
незнакомца превращается в жителя городка (вдруг припомнили, как он белоголовым
мальчишкой прыгал по обнажившемся на дне обмелевшей Зуши камням, а суровый
почтмейстер оказывается его старинным приятелем), выходит из-под власти таинственного
портрета (о многом говорящая отсылка к гоголевскому первоисточнику!), от которого
избавляется, по-видимому, закопав его в саду, даже становится любителем шахмат (намек на
шахматные пристрастия самого автора). Но Новиков воскрешает законы романтического жанра
и заканчивает повествование убийством загулявшей Манечки, чей труп «отыскался на отмели,
ниже острога, прибитый течением» (С. 89). Ее же муж выступает едва ли не «некрофилом»,
поскольку его находят, «мокрого и страшного» с руками в земле, прижимающего к груди
овальный портрет и повторяющего какие-то путаные слова об измене и воскрешении.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80
Но помимо характеров людей, обуреваемых страстями, Новиков рисует и русских
чудаков, нередко комически проявляющих особенности своей натуры в различных ситуациях.
Так, с отшельником, поселившимся в старом барском доме и прозванным яблочным барином,
пожелали свести знакомство и приходской батюшка, и пристав. Но «тому и другому гордец
выслал по красненькой /…/. Батюшка принял, хотя и заколебался, но, видно, решил опустить
этот дар в кружку для бедных. Пристав снахальничал: взявши бумажку, твердо сказал, что он
не позволит позорить мундир и прочее в этом же роде … что, короче, этого мало» (С. 85-86).
Таким образом, возникает жанровый сплав, объединяющий романтическое и комическое
начала. В «Яблочном барине» можно увидеть лукавую насмешку автора, работающего в жанре
«horror», желающего отвлечь читателя от подлинных ужасов, которые наступали на него в 1918
году уже со всех сторон.
Как своеобразную параллель к «Яблочному барину» можно рассмотреть «Неопалимую
купину». О параллелизме обоих рассказов говорит и тот факт, что оба они накрепко
«привязаны» в мценской земле, еще «помнящей» разгоревшиеся на ней страсти в купеческой
семье Измайловых, описанные Н.Лесковым, и то, что в них «изучается «разнонаправленность
страстей.
Но если в одном случае любовь становится источником разрушающей страсти Яблочный барин выступает как змей-искуситель, протянувший яблоко любви Еве и тем самым
ее сгубивший, страсть гнет человека к земле (многозначительной при такой интерпретации
выглядит сцена с лежащим на земле и испачканным в ней Яблочным барином!), то в другом она же приводит к возрождению и перевороту в человеке, дух любви позволяет человеку
воспарить над земным и плотским, что и происходит в «Неопалимой купине».
В «Неопалимой купине» рассказываемую историю автор вкладывает в уста одного из
учеников городского училища, теперь уже повзрослевшего, умудренного, внимательно
вглядывающегося в дни ушедшей юности с некоторым удивлением и даже благоговением.
Может быть, поэтому и видится ему с определенной временной дистанции происшедшее неким
чудом, в чем-то перевернувшим его жизнь, в то время как детворою, которая некогда была его
свидетельницей, оно воспринималось всего лишь как нечто странное и непонятное. А то, что
записывается история сегодня и сейчас, в знак памяти о навек отошедшем «томлении души по
красоте», «вольным шалостям», говорят рассыпанные в тексте детали, напоминающие о
голодном
лете
1918
года
и
несбывшихся
надеждах.
Новиков
в
произведениях
пореволюционного времени особенно щедр на подобные отсылки, не имеющие на первый
взгляд прямого отношения к сюжету, такие как, например, эта: «к чаю давалось по два
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
81
огрызочка сахара – точь-в-точь как теперь в самых приличных домах» (С. 60). Но потом
становится очевидным, что они нужны, чтобы оттенить возвышенный строй чувств его героев.
В рассказе «Неопалимая купина» Новиков использует библейскую символику тернового
куста, явившегося своеобразным предвестником освобождения целого народа. Но по учению
Отцов Церкви, в особенности по церковным песнопениям, горящая, несгораемая купина
является также прообразом Матери Божией, Девы Марии, Богородицы, воплощает нетленность,
вечность, неизменность духовно-прекрасного. Совершенно очевидно, что для писателя именно
второй смысловой компонент был особенно значимым, но мерцал и первый смысл – обретение
обетованной земли. Просто для Новикова обетованной землею, единственным желанным
пристанищем в этом суетном и лживом мире, источником возрождения, свободы и надежды
всегда оставалась
любовь. Собственно, лирический зачин рассказа и раскрывает
содержательную канву всего произведения: «Дивное дело – любовь; как дух, веет она, где
захочет» (С. 58).
В «Неопалимой купине» Новиков вновь обращается к любимому им отроческому
возрасту, возрасту созревания и пробуждения чувств и чувственности: «не юность, а
отрочество, не цветы по весне, а всего лишь тугие смоляно-пахучие почки…». Героем
«Неопалимой купины» становится Семен Кузнецов, юноша, казалось бы, совсем не
подходящий для роли человека, способного к глубоким чувствам и переживаниям. Новиков как
бы нарочно, рисует даже нарочито сниженный портрет существа грубого, приземленного,
ограниченного, даже тупого, но при этом незлобивого и отходчивого. Художник намеренно
акцентирует в нем почвенно-природное начало: «дегтем и полем, пряной махорочкой тянуло на
нас из угла, где он восседал» (С. 60), подчеркивает неодухотворенность, непросветленность
этого слишком земного создания.
Поэтому столь неожиданным представляется его душевный взлет, когда его
избранницей становится едва ли не городская сумасшедшая Марья Харлампьевна, чей образ
явно по аналогии с блоковской Прекрасной Дамой двоится: о ней ходит молва, что «то ли
святая она /…/, то ли в болоте ей жить…» (С. 62). Сам рассказчик ретроспективно дает ей
такую характеристику: она - «на наших убогих и нищих полях причудливый, яркий, в безумном
цветении своем на видимую гибель обреченный цветок» (С. 62).
Доминантой ее образа тоже является природное начало. Как природа Марья
Харлампьевна каждую весну начинает буйствовать, томиться, священодействовать: «в
огненном платье, с целым ворохом лент на груди, слепительных, знойных, в бусах и с веером,
под малиновым пламенным зонтиком, и сама дымно-розовая» (С. 63), начинает она свое
шествие по городу, оповещая о приближающемся возрождении природы. Все эти
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
82
колористические коннотации становятся обозначением античного комплекса, связанного с
образом Марьи Харлампьевны. Она как Флора предстает богиней весны, воплощает вечно юное
начало жизни. Проникающая ее пламенная розовость напоминает и о розовой окраске зари, и
указывает на символику роз, являющихся атрибутом Эос, обозначает ту эротическипсихическую приподнятость, которою сопровождается каждое ее появление, отсылает к пышно
отмечаемым в Древнем Риме празднествам – флоралиям.
Но ее природное наполнение духовно. Она именно Непорочная Дева Мария (на что
намекает и ее имя). Это подтверждает один эпизод, который приводится рассказчиком с
мельчайшими подробностями. Когда, истолковывая ее появление как происки нечистой силы,
горожане готовы были надругаться над нею, она сумела остановить натиск толпы одним
вопросом, который поверг всех в изумление: «Или вы не узнали меня?» А продолжение ее речи
заставляет всех замолчать в молитвенном благоговении: «Всякий из вас, кто до меня
прикоснется, погибнет как святотатец, а всякий /…/ кто полюбил бы меня …тоже погибнет» (С.
66). И это, казалось бы, несомненно кощунственное сопоставление себя с Богородицей, тайная
угроза, содержащаяся в этих словах, по сути юродствующее поведение не только не вызывает
возмущения людей, но, напротив, с этого момента ее начинает окружать ореол святости,
который беспрекословно признается людьми: «детям приказано было не трогать на улице
«нашу чудилку», из взрослых при встрече стал кое-кто вежливо кланяться, на что иногда
милостиво и она отвечала. Узнав от хозяйки, что у девушки средств, собственно, нет никаких,
стали старухе давать на ее иждивение – тайно, как бы творя угодное господу дело» (С. 66).
Но с образом Марьи Харлампьевны, как уже указывалось, связываются и приметы
античного мира (следовательно, в ней можно обнаружить и черты Афродиты Урании, т.е.
«небесной»). А чтобы у читателя не оставалось никаких сомнений в возможности такого
отождествления, рядом с ней Новиков рисует рыжеволосую Юльку, «рыже-пламенную
тигрицу», с которой у Семена поначалу установились любовные отношения, но которая просто
перестает существовать для него, как только появляется его Небесная Возлюбленная. Отсветы
небесного пламени, которые сопровождают главную героиню, превращаются применительно к
Юльке в рыжий цвет (у нее даже густо напудренные рыжие щеки!). Она и выполняет в
повествовании роль Афродиты Пандемос («всенародной»), пошлой, доступной, полностью
погруженной в быт (для того, чтобы привлечь внимание возлюбленного, она сооружает
немыслимые прически, набивает ему папиросы, глядит с негой и истомой; когда же Семен
покидает ее, поначалу хочет идти в монастырь, худеет и нервничает, а потом делает блестящую
партию – выходит замуж за регента соборного хора).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
83
Но если изложенное ранее можно расценить как далекое от допустимого в православной
традиции наделение живого конкретного человека Богородичными чертами, то окончание
истории снимает с писателя готовое возникнуть обвинение в отступление от догмы. Писатель
на самом деле трактует весьма неоднозначную сюжетную коллизию как проявление чуда
любви, как воспарение человека над миром обыденности и принижающей реальности. Поэтому
и приурочил он встречу Семена и Марьи к празднованию святой Троицы, поэтому и дал ей
отчество Харлампьевна, что значит – полный радости, радостно сияющий. Но одновременно
оно призвано напомнить и о мучениях праведника Харлампия.
Встреча преобразила обоих: «Семен Кузнецов в эту минуту был прежде всего очень
хорош: загорелый и крепкий, с нежной обветренной кожей, немного взволнованный, но
овладевший волнением, выглядел он точно не мальчиком – юношей, и точно не шалость, не
глупость его вдохновили, а вдруг снизошедшее чувство»; И Марья Харлампиевна –
«некрасивая – больше чем только была она хороша – дивно-прекрасна!» (С. 69). Знаменательно
и то, что так же возвышающе действует происходящее и на невольных свидетелей, у одного из
которых «даже комочек стал в горле и лишь медленно, тягостно-сладко стал расползаться в
груди» (С. 69), а у другого лицо почти окаменело, и он ничего не слышал от волнения.
К чуду божественного происхождения приравнивает писатель любовь. Но если
спуститься на землю, то вопрос, кем же на самом деле была эта женщина, остается открытым.
Чудачка? Сумасшедшая? Но почему так властно подчинила она себе всех обитателей городка?
Почему послушны были ей и кузнец, преклонивший колена, и Семен, зачарованно
прошествовавший за ней и послушно поцеловавший ее? Может быть, действительно несла она
Божественный свет и послана была на землю, чтобы хоть на мгновения пробудить загрубевшие
сердца? Может быть, просияла она так чудесно перед взором Семена для того, чтобы направить
на путь истинный его душу, которой в ином случае так и не обрело бы его неповоротливое,
негибкое тело? Неслучайно в последние дни перед своим исчезновением он стал походить на
нее: «Не скажешь, не вспомнишь иначе, как так: зацветали глаза; не увидишь и не поймешь
иначе, как так: сияет душа, и плавится тело, как воск …» (С. 73). Она открыла в нем дремавшее
где-то в глубине чувство, которое, не обретя возвышенную форму, томило и мучило бы этого
гиганта, который, «в возраст войдя /…/ каких натворил бы безумств, преступлений!» (С. 72).
Новиков намекнул своей странной, романтической, в чем-то, может быть, даже греховной на
взгляд ортодокса, легендой-быличкой на чудесную силу любви, которая предохраняет и спасает
людей, которая сродни искусству, которая, как веяние, тайна, дыхание, почти невыразима в
слове.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
84
Тем не менее сам писатель находит очень удачные образы для передачи сокровенного
начала любви. Людям, кто слышал речи Семена, в которых он пытался передать
переполняющие его ощущения, грезилось разное: то - «пламенный полдень, где-то в лесах,
может быть, в Индии … и каплет смола, и тихая между дерев, ворожащая музыка», то только
музыка, но уж никак не в жарком лесу, «скорее всего играет орган, и на плитах прохлада, и
резвая ласточка в воздухе проносится ввысь» (С. 71-72). И, согласно убеждению Новикова, те,
кого посетило это чудесное видение, озарила любовная благодать, не могут уже долее
пребывать на земле. «И кто из нас скажет, какими путями, зачем залетают в наш мир и кометы
(опять пушкинско-блоковский образ! – М.М.), и сколько вослед им уносится с темной земли
человеческих душ…» (С.72), - комментирует
духовное воссоединение Семена и Марьи
рассказчик. Легко и спокойно, переполненная счастьем, исполнив свою «функцию»
одухотворения, покинула этот мир Марья Харлампьевна, пронизав его токами мощной
всепроникающей любви: «опали ее паруса, и бренное тело, ладья, покоилось в гавани» (С. 71).
Исчез (умер? растворился? истаял?) в мировом пространстве Семен. И только память о
чудесном преображении осталась в сердцах людей. Концовка рассказа звучит как заклинание,
как ворожба о чуде, как молитва о нисхождении в нас Святого Духа Любви: «Что же мы –
скудные души в нагих и бесплодных полях, или… И если другое, то какой же сокрыт во всех
нас костер, и вся темная наша земля – неопалимая какая она купина!» (С. 73).
Таким образом, образ неопалимой купины оказывается сопряжен не только с героями
рассказа, он становится признаком силы духовного освобождения, на которое способен каждый
человек. И смысл рассказа следует понимать расширительно: не только как «песнь
торжествующей любви», но и как заверение в духовном спасении, которого может быть
удостоен любой.
5 февраля 1918 года Новиков заканчивает рассказ, воспроизводящий, если так можно
выразиться, «контуры» пушкинской повести «Метель». Чтобы не оставалось сомнения, он
предпосылает ей эпиграф, напоминающий о повести Пушкина, в котором внимание обращено
на странное написание слова «метель», которое избрал Пушкин для заглавия. Он, как известно,
написал это слово через букву «я», желая тем самым подчеркнуть простонародность
произношения, народный дух христианского смирения и покорности, который разлит в
повести. Но, думается, что Новикову напоминание об этом написании нужно для иного: он явно
акцентирует совпадение в огласовке со словом «мятеж», что естественно возвращает читателя
ко времени написания повести, когда мятежный дух смел с российской земли даже
напоминания о смирении, когда постепенно начало исчезать представление о христианских
ценностях. При общей «конфигурации» мотивов и конфликтов мы обнаруживаем и серьезные
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
85
разночтения. У Пушкина - снежная буря, «помогающая» девушке найти суженного,
своеобразное «соперничество» женихов за ее руку, торжество в конечном счете добра и
справедливости, хоть и обретенных волею случая. У Новикова - неустранимость зла и
жестокости, высота, хотя и не оцененная по достоинству, жертвенности, цепь преступлений, не
имеющая конца, право сильнейшего, которое становилась
едва ли не первым признаком
жизнеспособности человека и качеством жизни нового времени вообще.
Новиков делает акцент на неуправляемости, мятежности человеческих страстей и
желаний, которые и приводят в конечном счете к жертвам. Но они оказываются «неучтенными»
и даже бесполезными в роковом потоке событий. Писатель сознательно несколько
затушевывает время действия своего произведения. Вероятнее всего, события происходят
незадолго до революции, во время войны, поскольку упоминается беженец из Литвы, круг
земских знакомых. Но настроение действующих лиц безмятежно, они погружены в перипетии
своей частной жизни. Однако изолируя своих героев от «общественности», делая жестокость
чертой их характеров, Новиков намекает, что, распространяемая вовне, она способна вызвать
жесточайшие исторические катаклизмы и в свою очередь является их следствием.
Поездка на тройке в снежную пургу женщины и троих мужчин, каждый из которых, кто
тайно, а кто явно, в нее влюблен, оборачивается трагедией, хотя поначалу ничего не
предвещает такого поворота… кроме, пожалуй, несколько странной фамилии, данной кроткой,
но в то же время и игривой девушке, – Бешенцева. Да, да, именно милая Верочка Бешенцева
станет причиной смерти Вани Ермолина, безответного и трепетного ее почитателя. Что-то
«зверское» просыпается в ней постепенно, стыдливо и потаенно. Тот момент, когда Верочка,
«не выпростав» из муфты руки, «накладывает ее, как широкую мягкую лапу», на шубу своего
спутника, при этом «пять ее цепких пальчиков» прямо-таки «вонзились» в податливую шкурку
меха, вызывает в памяти, с одной стороны, пушкинское двустишие:
Когда под пологом, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа, а с другой, указывает на хищную природу Верочки, которую точно угадывает один из ее
спутников. Он, литвин Свирклис, думает о том, что в конце концов «самую душу, всегда, по
природе ее, невинно открытую», жизнь в итоге делает «хорошеньким
/…/, но вместе и
сметливым, хищным – только зверком»33.
Соприкосновение в жизни жестокости, зла с милосердием и любовью Новиков
воспроизводит через любимый им контраст: жары и мороза. Писатель добивается почти
зрительного впечатления, рисуя это соединение: «Поистине изумителен тот магнетический жар
33
Новиков И. Вишни. М., 1927. С. 86. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страницы в
скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
86
в разгоряченной крови человека, что и на свежем морозе, преодолевая и грубые ткани сукна,
шкуру тюленя и бархат, а легкие ткани испепеляя, в зоркой своей слепоте стремится навстречу
другому такому же току и расплавляет два тело в одно /…/ Свист бьющего ветра, тяжелый
металл дыхания спутника, хрип влегшего в хомут коренника и пристяжных, словно
распластанных в воздухе, с закрученной, как на прянике, мордой и недвижно несущейся сбоку,
как бы отдельной гривой, скрип от полозьев саней, похожий на слитную струнную песнь под
канифолью смычков, - все это вместе кипело и билось в крови /…/» (С. 84)
Новиков делает трех претендентов на благосклонность Верочки соперниками. Наиболее
ревностные - Свирклис и богач Полунин. Верочка, наблюдая за ними, видит, что только
присутствие вблизи людей не позволяет им «вцепиться друг в друга /…/ жестоко, мертвою
хваткой» (С. 88). Не смягчает их противостояния и гибель Вани Ермолина, жертвующего
жизнью ради спасения Ильи Кирилловича Полунина. Напротив, вся последняя, четвертая,
часть рассказа, воссоздающая мысленный диалог Свирклиса, сидящего у мертвого тела Вани, с
ним, кого он хотел попросить быть своим секундантом на предстоящей дуэли с Полуниным
(останется неизвестным, согласился бы Ваня на это предложение), как раз и раскрывает
фундамент нравственной позиции, которой придерживался Ваня и которую никогда не примет
Свиркслис. Домысливая завершения событий той ночи, когда они все вчетвером вновь после
бешенной санной прогулки вернулись в город, задавая молчаливые вопросы мертвецу, кое-что
достоверно узнав из рассказа Ильи Кирилловича, Свирклис понимает, что переживал тем
вечером Ваня, когда остался ожидать у порога сверкающего огнями здания Верочку, уже
объявившую ему, что она дала согласие быть женой другого, и отправившуюся вместе с тем на
бал, чтобы продолжить веселье. Угрюмый Свирклис каким-то особым чутьем дорисовывает
подробности того вечера: как начался пожар, как стал метаться в поисках выхода Илья
Кириллович, как, наконец, бросился ему на выручку Ваня. Но для него так и остается тайной,
бросился ли он спасать сам или его попросила об этом Верочка, успевшая выбежать наружу. И
еще останется не до конца ясным ему, что же произошло после того, как Ваня успел-таки на
веревках спустить вниз тело потерявшего сознание Ильи Кирилловича - «нечаянно ли он
соскользнул, увлекаемый выпавшей тяжестью, или падение это было его вольным полетом» (С.
108).
Для читателя это остается неизвестным так же, хотя все-таки автор подталкивает его к
выводу, что Ваня просто не захотел далее «участвовать» в жизненном карнавале страстей и
чувств. Но важно и другое: читателю становится очевидно, что ничто не в состоянии
пробудить, нравственно возвысить такого человека, как Свирклис, что душевный порыв Вани
остается «невостребованным», хотя поведение его в целом, кажется, вызывает даже у
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
87
Свирклиса запоздалое уважение. Если раньше при жизни Вани он бесцеремонно и грубо
надсмехался над ним, его маленьким ростом («Ты думаешь, может быть, что оттого вся беда,
что ты не богат, мало учился. Пустое! Просто ты мал, поглядись когда в зеркало. /… / Ты
знаешь, конечно, это так в книгах: рисунок какого-нибудь … насекомого, а рядом с ним стрелка
– какого размера в действительности, ну, и подпись: в такую-то долю величины», с. 90), то
теперь ему мертвый Ваня - «все такой же, малого роста» - уже не кажется «незначительным»
(С. 103). Даже более: он видит, что «маленький этот человек, безмолвно лежащий /…/ в том
царстве, где уже нет страстно земных, безумных метелей и куда все и для всех неизбежны
пути, там должен он быть бóльшего роста, чем мы, для новых и вьюжных ветров остающиеся»
(С. 108). И разговор с ним воспринимается им как особенно значительный, и его падение из
окна чердака, которое рисует воображение Свирклиса, выглядит необычным: «легко, /…/
пушинкой метели, маленький слетел человек; говорят, его руки были перед собой протянуты,
как бы в приветствии, как бы для объятия» (С. 107). Так, словно раскрывая свою душу
навстречу людям, желая обнять весь мир, прощается с жизнью миниатюрный застенчивый
человечек.
Явно желая возвеличить его, Новиков рисует портрет Вани на ложе смерти. Кажется, что
таким на смертном одре его видит находящийся рядом Свирклис, но читатель понимает, что
только взгляд художника способен отметить «строгий и ровный свет», льющийся из окна,
«бесстрастный и правдивый холодною правдой», в «снежном и белом сиянии» которого
отчетливо «видно, что не был покойный совсем молодым человеком, было ему, верно, под
тридцать. На вчера еще гладких щеках, за коротких немного часов, захолодевшие ткани выжали
сизокороткую щетку», «на висках обнажилась узкая прядка седых, серповидным колечком
волос», а на узких ногтях, неожиданно гладких, красивых, выступил «легко-восковой,
мертвенно-нежный налет, подобный тому, что выпотевает на зрелых и полежавших плодах» (С.
105). Прекрасный облик умершего призван в глазах читателя возвысить его, сделать его
поступок тою нравственною нормой, которой должно следовать человечество.
И тем более резким диссонансом звучит вывод, который делает Свирклис из своего
«общения» с мертвым Ваней: «Главное, что отстоялось в безмолвном их разговоре – в мыслях,
вопросах литвина, в молчании Вани – то, что она (Верочка. – М.М.) оказалась способной на …
преступление (Свирклис все-таки убежден, что это она упросила Ваню броситься в огонь, и он
это сделал во имя своей любви. – М.М.). И это – странно сказать … делало приз, добычу, что
предстояло отбить, более ценной, заманчивой …» (С. 108). Т.е. все происшедшее только
разжигает в Свирклисе хищнические инстинкты. Поэтому он не только не отказывается от
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
88
предстоящей дуэли с Полуниным, но с еще большей решимостью начинает ждать следующего
утра, когда она должна состояться.
Таким образом, Свирклис поступок и поведение Вани оценивает как слабость,
предоставляет «мертвым хоронить своих мертвецов». И, вспоминая фразу Вани, сказанную ему
в ответ на заявление о готовности убить Полунина: «Тогда это я убью вас», - угрожающе
произносит: «Что ж, секундант мой лежит /…/, все надо проще тогда, к делу короче. Живым –
нам еще есть что делить» (С. 109).
Этими словами завершает Новиков свое повествование, показывая, до какой степени
может преисполниться ненависти человек, как глубоко может он таить в душе жажду убийства,
с какой готовностью погружается в бури вьюжных страстей, разрушающих душу. И не так уж
важно, что Свирклис в прошлом убийца, что он зарезал свою жену, причем неясно за что – то
ли за реальную, то ли за воображаемую измену. Он очень невнятно говорит об этом,
признаваясь в содеянном Ване: «Ты спросишь за что? А за это вот самое /…/. Но только в
душе… такая… И изменяла. Тайком. Трусливо. /…/ А это ведь главное, главное … сообрази-ка,
в душе!» (С. 92). Из этого следует, что человек готов опереться на силу, добиваясь того, что
считает принадлежащим себе по праву, что нет у него колебаний относительно того, насилием
или смирением надо полнить свою жизнь, что он сам объявляет себя мерой всех вещей.
Свирклис всем своим существованием подчеркивает, что он однозначно высказывается в
пользу насилия, что не в состоянии один праведник изменить соотношение сил в мире.
Зато Новиков, несомненно, взывая к душе читателя, хочет это соотношение поколебать.
И в памяти читателя остается « снежное и белое сияние», которое, как нимб, венчает голову
человека, не пожелавшего вступить на путь борьбы за место под солнцем, уступившего силе, но
сохранившего свою бессмертную душу.
С разницей в полгода пишет Новиков рассказы, поднимающие одну и ту же тему и
своеобразно «отражающиеся» друг в друге. Это «Метель» и «Неуютный Павел». А тема эта –
возможность через преступление установить справедливость, способы доказательства права
сильного человека, преступающего через совесть, и вроде бы ненужность в мире алчности и
злобы людей, прислушивающихся к голосу души. Ваня – герой «Метели», и «Павел» - герой
второго рассказа – близнецы-братья. Только один добровольно уходит из этого мира, а другой,
отбросив искушение самоубийства, остается жить в надежде достучаться до человеческих
сердец. Свирклис же из «Метели» принадлежит как раз к тому несомневающемуся
большинству, что «уговаривало» несогласных в рассказе о Павле отбросить колебания и
уверовать в оправдание пролития крови ради великих целей, приводя в защиту своей позиции
массу доводов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
89
Как видим, для Новикова неважно, что следствием массовых преступлений будет,
согласно логике этих людей, всемирное счастье народов, а наградой за пролитую кровь одногоединственного человека – искомая благосклонность юной девицы. Чаша весов со многими
невинно убиенными не перевешивает чаши весов с одним-единственным мучеником. Кровь
нельзя проливать ни в том, ни в другом случае. Таков однозначный вывод, который делает
писатель и который будет буквально прописан в конце рассказа «Гарахвена»: «Так
никогда…никогда! Слышишь, нельзя убивать»34.
… на пороге как бы двойного бытия
Сборник «В гостях у себя» (1929) завершает идейные искания писателя двадцатых годов.
Собственно, точка была поставлена чуть раньше, когда Новиков на свои средства издал две
книги «Современных повестей», осуществив тем самым тщательный отбор произведений, с
которыми он хотел выйти к читателю перед тем, как переключиться на литературоведческие
исследования и пушкинистику. Предисловие к ним можно в какой-то степени расценить как
прощание художника с тем читателем, который ждал от него ответа на животрепещущие
вопросы.
«Под общим названием «Современные повести», - писал автор, - мною собрана большая
часть вещей, написанных после революции. Я строго датировал каждую из них, ибо в наше
быстро бегущее время дата имеет огромное значение, и не только в по отношению к
произведению, но и по отношению к самому автору. Всякое художественное произведение
нашей эпохи, оставаясь таковым, является в то же время как бы и документом, для эпохи
характерным, а документы датируются. Иные из моих повестей вызвали в свое время
оживленную полемику. Я не думаю этими строками принять в ней участие, я хочу лишь
подтвердить право художника быть прежде всего – верным себе. Критике же и читателю
остается вся полнота суждения и восприятия. Все эти повести написаны и напечатаны в
различных изданиях за последние годы. И повести действительно – о современности, ибо ею
они пропитаны, ею они рождены. И современность в художественном произведении – не есть
ли она сама вечность, протекающая через наше сегодня, единственная – живьем ощутимая – в
наших руках, в нашей душе? Это ощущение неизменно сопутствовало автору в его работе, и,
быть может, признание это поможет ему быть понятым более вдумчиво, спокойно – и по
существу»35.
В сборнике «В гостях от себя» чувствуются отголоски этого настроения, но все же
создается впечатление, что Новиков этим сборником как бы обозначил то «перепутье», на
34
35
Новиков Иван. Золотые кресты. Мценск, 2004. С. 375.
Новиков Иван. Современные повести. Кн. I. М., 1926. С. 5-6.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
90
котором оказался как писатель, социальными обстоятельствами вынуждаемый изменить своему
творческому «амплуа», выбору, который он сделал ранее и верность которому пытался
сохранять все эти годы. Сборник представляет собой точно продуманный, завершенный цикл
произведений, характеризующийся напряженным вниманием к внутреннему духовному миру
героя, потерявшему или не обретшему собственное «я», но пытающемуся пробиться к нему.
Произведения сборника можно прочесть как гимн индивидуальному сознанию, не желающему
существовать в отведенных ему рамках, не желающему прислушиваться к выработанным
правилам поведения. Все мировые вопросы представлены здесь обнаженно, столкновение с
проблемами бытия прорисовано как очень болезненный акт. Вывод однозначен и неоспорим:
акт творения самого себя человек не вправе перекладывать ни на кого другого, он совершает
его сам и ответственен за себя оказывается сам. Только сострадание и сотворчество может
несколько облегчить муки рождения личности. Критический пафос по отношению к
современности в названных произведениях был уловлен современной писателю критикой,
которая отметила, что все герои находятся словно бы "в гостях" (недаром действие рассказов
"развивается в пути или в необычайной кавказской обстановке»), что их самочувствие - это
«самочувствие иностранцев", которым не по нраву "тесные наши дни", "московская толкучка",
"жуткое совзначное время». Поэтому в названии сборника и был уловлен "скрыто-иронический
смысл"36.
Нерв всех составляющих сборник прозаических произведений – повестей «Камни»,
«Хромая любовь», «Большое седло», рассказа ««Молодость» - существование человека «вне
дома», нахождение его на жизненном «полустанке», в ситуации «вырванности» из прежних
привычных условий быта, когда новые люди и новые отношения требуют не отработанных
стереотипных ответов, а заставляют человека пересмотреть все былые установки и отвечать на
«запросы» жизни незамедлительно. Он впрямую корреспондирует с идеями, питавшими
некогда первый сборник писателя – «Искания». Но если там, на первом жизненном
«полустанке» писатель оставлял героя в неведении, достигнет ли тот «своей станции», сумеет
ли правильно организовать свои быт и бытие, то теперь он настаивает на том, что жизнь
человека зависит от того, насколько он может перемениться, насколько он в состоянии нести
груз ответственности, насколько он может осуществить свой собственный выбор. И Новиков
предлагает разные варианты разрешения ситуации «испытания» героя.
Трудности самоопределения человека настолько очевидны для художника, что, пожалуй,
только в одном случае можно с определенностью сказать, что он рисует относительно
оптимистичный вариант. И то это происходит во многом потому, что выбор себя, обнаружение
36
Глебов В. И.Новиков. В гостях у себя // Красная новь. 1929. № 2. С. 227.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
91
своего «я» связаны с освобождением от аморфности, изначально предопределенной юным
возрастом «искателя» собственной идентичности. Писатель явно надеется, что на этом этапе
соприкосновение с Другим способно дать импульс собственному существованию. Открытие
Другого в рассказе «Молодость» явлено как абсолютная ценность, как спасение образа Божьего
в человеке, как обретение им собственного имени.
Причем последний момент обыгрывается в рассказе впрямую. Действительно, «поиски»
наименования, обозначения себя становятся сюжетным стержнем повествования. Юный Петя ,
Петруша, как называют его близкие, недоволен своим, как ему кажется, прозаическим именем.
Он с готовностью примеривает на себя имена исторических героев, знаменитых завоевателей,
становится в своем воображении то великим художником, то известным артистом, то просто
одним из многоликой толпы, встречающей звезд экрана - Мэри Пикфорд и Дугласа Фербенкса.
Но на самом деле обретает он себя только в тот момент, когда слышит свое имя из уст девушки,
с которой познакомился только что. Назвавшись при знакомстве звучным именем Евгений, он
при расставании вынужден признаться в обмане: ведь иначе она не сможет его никогда найти!
И вдруг в ответ слышит: «Петя, да вы совсем дурачок! – воскликнула Маша, смеясь; и ожило
все – трамвай, электричество, камни. – Петя! – еще раз – раздумчиво, медленно протянула она
это имя, и о чем-то задумалась»37.
Иными словами, Маша произносит сакральное «Ты еси!», тем самым вдыхая в Петю
жизнь (архетипична сама встреча Петруши и Маши, восходящая к «Капитанской дочке»
Пушкина). Но в рассказе автор ведет, казалось бы, легкую игру со своим героем, постоянно
вмешивается в его поток мыслей, поправляя его, высказывается «от себя», поэтому теперь он,
как бы подводя итог, делая «нахождение» имени опорным, переломным моментом-границей
между юностью и зрелостью, радостно восклицает: «Молодость, нет, мы не спорим – глупа, но
при чем же тут мудрость? – А найти свое имя? Уже и это одно – великая вещь! Геркулес,
Гауризанкар! Нет, уж довольно: теперь и в историю можно не лазить и в географию можно
теперь – не глядеть» (С. 102-103).
Новиков как и в сборнике «Искания» продолжает развивать тему молодости. Но уже не
как обретения вектора жизненного пути, что занимало его в самом начале творческой
деятельности, а как прорыва к самому себе, обнаружения собственной «субъектности».
Обретение самого себя, ощущение себя как личности в прозе Новикова конца 20-х годов
осуществляется вне социальной реализации. Для него абсолютно безразлично социальное
происхождение человека. По этому поводу он высказался следующим образом: «Можно бы и
тут еще одно замечание сделать, да кажется, это ясно и так: был наш Петруша – интеллигент.
37
Новиков И. В Гостях у себя. М., 1929. С. 114. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием страницы
в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
92
Но был он и просто – не мало таких – мальчуган». Далее следовало пояснение: «И это в нем
главное, потому что в заглавии сказано: м о л о д о с т ь» (С. 104). Именно частная жизнь,
перипетии которой в масштабах личности, оказываются не менее значительны, чем великие
стройки социализма, по Новикову, способна привести человека к самому себе, высветить его
суть. Приметы же социальной действительности проникают в рассказ в весьма ироническом
виде. Будущий великий художник Петр мучается вопросом, как запечатлеть «в героических
образах и в образах жутких – э п о х у н а п о л о т н е (таковы, как мы помним, были законы
советской эстетики, требовавшей от искусства монументализма. – М.М.): сочетание пафоса и
сарказма, сатиры и лирики, что-то совсем небывалое» (разрядка автора. – М.М., с. 108). А
священное слово «пролетариат» вообще пробалтывается в словесной перепалке рабочего и
человека, наблюдающего за тем, как движется строительство колодца:
-
Я тебе что говорил! Разве колодезь так ставють… Выше колодезь надо копать!
-
А ты что за указчик! Не ты мне заказывал!
-
А кто же заказывал? Кто? Пролетарият?
Старик весь изогнулся и уперся руками в колени. Он выкрикнул это «про-ле-та-ри ят» с
таким вдохновенным сарказмом, с такой напористой силой, как если б поставил последний
чекан» (С. 108). Подтекст последней сцены станет совершенно ясен, если учесть, что старик
охарактеризован автором весьма положительно: « /…/ он не статист, и он не святой: голос
дышал задором, азартом, хозяйской рачительностью» (С. 108). Следовательно, язвительно о
пролетариях отзывается весьма достойный человек.
Думается, Новиков действительно частично оправдывал ту негодующую критику,
которая прописывала его по ведомству «эпигона дворянской литературы»38, которая
представляла его как писателя, не желающего знать о крупных событиях современности. Но
делал он это не прямолинейно, а исподволь, показывая, что определяющие доминанты
человеческого бытия остаются неизменными, что вхождение молодого человека в жизнь так же
мучительно, как и прежде. Его так же обуревают сомнения и робость, так же колеблется его
внутренний маятник между самоуверенностью и неверием в свои силы, так же томим он
неясными предчувствиями…
И при этом рвется в жизнь, и прячется от нее. Новиков
прослеживал еле уловимые комплексы переживаний, формирующие определенные состояния
человека, которые совершенно не зависят от исторического времени. И эти состояния, и
переливы психологических комбинаций писатель не уставал исследовать и «разымать» на
составляющие их элементы снова и снова.
38
Литературная энциклопедия. Т.8. М., 1934. С.130.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
93
Для писателя социальную, национальную, психологическую надстройку завершает
некий биоэнергетический комплекс, определяющий мировосприятие, миропознание человека,
его чувственно-мировоззренческую ориентацию на каждом определенном этапе его развития. И
переход с этапа на этап обозначаются им как болезненные, кризисные сломы. Особенно
«кровавым», приравненным к мукам рождения, в восприятии Новикова оказывается рубеж
между юностью и зрелостью. Для передачи перехода от нерасчлененного, «рассыпающегося»
бытия в молодости, когда не нащупаны границы между твоим «я» и миром, когда ты
расплываешься и можешь принимать любые облики, – к четко структурированной
«особовости» или хотя бы к некоему самоопределению по отношению к окружающему
Новиков даже «изобрел» соответствующее графическое решение. Каждый временной отрезок,
обозначающий или новую мысль, или новое действие, он, не прерывая фразы, а лишь
упрятывая свое наблюдение или тайную работу подсознания в скобки, начинает с новой строки:
«То имел слабость Петруша модулировать голосом, строить гримасы –
(сестренки прозвали эти гримасы «лимонами») –
- строить «лимоны» и классически строго выкидывать руку перед собою; это был Цезарь или
Карл Моор, или сам Гамлет, принц Датский; но кто бы то ни был, это всегда был (до
очевидности ясно, спорить могли бы только кретины), это всегда был – К а ч а л о в /…/
(А из спальни в ту же минуту он слышал «Петечка наш – опять граммофончик завел
… Слышишь: шипит!» И весело над граммофончиком сестренки смеялись)» (С. 103).
Расставание с расплывчатостью и аморфностью рисуется им как обряд инициации, причем
достаточно жестокий. Соединению Пети со своим именем, обретению им определенной «формы» и
«содержания» предшествует не только кровавое буйство красок природы («/…/ перевел глаза на
закат и увидел багровую реку – неузнаваемую. Она поглотила его /.../. Река пламенела. Клокастые
тучи с опаленною рыжею шерстью дымились в воде, и, казалось, – вода закипала. Буро-зеленый
камыш подернут был весь ядовитую ржавчиной», с. 108), но и реальная угроза исчезновения.
Тема смерти прорывается в виде «красной груды», извлекаемой из-под колес, которая
еще недавно была живым человеком, с которым Петя беседовал в вагоне. Писатель не
проясняет обстоятельств его гибели, но ясно, что это каким-то образом связано с любовью,
поскольку случайный попутчик, трагически погибший несколько минут спустя, рассказывал
молодому слушателю историю своих жестоких любовных ссор и примирений. Возможно, что
его столкнула с поезда блудливая сожительница, а может быть, он и сам поскользнулся, желая
научить ее уму-разуму по русскому обыкновению - кулаками. Во всяком случае последнее, что
попадает в поле зрения Пети, это «красная Настька (красная юбка цветами), когда волочили ее
по осклизнувшим шпалам была … да, была хороша; белые ровные зубы ее были оскалены в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
94
дерзкой улыбке» (С. 112). И встреча с новым ужасающим ликом любви тоже становится одной
из ступеней «посвящения» во взрослую жизнь. Таким образом, «взросление» человека, по
Новикову, сопряжено едва ли не с родовыми муками, прохождением по кровавым родовым
путям. А впереди у Пети еще была, как замечает писатель, «жизнь со множеством ступеней; и
лестниц со ступенями – различных – тоже было немало» (С. 102).
Эти-то «восхождения» и «спуски» рисует писатель в других произведениях этого
сборника. Одним из вариантов, не менее мучительным, чем «вхождение» в зрелость,
становится, по Новикову, попытка вернуться в молодость, нагнать время, безжалостно
украденное беспросветной чередой дней, родственными обязательствами, невозможностью по
тем или иным причинам прожить собственную жизнь. В таком состоянии застаем мы
безымянного героя повести «Камни».
Новиков избирает в данном случае форму рассказа в рассказе. Герой, немолодой уже
человек, исповедуется перед своим случайным попутчиком, объясняя, почему он не женился, и
вспоминая в связи с этим случай из своего прошлого. Но это не просто случай: это главнейшее
событие в его в общем-то очень небогатой событиями жизни. Токовым стала для него встреча с
настоящей любовью. Только настоящей ли? Ожидания и надежды, которые связывал герой с
Зинаидой (имя героини и вся ситуация разочарования в любимой, несомненно, отсылают нас к
сюжетному повороту тургеневской «Первой любви»: и там и здесь одно-единственное роковое
событие разрушает веру героя в непорочность избранницы), оказались разбиты в одно
мгновение.
Причем Новиков как бы специально снижает накал высокого чувства, делая причиной
разрыва влюбленных … падение. Но не в том особом смысле, который приобрело это слово в
литературе, а падение конкретное, самое что ни на есть настоящее… приземление. А именно:
герой, решивший перенести любимую через оставшуюся после дождя вымоину, не удержал ее
и рухнул вместе со своей драгоценной ношей на камни, довольно неуклюже уронив при этом
свою возлюбленную. Ситуация более, чем комическая, особенно если учесть, что герой,
совершая этот романтический жест, был преисполнен величайшей гордости, а героиню
переполняла нежность и безмерное доверие.
Новиков предлагает неожиданное завершение, придающее комической коллизии новое
измерение, в результате чего произведение о потери любви из-за «несчастного случая»
перерастает в размышление об утрате человеком личности. Прорисовывается внутренний
сюжет повести: соотношение лица как проявления образа Божьего в человеке и личины,
обнаруживающей присутствие в нем дьявольского начала.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
95
Собственно эту метаморфозу и переживает лицо героини. Два ее портрета образуют
крайние точки бытования человека в миру: его богоподобие и бесовское обезличивание.
Новиков начинал наше знакомство с Зинаидой с того, что отказывался описывать лицо
восемнадцатилетней девушки. Но потом он все же предпринимает эту попытку, развертывая
следующее весьма «условное» сравнение, которое призвано не столько обрисовать черты
героини, сколько вызвать определенное настроение: «Кое-что, может быть, дал бы скорее
понять русский апрельский пейзаж со звоном ручьев и капелей, с пушистою вербой на талом
пригорке; и утро при этом; и на ветвях сидит веселая птичка, и каждое перышко у нее омыто
росою и солнцем» (С.20). Вскоре он приковывает внимание к отдельным деталям: «чуть
горбиком носику», «задорно изогнутым ресницам», «тонко надрезанному рту». Он как бы
медленно подбирается к основному слову, которое даст точное представление обо всем облике:
«двум крохотным раковинкам в паутине легких волос, капельку вьющихся».
Итак, слова найдены: легкость, воздушность, таяние, парение. И Новиков развивает
обнаруженный признак, находя все новые и новые оттенки и свойства этой «воздушности»:
«/…/ нелепо сказать, что лицо ее также вилóсь и струилось, и пáрило, а только это одно и есть
по-настоящему верно. Так струится и пáрит воздух под солнцем над мокрой, росистой травой.
Дышало лицо; жило, играло. Чуть-чуть мальчишества, весьма грациозного, даже задорной
усмешки, и теплота – непроизвольная, легкая, подобная простому дыханию» (С. 20). Конечно,
обладатель такого лица сулит надежду на спасение от суеты обыденности, рутины
повседневности, беличьей беготни, механистичности жизненного распорядка. Именно это
жаждет обрести с возлюбленной наш герой. И, казалось бы, находит. Возникает любовь.
Взаимная, обещающая многое, поскольку незадолго до знакомства герой вследствие
мучительной болезни и почти волшебного излечения сумел обрести «хищную ясность» зрения,
ему после долгих лет удалось «найти самого себя» (С.11) и неожиданно почувствовать в себе
«воздушную легкость» (С. 12).
Казалось бы, встретились два предназначенных друг другу человека. Но все разрушается
буквально в одно мгновение: в момент падения сквозь прелестные черты лица Зинаиды
проступает уродливое и страшное. Теперь это уже не струение, не парение, не движение вверх,
а «судороги», «злоба», то, что обращает лицо миру дольнему и даже низменному. Перед нами
постепенное превращение лица почти божественного, таящего тайну приобщения к горним
высям духа в мертвенную маску: «/…/ милое это лицо потемнело и исказилось. Ни одна черта
на нем не осталась спокойной /…/. Все эти чувства, как волны, одно за другим и одно через
другое, сначала как бы скомкали, смяли лицо, потом оно страшно закаменело, порою лишь
сотрясаясь от ненависти» (С. 39).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
96
В «разрушении» облика героини повести «Камни» тоже можно прочитать выпад в сторону
современности. Критические нотки, как уже отмечалось, «незаметно» проникают в произведения
Новикова двадцатых годов, исподволь «просачиваются» в них. На них не делалось акцента, они не
определи развитие сюжетной линии, но, вплетаясь в рассуждения героев, повторяясь в разных
вариантах, как бы невзначай «всплывая» на поверхность, они становились сигналами разрушения
привычного мира, представление о котором формировало не тронутые тленом души. А поскольку
основой мира для Новикова являлась любовь во всей полноте ее осуществления, то и искажение
лика любви тоже свидетельствовало о распаде мира.
Только Эрос в платоновском смысле, как высочайшее проявление любви, по Новикову,
способен осуществить истинное родство душ, во всех остальных проявлениях находящихся друг от
друга на непреодолимом расстоянии и даже неспособных увидеть друг друга в людской пустыне.
Чудо распознавания Другого, обозначение точки «пересечения» судеб как эпохального явления
ярко обозначено в повести «Большое седло», героиня которого Клавдия Плаксина обретает свою
единственную любовь. А учитывая ту важность, какую придает любовному воссоединению
писатель, горечь от исчезновения той любви, «что была в старину», на что сетует герой еще одной
повести - «Хромая любовь», справедливо можно истолковать как признание самого автора.
Склонность к никчемному, «душеспасительному» делу – философии, то, что немолодой
помощник бухгалтера в тресте анилиновых красок (автор специально дает ему столь прозаическую
профессию)
Александр Климентьевич не может не рассуждать о том, что ныне «любовь
разменялась на … на совзнаки», что исчезли «свидания, вздохи, мука и обожание» (С. 53), что уже
«вымерли начисто» (С. 54) тургеневские девушки, дало повод критике ядовито заметить, что автор
живописует поистине «хромую любовь» «ущербных людей»39, что в целом его интересует только,
«как умирает любовь». По поводу же приведенной цитаты об исчезновении прежней любви другой
критик с раздражением написал, что «настоящие слова» писатель находит, только вспоминая
любовь «на старинный лад", - отсюда "слащаво-приторный до безвкусия" тон книги, какой-то
сплошной "сахарный горошек"40.
Вряд ли, однако, можно было обнаружить «слащаво-приторное» в случившемся с
Александром Клементьевичем Зоревым, судьба над которым и вправду жестоко посмеялась,
«поманив» очарованием чистой и простодушной девушки, чьи наивность и бесхитростность на
поверку оказались едва ли не проявлениями идиотизма. Автор вполне намеренно дал своей героине
имя Дуни. Родные зовут ее Душенька-Дуня. И это должно сигнализировать нам, что этот женский
персонаж призван воплощать Душу мира, Вечную женственность, в котором просвечивают - по
аналогии с блоковской традицией - и черты России.
39
40
Замошкин Н. В гостях у себя // Новый мир. 1929. № 3. С. 267.
Глебов В. Указ. соч. С. 228.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
97
В каком же страшном виде предстает эта Душа России и какое страшное отрезвление
уготовано Зоревому (фамилию Зоревой герой получил не случайно, она намекала на
одурманенность соловьевскими «зорями» и на кроющийся в этом предвестии обман) в
новиковском варианте! Бездумно отдается Дунечка старому сластолюбцу Никите Степанычу,
безмолкно принимает она побои, которые в негодовании обрушивает на нее Зоревой, узнавший об
измене. И после всего остается такой же невозмутимой, незамутненной, как будто происшедшее не
имеет к ней никакого отношения: «Дунечка, видно, оправилась; даже оправила платье. Она сидела
на стуле, перед нею был стол, и на столе небольшие желтые груши. Она сидела спокойно и прямо и
тихонько мизинцем гладила их нежную кожицу. Потом она чуть пошевелила губами, взяла грушу
пальцами и начала ее медленно есть. Покончив, помедлив, съела другую, и третью; быть может,
считала. Или о ком-нибудь думала? /…/ Или, быть может, вовсе не думала? И глаза ее были опять –
как всегда: серы, прозрачны, необыкновенно внимательны (до этого о них упоминалось как о «двух
неподвижных, пустых, мертвых кружочках», с. 98); ничего не произошло» (С. 99). «И тишина эта
именно и безмятежность» открывшегося лика потрясают Зоревого. Он в ужасе открывает для себя,
что та, которую он ждал, искал, звал, мечтал и нашел наконец, оказалась «бедною дурочкой» (С.
100).
Думается, неслучайно подобные аллюзии возникают в творчестве Новикова именно в это
время. Во второй половине 20-х годов он начинает тесно общаться с Г.Чулковым, уже рисовавшим
подобные метаморфозы Вечной женственности в своих произведениях. Одним из таких
«перевертышей» была княжна Оленька Макульская из его романа «Сатана» (1912). Глава XV этого
произведения начиналась с описания следующего события: «Однажды в городе нашем был
литературный вечер с участием, как теперь, повелось, столичных знаменитостей. Был, между
прочим, и небезызвестный поэт Б. Я его мало знаю, но, судя по стихам, человек он в существе
своем целомудренный, однако не без некоторого цинизма в идеях и мыслях своих. Бывают такие
парадоксальные сочетания. Так вот этот самый поэт познакомился с нашею княжною Ольгою
Николаевною и потом, на холостяцкой пирушке, будучи нетрезвым, позволил себе высказать
странную мысль о том, что, дескать, княжна эта представляется ему Вечною Женственностью в
аспекте Вечной Дурочки. /…/ В самом деле, какая-то непонятная неумность была в поведении
княжны относительно двух претендентов на ее благосклонность /…/»41.
Чулков приписал
характеристику подобных изменений Блоку, однако подробнейшим образом развил этот мотив сам
в этом романе и в рассказе «Милочка» (1924), где героиня, символизирующая Россию, мечется
между четырьмя своими женихами, не в силах решить, кому же из поклонников отдать
предпочтение.
41
Чулков Г. Валтасарово царство. М., 1998. С. 63.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
98
Современная Новикову критика «вину» за неудачи на любовном фронте взвалила на плечи
его героев. "Влюбленные холостяки" Новикова, писали рецензенты, терпят крушение в первую
очередь потому, что они "частники", бескрылые существа, никогда не имевшие вкуса к
общественной жизни, не получившие в жизни нужной закалки, грустные и скучные люди". Это
сорокалетние молокососы, пасующие при всех "столкновениях с жизнью, где требуется борьба" 42.
Но ведь о том же, о чем размышляет немолодой помощник бухгалтера, задумывается юная, совсем
даже не «бескрылая» провинциалка Клавдия Плаксина. И если Александр Климентьевич является
поклонником Тургенева, то студентка физмата Московского университета Клавдия черпает
душевные силы в творчестве Достоевского, который «ранит, зовет, терзает, одновременно лаская»,
но – главное – указывает на присутствие «тоски по чему-то огромному», что «не во вне, а в душе»
(С. 120-121) и чего так не хватает окружающим ее людям. Так воспринимает переживаемый
исторический момент эта одновременно и вполне современная («непартийная и некомсомолка, она
ненавидела всею душою «белогвардейцев»), и несовременная (любит, как мы убедились, не
Демьяна Бедного, а Достоевского), политически грамотная («училась отлично, политику остро не
чувствовала: не была выдвиженкой, но и от дела не бегала»), в меру социализированная («от
стародавней, патриархальной своей чистоты и тихости внутренней не отказалась, но жадно пила и
современное», с. 120) девушка.
Неожиданное,
смягчающее
грубость
прежних
критических
отзывов,
определение
интонации сборника «У себя в гостях» предложил Н.Замошкин, акцентировавший внимание на
комическом элементе произведений. Он предположил, что автор смотрит на приключения героев
как на шалости детей, "покровительственно", "иронически и добродушно", но все же с "тайной
завистью к людям, смеющим дерзать". Но "хищная жизнь», как известно, пожирает "один за
другим все призраки", а "камни", о которые спотыкается герой, - это "болезни, глупая красота
женщин, озверелое сладострастие соперников". И "комического в этом больше, чем трагического",
что и демонстрирует автор, как он его определил, "скептик старшего призыва"43. Действительно,
этот сборник сконцентрировал интерес Новикова к комической стороне жизни, но присутствие
комических элементов в сюжетной канве произведений не стало, как нам представляется, их
сильной стороной. Дарование Новикова было по преимуществу лирическим, поэтому самыми
яркими, запоминающимися страницами остались те, где он запечатлел «свидания, вздохи, муки и
обожания», остающиеся для него и его героев величайшей тайной и ценностью жизни.
Как о величайшей ценности – самой жизни, – не ограниченной какими-то
идеологическими рамками, лишенной идейного оправдания, имеющей цель в самой себе,
откровенно заявил Новиков в повести «Двойная жизнь». В этой повести Новиков нарушил все
42
43
Замошкин Н. Указ. соч. С. 267.
Замошкин Н. Указ. соч. С. 267.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
99
установки социалистической эстетики 20-х годов – ведь, судя по названию, в ней должно было
быть рассказано о приспособленце, скрывающем свое истинное лицо под маской, и его в конце
должно было ждать разоблачение или - в лучшем случае - перевоспитание.
На самом деле повествование строилось вокруг судьбы девушки, чья двойная жизнь
заключалась в неистребимой жажде материнства, которая не исчезала и не убывала, несмотря
приобщение к социалистическому строительству, трудовым подвигам и пр. Т.е. внешне
произведение вписывалось в традиционную схему романа воспитания, осуществляемого в
буднях великих строек. Героиня становилась участницей новой жизни, обретала политическую
зоркость, т.е. осуществляла «ритуальное взросление», какое требовало время. Но на деле
героине была глубоко безразлична вся ее общественная жизнь и работа, хотя она оставалась и
прилежной, и исполнительной, что было ей в общем нетрудно, потому что автор специально
закрыл для нее все иные пути реализации… Ведь уроду не на что рассчитывать в личной
жизни.
А Анка и была таким почти уродом. Она с рождения крайне некрасива, причем страшно,
почти неправдоподобно, до такой степени, что, смотря на нее, люди испытывали неловкость.
Использована, прямо скажем, довольно редкая для реалистического художественного
произведения ситуация. Обычно писатели рисовали романтических уродцев: Гуинплена,
Квазимодо, - желая выделить их, уповая на их «особенность», «непохожесть». В романтическом
ключе разрабатывал образ своего отверженного, в том числе и по причине уродства, героя
Скиталец в повести «Этапы». В реалистической же литературе уродство и инвалидность, как
правило, являются показателем победы духа над телом. Новиков же «приставил» к уродливому
лицу прекрасное тело, что заставляет героиню еще более остро почувствовать свою лишь
частичную «причастность» к жизни. Она имеет возможность ощутить свое единство с природой
только через «телесное», лицо ее (средоточие духа) остается как бы непричастным миру.
Пропагандируемое в советской литературе разделение на дух и тело (восходящее и к
христианской традиции) у Новикова получает обратную перспективу. Побеждает как раз не дух
(в этом отношении сознание героини почти не развивается, она остается равной самой себе), а
тело, требующее к себе уважения, заявляющее о своих правах, желаниях. Все это крайне
непривычно для того времени,
когда потребности тела, инстинкт материнства никогда не
составляли главной коллизии произведений. Не случайно так быстро заставили замолчать
Марию Шкапскую,
едва ли не единственную поэтессу тех лет, осмелившуюся заявить о
приоритете материнства над всем остальным в мире для женщины. Символичной была и гибель
Виринеи из повести Л.Сейфуллиной, презревшей опасность и откликнувшейся на плач своего
ребенка. У Новикова же зрелость героини принимала самые конкретные очертания: Анка зрела,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
100
вынашивая в своей утробе плод, который тоже созревал. Вся эпопея взросления завершалась
ожиданием рождения ребенка, на котором отныне сосредоточились все ее помыслы и желания.
Но перед тем как ощутить себя в полной мере полноценным существом, Анка проходит
ряд испытаний, которые отдаляют ее желание. Да и его осуществление происходит самым что
ни на есть шокирующим образом: беременность возникает в результате случайной связи, почти
насилия, которому героиня отдается самозабвенно, потому что для нее это единственная
возможность стать матерью. И здесь автор переосмысливает все существующие клише и
стереотипы: то, что должно быть ужасным,
гадким, чудовищным, выходит поистине
прекрасным. Под покровом ночи, в лесу, тайком, совершается не отвратительное злодейство,
надругательство, а именно мрак, темень, способные сделать невидимым лицо героини,
помогают ей обрести желаемое, достичь мечты – ребенка.
Поэтому и обнадеживающий финал – героиня отправляется в неизвестный город,
навстречу новой жизни - не выглядит созданным по отработанной схеме оптимистического
завершения трудного пути. Трудный в смысле трудовой путь определенно переведен в разряд
«тропок», по которым плутала героиня. В эпоху грандиозных свершений, масштабного
строительства Новиков осмелился провозгласить частную жизнь, маленькую, даже неполную
семью вершиной человеческого счастья. Его героиня «по касательной» проходит сквозь все
коллизии, минует все препоны. Они не способны повлиять на нее, как-то задеть, ибо она
погружена глубоко в себя, прислушивается к полнящейся токами жизни своего тела. И даже
там, в кипучей работе коллектива, где, в единственном месте, ей не напоминали о ее внешности
и где она могла, казалось, забыться, она не устает думать об одном, подчиняя все свои помыслы
такой маленькой и не нужной великим стройкам мечте. Казалось бы, такой элемент
произведения, как будущее рождение ребенка, обычно символически венчающий сюжет,
обозначающий, что все невзгоды остаются позади, и говорящий о возрождении и величии
свершающихся перемен во всемирно-историческом масштабе, здесь оказывается важной
деталью отгороженной от всего иного жизни всего лишь обычного человека, который
сознательно выбрал «обочину», решив довольствоваться малым (здесь можно даже обыграть
это слово, услышав в нем обращенное к ребятне: малый, малец!). Но именно это малое и
составит отныне смысл его существования на земле. Обретение Анкой своего маленького,
можно даже сказать «убогого» на взгляд социалистических «монументалистов» счастья (но в
этом слове можно прочитать и его прежний смысл – у Бога, т.е. под защитой Бога, недаром
будущая страна материнства получает в устах автора эпитет «блаженная») становится
своеобразным вызовом времени, бросаемым Новиковым. Его героиня не хочет идти в ногу со
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
101
всеми (автор «прямолинейно» реализовывает эту метафору, делая Анну Егоровну после
неудачной попытки самоубийства – хромой), предпочитает тяжелую поступь будущей матери.
И хотя доброе вмешательство в ее жизнь Иннокентия Никитича, зовущего к себе и
обещающего уют и покой
семейной жизни, напоминает прием deus ex machine, такой
счастливый конец не воспринимается как натяжка и авторский произвол. Просто к концу
повести увеличивается удельный вес добра в мире. Случайный отец ее ребенка, перед тем как
разойтись до наступления зари, о чем его попросила Анка, «сел покурить» и разговаривает так,
«как если б ничего и не было». Он произносит слова, дающие ключ к его жизненному
поведению: «Пить надо, братец ты мой, до доброты. Одобрел, и довольно, и ни глотка»44. Это
он говорит, поясняя, что ушел с деревенского праздника, будучи подвыпившим, но не пьяным,
поэтому и потянулся к женщине, ища ласки. И Анка, свершившая «личную революцию»,
противопоставившая «большой семье» строителей новой жизни, свое маленькое семейное
счастье, уверена: «…он ворошится там – добрый. Он не скажет: «какой ты урод!» - а скажет
мне: «мама». И вспоминая то, что произошло ночью в лесу, она думает: «я не видала отца, но я
была взята, как желанная, и я отдалась по любви. Поэтому он не может быть дурен» (С. 173). И
очень многозначительно звучит предсказание Иннокентия Никитича, что у нее всенепременно
родится Геркулес. Подлинный герой времени, по Новикову, рождается не в горячке дел и
суматохе буден, а в любви и желании, он зачинается «во мху», подобном «зеленому морю», а
вокруг него «красота» и «благословенная прелесть» (С. 172).
Последние страницы повести вообще залиты солнечным светом. Символика солнца
воплощается в двух апельсиновых деревцах, на которых горят огненные шары плодов и
которые упорно Анна возит с собой, перебираясь с места на место. Они, как и сама героиня,
пробиваются к жизни, причем каждое по-своему. Таким образом, героиня не только не
жертвует своей жизнью во имя будущего, не только не провозглашает путь аскезы (казалось
бы, приуготованный ей судьбой), но и удваивает свое бытие на земле вопреки всем правилам и
установкам. Она не желает мученичества, а ратует за полноценную жизнь, напоенную
радостью. И это, помимо апельсинно-оранжево-солнечной символики, воплощает также
бескрайний простор моря, с которым «единогласно» существует Анка. В воображении Анки
будущее материнство соединяется со страной детства, куда она теперь направляется, чтобы
ребенок, услышал шум моря, который так когда-то успокаивал ее.
Можно считать, что, как и его героиня, писатель в последовавшие за вторым
десятилетием ХХ века годы жил «двойной жизнью». Но это совсем не означает, что его надо
подозревать в двуличии. Ведь оставшись в стране, отказавшись от эмиграции, любя Россию, он
44
Новиков И. Двойная жизнь. Харьков, 1929. С. 172. Далее цитаты приводятся по этому изданию с указанием
страницы в скобках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
102
не мог не видеть катастрофичности тех изменений, что происходили в ней. А ему предлагали на
современность смотреть «другими глазами»45. И ему пришлось отвернуться от современности и
обратиться к ХIХ веку. И если его раньше упрекали в том, что он пишет не как современный
человек, а как «отшельник», обращенный к иному, «скрытому плану» бытия мира, не видящий
ничего «в грубой и мощной яви и тонком пламени сегодняшнего дня»
46
, то теперь он с
радостью стал «отшельником», погрузился в мир пушкинской поэзии и прозы.
«Может быть, надобно было ее (Россию. – М.М.) – принять и такой – как подвиг
принять?»47, - задавал себе мучительный вопрос устами своего героя писатель. Но, в раздумье,
признавался, что на «подвиг он /…/ неспособен»48, хотя, думается, несколько кривил душой,
поскольку на самом деле совершал свой ежедневный подвиг. Этим подвигом было его
творчество. Единственной отдушиной оставалось оно, зревшее, как плод в Анке, рвавшееся
наружу. Поэтому осмелимся обозначить существование писателя в последующие годы емкой
тютчевской формулой: «… на пороге как бы двойного бытия», - добавив, что он очень достойно
балансировал на этой грани, никогда не покривив душой, оставаясь совестливым и честным
художником.
45
Николаева Т. И.Новиков. Город. Море. Деревня // Новый мир. 1931. № 4. С. 207.
Журов П. Иван Новиков. Современные повести. Кн. I и II. М., 1926 // Красная новь. 1926. № 7. С. 246.
47
Новиков И. В Гостях у себя. С. 100.
48
Там же.
46
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
16
Размер файла
743 Кб
Теги
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа