close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

429

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Министерство образования и науки Российской Федерации
Федеральное агентство по образованию
Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова
А.А. Некрасов
Англо-американская историография
новой экономической политики
в СССР
Учебное пособие
Рекомендовано
Научно-методическим советом университета
для студентов специальности История
Ярославль 2005
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 93/94(47+57)
(075.8)
ББК Т3(2)613–2я73
Н 48
Рекомендовано
Редакционно-издательским советом университета
в качестве учебного издания. План 2005 года
Рецензенты:
ведущий научный сотрудник Государственного архива
Ярославской области, канд. ист. наук Н.В. Обнорская;
кафедра отечественной истории Ярославского государственного
педагогического университета им. К.Д. Ушинского
Н 48
Некрасов, А.А. Англо-американская историография новой экономической политики в СССР : учеб. пособие / А.А. Некрасов ;
Яросл. гос. ун-т. – Ярославль : ЯрГУ, 2005. – 100 с.
ISBN 5-8397-0432-6
В учебном пособии рассматриваются основные проблемы западной, преимущественно англо-американской, историографии
новой экономической политики в СССР. Уделяется внимание дискуссиям среди зарубежных историков разных поколений, придерживающихся различных политических взглядов, о хронологических рамках, сущности НЭПа, его историческом значении и
взаимосвязи с другими периодами российской и советской истории. Сравниваются оценки НЭПа в зарубежной и отечественной
историографии. Пособие подготовлено с привлечением материалов зарубежных архивов, большого количества советологических
исследований, западной исторической периодики, а также российских и иностранных работ по историографии и методологии истории.
Учебное пособие предназначено для студентов, обучающихся
по специальности 020700 История (дисциплина "Проблемы НЭПа
в зарубежной историографии, блок ДС), очной и очно-заочной
форм обучения.
УДК 93/94(47+57)
(075.8)
ББК Т(2) 613–2я73
© Ярославский государственный
ISBN 5-8397-0432-6
университет, 2005
© А.А. Некрасов, 2005
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение
Многие проблемы советской истории в разное время вызывали
бурные дискуссии в западной историографии, прежде всего, такие,
как история русской революции 1917 года и вопрос о сущности советского политического режима, особенно сталинского периода.
Другие, не менее важные вопросы зачастую оставались "в тени"
этих крупномасштабных проблем, вызвавших к жизни тысячи томов исследований и неисчислимое множество статей в периодических изданиях. Однако полноценное изучение сталинизма в узких
рамках, исходя исключительно из его "тоталитарной", неизменной,
раз и навсегда определенной сущности, оказалось недостаточно
плодотворным. Исторический подход требовал ответа на многочисленные вопросы о происхождении сталинского режима, экономических, социальных и культурных условиях его формирования.
Все это побудило историков обратить внимание на проблемы новой экономической политики (НЭПа) в поисках либо корней сталинского тоталитаризма, тем более что последние годы НЭПа явились временем формирования сталинского режима, либо
альтернативы сталинизму.
Научное исследование проблем НЭПа началось и в Советском
Союзе, и на Западе примерно в одно и то же время – в середине
1950-х годов1. Правда, развивалось оно в разных направлениях: советские историки пытались представить НЭП как очередную ступень в осуществлении гениального ленинского плана строительства социализма в СССР, в то время как западные ученые
рассматривали НЭП либо как тактический маневр, предпринятый
большевиками с целью сохранения в своих руках политической
власти, либо как один из вариантов "третьего пути" экономического и политического развития.
Генкина Э.Б. Переход советского государства к новой экономической
политике. 1921-1922. М., 1954; Carr E.H. The Bolshevik Revolution, 19171923. 3 vols. L., 1951-1953; Idem. The Interregnum, 1923-1924. L., 1954; Dewar
M. Labour Policy in the USSR, 1917-1928. L., 1956; Granick D. The Management of the Industrial Firm in the USSR. N.Y., 1954.
1
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Однако настоящий расцвет исследований НЭПа в западной историографии приходится на период с конца 1960 – начала 1970-х
годов до распада Советского Союза. Эти исследования проводились преимущественно в рамках историографического направления, в целом чаще всего обозначаемого как "социальная история".
Поскольку "социальные историки" пытались осуществить тотальный пересмотр сложившихся на Западе традиционных точек зрения на советскую историю, их часто называют также "ревизионистами". Именно их усилиями, а также благодаря сравнительно
небольшой группе британских и американских исследователей
экономической истории России и СССР, в 1970 – 1980-е годы изучение НЭПа приобрело в западной историографии систематический характер; в эти годы вышли из печати десятки индивидуальных и коллективных трудов по всем основным проблемам НЭПа:
ленинская концепция НЭПа, его сущность, социальные отношения
и социальная активность населения, развитие частной и государственной экономики, культурная жизнь 2.
Новый всплеск интереса к НЭПу был вызван горбачевской
"перестройкой", которая во многом внешне напоминала НЭП, и едва ли не впервые за многие десятилетия историки и их исследования, казалось, могли оказать практическую помощь в осуществлении реформ. Дополнительным стимулом к изучению НЭПа стало
открытие советских архивов для западных историков и максимальное облегчение их научных контактов с советскими коллегами.
Тем не менее в 1990 – 2000-е годы, к сожалению, продолжения
этой тенденции не последовало, исследовательские приоритеты
изменились и проблемы сталинизма, рассматриваемые в новом
2
Cultural Revolution in Russia, 1928-1931. Bloomington, 1978; Fitzpatrick
Sh. Education and Social Mobility in the Soviet Union. 1921-1934. Cambridge:
Cambridge University Press, 1979; Idem. Russian Revolution 1917-1932. Oxford:
Oxford University Press, 1985; Lewin M. The Making of the Soviet System. L.:
Methuen, 1985; Chase W. J. Workers, Society, and Soviet State: Labor and Life in
Moscow, 1918-1929. Urbana; Chicago: University of Illinois Press, 1987; Ward
Ch. Russia’s Cotton Workers and the New Economic Policy: Shop-floor Culture
and State Policy, 1921-1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1990; Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington,
1991; Siegelbaum L. H. Soviet State and Society between Revolutions, 19181929. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
4
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
свете и с применением новых подходов, а иногда и возрожденных
старых, вновь вышли на первое место, оттеснив как социальную,
так и, тем более, экономическую историю досталинской Советской
России на периферию.
"Лингвистический поворот" в гуманитарных науках также,
мягко говоря, не способствовал углубленному изучению НЭПа как
в зарубежной, так и в российской историографии. Несмотря на то,
что он вызвал всплеск исследований, посвященных истории культуры, особенно литературы, обыденной жизни, официального и
обиходного языка в Советском Союзе 1920 – 1930-х годов, они мало что добавили к нашему знанию об эпохе НЭПа. Дело даже не в
том, что большинство постмодернистских исследований бессодержательны и отличаются крайним релятивизмом, что, впрочем, облегчает авторам работу с историческими источниками и позволяет
"выпекать" исторические, а точнее, псевдоисторические труды
почти с той же скоростью, с какой Дж. Роулинг создает свои "шедевры" о Гарри Поттере, хотя и приносит гораздо меньше дохода.
Проблема в том, что вся эта историческая "попса" эксплуатирует
"модные" темы, пишется часто в форме свободного эссе или case
study, что приводит к дроблению общего исследовательского "поля" на необозримое множество "грядок", которые авторы "окучивают", мало заботясь о том, что происходит вокруг.
Постмодернистские исследования крайне разнообразны, среди
них есть и очень скучные, напичканные сложной терминологией, и
в высшей степени увлекательные, в зависимости от индивидуальных способностей автора, но все эти различия относятся к форме
изложения, по сути же они очень близки и вызывают один и тот же
эффект, свойственный и бульварной литературе: "Прочитал – и забыл".
Я здесь отнюдь не выступаю с позиций строгого "объективизма" и догматизированного позитивизма с его противопоставлением
объекта исследования субъекту и тезисом о "кумулятивности" научного знания, но тем не менее убежден в необходимости в той
или иной форме системности научного познания, что, хорошо это
или плохо, позволяет науке сохраняться и нормально функционировать, будь то науки естественные или гуманитарные, при всей
специфичности последних.
5
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Разумеется, нельзя огульно отвергать всю постмодернистскую
историографию, в ее рамках был создан ряд интересных и значительных работ по истории российского и советского общества, таких, например, как "Магнитная гора: сталинизм как цивилизация"
Стивена Коткина, некоторые новые исследования Питера Холквиста, Стива Смита, Шейлы Фитцпатрик 3. И все-таки это немногие
исключения в безбрежном море безликих постмодернистских сочинений (исследованиями в полном смысле этого слова их трудно
назвать), которыми, помимо отдельных изданий, заполнены страницы многих авторитетных россие- и славяноведческих журналов
(“The Russian Review”, “Slavic Review”, “Slovo” и других).
В учебном пособии предпринята попытка дать более или менее
целостную картину многообразной западной историографии новой
экономической политики в СССР. Новая экономическая политика
рассматривается здесь как особый период советской истории, отличающийся определенной спецификой, – в переплетении его экономических, политических и социокультурных характеристик.
Первая глава носит вводный характер и посвящена общей характеристике англо-американской советологии, без которой невозможно составить целостное представление об историографии НЭПа.
Здесь кратко рассматриваются такие вопросы, как возникновение и
развитие советологии как особой научной дисциплины, ее специфика, основные школы и направления, широкомасштабные дискуссии
в советологии, охарактеризованы основные советологические институты и периодические издания.
Вторая глава посвящена западной историографии политического кризиса осени 1920 – весны 1921 года, который заставил
3
Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995; Холквист П. «Осведомление – это альфа и
омега нашей работы»: Надзор за настроениями населения в годы большевистского режима и его общеевропейский контекст // Американская русистика:
Вехи историографии последних лет. Советский период. Самара, 2001. С. 4593; Idem. The Primacy of Politics: Ideology and Modern Political Practices in the
Russian Revolution. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996; Idem. Making
War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914 – 1921. Cambridge,
Mass.: Harvard University Press, 2002; Smith S.A. The Russian Revolution: A
Very Short Introduction. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2002; Fitzpatrick
Sh. Tear off the Masks!: Identity and Imposture in Twentieth – Century Russia.
Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005.
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
большевиков изменить политику и определил некоторые существенные черты НЭПа, особенно взаимоотношения между советским
партийно-государственным руководством и крестьянством.
Третья глава содержит анализ основных точек зрения среди
западных историков на политическую и социально-экономическую
сущность НЭПа. Была ли новая экономическая политика исторически обусловленной, планомерной и последовательной, или это всего лишь гениальная ленинская импровизация, существовала ли вообще "ленинская концепция НЭПа", какой вклад внесли в
разработку основ этой политики другие видные большевистские
лидеры и существовала ли альтернатива сталинизму, каково соотношение "демократии" и "тоталитаризма" в рамках нэповской экономической и политической системы, каковы причины краха новой
экономической политики, – все эти вопросы оживленно обсуждались в западной историографии, и эти дискуссии рассматриваются
в данной главе.
К сожалению, ограниченные рамки учебного пособия не позволяют рассмотреть подробно такие проблемы, как советская
культура 1920-х годов и политика государства в области культуры,
социальная и национальная политика советского руководства в период НЭПа в зарубежной историографии. Специальной главы заслуживает и англо-американская историография советской экономики и экономической политики, дискуссий в партии и среди
специалистов о дальнейшем развитии советской экономики. Эти
проблемы, я надеюсь, будут освещены в моих последующих исследованиях.
В зарубежной и отечественной историографии нет однозначного определения понятия "советология". Некоторые западные историки категорически отказываются называть себя "советологами",
утверждая, что сфера советологии охватывает исключительно политологические, социологические и антропологические исследования о СССР, как правило в большей или меньшей степени "политически ангажированные", проще говоря, отличающиеся
антисоветской, а иногда и антирусской направленностью, в то время как подлинно исторические труды основаны на более разнообразных и достоверных источниках, продиктованы не личной предубежденностью либо социальным заказом, а стремлением к
установлению объективной истины.
7
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Признавая до некоторой степени правомерность подобных
оценок, я все же считаю, что реальная картина западной историографии значительно сложнее и разнообразнее и едва ли возможно
прочертить четкую границу между "советологией" в вышеозначенном узком смысле и собственно историографией. Многие классические и не утратившие до сих пор своего научного значения исторические исследования о Советском Союзе были созданы
политологами или юристами 4, в то время как работы, написанные
профессиональными историками, далеко не всегда бывают более
объективными и тщательно аргументированными, да и антисоветские убеждения авторов не являются непреодолимым препятствием к созданию полноценных исторических исследований, как показывает пример Уильяма Г. Чемберлина, Ричарда Пайпса или Адама
Улама 5. В связи с этим, да и просто для удобства, я использую понятия "советология" и "историография истории советского общества" как равноценные и взаимозаменяемые.
В данном пособии рассматриваются преимущественно труды
американских и британских исследователей, но я не обхожу вниманием, по возможности, также наиболее значительные работы историков из других стран, если существуют их англоязычные издания или переводы на русский язык. Во всех случаях ссылки для
удобства читателей даются на русскоязычные издания, если таковые имеются.
4
Fainsod M. Smolensk under Soviet Rule. N.Y., 1958; Cohen S.F. Bukharin
and the Bolshevik Revolution: A Political Biography, 1888 – 1938. N.Y., 1973;
Tucker R.C. Stalin as Revolutionary, 1879 – 1929. N.Y., 1973.
5
Chamberlin W.H. The Russian Revolution, 1917-1921. 2 vols. N.Y.: Macmillan Co., 1935; Pipes, R. Russia under the Bolshevik Regime. N.Y., 1993; Ulam
A.B. The Bolsheviks. N.Y., 1965.
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 1. Советология как призвание
и профессия
Название этой главы не может не вызвать в сознании просвещенного читателя ассоциацию со знаменитым докладом Макса Вебера, прочитанным им зимой 1918 года в Мюнхенском университете и ставшим своего рода программным выступлением Вебера,
подводившим итог его многолетней научной деятельности 1. Уместно здесь также упомянуть и о не менее известной книге Стивена
Коэна "Переосмысливая советский опыт", первая глава которой называется "Советология как призвание" 2. Такое совпадение не случайно. Оба автора с интервалом почти в 70 лет размышляют о вечно актуальной проблеме – диалектике сложных взаимоотношений
между миссионерством и пропагандой в научной и преподавательской деятельности, с одной стороны, и профессиональным долгом
ученого – с другой.
В то же время отношение Вебера к проблеме "призвания" в
науке неоднозначно. Ощущение ученым собственного "призвания" – это страсть, вызывающая как вдохновение, без которого
ученому, каким бы строгим эмпириком он ни был, не обойтись
или, по крайней мере, не совершить настоящих научных открытий,
так и желание навязать другим собственную точку зрения, в правильности или полезности которой он всецело убежден. Такое понимание и воплощение научного "призвания", с точки зрения Вебера, для настоящего ученого недопустимо, особенно в студенческой аудитории, где он обладает властью, а студенты находятся в
подчиненном положении. Профессор, "если он чувствует себя призванным включиться в борьбу мировоззрений и партийных убеждений, … может это делать вне учебной аудитории, на жизненной
сцене: в печати, на собраниях, в кружке – где только ему угодно" 3.
Вебер М. Наука как призвание и профессия // Вебер М. Избранные
произведения. М., 1990. С. 707 – 735.
2
Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience: Politics & History since
1917. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 3 – 37.
3
Вебер М. Указ. соч. С. 728.
1
9
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Против подобной "партийной" науки, выводы которой заранее
предопределены модой, общественным мнением или социальным
заказом, резко (иногда даже чересчур) выступает и С. Коэн, критикуя "традиционную" антикоммунистическую советологию. Такая
ситуация в науке, когда не любопытство и стремление к истине побуждает ученого к исследованиям, а прагматические соображения
материального или статусного порядка либо негодование по поводу "засилья коммунизма" в мировой политике, по мнению Коэна,
характеризуется консенсусом, не только создающим препятствия
для дальнейшего развития советологии, но и опасным в политическом плане, так как на его основе могут приниматься неверные политические решения. "Настоящая миссия ученых, – пишет С. Коэн, – заключается в дальнейшем развитии советологии и превращении ее в науку, открытую для соперничающих между собой
точек зрения, подходов и интерпретаций постоянно меняющегося,
многогранного и сложно организованного советского общества" 4.
Конечно, профессионализм жизненно необходим любому специалисту, в том числе и историку, но не меньшее значение имеет
для него и ощущение собственного призвания к научной работе.
Как это ни странно, в некоторых ситуациях и профессионализм
может приносить больше вреда, чем пользы. Нельзя не согласиться
с выдающимся американским психологом Абрахамом Маслоу в
том, что механистическая, позитивистская модель науки, сложившаяся в ХIХ и сохранившая в основном свое влияние в ХХ веке,
стремясь полностью исключить "ценностный" подход из сферы
науки, "в конце концов привела нас… к атомной бомбе, … к идеальным технологиям убийства, воплощенным в лагерях смерти" 5.
Таким образом, в научной деятельности необходимо разумное
сочетание профессионализма и вдохновения, без которого полноценное развитие советологии как науки было бы невозможно. Достижение такой гармонии, проявившейся в лучших работах У. Чемберлина, Э. Карра, И. Дойчера, М. Левина, Р. Дэниелса и других историков, требовало времени, и исследования так называемых "ранних" советологов, появившиеся еще до того, как советология сложи4
Cohen S.F. Rethinking the Soviet Experience. P. 37.
Маслоу А.Г. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997.
С. 184 – 185.
5
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
лась в самостоятельную научную дисциплину, и не приносившие
никаких политических или материальных "дивидендов", создавались преимущественно на основе вдохновения, глубокой внутренней убежденности ученых в важности изучаемых ими проблем.
Целенаправленное комплексное изучение советского общества
на Западе началось только после Второй мировой войны, именно в
это время формируется советология как наука. Тем не менее она
возникла не на пустом месте. Интересные и новаторские исследования по советской истории появлялись на Западе и в довоенное
время, хотя их было сравнительно немного 6. Тогда же в целом ряде
американских и британских университетов началась подготовка
научных кадров со знанием русского языка, формировались концептуальные подходы к изучению России и СССР, создавались
первые в этой области научные центры со своими библиотеками и
архивами, предпринимались попытки издавать журналы, посвященные в той или иной степени русской истории и культуре.
До Второй мировой войны СССР еще не рассматривался Западом, особенно США, как главный стратегический противник и, соответственно, не подвергался детальному изучению, а советская история не противопоставлялась столь резко истории дореволюционной России, как это было принято в 1940 – 1950-е годы. Можно
сказать, что первые советологические исследования в Великобритании и США были созданы в рамках россиеведения, основы которого были заложены на рубеже ХIХ – ХХ вв. такими учеными, как
Бернард Пэрс, Джордж Кеннан-старший и Арчибальд Кэри Кулидж.
Кулидж традиционно считается пионером американского россиеведения, поскольку он первым ввел в Гарвардском университете с 1894 года изучение русской истории, которую сам же и преподавал. Кулидж приложил максимум усилий, чтобы собрать вокруг
себя группу блестящих молодых ученых, искренне заинтересованных в изучении истории и культуры России. Среди этих блестящих
молодых интеллектуалов следует выделить польского эмигранта
Лео Винера, владевшего тридцатью языками и преподававшего в
6
Fülop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism. N.Y., 1927; Dobb M.
Russian Economic Development since the Revolution. L., 1929; Fisher L. The Soviets in World Affairs: A History of Relations between the Soviet Union and the
Rest of the World. 1917-1929. 2 vols. L., 1930; Chamberlin W. H. The Russian
Revolution, 1917-1921. 2 vols. N. Y., 1935.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гарварде, кроме русского, чешский и польский языки, русскую и
польскую литературу. Кроме всего этого, Винер много занимался
переводами русской литературной классики на английский язык.
Так, 24-томное собрание сочинений Льва Толстого он перевел всего за два года!7 Неудивительно, что факультет славяноведения в
Гарварде стал не только первым, но и лучшим в США. Впоследствии там работали такие знаменитости, как выдающийся лингвист
Роман Якобсон, филологи Ренато Поджолли и Дмитрий Чижевский
(автор одного из лучших учебников по русской литературе), историк Михаил Карпович.
Карпович преподавал русскую историю в Гарварде в течение
30 лет – с 1927 по 1957 год. Все, кто его знал лично, в один голос
говорят, что Карпович был блестящим лектором, получил от студентов прозвище "Карпи" (подобные прозвища, образованные от
фамилии человека, в Америке свидетельствуют об особой популярности их носителей) 8. Будучи талантливым организатором, Михаил Михайлович с 1949 по 1954 год занимал также должность декана факультета славянских языков и литературы, сыграл главную
роль в создании журналов "The Russian review" и "Новый журнал".
Карпович являлся сотрудником Русского исследовательского центра Гарвардского университета с момента его создания в 1948 году.
Еще одним американским университетом с давними традициями славяноведения является Калифорнийский университет в
Беркли. Преподавание русского языка, литературы и истории началось здесь с 1901 года. Как и везде на Западе, в Калифорнийском
университете имелось много проблем с чтением курсов по русской
и славянской истории, до 1928 года здесь не было постоянных преподавателей, тем не менее данные курсы возобновлялись каждый
год. В 1928 году на исторический факультет был принят в качестве
профессора Роберт Дж. Кернер, и с его приходом преподавание русской истории в университете поднялось на качественно новую ступень. Постепенно под его руководством сложилась так называемая
"историческая школа Беркли", которая занималась в основном изу7
Flier M. S. 100 Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard // 100
Years of Slavic Languages and Literatures at Harvard. 1896-1996. Cambridge,
MA, 1996. P. 3.
8
Byrnes R. F. A History of Russian and East European Studies in the United
States: Selected Essays. Lanham, MD: University Press of America, 1994. P. 247.
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чением процесса русской колонизации Сибири, Дальнего Востока и
Аляски, а также взаимоотношений России с Китаем и Японией 9.
Диапазон исследований по истории России в Беркли постепенно расширялся, чему способствовала первоклассная библиотека, уступавшая в то время в США, по мнению Николаса Рязановского,
только библиотеке Гарвардского университета. Безусловно, большое значение для развития славянской коллекции библиотеки Калифорнийского (Беркли) университета имело приобретение ряда частных библиотек, в частности принадлежавших Милюкову (1929),
Масарику и Бенешу (1938) 10. С 1930 по 1996 год в университете было защищено 89 докторских диссертаций по истории России и Восточной Европы. Среди диссертантов были такие известные в будущем специалисты по русской (в том числе советской) истории, как
Анатоль Мазур (1934), Патриция Гримстед (1964), Теренс Эммонс
(1966), Джереми Шнейдерман (1966), Линн Мэлли (1985), Стивен
Коткин (1988)11. На волне послевоенного всплеска американского
славяноведения в Калифорнийском университете (Беркли) создается, как и в Гарвардском, и Колумбийском университетах, Институт
славяноведения (1948), преобразованный в 1957 году в Центр славянских и восточноевропейских исследований, а с 1960 года начинает выходить журнал "California Slavic Studies". В разное время в
университете работали такие видные специалисты в области славяноведения и советологии, как экономист Грегори Гроссман, польский поэт, лауреат Нобелевской премии в области литературы Чеслав Милош, историки Мартин Малия, Николас Рязановский, Гэйл
Лапидус, известный историк русской литературы Глеб Струве, политолог Джордж Бреслауэр и другие.
Говоря о развитии американского славяноведения и россиеведения, нельзя не упомянуть и о Колумбийском университете в
Нью-Йорке. Здесь также преподавание русского языка и русской
истории началось еще до Первой мировой войны. Была в Колумбийском университете и личность, сыгравшая, подобно Кулиджу в
Гарварде и Кернеру в Беркли, ключевую роль в развитии россиеведения, – историк Джероид Тэнкуэри Робинсон, сумевший привлечь
9
Riasanovsky N. University of California, Berkeley. A paper presented at the
AAASS convention, Boston, Nov. 1996. P. 2
10
Ibid. P. 4.
11
Ibid. Appendix B.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в университет несколько исключительно компетентных специалистов по России и Советскому Союзу, таких, как Джон Хазард, Эрнест Симмонс и Филип Мозли.
Сразу после окончания Первой мировой войны, в 1919 году,
был создан и первый в США исследовательский центр, ориентированный, впрочем, на изучение не только России, но и современной
европейской истории и политики в целом, – Гуверовский институт
войны, революции и мира при Стэнфордском университете. Инициатором создания института стал выпускник Стэнфорда, являвшийся членом Совета попечителей университета, а впоследствии
занимавший должности сначала министра торговли, а затем президента США Герберт Гувер. При институте постепенно сложилась
библиотека с обширными коллекциями документов и материалов по
текущей политике и современной истории Восточной и Западной
Европы, включая, разумеется, Россию. Коллекция Гуверовской библиотеки быстро росла, приобретение материалов приняло систематический характер, постепенно заполнялись хронологические пробелы. В 1940 –1950-е годы в нее были включены материалы по
Южной и Юго-Восточной Азии и, в меньшей степени, по Ближнему
Востоку 12. Поскольку основной целью Гуверовского института было изучение проблем, связанных с Первой мировой войной и послевоенным урегулированием, а также революциями начала ХХ века,
большое внимание уделялось расширению русской коллекции. В
этом отношении возникала масса проблем, так как пополнение коллекции зависело в значительной мере от позиции Советского правительства в отношении Америки. Если в 1920-е годы вывозить материалы с разного рода информацией из СССР было сравнительно
легко, то в 1930-е это стало практически невозможным.
Основы русской коллекции были заложены профессором Стэнфордского университета Фрэнком Голдером, который привез значительное количество материалов, связанных с Россией, из поездки по
странам Прибалтики вскоре после окончания войны 13. В начале
1920-х годов Русская коллекция существенно пополнилась за счет
документов и материалов, собранных членами Русского отдела
12
Sworakowski W.S. The Hoover Library collection on Russia. Collection
Survey, № 1. Stanford, 1956. Foreword. P. 1.
13
Ibidem.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Американской администрации помощи (Аmerican Relief Administration), президентом которой был Г. Гувер. Впоследствии коллекция
расширялась с помощью русских эмигрантов, американских специалистов, работавших какое-то время в Советской России, а также
путем официальных контактов с "компетентными" советскими органами. Будучи членом Совета попечителей университета, Гувер
обеспечивал приобретение документов для библиотеки денежными
средствами. Только после Второй мировой войны, с конца 1940-х
годов, появилась возможность получать советские журналы и газеты по подписке. Значительно проще обстояло дело с приобретением
эмигрантских изданий, а также документов и материалов, связанных с русской эмиграцией, хотя и здесь требовались немалые денежные средства на приобретение частных коллекций. В результате
этой многолетней целенаправленной деятельности Русская коллекция печатных материалов и рукописей Гуверовской библиотеки
стала в послевоенные годы одной из лучших в США.
Помимо Гарварда, американское россиеведение до Второй мировой войны было сконцентрировано еще в нескольких крупнейших университетах – Калифорнийском (Беркли), Колумбийском,
Стэнфордском, Чикагском, Йельском. Там преподавали русскую
историю и литературу Дж. Т. Робинсон, М. Флоринский и Э. Симмонс (Колумбийский университет), Р. Кернер и А. Каун (Беркли),
Г. Вернадский (Йельский университет), С. Харпер (Чикагский университет), Ф. Голдер (Стэнфорд). К чести этого поколения "россиеведов", следует отметить, что они глубоко знали и любили Россию
и русскую культуру, искренне старались привить этот интерес своим слушателям и читателям.
В Великобритании в эти же годы курсы по истории и культуре
России читались в Оксфордском (проф. Н.Форбс), Кембриджском
(проф. А.П. Гауди), Лондонском (проф. Б. Пэрс), Ливерпульском
(проф. А.Б. Босуэлл), Манчестерском (проф. М.В. Трофимов) университетах. В некоторых из них были созданы специальные центры
славянских исследований: Школа славяноведения при Лондонском
университете, Центр славянских и восточноевропейских исследований – в Ливерпульском 14.
14
The Slavonic Review. 1924. Vol. III. № 8. P. I-V.
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поскольку россиеведение в ту пору как в США, так и в странах Западной Европы было уделом немногих энтузиастов, свою
главную задачу они видели в популяризации русской истории и
культуры, привлечении внимания широкой аудитории к этим вопросам. Для этого необходимо было издание газет и журналов о
России, причем не строго научного, а популярного характера. Такие
попытки неоднократно предпринимались начиная с конца ХIХ века
в Германии (журнал "Russische Revue"), Франции ("Monde Slave"),
Великобритании. Здесь по инициативе профессора истории Ливерпульского (а затем – Лондонского) университета Б. Пэрса (Bernard
Pares) начиная с 1912 года в течение двух с половиной лет выходил
журнал "The Russian Review" 15. Б. Пэрс часто бывал в России начиная с 1898 года, имел здесь много друзей и знакомых, быстро и
весьма неплохо освоил русский язык (хотя и говорил на нем с ужасающим акцентом, как, впрочем, и на других иностранных языках)
и был восторженным поклонником русской культуры. Обладая всеми этими качествами, Пэрс сыграл в британском славяноведении ту
же конструктивную роль, что и Арчибальд Кулидж или Джероид
Робинсон – в американском. К тому моменту, когда началось издание "The Russian Review", Пэрс был уже автором объемного, более
500 страниц текста, труда о российских реформах второй половины
XIX века 16, а также ряда переводов русской литературной классики
на английский язык (среди этих произведений – басни И.А. Крылова и "Горе от ума" А.С. Грибоедова). По воспоминаниям Дороти
Гэлтон, многолетнего секретаря Пэрса, а затем и Лондонской школы славянских и восточноевропейских исследований, он был увлечен русской культурой до занудства, сводя любой разговор в компании к своей любимой теме 17.
Усилиями Пэрса в Ливерпуле сложился первый в Великобритании Центр славянских и восточноевропейских исследований, который должен был координировать деятельность специалистовроссиеведов по всей Великобритании. Следует заметить, что ака15
Laqueur W. The Fate of the Revolution. Interpretations of Soviet History.
N.Y., 1967. P. 21-22.
16
Pares B. Russia and reform L., 1907.
17
School of Slavonic and East European Studies (SSEES) Library, University of London. Galton Collection (1929-1985). Galton D. Some Notes for the History of the School of Slavonic Studies (1981). P. 1-2.
16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
демического исследования России в Великобритании в то время
практически не проводилось, и вся активность нескольких десятков "знатоков", поимённо перечислявшихся в каждом номере "The
Russian Review" с указанием домашних адресов, сводилась в основном к преподаванию русского языка как в университетах, так и
частным порядком. Едва ли не большую часть этих "специалистов"
составляли русские эмигранты, причём далеко не всегда из академической среды.
Журнал "The Russian Review" не был, разумеется, научноисторическим изданием и содержал материалы самой разной тематики: статьи по истории и географии России, экономические обзоры, фрагменты или полные тексты литературных произведений
(как правило, в переводах Пэрса), статьи о русской литературе и
фольклоре, народных обычаях, библиографические материалы.
Цель журнала состояла в том, чтобы дать британскому читателю
самое общее и в то же время живое представление о России и ее
культуре. Тем не менее Россия так мало интересовала в то время
англичан, что издание журнала оказалось нерентабельным и его
пришлось прекратить.
Наследником британской версии "The Russian Review" в начале 1920-х годов стал также издававшийся первоначально в Англии
журнал "The Slavonic Review", со временем, после неоднократной
смены названия и места издания, превратившийся в американский
журнал "Slavic Review", но это был преимущественно литературоведческий журнал, и собственно исторических материалов в нем
появлялось крайне мало. Издавался этот журнал при участии таких
знаменитостей, как Б. Пэрс, уже перебравшийся к этому времени
из Ливерпуля в Лондонский университет; выдающийся русский
филолог князь Д. Святополк-Мирский; историк, бывший член Государственной Думы барон А.Ф. Мейендорф; британский бизнесмен и историк Лесли Уркварт, предпринимательская деятельность
которого была тесно связана с Россией, и другие. В сущности,
журнал был международным, имел не только британского, но и
американского редактора, в нем публиковались статьи представителей ряда европейских стран, а также США. В подзаголовке журнала было сказано, что он посвящен обзору "истории, экономики,
филологии и литературы" славянских народов, но при этом истории России уделялось очень мало места. Это не было, конечно, ре17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
зультатом "злого умысла" со стороны редакции, ведь многие ее
члены были настоящими энтузиастами изучения русской истории.
Причин здесь было несколько: во-первых, очень сильно ощущался недостаток оригинальных статей, и объем журнала часто заполнялся совершенно случайными материалами, что придавало
ему весьма эклектичный характер; во-вторых, мешало отсутствие
традиции изучения русской истории, специалистов, хорошо знающих русский язык; в-третьих, сказывалась труднодоступность документов и материалов по истории и экономике России, вследствие
чего авторы из среды русских эмигрантов, преобладавшие численно, публиковали статьи по тем проблемам, в которых они хорошо
ориентировались, занимаясь их исследованием еще с дореволюционных времен. Безусловно, все это не способствовало получению
читателями свежей и достоверной информации о текущих событиях в России. С течением времени американские авторы и издатели
заняли в журнале преобладающие позиции, и с 1943 года журнал
стал издаваться в США с подзаголовком "Американская серия",
сменив двумя годами позднее заглавие на "American Slavonic and
East European Review", а затем (в 1960 г.) на "Slavic Review". После
войны в Англии было возобновлено издание журнала под прежним
названием – "Slavonic and East European Review".
Материалы, публиковавшиеся в журнале "The Slavonic
Review", охватывали географически более широкий регион Восточной Европы по сравнению с журналом "The Russian Review",
посвященным исключительно России, не только в связи с тем, что
страны этого региона исторически были тесно связаны между собой. Польша, Венгрия или Чехословакия считались европейскими
государствами и вызывали гораздо больше интереса в Великобритании, чем "дикая" полуазиатская Россия. Причем после русской
революции такое отношение к России почти не изменилось, поскольку "большевистская" Россия в глазах "цивилизованных" англичан стала еще более "дикой" и "азиатской". Поэтому не могло
быть и речи об издании "русского" журнала. Такой журнал появился в США, да и то только в начале 40-х годов, и выходил он под
тем же названием, что и его давний британский предшественник, –
"The Russian Review".
К началу 1940-х годов западная общественность, особенно в
США и Великобритании, стремилась к получению объективной
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
информации о Советском Союзе. Однако получить ее было неоткуда. По воспоминаниям Р. Бирнса, одного из ведущих американских советологов, в то время американцу, желавшему поближе познакомиться с историей и культурой России, трудно было найти
специалиста в этой области за пределами нескольких крупнейших
университетов 18.
Лишь немногие англичане и американцы, читавшие по-русски,
могли пользоваться русскими эмигрантскими изданиями, к тому
же содержащаяся в них информация о Советском Союзе не вызывала большого доверия у публики. В этих условиях, когда ни в
США, ни в Англии не было ни одного издания, целиком посвященного истории и культуре России, издание серьезного, по возможности объективного журнала, выходящего на английском языке, было крайне необходимо.
Инициативу в создании журнала "The Russian Review" проявила небольшая группа русских и американских профессоров, преимущественно историков, во главе с Дмитрием Сергеевичем фон
Мореншильдом, специализировавшимся на русской военной истории, в том числе истории Красной Армии. Создавался журнал
очень сложно: не было денег, правительственной поддержки, сотрудников, подписчиков – ничего, кроме энтузиазма издателей,
поддержки самых близких друзей и стремления сблизить не только
два народа – русских и американцев, но и сделать русскую культуру и историю более понятной для американского общества, сломать старые стереотипы и не дать утвердиться новым. В рекламных материалах, распространявшихся в процессе подготовки
первого номера журнала, подчеркивалось, что "The Russian
Review" – не очередной партийный журнал русской эмиграции, а
американский журнал, посвященный России, причем многие авторы соглашались сотрудничать только при этом условии, боясь оказаться невольно орудием в борьбе между враждующими эмигрантскими группировками или, не дай Бог, в борьбе против России.19
Именно поэтому на должность главного редактора был приглашен
18
Byrnes R.F. Op. cit. P. 239.
Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1. D.Fedotoff-White to D.S. von Mohrenshildt; S.Yakobson to W.H.Chamberlin, October 30, 1941.
19
19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
известный журналист, успевший к тому времени издать несколько
книг о России, – Уильям Генри Чемберлин 20.
Лучшей книгой Чемберлина о Советской России, по общему
признанию, является обширное двухтомное исследование "Русская
революция", ставшее уже классикой и получившее высокую оценку со стороны различных, зачастую противоборствующих направлений в советологии. Показателем объективности автора и ценности данной книги как исторического исследования является и тот
факт, что эта работа, как правило, положительно оценивалась не
только западными рецензентами, но и советскими "специалистами"
по критике буржуазной историографии, несмотря на крайне антикоммунистические взгляды автора. Эта книга фактически была
первым основательным научным исследованием причин, сущности
и последствий Октябрьской революции. Она отличалась от других
работ широчайшим использованием, насколько это было возможно, разнообразных источников, включая архивные материалы. Автор хорошо знал Россию, пробыв там тринадцать лет (1922 – 1934)
в качестве корреспондента газеты "Christian Science Monitor". Это
обстоятельство в сочетании с широким использованием документов давало Чемберлину значительное преимущество по сравнению
с авторами, никогда не бывавшими в России или посещавшими ее
эпизодически. Будучи талантливым журналистом, он смог написать книгу, которая, нисколько не теряя в "научности", отличалась
в то же время живым образным языком, что непременно сделало
бы ее бестселлером, будь она написана лет на двадцать – тридцать
позднее, в период максимально высокого массового интереса к Советскому Союзу.
Однако научная объективность автора ни в коей мере не означала его нейтрального или, тем более, сочувственного отношения к
советской политике. Чемберлин всегда занимал последовательно
либеральную позицию, что принципиально несовместимо с сочувственным отношением к любому диктаторскому режиму, будь то
немецкий фашизм или советский сталинизм. Это очень неудобная
и крайне уязвимая позиция, зачастую ошибочно трактовавшаяся
Более подробно об основании журнала см.: Некрасов А.А. У истоков
советологии: история создания журнала "The Russian Review" // Век нынешний, век минувший…: Исторический альманах. Ярославль, 1999. С. 106 –
118.
20
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
левыми как профашистская, особенно в предвоенные и военные
годы. Сам Чемберлин так оценивал свой "советский" опыт: "Я
приехал в Советский Союз, будучи настроенным благожелательно,
но с течением времени моя позиция изменилась радикальным образом, по крайней мере в отношении господствующего режима" 21.
Не увлекаясь изобретением сомнительных с научной точки
зрения концепций, чем, к сожалению, часто грешат работы профессиональных историков, Чемберлин воспринимал революцию и
Советскую власть как объективную реальность, как результат не
просто большевистского "заговора", а очень сложного и длительного процесса развития политических, экономических и социальных противоречий в России, о чем свидетельствуют как название
книги, так и ее хронологические рамки (1917 – 1921). В конце книги, оценивая последствия и значение русской революции, автор
отмечает: "Любая революция неизбежно сочетает в себе триумф и
трагедию, ибо она уничтожает, смещает, вырывает с корнем отдельные личности и целые классы, одновременно выталкивая наверх тех, кто прежде был угнетен. Русская революция – величайшее событие своего рода в мировой истории, независимо от того,
измеряется ли ее значение той нищетой и лишениями, в которые
она повергла одну часть населения, новыми возможностями, которые она создала для другой, либо коренной реорганизацией общества, которой эта революция сопровождалась" 22.
Фактически Чемберлин предвосхитил основные подходы "ревизионистской" историографии, о которой речь пойдет позднее, за
тридцать лет до ее возникновения. Не случайно ярчайший представитель этого направления в советологии Стивен Коэн отмечает, что
книга Чемберлина не только была одним из немногих исследований
"ранних советологов", выдержавших испытание временем, но и
"оказала значительное влияние на ревизионистскую школу 1960 –
1970-х годов"23. "Русская революция", "Советская Россия", "Железный век России" и другие книги, впрочем, как и многочисленные
журнальные и газетные статьи, сделали имя Чемберлина весьма поЦит. по: Garlin S. Full Face: William Henry Chamberlin // Soviet Russia
Today. August 1944. P. 23.
22
Chamberlin W.H. The Russian Revolution. Vol. 2. P. 462 – 463.
23
Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. Politics & History since
1917. N.Y., 1985. P. 159.
21
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пулярным в кругу людей, интересовавшихся тем, что происходит в
СССР, а таковых становилось все больше, хотя до "советологического бума" 1950 – 1960-х годов было еще далеко.
Таким образом, в 1920 – 1930-е годы закладывались основы
советологии в США и Великобритании, благодаря усилиям немногочисленных историков-энтузиастов, таких, как Б. Пэрс, У. Чемберлин, Л. Фишер, С. Харпер, при активном участии российских
историков-эмигрантов
М.М. Карповича,
М.Т. Флоринского,
Г.В. Вернадского, Д.С. фон Мореншильда. И все же массовый интерес к Советскому Союзу, по крайней мере выходящий за рамки
слухов и сплетен, был незначителен, что не давало возможности
широко развернуть в этих странах исследования по российской и
советской истории, а также издание специализированных журналов. Так, в редакции американского журнала "The Russian Review"
предварительно был составлен подробный список всех потенциальных подписчиков, имеющих хоть какое-то отношение к России
и заинтересованных в издании журнала, насчитывавший чуть более
двухсот человек и включавший таких известных советологов, как
Дж. Баньян, Дж. Кертис, Дж. Хазард, А. Мазур, О. Рэдки и др. 24
Вторая мировая война и установившееся после нее соперничество двух сверхдержав кардинально изменили ситуацию. Изучение Советского Союза по мере его превращения из союзника в потенциального противника, а затем и врага номер один стало не
личным, а воистину государственным делом. Уже в первые послевоенные годы советология выделяется из славяноведения в самостоятельную научную дисциплину, с собственным предметом исследования, научно-исследовательскими центрами, кадрами
специалистов и широким финансированием. Если до войны главный акцент в изучении России и Восточной Европы делался на истории и филологии, то теперь он смещается на политику и стратегические исследования. Уже в первое послевоенное десятилетие
США оставляют далеко позади Англию и другие европейские
страны в комплексном изучении Советского Союза.
Еще в годы Второй мировой войны в США началась разработка амбициозной образовательно-исследовательской программы,
получившей название "программа региональных исследований"
24
Hoover Institution Archives. Russian Review Collection. Box 1.
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(area studies). Главная цель программы заключалась в подготовке
специалистов по различным регионам Европы, Азии и Латинской
Америки, знающих местные языки, порядки и обычаи и способных
выполнять в этих регионах административные функции (воистину
уже в то время США готовились управлять всем миром!). Для этого предусматривалось создание при крупнейших американских
университетах специальных подразделений, которые должны были
готовить специалистов для американских правительственных организаций, размещенных как в США, так и за границей, а также координировать научные исследования по тому или иному региону и
давать информацию правительству, если потребуется. Таким образом, планируемые институты должны были в основном иметь прикладной, а не академический характер.
Новизна и сложность программы региональных исследований
заключались в ее междисциплинарном характере, что требовало
координации действий различных факультетов. Создавало это дополнительные трудности и для участвующих в ней аспирантов, которые за два года должны были усвоить несколько различных по
характеру специальных курсов (интенсивная языковая подготовка,
география региона, история, экономика, политические и социальные институты, психология и антропология) наряду с общими, такими, например, как основы дипломатии. Кроме того, будущий
специалист должен был получить обычную подготовку в какойлибо специальности, ибо создатели программы опасались, что в
противном случае выпускник окажется дилетантом, знающим обо
всем понемногу и не получившим конкретной специальности 25.
Для участников региональных программ предусмотрена была также годичная практика в изучаемом регионе. Разумеется, организовать такую практику в СССР в то время было невозможно, и студенты ограничивались теоретическими занятиями.
Развитие программы региональных исследований шло очень
быстрыми темпами. Если в 1946 году было разработано 13 таких
программ по разным регионам мира, то в 1951 году их было уже
23, а в 1954 году – 29, с общим количеством студентов около 700.
25
Cowan L.G. A History of the School of International Affairs and Associated Area Institutes. Columbia University. N.Y.: Columbia University Press,
1954. P. 3.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В обеспечение этих программ было вовлечено около 400 профессоров. В соответствии с государственными интересами США в то
время большинство программ было ориентировано на СССР и
Дальний Восток (по данным на 1951 год из 23 региональных программ функционировало 5 "русских" программ и 8 – по странам
Дальнего Востока, хотя по количеству студентов на первом месте
находились программы, связанные с Советским Союзом) 26. Несмотря на то, что первая такая программа начала осуществляться с
1943 года в Корнельском университете, после войны лидером становится Колумбийский университет, где специальный Русский институт был открыт в сентябре 1946 года. Вскоре подобные программы были разработаны также в Гарвардском, Мичиганском и
некоторых других американских университетах.
Наряду с Русским институтом Колумбийского университета
крупнейшим советологическим центром после войны становится
Русский исследовательский центр Гарвардского университета, открытый 1 февраля 1948 года. Материальную поддержку центру оказала корпорация Карнеги, с которой было заключено соглашение о
финансировании исследований Центра сроком на 5 лет начиная с 1
июля 1948 года, впоследствии продленное до 1958 года27. Главная
цель создания Русского исследовательского центра заключалась во
всестороннем исследовании Советского Союза как собственными
силами, так и в кооперации с другими исследовательскими центрами. Предусматривалось не только изучение литературы и архивных
материалов, касающихся Советского Союза, но и другие методы исследования: интервью с американцами и европейцами, недавно вернувшимися из СССР, а также с советскими беженцами в Европе и
США; полевые исследования, научные командировки в СССР. Полученные результаты планировалось публиковать, чтобы сделать их
"доступными не только ученым, но и просвещенной публике, а также правительству США" 28.
Контакты Русского исследовательского центра с американским правительством, разведкой и военно-промышленным комплексом США до сих пор остаются предметом ожесточенных спо26
Cowan L.G. A History of the School of International Affairs. P. 8.
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year
Report. May 1953. P. 5.
28
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. P. 10.
27
24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ров в академических кругах. Судя по официальным документам
Центра, такие контакты не носили систематического характера. Сотрудники Центра, с которыми мне удалось побеседовать, проработавшие в нем многие годы, а некоторые – с момента его основания
(Марк Филд, Ричард Пайпс), также решительно заявляют о полной
независимости Центра от правительственных организаций, особенно ЦРУ и ФБР. С другой стороны, уже в отчете Русского исследовательского центра за пять лет работы (май 1953 года) выражалась некоторая обеспокоенность тем, что частые правительственные
запросы отрывают сотрудников Центра от академических исследований. Далее перечислены некоторые формы подобных контактов:
лекции в военных учебных заведениях, а также презентации для
"прочих правительственных групп", предоставление в пользование
рукописей до их официальной публикации, предоставление информации по разовым запросам государственных органов или подготовка специальных отчетов по той или иной проблеме 29. Никакой
конкретной информации о содержании таких справок или о тематике правительственных запросов в отчете не приводится.
Однако совсем не эти прямые и официальные контакты Русского исследовательского центра с американским правительством
дают в основном повод для утверждений о его политической ангажированности, а как раз те неофициальные и скрытые контакты, о
которых в вышеупомянутом отчете говорится глухо, одной фразой:
"Проводилось много неформальных консультаций (для сотрудников правительственных учреждений. – А.Н.), а некоторые сотрудники как частные лица являлись постоянными консультантами
(правительства. – А.Н.) по секретным вопросам" 30.
На момент открытия Русского исследовательского центра
весь его персонал, включая библиотекарей, секретарей и аспирантов, насчитывал 25 человек. В его штат в то время входили такие
видные ученые, как политологи Мерл Фэйнсод и Алекс Инкелес,
историки Михаил Карпович и Адам Улам, один из крупнейших
американских социологов Толкотт Парсонс 31. До сих пор вызывает
удивление у самих сотрудников центра, что его первым директо29
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. P. 11.
Ibidem.
31
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. List of
Staff Members, February 11, 1948.
30
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ром стал Клайд Клакхон (Kluckhohn; иногда его фамилию произносят как Клукхон), не только не являвшийся советологом (он был
антропологом по специальности, изучал американских индейцев),
но не знавший даже русского языка. Не занимался изучением России и Парсонс, возглавивший исполнительный комитет Центра.
В условиях "холодной войны", разумеется, и речи быть не могло о назначении на должность руководителя Русского исследовательского центра ученого русского происхождения, хотя такие
кандидатуры существовали в том же Гарварде (например, Питирим
Сорокин или Михаил Карпович). В то же время не совсем понятно,
чем руководство университета не устраивали, допустим, Мерл
Фэйнсод, или Алекс Инкелес, или кто-нибудь другой из сотрудников центра, не вызывавших подозрений с идеологической точки
зрения.
Так или иначе, центр проводил большую работу по изучению,
в первую очередь, советской политической системы и идеологии.
Немалое внимание с самого начала его функционирования уделялось также исследованию советской экономики. В первые годы
существования центра в ряды его сотрудников влились такие известные специалисты по Советскому Союзу, как политологи
Альфред Мейер, Баррингтон Мур, Збигнев Бжезинский, экономисты Джозеф Берлинер, Грегори Гроссман, Александр Гершенкрон,
Александр Эрлих, социологи Марк Филд и Рэймонд Бауэр, историки Ричард Пайпс и Сидни Монас. Таким образом, к 1 апреля
1953 года штат Центра насчитывал более 50 человек, в его рамках
успешно разрабатывалось несколько десятков групповых и индивидуальных исследовательских проектов. Исследования были в
высшей степени политизированы. Так, несколько проектов под
общим руководством М. Фэйнсода было посвящено истории советской Коммунистической партии: история политических репрессий
в СССР (З. Бжезинский), оппозиционные группы в партии в
20-е годы (Р. Дэниелс), ХIХ съезд партии (М. Фэйнсод), структура
и функционирование низовых парторганизаций (С. Харкейв), первые оппоненты большевизма ("легальные" марксисты, "легальные"
народники, "экономисты"; А. Мендель) и другие. Если первоначально ставилась задача изучения только советской политической
системы, то вскоре в программу исследований были включены
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
проекты по коммунистическим партиям стран социалистического
содружества (Китая, Польши, Чехословакии) 32.
Из проектов, в большей степени ориентированных на изучение истории России и СССР (хотя они тоже касались главным образом политической истории), следует отметить исследования о
Данилевском и его теории, о деятельности Третьего отделения при
Николае I, истории Русской православной церкви, а также интереснейшее исследование Александра Далина о германской оккупационной политике на советской территории в 1941 – 1944 годах.
Около десятка исследовательских проектов под общим руководством Александра Гершенкрона было посвящено изучению русской дореволюционной и советской экономики. Главная цель подобных проектов заключалась в сравнительном анализе русской
дореволюционной и советской экономики, советской плановой и
западной рыночной экономики, определении степени эффективности советской экономики и вообще в поисках ответа на вопрос: как
могла функционировать советская экономика, теоретически невозможная в принципе?!33
Многочисленные исследования были также ориентированы
на изучение русского языка, советской литературы, социальных и
межнациональных отношений в советском обществе и т. д.
Результаты работы центра в первое пятилетие его существования были впечатляющими. В процессе осуществления двух взаимосвязанных проектов по интервьюированию советских “перемещенных лиц” (1949 – 1951, параллельно в Европе и США) было собрано
более 35 тысяч листов разнообразных материалов, включавших интервью, рукописи, и 11 тысяч анкет, которыми до сих пор пользуются исследователи34. Была также собрана подробнейшая библиография исследований по различным аспектам советской истории и
политики, подготовлены десятки солидных монографий35.
32
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. 5 Year
Report. P. 16.
33
Ibid. P. 24.
34
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. P. 7.
35
В том числе: Inkeles A. Public Opinion in Soviet Russia: A Study in Mass
Persuasion. Cambridge, 1950; Moore B. Soviet Politics – The Dilemma of Power:
The Role of Ideas in Social Change. Cambridge, 1950; Fainsod M. How Russia is
Ruled. Cambridge, 1953; etc.
27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Помимо Русского института при Колумбийском университете
и Русского исследовательского центра в Гарварде, в 40 – 50-е годы
было создано еще несколько крупных советологических центров в
США, а к концу 60-х годов такие центры существовали практически во всех крупных американских университетах. Возникали подобные центры и в Великобритании, хотя размах здесь был значительно меньшим. Так, в конце 40 – начале 50-х годов начинают
проводиться исследования по советской истории и экономике в
университетах Глазго и Бирмингема.
Центр российских и восточноевропейских исследований Бирмингемского университета возник формально в 1963 году, но к этому времени уже была проделана значительная подготовительная работа. У истоков Центра стоял русский ученый-эмигрант Александр
Байков, сотрудничавший в 1930-е годы в Праге с С.Н. Прокоповичем, но через некоторое время после оккупации Чехословакии
вынужденный перебраться в Англию. В годы войны он работал над
своим монументальным трудом "Развитие советской экономической
системы", который в течение последующих 25 лет, до выхода книги
А. Ноува "Экономическая история СССР", был настольной книгой
каждого исследователя советской экономики 36. По мнению А. Ноува, книга Байкова и в 1960-е годы оставалась одним из лучших исследований довоенной советской экономики. В том же 1946 году в
США вышла другая его работа – "Советская внешняя торговля". К
этому времени Байков, бывший некогда непримиримым противником "советского эксперимента" и сражавшийся в годы Гражданской
войны против большевиков, пришел к выводу о прогрессивности
советской системы государственного планирования и в своих исследованиях стал проводить мысль о необходимости для Запада заимствовать положительный советский опыт, полагая, что все западные страны вынуждены будут рано или поздно пойти по пути
развития плановой экономики. Подобные идеи высказывались и некоторыми другими видными британскими учеными, в частности
Морисом Доббом и Эдвардом Карром.
Видимо, труды Байкова не вызывали сильного раздражения у
советских властей, поскольку в 1963 году, незадолго до смерти, он
36
Baykov A. The Development of the Soviet Economic System. Cambridge,
1946; Nove Alec. An Economic History of the USSR. Harmondsworth, 1969.
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
получил разрешение приехать на два месяца в СССР по приглашению Института экономики37. Благодаря многолетним стараниям
Байкова осенью 1963 года, несколько месяцев спустя после его кончины, при Бирмингемском университете был открыт Центр российских и восточноевропейских исследований (CREES), успешно
функционирующий и по сей день под руководством выдающегося
британского советолога Роберта Дэвиса. Дэвис некогда сотрудничал
с Карром, подготовив вместе с ним фундаментальный двухтомный
труд "Основы плановой экономики, 1926 – 1929", явившийся частью 14-томного исследования Карра "История Советской России",
хронологически доведенного до 1929 года38. Дэвис продолжил работу Карра после его смерти, издав к настоящему времени 5 из 6 запланированных томов исследования о советской экономике c конца
1920-х годов до начала Второй мировой войны39.
С 1949 года в Великобритании началось издание одного из
крупнейших советологических изданий – журнала "Soviet Studies".
Журнал был основан по инициативе двух британских историковкоммунистов Джейкоба Миллера и Рудольфа Шлезинджера. Журнал издавался ежеквартально, и уже в 60 – 70-е годы являлся ведущим советологическим изданием в мире 40. Страницы журнала были открыты, разумеется, не только для авторов леворадикальной
ориентации. В нем публиковались исследования практически всех
мало-мальски известных британских и американских советологов,
в частности Ивэна Моудсли, Моше Левина, Алека Ноува, Роберта
Конквеста, Стивена Уиткрофта и многих других. С 1993 года журнал выходит под новым названием – "Europe – Asia Studies". В первые послевоенные десятилетия, помимо упомянутых выше, в Ве-
Davies Robert W. Alexander Baykov. Неопубликованная биография,
находится в библиотеке CREES.
38
Carr E.H. and Davies R.W. Foundations of a Planned Economy, 1926 –
1929. 2 vols. L., 1969 – 1974.
39
Davies R.W. The Industrialization of Soviet Russia. Vols. 1-5. Cambridge
(Mass.), 1980 – 2004.
40
Дэвис Р.У. Великобритания и Соединенные Штаты: анализ развития
советской экономики в межвоенный период // Россия ХIХ – ХХ веков.
Взгляд зарубежных историков. М., 1996. С. 204.
37
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ликобритании и США появились и другие славяноведческие и советологические журналы 41.
Поскольку советология как наука формировалась в условиях
"холодной войны", на ее характер оказали сильное влияние антикоммунистические настроения, широко распространившиеся уже с
1947 года как в США, так и в Великобритании. Американский послевоенный антикоммунизм широко исследован в западной и отечественной исторической литературе 42. Роль Великобритании в
разжигании "холодной войны", распространение антисоветских и
антикоммунистических настроений в британском обществе, к сожалению, почти не исследованы. Связано это, видимо, как со значительно меньшим размахом подобных настроений в послевоенном британском обществе, чем в американском, так и с тем, что
основное внимание исследователей, естественно, обращено на
борьбу между "сверхдержавами". Рост антикоммунистических настроений в США после войны был, действительно, впечатляющим.
Страх перед угрозой "американским ценностям" со стороны СССР
был настолько велик, что это привело, по выражению Дэниела
Белла, к «консенсусу "холодной войны"» в американском обществе43. В 1947 – 1948 годах около 70% американцев полагали, что
США "занимают слишком мягкую позицию в отношении России" 44. Такое отношение способствовало утверждению в США в
1950 – 1953 годах такого глубоко антидемократического явления,
как "маккартизм".
В это время по инициативе сенатора-республиканца от штата
Висконсин Джозефа Маккарти началась всеобъемлющая кампания
по выявлению скрытых коммунистов и советских агентов в прави41
“Journal of East European History”, “California Slavic Studies”, “Pacific –
Asiatic and Russian Studies”, “Slavic and East European Journal”, “Kritika”,
“Problems of Communism”, “Studies in Soviet Thought” и др.
42
См., например: Яковлев Н.Н. ЦРУ против СССР. М., 1983; Петровская М.М. В ответ на вызов века. М., 1988; Замошкин Ю.А. Вызов цивилизации и опыт США: история, психология, политика. М., 1991; Stoessinger J.G.
Nations in Darkness: China, Russia, and America. N.Y., 1981; LaFeber W. America, Russia and the Cold War, 1945 – 1996. N.Y., 1997; Gaddis J. L. The United
States and the Origins of the Cold War, 1941 – 1947. N.Y., 2000, и многие другие.
43
Цит. по: Петровская М.М. Указ соч. С. 101.
44
Петровская М.М. Указ соч. С. 101.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тельстве, армии, университетах США. В феврале 1950 года Маккарти публично заявил что 57 всем известных коммунистов служат
в Госдепартаменте США. Впоследствии в числе "советских агентов", "разоблаченных" Маккарти, попал генерал Дж. Маршалл,
бывший во время войны начальником штаба армии, а после войны
занимавший последовательно должности Государственного секретаря и министра обороны США 45. Естественно, положение многих
американских интеллектуалов, с симпатией относившихся к Советскому Союзу, а также советологов, по роду своей деятельности находившихся, по мнению Маккарти, под усиленным воздействием
советской пропаганды, было гораздо более уязвимым. Среди американских университетских профессоров, вызывавшихся для дачи
показаний в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности в связи с их научными командировками в Советский
Союз до войны либо деятельностью в области ленд-лиза во время
войны, были такие видные советологи с довоенным стажем, как
Джон Хазард, специалист в области советского права, и Эрнест
Симмонс, один из организаторов изучения русской и советской литературы в США. В резyльтате деятельности вышеупомянутой комиссии по меньшей мере 600 профессоров и учителей были уволены с занимаемых должностей и гораздо большее количество было
обвинено в нелояльности 46.
В этих условиях большую роль в становлении и развитии советологии после войны играли разведывательные органы, такие, как
Управление стратегических служб (OSS), преобразованное в
1947 году в ЦРУ, ФБР, а также военное ведомство, руководящие
органы ВВС и ВМФ США. Еще в 1943 году в рамках OSS был создан исследовательско-аналитический отдел под руководством
Джероида Робинсона, в котором были собраны лучшие специалисты по России и СССР, разбросанные по разным университетам:
историки, социологи, экономисты, антропологи, в том числе Абрам
Бергсон, Маршалл Шулман, Герберт Маркузе, Василий Леонтьев и
другие. Одни специалисты, начавшие службу в OSS в годы войны,
переходили затем на работу в университеты, во вновь открытые
исследовательские центры (например, Абрам Бергсон – в Русский
45
46
The American Image of Russia. P. 205.
Cohen S.F. Rethinking the Soviet experience. P. 18.
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
институт Колумбийского университета, а затем в Гарвард), другие,
напротив, из университетов были приглашены в ЦРУ (например,
Роберт Бирнс).
К середине 1950-х годов складывается так называемое "тоталитаристское" направление в советологии, которое в современной
историографии часто именуют также "традиционным" или просто
называют его представителей "старшим поколением" советологов.
Историки, принадлежавшие к этому направлению (Адам Улам,
Мерл Фэйнсод, Уолтер Лакер и др.), 47 в методологическом отношении основывали свои труды на работах известных политологов,
таких, как Ханна Арендт, Збигнев Бжезинский, Карл Фридрих,
Алекс Инкелес, которые, собственно, и разработали основы теории
"тоталитарных режимов" 48. Бжезинский и Фридрих в своем классическом труде "Тоталитарная диктатура и автократия" сформулировали шесть основных признаков тоталитаризма: установление
однопартийной системы и культа лидера, единой государственной
идеологии, системы физического или психологического террора в
государстве, полный контроль партии и государства над средствами массовой коммуникации, плановой экономикой и вооружениями 49. Сторонники этой точки зрения старались доказать "тоталитарную" природу советского режима, ничем принципиально не
отличавшегося от других тоталитарных режимов (нацистская Германия, фашистская Италия, маоистский Китай или кимирсеновская
Северная Корея). Весь мир при таком подходе как бы делится на
две части: государства, придерживающиеся западной либеральнодемократической ориентации, и тоталитарные режимы. Страны
"третьего мира" не относятся к сколько-нибудь самостоятельному
политическому типу, они обречены следовать в русле той или иной
модели, в зависимости от того, находятся ли они под влиянием
США или СССР.
47
Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge, Mass., 1963; Ulam A. The
New Face of Soviet Totalitarianism. N.Y., 1964; Laqueur W. The Fate of the
Revolution. N.Y., 1967.
48
Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N.Y., 1951; Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy. Cambridge, 1956; Inkeles A.
Social Change in Soviet Russia. N.Y., 1971.
49
Friedrich C., Brzezinski Z. Totalitarian Dictatorship and Autocracy.
2-nd ed. Cambridge, 1965. P. 22.
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отождествление сталинизма с фашистскими режимами Германии и Италии было вызвано не только стремлением дискредитировать советскую политическую систему и идеологию в условиях
"холодной войны", но и пoпытаться идентифицировать сталинизм,
уникальный исторический феномен, приведя его к общему знаменателю с другими тоталитарными режимами. В этих попытках
проявилось непонимание рядом западных историков методологических особенностей историографии по сравнению с социологией
и политологией. Если "генерализующий" подход последних требует отнесения того или иного общества или политической системы к
определенному типу, абстрагируясь от их индивидуальных особенностей, то исторический "индивидуализирующий" метод как
раз и предусматривает исследование этих особенностей. В идеале
историк должен в равной степени рассмотреть как сходства, так и
различия политических режимов, относящихся к одному типу. Если же он изначально отождествляет нацизм, фашизм и сталинизм,
то исследовать здесь больше нечего.
Тем не менее число западных историков, отождествлявших
политические режимы нацистской Германии и Советского Союза,
после войны значительно возросло по сравнению с довоенным
временем. В этих условиях скорее исключением из правила были
попытки Э. Карра и И. Дойчера дать более объективный анализ советской истории и текущей политики. Так, Дойчер в одной из первых на Западе биографий Сталина, вышедшей первым изданием в
1949 году, еще при жизни советского лидера, не отрицая некоторых общих черт сталинизма и фашизма, категорически возражает
против их отождествления. По Дойчеру, Сталин ближе в истории к
деятелям революционного типа: Кромвелю, Робеспьеру, Наполеону. Если Гитлер был "лидером чистейшей контрреволюции", превратив процветавшую Германию в униженную, разоренную, отброшенную далеко назад страну, где устраивались костры из книг
Лессинга и Гейне, а в философии "Альфред Розенберг занял место
Канта", то Сталин был "одновременно и вождем, и эксплуататором
трагической, противоречивой, но созидательной революции" 50.
Среди главных заслуг Сталина Дойчер отмечает превращение России за 20 лет из полудикой азиатской страны в передовую индуст50
Deutscher I. Stalin. A Political Biography. N.Y., 1960. P. 565-569.
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
риальную державу, сохранение и популяризацию классического
культурного наследия, развитие системы образования 51. Несмотря
на некоторую идеализацию Сталина, подход Дойчера представляется более продуктивным, нежели односторонние, схематичные и
крайне политизированные оценки историков-"тоталитаристов".
Таким образом, в рамках "тоталитарной" модели советский
режим рассматривался как монолитный, неизменный по своей диктаторской сути, жестко контролировавший общество с помощью
партаппарата, идеологии и террора. Определение хронологических
рамок советского тоталитарного режима стало серьезной проблемой для историков-тоталитаристов. Ханна Арендт, например, считала тоталитарным в истории советского общества только сталинский режим, в то время как З. Бжезинский, А. Улам, Р. Пайпс,
М. Малия и другие распространяли это понятие на всю советскую
политическую систему. Да и как же иначе, в противном случае
стерлась бы грань между западным "демократическим" и советским "тоталитарным" обществом, а значит, пришлось бы пересматривать вопрос о признаках и сущности тоталитарных режимов.
В результате советское общество в досталинский и послесталинский периоды характеризовалось как соответственно недоразвитый (или "эмбриональный") или "мягкий" тоталитаризм. В центре же внимания оставался сталинизм как наиболее законченная
форма тоталитаризма. Сформировалась историческая (а точнее, антиисторическая, как отмечают американские политологи Стэнли
Ротмэн и Джордж Бреслауэр) картина сталинизма, до боли нам
знакомая по отечественной историографии и публицистике рубежа
1980 – 1990-х годов: "С ростом страха в советском обществе оно
приобретало параноидальный характер. Бухгалтеры не могли уснуть по ночам, иногда даже возвращались на работу из страха перед возможными ошибками в произведенных ими расчетах, которые могли быть истолкованы как сознательный саботаж. Рабочие и
управленцы знали, что они должны перевыполнить план, не теряя в
то же время из виду сталинского предупреждения о саботажниках,
маскирующих себя перевыполнением планов. Наиболее яркой чертой Террора, таким образом, являлся его непредсказуемый, якобы
случайный характер; не было правил, следование которым обеспе51
Deutscher I. Stalin. A Political Biography. Р. 565 – 569.
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чивало бы безопасность" 52. Исследование истории России и Советского Союза, таким образом, было подчинено политическим целям; общество, культура, религия рассматривались только как объекты политического воздействия со стороны властей ("сталинская
культура", "сталинская интеллигенция", "сталинское крестьянство") и не изучались сами по себе.
Вместе с тем теория "тоталитарных режимов" отнюдь не была
единой. Варьировался как набор "признаков" тоталитаризма, так и
их количество; некоторые авторы вообще не определяли четко
внешние признаки тоталитаризма, а стремились выявить его истоки
и идеологическую сущность (Х. Арендт, У. Корнхаузер). Наибольшие трудности возникали при переходе от "тоталитарной" теории к
историческому обоснованию тоталитарной природы советского режима. Как и всегда в подобных случаях, в том числе и в советской
"марксистской" историографии, историки учитывали только те факты, которые подтверждали теорию, и игнорировали все, что ей противоречило. При этом не учитывалось, что понятие "тоталитаризм"
– всего лишь умозрительная конструкция, веберовский "идеальный
тип", предназначенный для удобства классификации политических
режимов, а не отражение конкретной исторической реальности, гораздо более сложной и многоцветной. Так, известный американский
социолог, профессор Калифорнийского (Беркли) университета
Уильям Корнхаузер, выделяя несколько типов "массового" общества (общинный, плюралистический, тоталитарный), отмечает, что
речь идет об абстрактных типах общества, поскольку ни одно
большое общество не относится безоговорочно ни к одному из
"чистых" типов: "Большое, сложное общество всегда содержит некоторые плюралистические элементы, поэтому полный контроль
над ним невозможен даже при тоталитарных режимах"53.
По мнению С. Коэна, одного из наиболее значительных и интересных представителей противоположной "тоталитарному" направлению "ревизионистской" историографии и последовательного
критика "тоталитарного" подхода к советской истории, главным
негативным результатом политизации американской историогра52
Rothman S., Breslauer G.W. Soviet Politics & Society. St. Paul, MN, 1978.
P. 40.
53
Kornhauser W. The Politics of Mass Society. 2-nd ed. N.Y., 1961. P. 41.
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
фии в 1950-е годы был консенсус в отношении истории и политики
Советского Союза. При всех индивидуальных особенностях историков "тоталитарной" школы все они придерживались главных
принципов "тоталитарной" концепции: антинародный, "внешний"
по отношению к большинству населения Советского Союза характер коммунистического режима, осуществление государственной
политики исключительно "сверху", при полном контроле "властвующей элиты" над массами, преемственность политики советского режима на всем протяжении его существования. Этот консенсус
сводил на нет все успехи, достигнутые в изучении советского общества, и привел к кризису советологии в конце 1960-х годов, ибо
все проблемы советской истории казались решенными, все точки
над "и" были поставлены и подведены окончательные итоги, поэтому двигаться дальше в рамках данного направления историографии было некуда.
С конца 1950-х годов "тоталитарная" модель выглядит все менее адекватной, оказавшись не в состоянии объяснить изменения в
советском обществе и политическом руководстве, а следовательно,
политически и социально малопригодной. Возникают различные ее
модификации, такие, как "кремлинология", делающие акцент не на
монолитности советского и партийного руководства, а, напротив,
на борьбе внутри правящей элиты. В изменении подходов к изучению СССР большую роль сыграло открытие его границ для советологов. В годы хрущевской "оттепели", сменившейся после непродолжительных "заморозков" брежневской "разрядкой", они
впервые получили возможность приехать в СССР и лично убедиться в соответствии теории практике. Результаты наблюдений многих из них обескуражили.
Свидетельством тому может служить дневник одного из авторов "тоталитарной" концепции Мерла Фэйнсода, который он вел во
время поездки в Москву в 1956 году54. Фэйнсод не был в СССР с
конца 1930-х гг. и не думал, что советское общество с тех пор существенно изменилось. Он опасался обыска на границе, слежки со
стороны агентов КГБ, серьезных ограничений в передвижении по
стране и общении с советскими гражданами. Каково же было его
54
Harvard University Archives. Russian Research Center Collection. Merle
Fainsod. Russian Diary – 1956.
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
удивление, когда ни при въезде в страну, ни на обратном пути никто не проверял его багаж55, никто за ним не следил, он свободно
общался с коллегами в Ленинградском и Московском университетах, провинциальных вузах, а также с молодыми людьми как в студенческой аудитории, так и на городских улицах. Его поразила осведомленность коллег-юристов в области новейшей западной
специальной литературы, открытость людей, с которыми он разговаривал, их искренняя симпатия к американцам при явном неодобрении агрессивных внешнеполитических действий правительства
США, что свидетельствовало об их информированности о событиях в мире и способности выносить самостоятельные суждения56.
Все это полностью противоречило прежним представлениям Фэйнсода о Советском Союзе как закрытом, тоталитарном обществе. Не
доверяя, впрочем, полностью своим первым впечатлениям, он тщательно выискивал повсюду малейшие следы "тоталитаризма", увидев их, например, в отказе администратора ленинградской гостиницы выдать ему телефонный справочник.
Черно-белая картина советского общества, созданная советологами 1950 – 1960-х годов, почти не давала представления о том,
как это общество функционировало. Кроме того, такой подход
полностью отрывал советскую историю не только от новейшей истории западной цивилизации, но и от многовековой русской истории до революции 1917 года. В результате советское общество
приобретало совершенно замкнутый характер, все больше выглядело некой таинственной, непроницаемой для рационального анализа "вещью в себе". В то же время это общество не только продолжало существовать вопреки всем "правилам", но и весьма
динамично развивалось. Размышляя об "иронии русской истории",
профессор Принстонского университета Джеймс Биллингтон заметил, что СССР преуспел в том, в чем большинство наблюдателей
предрекали ему неудачу: одержал победу в Великой ОтечественНе все коллеги Фэйнсода, однако, с этим согласны. Ричард Пайпс, посетивший СССР почти одновременно с Фэйнсодом, в 1957 году, уверен, что
если не явно, то тайно агенты КГБ все же следили за американскими визитерами и проверяли их багаж, тайно проникая в гостиничные номера в отсутствие постояльцев (Из беседы автора с Р. Пайпсом. Кембридж, США, 18 ноября 2000 г.).
56
Fainsod M. Russian Diary – 1956. P. 3-4, 8.
55
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной войне и расширил сферу своего внешнего влияния, потерпев
поражение в том, в чем, по всей вероятности, должен был преуспеть, – в индоктринации собственной молодежи 57.
У нового поколения советологов появилась потребность выяснить, что собой представляет советское общество, как оно функционирует, тем более что во второй половине 1960-х годов ни экономические успехи СССР, ни социальный оптимизм советских
людей не вызывали сомнения. В то же время молодежь на Западе
все критичнее относилась к собственному, лишенному идеалов
"обществу потребления". Кризис советологии на рубеже 1960 –
1970-х годов совпал по времени с политическим кризисом в США,
вызванным войной во Вьетнаме и Уотергейтом. На волне довольно
сложного по своему составу движения "новых левых" против устоявшихся политических реалий в США подобная тенденция к пересмотру, или "ревизии", господствующего направления в советологии привела к рождению "ревизионистского" направления в
историографии советского общества.
"Ревизионистами" становились, как правило, молодые историки, которых не удовлетворяли односторонность и детерминизм "тоталитарной" школы. Кроме чисто академических, существовали еще
и социально-психологические причины ревизии. Во-первых, перед
молодыми историками стоял выбор: либо развивать все ту же "тоталитарную" линию и, следовательно, конкурировать с "зубрами", либо ее опровергнуть, но сделать это без "деполитизации" исторической науки, без тщательного изучения социально-экономической
истории СССР было нельзя. Во-вторых, молодежное движение в
США во второй половине 1960-х годов было направлено как против
"истеблишмента", так и против старшего поколения в целом: его
ценностей, образа жизни, лицемерия, агрессивной внутренней и
внешней политики. Историки-"тоталитаристы" олицетворяли для
молодого поколения историков и то и другое: они занимали все ведущие должности на университетских кафедрах и в исследовательских институтах, не давая возможности молодым сделать карьеру и
нетерпимо относясь к проявлениям "инакомыслия"; они поддерживали и оправдывали "реакционную" политику правительства как
57
Billington J. H. The Icon and the Axe. An Interpretive History of Russian
Culture. N.Y., 1966. P. 592.
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прямыми высказываниями, так и эксплуатируя идею "советского
тоталитарного режима"; они представляли "истеблишмент" и в прямом (причем самом негативном) смысле этого слова, поскольку одни советологи старшего поколения пришли в науку из военной разведки (Маршалл Шулман, Мерл Фэйнсод, Адам Улам и др.), другие
же в разное время занимали ответственные посты в правительстве
(Збигнев Бжезинский и Ричард Пайпс, например, служили помощниками президентов Картера и Рейгана по национальной безопасности). В связи с этим становится понятной буквально "классовая ненависть" американских историков-"ревизионистов" к их собратьям"тоталитаристам", не утихающая даже сейчас, спустя десятилетия
после начала конфликта; в других западных странах, скажем Великобритании, такого резкого противостояния нет.
В противовес "тоталитарной" школе ревизионисты занялись в
основном изучением социальных, социально-политических и социально-экономических аспектов советской истории. Они начали
разрабатывать такие проблемы, как социальная структура и социальная мобильность советского общества (Шейла Фитцпатрик),
крестьянство и его самосознание (Моше Левин), положение и социальная активность рабочего класса (Уильям Чейз, Хироаки Куромия и Льюис Зигельбаум), история советской культуры
(Ш. Фитцпатрик, Энтони Кемп-Уэлч, Ричард Стайтс) 58. В области
политической истории ревизионисты сосредоточились на изучении
различных оппозиционных течений внутри партии; в центре внимания оказались лидеры оппозиции – Троцкий, Бухарин, Коллонтай и другие, причем их оппозиционность часто преувеличивалась
либо причины ее понимались неверно, что привело к возникновению различных концепций "альтернативного развития" советской
истории. Альтернативы связывались с периодом НЭПа и именами
определенных партийных и советских руководителей, чаще всего
Л.Д. Троцкого (Э.Х. Карр, И. Дойчер) и Н.И. Бухарина (С. Коэн) 59.
58
Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. N.Y., 1969; Fitzpatrick Sh.
The Comissariat of Enlightenment. London, 1970; Idem. Education and Social
Mobility in the Soviet Union. Cambridge, 1979; Stites R. Revolutionary Dreams.
Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N.Y., 1989.
59
Carr E.H. The Bolshevik Revolution, 1917-1923. 3 vols. L., 1951-1953;
Deutscher I. The Prophet Armed. Trotsky: 1879 – 1921. N.Y., 1965; Idem.The
Prophet Unarmed. Trotsky: 1921 – 1929. N.Y., 1959; Idem.The Prophet Outcast.
39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Постепенно историки-ревизионисты расширяли диапазон исследуемых проблем и в 1980 – 1990-е гг. покусились на самое святое для традиционной историографии – "сталинский тоталитаризм" 60. Они попытались применить те методы социальной
истории, которые уже себя оправдали при исследовании как других
европейских стран, так и досталинской России, к сталинскому периоду советской истории и сосредоточить внимание на таких проблемах, как социальная структура сталинского общества и социальная мобильность, автономная социальная активность, влияние
общества на формирование партийных и государственных институтов и политику советского руководства, вместо того чтобы снова
и снова повествовать об ужасах сталинского террора61.
Первая радикальная попытка обойти стороной вопрос о сталинских репрессиях, говоря о советском обществе 1930-х годов,
была предпринята Джоном Арч Гетти в его скандально известной
книге "Истоки Большой Чистки: новый взгляд на Коммунистическую партию Советского Союза, 1933 – 1938"62. Центральной в работе Гетти является глава, посвященная обмену партийных документов в 1935 году. Гетти вообще считает, что устоявшееся
представление о терроре 30-х годов как заранее спланированной и
всеобъемлющей акции, проведенной Сталиным при опоре на бюрократию, в корне неверно. По его мнению, партия в 30-е годы отнюдь не была монолитной, существовала скрытая борьба между ее
центральными органами и местными организациями. Сталин же,
будучи действительно исторически значимой фигурой, тем не менее не играл решающей роли в советской политике, лавируя между
различными группировками в партии. Масштабы террора 30-х гоTrotsky: 1929 – 1940. N.Y., 1963; Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution. N.Y., 1973.
60
Stalinism: Essays in Historical Interpretation. R. Tucker, ed. New Brunswick, NJ, 1999; Thurston R.W. Life and Terror in Stalin’s Russia, 1934-1941.
New Heaven and L., 1996; Siegelbaum, Lewis H. Stakhanovism and the Politics
of Productivity in the USSR, 1935-1941. Cambridge, 1988; Getty J. A. Origins of
the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, UK, 1983.
61
Fitzpatrick Sh. New Perspectives on Stalinism // The Russian Review.
1986. Vol. 45. No. 4. P. 361 – 367.
62
Getty, John Arch. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party
Reconsidered, 1933-1938. Cambridge, 1985.
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дов, полагает Гетти, существенно преувеличены в западной историографии, а "ежовщина" была на самом деле не воплощением
сталинского террора, а "радикальной, даже истерической реакцией
на действия бюрократии" 63.
Книга Арча Гетти была с восторгом встречена большинством
ревизионистов и с негодованием – историками традиционного направления, и не только ими. В одной из своих статей Питер Кенез,
историк, не принадлежащий ни к тоталитарной школе, ни к ревизионистам, возражая Гетти, заметил, что описывать сталинизм таким образом – это все равно, что писать об обувной фабрике в
концлагере Аушвиц: "Он (Гетти. – А.Н.) не замечает газовых камер". Вопрос о терроре "является существенным для нашего понимания абсолютно любого аспекта 30-х годов ... Какие бы темы мы
ни выбирали, мы не можем уйти от факта, что это были кровавые
времена и кровавая система" 64. Подобную точку зрения, правда в
менее резкой форме, высказал и один из "заслуженных" историковревизионистов Стивен Коэн.
Таким образом, если "ранние" ревизионисты в принципе не
возражали против характеристики сталинизма как террористической системы, заявляя только о невозможности распространения
этой характеристики на весь советский режим и о необходимости
изучать сталинизм не только "сверху", но и "снизу", то ревизионисты 80-х годов вообще не оставляли в советской истории места тоталитаризму, придя к однозначному выводу: советское общество
30-х годов тоталитарным не являлось.
Перестройка принесла с собой новые проблемы для советологов, причем как тоталитаристского, так и ревизионистского направлений. Казалось бы, все карты в руки ревизионистам: открылись советские архивы, появились неограниченные возможности
посещать Советский Союз, проводить исследования в области социальной истории, общаться с советскими коллегами, следить за
беспрецедентным ростом социальной активности в СССР. Но шло
время, открывались все новые подробности сталинских преступлений, были пересмотрены данные о численности жертв режима,
63
Getty, John Arch. Origins of the Great Purges. P. 206
Kenez P. Stalinism as a Humdrum Politics // The Russian Review. 1986.
Vol. 45. No. 4. P. 399 – 400.
64
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
складывалась картина страшного геноцида русского народа и других народов СССР. Полученные в архивах данные явно противоречили ревизионистской концепции. Все это способствовало возрождению тоталитарной модели, актуализировав вновь сравнения
сталинской России с гитлеровской Германией, а распад СССР как
будто подтверждал одина из основных тезисов тоталитаристов о
том, что советская система нереформируема в принципе, – она может быть только разрушена.
Появляются новые советологические исследования, написанные в традиционном духе, в частности книги Ричарда Пайпса,
Мартина Малия и Збигнева Бжезинского 65. Очередная книга
Р. Пайпса была выдержана в традиционном тоталитаристском духе
и мало чем отличалась от его старых работ, разве что грандиозностью замысла. Отмечая, что в широком смысле слова русская революция длилась целое столетие, автор основное внимание в этой
книге уделяет ее кульминационному этапу – с 1899 года до начала
1920-х годов. Иронизируя над ревизионистами с их "архивным фетишизмом" (выражение Джейн Бербэнк), Пайпс считает основной
сложностью научного исследования русской революции не нехватку источников (их более чем достаточно), а необъективность исследователей и влияющие на них идеологические установки 66. Обращаясь к истокам коммунизма и истории коммунистической
партии в России, Пайпс пишет: "Политическая система, родившаяся в октябре 1917 года, стала как бы воплощением его (Ленина. –
А.Н.) личности. Партия большевиков была ленинским детищем;
как ее творец, он создавал ее по своему образу и подобию и, подавляя всякое сопротивление извне и изнутри, вел по пути, который определил сам... Коммунистическая Россия с момента своего
появления была диковинным отображением сознания и воли одного человека: его биография и история слились и растворились друг
65
Brzezinski Z. The Grand Failure: The Birth and Death of Communism in
the Twentieth Century. N.Y., 1989; Pipes, Richard. The Russian Revolution. N.Y.,
1990 (рус. пер: Русская революция: В 2 т. М., 1994); Idem. Russia under the
Bolshevik Regime. N.Y., 1993 (рус. пер.: Россия при большевиках. М., 1997);
Malia, Martin. The Soviet Tragedy. A History of Socialism in Russia, 1917 –
1991. N.Y., 1992.
66
Пайпс Р. Русская революция. Т. 1. С. 9.
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в друге" 67. Соответственно этим установкам Пайпс рассматривает
всю советскую историю как развитие ленинско-сталинской "революции сверху" с ее восходящими и нисходящими стадиями 68.
Практически ничем от трактовки революции Пайпсом не отличается и версия Бжезинского: "В сущности своей это была западная
доктрина, разработанная в читальном зале Британского музея одним интеллектуалом, немецким евреем. Затем это чужеземное растение было пересажено в далекую евразийскую империю с традициями полувосточного деспотизма, – пересажено одним автором
брошюрок, русским революционером, выступившим в роли хирурга истории... Это Ленин создал систему, которая создала Сталина, и
это Сталин потом создал систему, сделавшую возможными сталинские преступления. Но Ленин не только обеспечил возможность
сталинизма, он сделал большее: ленинский идеологический догматизм и политическая нетерпимость в значительной степени исключили возможность появления любых других альтернатив. В сущности, непреходящим наследием ленинизма является сталинизм" 69.
Отождествляя фашизм и коммунизм, З. Бжезинский называет
Великую Отечественную войну братоубийственной войной "между
двумя лагерями, разделявшими общую веру" 70. Этот его тезис перекликается с заявлением из их совместной с К. Фридрихом давней
работы "Тоталитарная диктатура и автократия" о неизбежности
принципиальной вражды и войн между различными тоталитарным
режимами 71. Бжезинский сравнивает Гитлера даже не со Сталиным, а с Лениным, утверждая, что "Гитлер был настолько же ленинистом, насколько Сталин – нацистом" 72.
Разумеется, идеи, потерявшие привлекательность еще в 1960 –
1970-е годы, невозможно было возродить на Западе в новых условиях, когда отношение к России и русским было наилучшим за
весь послевоенный период. Невозможно было сбросить со счетов и
знания, накопленные советологией в области социально-экономической и культурной истории России.
Пайпс Р. Русская революция. Т. 2. С. 7.
Там же. Т. 1. С. 7 – 8.
69
Brzezinski Z. The Grand Failure. P. 21.
70
Ibid. P.7.
71
Friedrich C., Brzezinski Z. Op. cit. P. 10.
72
Brzezinski Z. The Grand Failure. P. 8.
67
68
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, к началу 1990-х годов советологические исследования становятся все более многочисленными и разнообразными по тематике и подходам историков к анализу советской действительности. Одновременно советология вступает в полосу
очередного методологического кризиса, пожалуй более глубокого,
чем предыдущий, разразившийся на рубеже 60 – 70-х годов. В то
время речь шла о смене приоритетов в изучении советской истории, на сей же раз – о самом существовании советологии как науки. С новой силой вспыхнули методологические дискуссии, начавшиеся еще в 60-е годы. В конце 80-х и 90-е годы на Западе было
опубликовано большое количество монографий и сборников статей 73 по проблемам советологии, не говоря уже о газетных и журнальных публикациях 74. Линия водораздела в спорах о прошлом и
будущем советологии проходила между теми, кто считал советологию политической наукой, и теми, кто отождествлял ее с историографией.
Первые полагали, что, поскольку Советский Союз больше не
существует, исчез сам предмет советологии. Кроме того, советология в любом своем качестве не выполнила своей основной функ73
Labedz, Leopold. The Use and Abuse of Sovietology. Ed. by Melvin
J. Lasky. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1989; Rutland, Peter. Sovietology, from Stagnation to Perestroika? : A Decade of Doctoral Research in
Soviet Politics. Washington, D.C. : Kennan Institute for Advanced Russian Studies, 1990; Holden, Gerard. Sovietology, Peace Research and Gender Studies :
Historical Disciplines and the Possibility of Integration. Frankfurt/Main : Peace
Research Institute Frankfurt, 1992;. Post-Communist Studies and Political
Science: Methodology and Empirical Theory in Sovietology, ed. by Frederic J.
Fleron, Jr. and Erik P. Hoffmann. Boulder, CO : Westview Press, 1993; Beyond
Sovietology: Essays in Politics and History. Ed. by Susan G. Solomon. Armonk,
NY, 1993; Beyond Soviet studies. Washington, D.C.: The Woodrow Wilson Center Press, 1995; Reexamining the Soviet experience: essays in honor of Alexander
Dallin. Boulder, CO: Westview Press, 1996; Rethinking the Soviet collapse: sovietology, the death of communism and the new Russia. London; New York: Pinter, 1998.
74
Malia, Martin. From Under the Rubble, What? // Problems of Communism.
1992.Vol. 16. № 1 – 2; Breslauer, George. In Defence of Sovietology // PostSoviet Affairs. 1992. Vol. 8. № 3;.Tucker Robert C. Sovietology and Russian History // Post-Soviet Affairs.1992. Vol. 8. № 3; Shearer, David. From Divided Consensus to Creative Disorder: Soviet History in Britain and North America // Cahiers du Monde Russe. 1998. Vol. 39. № 4.
44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ции – не смогла предсказать крушения Советского Союза и тех политических изменений, которые произошли в России впоследствии. Это значит, что деньги, выделявшиеся на развитие советологии в течение десятилетий, были потрачены впустую. Вторые,
напротив, считали "деполитизацию" советологии позитивным явлением и надеялись, что теперь, когда "холодная война" наконец
закончилась, перед историками, как зарубежными, так и российскими, открываются новые перспективы, в том числе и в организации совместных исследований.
Так или иначе, но само понятие "советология" как одиозное
было отброшено, хотя, разумеется, исследования советского общества в западной историографии не прекратились, однако сама эта
историография приобрела некоторые новые черты.
Во-первых, поскольку сама советология отныне стала фактом
истории и в связи с этим объектом исторического исследования,
появилось не только довольно много работ о советологии и ее эволюции в целом, но и интересные исследования об отдельных выдающихся ее представителях, например книга об Эдварде Карре,
написанная одним из его учеников, Джонатаном Хэзламом75. В подобных исследованиях, безусловно, проявляется стремление подвести некоторые итоги, выявить вклад советологии в мировую историографию.
Во-вторых, еще одной устойчивой тенденцией в развитии западного россиеведения 1990 – 2000-х годов можно считать растущий интерес исследователей к истории российской провинции, городов и повседневной жизни советских людей в тот или иной
исторический период 76.
В-третьих, усиливается влияние постмодернизма в зарубежной историографии, как, впрочем, и в отечественной. Так, Джерард
Холден в начале 1990-х годов указывал на возможность выхода ис75
Haslam, Jonathan. The Vices of Integrity: E.H. Carr, 1892-1982. London;
New York: Verso, 1999.
76
См., в частности: Hamm, Michael F. Kiev: A Portrait, 1800-1917. Princeton, NJ, 1993; Pethybridge, Roger. One Step Backwards, Two Steps Forward. Soviet Society and Politics under the New Economic Policy. Oxford, 1990; Figes,
Orlando. The People’s Tragedy: The Russian Revolution, 1894-1924. L., 1996.
Подобные исследования ведутся и в России (см.: Лебина Н.Б. Повседневная
жизнь советского города: нормы и аномалии, 1920-е – 1930-е гг. СПб., 1999).
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ториографии из кризиса через расширение и изменение ее проблематики, в частности усиление внимания к проблемам гендерной
истории 77.
И все-таки, как бы ни порицали советологию за ее ошибки и
заблуждения, нельзя не признать большой заслуги зарубежных, и в
первую очередь американских, исследователей в изучении тем, в
течение многих десятилетий практически закрытых для советских
историков (сталинизм, террор, антибольшевистские движения в
Советской России, реальные темпы роста советской экономики,
неофициальная культура и т.п.). Однако культура России, ее этноконфессиональное многообразие, образ жизни, система ценностей
россиян – все эти вопросы оставались большей частью за пределами внимания зарубежных специалистов по русской и советской истории или оказывались ими не понятыми.
Действительно глубокие исследования по русской истории в
западной историографии создавались ранее и могут появиться в
будущем только вне политизированных "школ", "направлений",
мелкого соперничества, только в результате широкого исторического синтеза. Здесь может пригодиться опыт Джеймса Биллингтона, автора феноменального исследования по истории русской культуры "Икона и топор"78. Биллингтон поставил своей главной целью
изучение русской культуры как таковой, в ее собственных терминах, подчеркивая ее самоценность. Не холодный рациональный
"анализ", а "проникновение" – вот что, по мнению автора, может
обеспечить успех такого рода работы: "Только такое чувство вовлеченности способно увести исследователя от случайных, поверхностных впечатлений, искупить грех неизбежных обобщений
и удержать его от соблазна как снисходительного отношения к
предмету исследования, так и его слепого восхваления, как демонизации, так и идеализации" 79.
77
Holden G. Op. cit. P. 62.
Billington J. H. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian
Culture. N.Y., 1966.
79
Ibid. P. XI.
78
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2. Политический кризис
1920 – 1921 годов и переход
Советского государства к НЭПу
в англо-американской историографии
К концу Гражданской войны (в традиционной датировке –
1918 –1920 гг.) Россия оказалось в состоянии не только тяжелейшего экономического, но и политического кризиса, важнейшими
признаками которого стали многочисленные крестьянские восстания от Украины до Сибири, восстание в Кронштадте, забастовки
рабочих, особенно в Москве и Петрограде, национальные движения на окраинах России и резкое обострение борьбы в руководстве
большевистской партии. Сложилась парадоксальная ситуация, когда большевистский режим, удержавшийся у власти в годы Гражданской войны и отразивший иностранную интервенцию, мог внезапно рухнуть под грузом неразрешимых экономических и
внутриполитических проблем.
Из этой ситуации могло быть только два выхода: либо крах
большевистского режима, либо его быстрая политическая эволюция вправо, на что рассчитывали многие политические оппоненты
большевиков: от социалистической оппозиции в лице меньшевиков
и эсеров до П.Н. Милюкова с его "новой тактикой". Не произошло,
однако, ни того, ни другого, хотя кризис и привел к замене "военного коммунизма" "новой экономической политикой". Поскольку
события конца 1920 – начала 1921 года во многом определили,
хоть и ненадолго, дальнейший политический курс советского руководства, они, естественно, привлекли наибольшее внимание со
стороны западных историков.
Политический кризис был настолько очевиден, что его наличие
вынуждены были признать руководители большевиков во главе с
В.И. Лениным. В политическом отчете ЦК РКП(б) на Х съезде партии, перечислив многочисленные ошибки партийного руководства
во внешней, внутренней политике, хозяйственной сфере, Ленин
отмечает: "Здесь в значительной степени кроются источники цело47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
го ряда кризисов: и хозяйственного, и социального, и политического"1. Правда, впоследствии в советской историографии упоминания
о политическом характере кризиса совершенно исчезли, что с
идеологической точки зрения вполне понятно, ведь принципиальные расхождения между трудящимися и "рабоче-крестьянской"
властью, как и жесткую фракционную борьбу в ЦК РКП(б), невозможно было объяснить происками "реакционных кругов Запада"
вкупе с белогвардейцами. Сам Ильич, правда, попытался это сделать, информируя партийное руководство о ходе борьбы с Кронштадтским мятежом: "Я не имею еще последних новостей из
Кронштадта, но не сомневаюсь, что это восстание, быстро выявившее нам знакомую фигуру белогвардейских генералов, будет
ликвидировано в ближайшие дни, если не в ближайшие часы" 2.
Впрочем, подобное объяснение вряд ли звучало убедительно, и в
дальнейшем в СССР старались без особой необходимости не упоминать ни о Кронштадтском мятеже, ни о крестьянских восстаниях, а уж о забастовках рабочих тем более: не могли же рабочие выступать против собственной власти!
Насколько мне известно, первое упоминание в отечественной
историографии о политическом кризисе 1920 – 1921 годов было
сделано Е.А. Амбарцумовым 3. Хотя автор в заглавии и не называет
кризис политическим, а также страхуется именем В.И. Ленина, не
смущаясь крайне неуклюжей формулировкой названия статьи и
ссылаясь на ленинские работы чуть ли не в каждой строчке, статья
эта стала симптомом некоторых изменений в сознании советских
историков.
Назвав Кронштадтское восстание в марте 1921 года, а также
крестьянское недовольство политикой продразверстки проявлением "мелкобуржуазной контрреволюции", которая, "несомненно,
более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые" 4,
Ленин заявляет о необходимости решения фундаментальной проблемы, стоявшей тогда перед большевиками, – проблемы взаимоотношений между рабочим классом и крестьянством (по тогдашЛенин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 9.
Там же. С. 23.
3
Амбарцумов Е.А. Анализ Лениным причин кризиса 1921 г. и путей
выхода из него // Вопросы истории. 1984. № 4.
4
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.
1
2
48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ней терминологии, фактически же речь шла о взаимоотношениях
между большевистской партией и крестьянством). На протяжении
многих десятилетий в советской историографии эти взаимоотношения рассматривались очень формально – как укрепление союза
рабочих и крестьян. В то же время многие западные историки либо
вообще отрицали стремление Ленина к созданию такого союза, либо полагали подобные попытки неудачными. По афористичному
выражению Мартина Малия, относящемуся к самой сути политического кризиса 1921 года, "оба компонента ленинской смычки выступили против политики большевиков"5.
Действительно, рассуждения о союзе рабочих и крестьян рисуют идиллическую картину, которой на самом деле не существовало. Трезво осознавая несовместимость интересов большевистской партии и крестьянства, Ленин исходил в то же время из
реальных условий: "Мы имеем не только меньшинство, но и значительное меньшинство пролетариата и огромное большинство крестьянства" 6. В этих условиях необходима, по Ленину, более твердая и решительная политика по отношению к крестьянству при
опоре на пролетариат европейских стран. В связи с этим представляется очень интересным наблюдение Михаила Капустина о том,
что в борьбе с крестьянскими мятежами большевики использовали
преимущественно силы интернационалистов: латышей, венгров,
китайцев и т. п. 7
Однако помощь из-за рубежа запаздывала, и для сохранения
власти в своих руках большевикам пришлось идти на компромисс
с крестьянством, который Д.Б. Рязанов метко назвал "крестьянским
Брестом" 8. "Или крестьянство должно идти с нами на соглашение,
и мы делаем ему экономические уступки, или – борьба", – так в
ультимативной форме разъяснял Ленин суть этого компромисса на
Х партконференции в мае 1921 года9.
5
Malia M. The Soviet Tragedy. A History of Socialism in Russia, 19171991. N.Y.: The Free Press, 1993. P. 142.
6
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 26 – 27.
7
Капустин М. Конец утопии? Прошлое и будущее социализма. М.,
1990. С. 142 – 143.
8
Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1921. С. 255.
9
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 320.
49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чем больше стремился Ленин к четкому и ясному изложению
своей позиции по крестьянскому вопросу, тем менее ему это удавалось. Часто на соседних страницах его публичных выступлений
или статей, а иногда и на одной и той же странице можно натолкнуться на противоречащие друг другу положения. В наиболее концентрированном виде его сомнения отражены в набросках и тезисах ленинских выступлений. «Назад? Вперед? (к товарообмену), –
размышляет Ленин в “Плане брошюры "О продовольственном налоге"”, – ставка на кулака? или середняк… "Соглашение" с крестьянством? или диктатура? (курсив В.И. Ленина. – А.Н.)». 10
Ленинские сомнения и противоречивость его позиции соответственно влияли на партийное руководство, усиливая и без того немалые разногласия по всем ключевым вопросам внутренней и
внешней политики. Убеждая соратников в необходимости скорейшего разрешения конфликта с крестьянством, Ленин подчеркивает
опасность потери власти: "Советская власть в силу экономического
положения колеблется. Опыт всей Европы показывает на деле, чем
оканчивается попытка сесть между двух стульев" 11.
Тем не менее двойственная политика большевиков по отношению к крестьянству и в дальнейшем представляла собой попытку
"сидеть сразу на двух стульях". Детальную характеристику этой
политики приводит Э.Х. Карр в ряде своих работ. С одной стороны, необходимость продовольственного обеспечения городского
населения заставляла усиливать нажим на крестьян, с другой – стабилизация политической обстановки требовала ограничения крестьянских повинностей. Эти две задачи были несовместимы, обусловив как крах политики "военного коммунизма", так в
дальнейшем и НЭПа 12.
В целом Ленин рассматривал крестьянство как аморфную мелкобуржуазную массу, подверженную внешнему влиянию, например, со стороны эсеров и белогвардейцев. Поэтому и НЭП начинается именно с уступок крестьянам – сделать это было проще всего
с помощью минимальных экономических послаблений. В то же
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 379 – 380.
Там же. С. 25.
12
Карр Э.Х. История Советской России. Большевистская революция
1917 – 1923. Т. 1 – 2. М., 1990. С. 616 – 618; Он же. Русская революция от
Ленина до Сталина. 1917 – 1929. М., 1990. С. 39, 44 – 45.
10
11
50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
время Ленин опасался того, что малейшее ослабление "диктатуры
пролетариата" создаст лазейки, через которые в сознание граждан,
государственные учреждения и общественные организации, да
еще, не дай Бог, и в партию будет проникать буржуазная идеология: "Как бы ни была вначале мала… передвижка власти, которую
кронштадтские матросы и рабочие выдвинули, – они хотели поправить большевиков по части свободы торговли, … а на самом
деле беспартийные элементы служили здесь только подножкой,
ступенькой, мостиком, по которому явились белогвардейцы. Это
неизбежно политически" 13. Поэтому, как отмечает большинство западных историков, Ленин, допуская экономические уступки, категорически отказывался от какой-либо, даже в минимальных пределах, либерализации политического режима14. Напротив, ограниченная экономическая либерализация сопровождалась усилением
политических репрессий, цензуры, борьбы с буржуазной идеологией. Уже в 1922 году состоялись громкие политические процессы по
делам руководителей партии эсеров, иерархов Русской православной церкви в Петрограде и Москве, высылка большой группы оппозиционно настроенной интеллигенции в Германию. Ликвидируется большое количество частных и кооперативных издательств,
небольшевистские журналы, такие, как "Экономист", "Дела и дни",
"Русский исторический журнал".
И все-таки не контрреволюционные организации, реальные
или мифические, и не "буржуазная" профессура в университетах
представляли для большевиков наибольшую опасность, а развернувшиеся по всей стране крестьянские восстания. Именно поддержка крестьянства обеспечила большевикам победу в Гражданской войне, но и с насилием со стороны "рабоче-крестьянского"
правительства крестьяне мириться не хотели, выступая в равной
степени как против "белых", так и против "красных". По этому поводу Троцкий писал в 1919 году в одном из писем в ЦК РКП(б):
"Разумеется, сейчас не может быть и речи об ослаблении нашей
борьбы на Южном фронте. Но не исключена возможность того, что
в течение ближайшего года восстания украинских крестьян будут
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 24.
Malia M. The Soviet Tragedy. P. 167; Seton-Watson H. From Lenin to
Kchrushchev. The History of World Communism. N.Y., 1960. P. 78.
13
14
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подавляться не нами, а Деникиным, подобно тому, как в течение
прошлого года с крестьянскими восстаниями в Сибири бороться
приходилось не Советской власти, а Колчаку" 15.
Крестьянские восстания происходили повсеместно: в центральных районах страны, Поволжье, на Украине, в Сибири и на
Урале – в течение всего периода Гражданской войны. Согласно
официальной статистике, в течение 1918 – первой половины
1919 года произошло около 340 восстаний в 20 губерниях Центральной России 16. В 1920 – 1921 годах крестьянские выступления
стали не только более крупными, но и расширилась их география.
По мере подавления крупнейших очагов крестьянского сопротивления в центральных районах страны, в частности антоновского
восстания в Тамбовской губернии, эпицентр движения перемещается в Сибирь и на национальные окраины. Во второй половине
1922 года крестьянское движение резко пошло на убыль, в немалой
степени вследствие отмены продразверстки. Тем не менее до конца
1922 года 36 губерний страны находились на осадном положении 17.
Советское правительство использовало все средства для борьбы с повстанцами, предпочитая силовые методы. Вот несколько
распоряжений Ленина о борьбе с повстанцами и дезертирами: "Во
что бы то ни стало надо быстро ликвидировать и до конца восстание… Я боюсь, что Вы ошибаетесь, не применяя строгости, но если Вы абсолютно уверены, что нет сил для свирепой и беспощадной расправы, то телеграфируйте немедленно и подробно. Нельзя
ли обещать амнистию и этой ценой разоружить полностью?"
(В.И. Ленин – Г.Я. Сокольникову, 24.04. 1919). "Расстреливайте за
сокрытие винтовок" (В.И. Ленин – С.И. Гусеву, М.М. Лашевичу,
6.06.1919). "Надо усилить взятие заложников с буржуазии и с семей офицеров – ввиду учащения измен" (В.И. Ленин – Э.М. Склянскому, 8.06.1919). "Было бы позором не расстреливать за неявку и
уклонение от мобилизации" (В.И. Ленин – Г.Н. Мельничанскому,
15
The Trotsky Papers. 1917-1922. Vol.1. 1917-1919. Ed. by Jan Meijer. The
Hague, 1964. P. 624.
16
Лацис М.И. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией.
М., 1921. С.10.
17
Френкин М.С. Трагедия крестьянских восстаний в России. Иерусалим, 1987. С. 121.
52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
9.06.1919)18. "Нужно сказать, что на Украине винтовки, патроны
18
The Trotsky Papers. Vol. 1. P. 380, 540, 544.
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
имеются у всех, кроме солдат. Состояние солдата – это такое состояние, в котором украинский крестьянин находится, пока не получит винтовку, дабы с ней вернуться к себе на село, где винтовки
стекаются в руки кулаков и так называемых середняков, т. е. потенциальных кулаков… По спине украинского кулачества нужно
пройти горячим утюгом, – тогда создастся обстановка для работы", – вторил Ленину Троцкий (Л.Д. Троцкий – ЦК РКП(б), Конотоп, 11.08.1919)19.
Ленинская характеристика крестьянских восстаний как кулацких либо инспирированных эсерами и белогвардейцами впоследствии широко использовалась в советской историографии. Если в
них и приводились какие-то иные причины восстаний наряду с
контрреволюционной агитацией, они принимали частный и подчиненный характер. Да и монографии советских историков, посвященные исследованию антибольшевистских крестьянских движений и Кронштадтского мятежа, можно буквально пересчитать по
пальцам 20.
Более активно и с иных позиций исследовали эти события западные историки. Подавляющее большинство их работ об антибольшевистских движениях в России накануне НЭПа посвящено
Кронштадтскому восстанию 21. Значительно меньше внимания западные исследователи уделяют крестьянскому движению. Имеется
только одна специальная работа на эту тему, написанная израильским историком, эмигрантом из СССР, Михаилом Френкиным, ци-
19
The Trotsky Papers. P. 650 – 652.
См.: Пухов А.С. Кронштадтский мятеж в 1921 году. Л., 1931; Богданов М. Разгром Западно-Сибирского кулацко-эсеровского мятежа. Тюмень,
1961; Семанов С.Н. Ликвидация антисоветского Кронштадтского мятежа в
1921 г. М., 1973; Донков И. Антоновщина: замыслы и действительность. М.,
1977.
21
Berkman A. The Russian Tragedy. Montreal (CA): Black Rose, 1976;
Mett I. The Kronstadt Uprising 1921. Montreal: Black Rose, 1971; Katkov G. The
Kronstadt Rising // St. Antony’s Papers. No. 6. L., 1959. Pp. 9-74; Pollack E. The
Kronstadt Rebellion. N.Y., 1959; Avrich P. Kronstadt 1921. N.Y., 1974;
Mawdsley E. The Baltic Fleet and the Kronstadt Mutiny // Soviet Studies. Vol. 24.
1973. № 4. P. 506 – 522; Getzler I. Kronstadt 1917-1921: The Fate of Soviet Democracy. Cambridge, 1983.
20
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тированная выше, и несколько работ об антоновском восстании22.
Объясняется это не только исключительным значением Кронштадтского восстания для изменения экономической политики Советского государства, но и практически полным отсутствием документов о крестьянском движении в Советской России в
распоряжении западных историков. Даже Оливер Рэдки, которому
в эпоху "разрядки" удалось получить ограниченный доступ к архивным документам по "антоновщине", не смог выехать в Тамбов
и соседние области, чтобы поработать в местных архивах и осмотреть место событий. В то же время сохранилась масса разнообразных документов и материалов о Кронштадтском восстании: от номеров "Известий Кронштадтского ВРК" и листовок до воспоминаний руководителей и участников восстания, а также организаторов
его подавления, что, безусловно, облегчало изучение этого движения западными авторами.
Зарубежные историки не просто пытались прояснить ход событий, но и выявить причины восстаний, проанализировать требования повстанцев, их численность, партийный, возрастной и социальный состав. Наибольший интерес в этом отношении вызывают
книги Пола Аврича и Израэля Гецлера о Кронштадтском восстании
1921 года и Оливера Рэдки о Тамбовском восстании 1920 –
1921 годов.
Как у П. Аврича, так и у О. Рэдки до опубликования вышеупомянутых работ были за плечами долгие годы изучения истории
российских революционных партий и движений. Аврич исследовал
историю российского анархизма23, а Рэдки – историю партии эсеров и ее роль в русской революции 24. Естественно, и тот, и другой
пытались выяснить, связаны ли были и в какой степени эти антибольшевистские движения соответственно с партиями анархистов
22
Singleton S. The Tambov Revolt (1920-1921) // Slavic Review. 1966. Vol.
25. No. 3. P. 497 – 513; Radkey O. The Unknown Civil War in Soviet Russia. A
Study of the Green Movement in the Tambov Region. 1920-1921. Stanford:
Hoover Institution Press, 1976.
23
Avrich P. The Russian Anarchists. Princeton, 1967.
24
Radkey O. The Agrarian Foes of Bolshevism. Promise and Default of the
Russian Socialist Revolutionaries, February to October 1917. N.Y., 1958; Idem.
The Sickle under the Hammer. The Russian Socialist Revolutionaries in the Early
Months of Soviet Rule. N.Y., 1963.
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и эсеров. Рэдки приложил много усилий, чтобы выявить связи Антонова и других руководителей Тамбовского восстания с местной
эсеровской организацией, но так и не преуспел в этом. Автор приходит к выводу, что, хотя Антонов формально и являлся членом
партии левых эсеров и программные требования повстанцев совпадают с основными пунктами эсеровской программы, это не значит,
что эсеры сыграли какую-либо роль в организации восстания. Мало того, что "программа" Тамбовского восстания была крайне противоречивой и утопичной, ни Антонову, ни тем более крестьянам,
выступившим под его руководством против коммунистов, "не было никакого дела до идеологии; он был человеком действия, и
только в этом заключалась его идеология" 25.
Несмотря на то, что Тамбовская и соседние с ней губернии
считались оплотом эсеров и их влияние на население в этом регионе было неизмеримо выше, чем у коммунистов, партия эсеров
идейно и организационно была к этому времени значительно слабее, чем в 1917 году. Кроме того, по мнению Рэдки, эсеровская интеллигенция с подозрением относилась к крестьянской самодеятельности и "не могла представить себе жизни без идеологии… С
ее точки зрения, слабость восстания заключалась в неясности цели,… в отсутствии идейного руководства" 26.
Так была ли все-таки цель у антоновцев? Каковы, по мнению
Рэдки, причины восстания? Здесь он в основном придерживается
традиционных трактовок, указывая на недовольство крестьян
продразверсткой и еще более злоупотреблениями местных властей
при ее взимании, репрессиями, антирелигиозной политикой коммунистов, насаждением колхозов и совхозов. Не обходит автор
стороной и тезис о малочисленности местных коммунистов, слабости партийных ячеек, особенно в сельской местности 27. Что касается истинной цели движения, то она воспринималась скорее интуитивно и была негативно окрашенной: против коммунистов, против
колхозов, против насилия со стороны любой, не только коммунистической власти 28.
25
Radkey O. The Unknown Civil War in Soviet Russia. P. 74.
Ibid. P. 75.
27
Ibid. P. 20 – 47.
28
Ibid. P. 69.
26
56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не отрицая в целом стихийного характера Тамбовского восстания, Рэдки воздает должное А.С. Антонову, считая его хорошим
организатором, который в сложных условиях, при нехватке оружия
смог создать большую боеспособную армию и в течение нескольких месяцев сдерживать правительственные войска с их двухкратным численным превосходством. Признавая жестокость Антонова
и то, что он, как и его противники, прибегал к насильственным мобилизациям крестьян, Рэдки тем не менее относится и к нему, и к
его бойцам с нескрываемой симпатией, резко критикуя в то же
время эсеров с их “популизмом”.
Рэдки полагает, что Тамбовское восстание представляло серьезную угрозу для большевистского режима и даже имело шансы на
успех в том случае, если бы было поддержано крестьянами соседних губерний. А ведь в это время совсем неподалеку, в Поволжье и
на Урале, происходили другие мощные антибольшевистские выступления под руководством А. Сапожкова, Ф. Попова, Сафонова и
Вакулина. Однако антоновцы даже не предпринимали попыток совместных действий, хотя, как отмечает М. Френкин, их отряды
подходили к Саратову на расстояние 25 километров29. Рэдки даже
допускает возможность соединения антоновцев с отрядами
Н. Махно, хотя и четко различает эти движения по составу, характеру и другим параметрам. Он также, в отличие от большинства
других авторов, как западных, так и советских, разграничивает
Тамбовское и Кронштадтское восстания, считая последнее крестьянским только по происхождению большинства его участников.
Совместные действия, по мнению Рэдки, были все же возможны,
ведь ближайшая цель у всех этих движений была одна – устранение от власти коммунистов.
Развернувшееся по всей стране в 1920 – 1921 годах широкое
крестьянское движение, которое многие западные исследователи
называют "второй Гражданской войной" 30, озадачило большевиков,
но все же выглядело более или менее естественным ввиду различия
классовых интересов крестьянства и пролетариата. Об этом
Френкин М.С. Указ. соч. С. 117.
Radkey O. The Unknown Civil War in Soviet Russia. P. 1, et passim.; Figes O. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 19171921. Oxford, 1989; Бровкин В.Н. Россия в гражданской войне: власть и общественные силы // Вопросы истории. 1994. № 5. С. 26, 34.
29
30
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
открыто говорил и Ленин на Х съезде РКП: "Интересы этих двух
классов различны, мелкий земледелец не хочет того, что хочет рабочий" 31. Но вот что действительно обескураживало большевиков
и, как в буквальном, так и в переносном смысле выбивало почву
из-под ног, – это "деклассирование" пролетариата и массовые стачки рабочих в Туле, Нижнем Новгороде, Ярославле 32 и других крупных промышленных центрах, особенно в Москве и Петрограде –
"колыбели" революции. Прежде большевики поощряли стачки рабочих, ведь они были орудием борьбы против капиталистов. Теперь же выходило, что рабочие выступают против собственного
государства, "диктатуры пролетариата" и подрывают собственную
экономику, и без того "дышащую на ладан"! Ленинский тезис о
"диктатуре пролетариата", мягко говоря, не очень популярный даже среди социал-демократов, не говоря уже о других социалистических партиях, окончательно утрачивал всякий смысл.
К концу Гражданской войны в России более чем вдвое, а в Петрограде почти в три раза 33 сократилась численность рабочего класса, и до революции составлявшего, по самым оптимистическим
подсчетам, не более 10% населения. Голод в городах заставлял рабочих подаваться в деревню, где, несмотря на продразверстку, прокормиться было все же легче. М. Малия в связи с этим приводит
распространенное среди меньшевиков ироническое высказывание о
том, что "осталась только диктатура, без пролетариата" 34.
Наряду с уходом в деревню, рабочие прибегали и к такой привычной форме протеста, как стачка. Большинство зарубежных историков, пишущих о переходе России к НЭПу, упоминают о забастовках в Москве и Петрограде, но подробных исследований на эту
тему почти нет. Одно из редких исключений – книга П. Аврича о
Кронштадтском восстании, где целая глава посвящена связям событий в Кронштадте с забастовками петроградских рабочих. Несколько более подробные сведения приводятся разве что в работах
историков–ревизионистов 1980 – 1990-х годов, посвященных изуЛенин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 58.
О волнениях рабочих на Ярославской Большой мануфактуре в апреле
1921 года, с временной остановкой работы и митингом, см.: ЦДНИ ЯО. Ф. 1.
Оп. 27. Д. 575. Л. 37 – 40.
33
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 24.
34
Malia M. The Soviet Tragedy. P. 143.
31
32
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чению быта рабочих или социальной структуры СССР в период
НЭПа 35. То, что зарубежные авторы приводят мало конкретных
данных о волнениях рабочих в Советской России весной 1921 года,
объясняется отсутствием источников и очень глухими упоминаниями в советской историографии о "волынках" на промышленных
предприятиях. О "стачках", конечно, писать было не принято, "волынки" же трактовались как результат вредительства или действий
"несознательных" рабочих.
Кроме того, забастовки рабочих в Советской России не были
повсеместным явлением, носили почти исключительно экономический характер и по остроте протеста, разумеется, уступали крестьянским восстаниям и Кронштадтскому мятежу. У. Чейз отмечает,
что в Москве стачки происходили на таких крупных предприятиях,
как Гознак, "Каучук", "Красный богатырь", АМО, "Красный пролетарий", "Марс" и других 36. Московские волнения вызвали вскоре
цепную реакцию фабричных собраний, демонстраций и забастовок
в Петрограде. 23 февраля рабочие собрались на митинг на одном из
крупнейших петроградских предприятий – Трубочном заводе. На
следующий день по их инициативе состоялась демонстрация на
Васильевском острове, в которой приняли участие около 2 тыс. рабочих и студентов Горного института. Демонстранты пытались
привлечь на свою сторону солдат Финляндского полка, но безуспешно 37. 25 февраля бастовали уже на нескольких предприятиях:
табачной фабрике Лаферма, Балтийском и Патронном заводах,
фабрике "Скороход" и на ряде других фабрик и заводов.
Рабочие повсеместно выдвигали примерно одни и те же требования: увеличение продовольственных пайков, отмена привилегированных пайков (академического, красноармейского), уравнительное распределение одежды и обуви, отмена продразверстки,
заградотрядов, свободный вывоз продовольствия из деревни. Нередко поводом для забастовок и митингов служили факты корруп35
Chase W. J. Workers, Society and the Soviet State. 1918-1929. Urbana;
Chicago: Chicago University Press, 1987; Fitzpatrick Sh., Rabinovich A., Stites
R., eds. Russia in the Era of NEP: Explorations in the Soviet Society and Culture.
Bloomington, IN, 1991; Siegelbaum, Lewis H. Soviet State and Society between
Revolutions, 1917-1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.
36
Chase W.J. Op. cit. P. 49.
37
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 36 – 38.
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ции, высокие пайки вышестоящего начальства, невнимание руководителей к нуждам рабочих 38.
Если фактическая сторона событий излагается всеми западными авторами более или менее одинаково, с различной степенью детализации, то по поводу характера и политического значения волнений мнения исследователей расходятся. Большинство историков
полагают, что движение было чисто экономическим, поэтому и
удалось довольно быстро и без кровопролития с ним справиться. В
то же время П. Аврич утверждает, что "рабочие не остановились на
выдвижении чисто экономических требований", хотя он и согласен, что таковые преобладали 39.
Действительно, время от времени рабочие выдвигали и политические лозунги, такие, как "Долой коммунистов и евреев!", "Да
здравствует Учредительное собрание!", требовали восстановления
политических свобод40. Активизировались и остатки социалистических партий – меньшевиков и эсеров. Их представители охотно
выступали на рабочих собраниях, распространяли листовки среди
рабочих. Аврич приводит в своей книге тексты некоторых из этих
листовок, отмечая, что, несмотря на общий антибольшевистский
настрой обеих партий, их тактика была различной: в то время как
меньшевики убеждали рабочих "организованно, соблюдая революционный порядок", требовать от правительства восстановления политических и гражданских свобод, эсеры настаивали на отстранении коммунистического правительства от власти и ее передаче
"свободно избранному Учредительному собранию" 41.
Трудно сказать определенно, как реагировали рабочие на
меньшевистско-эсеровскую агитацию. И П. Аврич, и У. Чейз, и
другие историки отмечают, что рабочие на митингах внимательно
и с одобрением слушали выступления меньшевистских и эсеровских агитаторов, а большевистских ораторов освистывали, не давая
говорить, а то и выгоняли с собраний42. В таком поведении рабочих
некоторые исследователи видят очередное подтверждение политического характера забастовок и демонстраций. Поскольку все эти
38
Chase W.J. Op. cit. P. 49-51.
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 36, 37.
40
Ibid. P. 36.
41
Ibid. P. 43 – 45.
42
Ibid. P. 45; Chase W.J. Op. cit. P. 49 – 50.
39
60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
события – крестьянские восстания, волнения петроградских рабочих, восстание в Кронштадте – происходили одновременно, возникает большой соблазн представить их как звенья одной цепи, объединив в мощное антибольшевистское движение политического
характера. Ричард Пайпс, например, сравнивает политический кризис 1921 года с ситуацией в феврале 1917 года, проводя аналогию
между народными волнениями в начале революции и накануне
НЭПа, с одной стороны, и между действиями царского и большевистского правительств – с другой 43.
Невозможно не признать того, что все социальные движения
весны 1921 году были вызваны одними и теми же причинами. Безусловно, можно проследить определенное влияние крестьянского
движения и питерских забастовок на Кронштадтское восстание, так
же, как и влияние меньшевиков и эсеров на все эти события. Вряд
ли, однако, можно вполне согласиться с аналогией Р. Пайпса. Сразу же возникает вопрос: если накал антибольшевистской борьбы в
1921 году был так высок, почему же большевиков не постигла
участь царского, а затем и Временного правительства, у которых
практически не было шанса на спасение?
Детальные исследования современных историков показывают,
что так называемая "забастовочная волна февраля 1921 года" оказалась весьма кратковременной и не столь бурной, как принято
считать. Во всяком случае, было далеко до угрозы всеобщей стачки, о которой пишет Пайпс 44. Да и советское правительство вело
себя не столь однозначно. Партийное и советское руководство
Петрограда не проявило ни малейшей растерянности. Были немедленно приняты все необходимые меры по пресечению "беспорядков": создан Комитет обороны, усилен контроль за воинскими частями, арестованы руководители местных меньшевистских и
эсеровских организаций и активистов из рабочих. На ряде бастовавших предприятий были проведены локауты. При разгоне демонстраций привлекались отряды курсантов военных училищ, но
при этом не было пролито ни капли крови и никто из рабочих не
был расстрелян, по крайней мере, в литературе нет об этом никаких упоминаний.
43
44
Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997. С. 453 – 454.
Там же. С. 453.
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Жесткие меры по пресечению забастовок сочетались со значительными уступками рабочим. Были увеличены продовольственные пайки, власти не препятствовали вывозу продовольствия из
деревни, следя только за тем, чтобы не было спекуляции, было
объявлено, что правительство рассматривает вопрос об отмене
продразверстки. Аврич почти с восхищением пишет о Г. Зиновьеве, руководителе Петроградской партийной организации, который
сделал все возможное, чтобы в этой напряженной обстановке не
допустить кровопролития 45. В то же время власти беспощадно расправлялись с махновцами, антоновцами и участниками Кронштадтского восстания.
Очевидно, относясь со всей серьезностью к забастовкам в Москве и Петрограде, большевики не считали их проявлением политического протеста и понимали, что волнения вызваны причинами
экономического порядка, а значит, с ними нетрудно справиться с
помощью элементарных уступок, уже стоявших на повестке дня.
Расстрелять рабочую демонстрацию значило бы поставить забастовщиков на одну доску с мятежниками, дать им политическую
программу, которой бастовавшие рабочие не имели. Россия уже
проходила этот урок 9 января 1905 года, и большевики хорошо его
усвоили.
Что касается отсутствия у рабочих антибольшевистской политической программы, с этим согласно большинство историков. Тот
же Пайпс отмечает, ссылаясь на архивные документы, что февральские стачки в Петрограде были стихийными и местная ЧК "не нашла никаких признаков "контрреволюции", видя чисто экономические причины волнений"46. Даже Аврич, подчеркивающий политический характер движения, видит в отсутствии политической
программы одну из причин быстрого спада забастовочной борьбы47.
Не следует преувеличивать и влияние меньшевиков и эсеров
на забастовочное движение. То, что рабочие использовали лозунги,
выдвигавшиеся партиями "социалистической оппозиции", вряд ли
можно считать выражением сознательной политической позиции.
45
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 50
Пайпс Р. Россия при большевиках. С. 453.
47
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 50. См. также: Pirani S. Class Clashes with
Party: Politics in Moscow between the Civil War and The New Economic Policy
// Historical Materialism. 2003. Vol. 11. No. 2. P. 108.
46
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рабочие высказывались "от противного", выражая недовольство
конкретными действиями конкретных людей, и демонстрировали
это, используя те лозунги, которые имелись "под рукой". Не случайно, когда их пытались "обезоружить" вопросом, не хотят ли они
возвращения капиталистов и помещиков, рабочие отвечали: "Да
все равно, кто придет к власти, хоть сам черт, лишь бы не коммунисты!" 48. Таким образом, можно сказать, что политические лозунги применялись забастовщиками как средство для достижения экономических целей.
"Дух свободы", витавший над Россией в 1920 – 1921 годах,
нашел наиболее полное выражение в Кронштадтском восстании
конца февраля – первой половины марта 1921 года, которое явилось, по словам Эдварда Карра, "выражением и символом" политического кризиса49. Именно оно, по мнению западных и современных российских историков, заставило Советское правительство
изменить политику. Это событие оказалось неожиданным и было
воспринято партийным руководством очень серьезно, несмотря на
то, что в своем докладе на Х съезде РКП(б) Ленин упомянул о нем
мимоходом. Историки солидарны в том, что именно это восстание
представляло для большевиков наибольшую опасность. Это косвенно признавал и Ленин, не столько в своих публичных выступлениях, сколько в планах и набросках статей, написанных для себя:
"Опыт и урок Кронштадта (новое в политической истории Соввласти)". И далее: «Экономика весны 1921 превратилась в политику:
"Кронштадт"» 50.
В чем же конкретно заключалась опасность Кронштадтского
восстания для большевиков? Во-первых, Кронштадт представлял
собой непосредственную угрозу Петрограду, и сам по себе, как
сильная и хорошо укрепленная морская крепость, и как вероятный
канал для иностранной интервенции. Во-вторых, Кронштадтское
восстание было ярко выраженным политическим выступлением, с
политической программой, от отсутствия которой страдали все
прочие социальные движения этого времени в России. Наконец,
Кронштадт всегда был самым надежным оплотом большевиков в
48
Avrich P. Kronstadt 1921. P. 36.
Карр Э.Х. История Советской России. С. 150.
50
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 383, 387.
49
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
период революции и Гражданской войны. Кроме того, население и
гарнизон Кронштадта в годы Гражданской войны были сравнительно неплохо обеспечены материально, так что экономических
причин для выступления у них не было.
Я уже упоминал о реакции В.И. Ленина на Кронштадтское восстание как на очередную вылазку "недремлющих" контрреволюционеров: белогвардейцев, меньшевиков, эсеров и анархистов. Не
стоит удивляться тому, что Ленин объединял все эти разнородные
политические течения в одну компанию, не делая различий между
"правыми" и "левыми", поскольку, с его точки зрения, все те, кто
выступал против большевиков, были явными или маскирующимися, вольными или невольными "белогвардейцами". Даже своего
бывшего ближайшего друга Л.О. Мартова он не пощадил: "Милюков умнее Чернова и Мартова: не трудно быть умнее этих самовлюбленных дурачков, героев фразы, рыцарей мелкобуржуазной
доктрины" 51.
Советские историки в 1920-е – начале 1930-х годов, следуя, разумеется, в русле этой общей ленинской характеристики, попытались, насколько это было возможно, показать и внутренние, объективные причины восстания 52. Максимально преуспел в этом,
пожалуй, А.С. Пухов, чья книга, по мнению П. Аврича, была лучшим советским исследованием о Кронштадтском восстании, и с
этим утверждением трудно не согласиться. Книга насыщена самыми разнообразными фактами, деталями, которые сложно найти в
других, более поздних работах: нормы продовольственного обеспечения по всем основным видам продуктов, социальный и возрастной состав матросов в процентном отношении, социальный состав
командования и т. д. Пухов приводит также пространные выдержки из документов, в том числе из писем моряков в Бюро жалоб
Балтфлота. Он подробно расписывает ухудшение ситуации с продовольствием (снижение норм, нерегулярный подвоз, плохое качество продуктов), однако не считает это главной причиной восстаЛенин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 387.
Слепков А. Кронштадтский мятеж. М., 1928; Болдин П.И. Меньшевики в Кронштадтском мятеже // Красная летопись. 1931. № 3; Кронштадтский
мятеж. Сборник статей, воспоминаний и документов / Под ред. Н.А. Корнатовского. Л., 1931; Пухов А.С. Кронштадтский мятеж в 1921 г. Л., 1931 (публиковалась в журнальной редакции в «Красной летописи» в 1930 – 1931 гг.).
51
52
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния. Действительно, приводимые им нормы продовольственного
обеспечения кронштадтцев выглядели по меркам сталинского времени весьма впечатляюще, да и сейчас большинство населения
России вряд ли может себе такое позволить: на февраль 1921 года
полагалось по основному пайку 45 фунтов хлеба, 6 фунтов мяса,
7 фунтов рыбы, 6 фунтов крупы и 2,5 фунта сахара; боевой паек,
который, кстати, получали матросы "Севастополя" и "Петропавловска", был на 20 – 30% больше 53.
Автор выделяет следующие основные причины восстания.
Во-первых, качественное ухудшение личного состава флота.
Удельный вес старых, проверенных моряков, всецело преданных
делу революции, был к 1921 году невелик; новое пополнение почти
на 80% состояло из крестьян, принесших с собой на флот мелкобуржуазную психологию. Много было случайных людей, анархистски настроенной молодежи, "жоржиков" и "клешников", для которых "интересы пролетарской революции были не важны, зато
интересы своего кармана, интересы своего хозяйства выпирали на
первый план" 54. Во-вторых, влияли письма из деревни и рассказы
отпускников об ужасах продразверстки. В-третьих, командный состав флота, состоявший в основном из старого кадрового офицерства и не менее чем на 60% – из дворянства и буржуазии. В-четвертых, различные злоупотребления и показная роскошь со стороны командования; в-пятых, разлагающее дисциплину бездействие флота, стоявшего "на приколе". Наконец, в-шестых, слабая и
идущая на поводу у анархистов местная коммунистическая организация: "Партийцы сплошь и рядом являлись участниками карточной игры… Пьянство не считалось проступком и против него серьезной борьбы не вели" 55.
Современный израильский историк Израэль Гецлер на основе
тщательного исследования разнообразных источников, в частности
тех же писем моряков в Бюро жалоб, оспаривает выводы А. Пухова, по крайней мере, относительно социального состава моряков
Балтфлота. Он отмечает, что Кронштадтский гарнизон в 1921 году
в основном состоял из тех же политически грамотных матросов,
Пухов А.С. Кронштадт и Балтийский флот перед мятежом 1921 года
// Красная летопись. 1930. № 6. С. 151.
54
Там же. С. 171.
55
Там же. С. 172.
53
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
которые защищали революцию в 1917 году. Гецлер приводит такие
данные: из 2 028 матросов "Петропавловска" и "Севастополя" 1 904
(93,9%) пришли на флотскую службу до или во время революции
1917 года, из них более половины – в 1914 – 1916 годах, и только
137 человек (6,8%) – в 1918 – 1921 годах. По Балтфлоту удельный
вес старослужащих матросов был несколько меньшим – 75,5%, что
тем не менее составляет большинство56. Таким образом, полагает
он, "разлагающее" влияние новобранцев было минимальным.
Основными причинами восстания большинство западных авторов считает порочную политику коммунистической партии в деревне, злоупотребление властью, а иногда и преступления со стороны партийных и советских чиновников на местах, в том числе и
руководства Балтфлота, навязывание коммунистической идеологии
всем слоям населения. Гецлер сравнивает период расцвета революционной демократии в 1917 – 1918 годах с периодом 1920 –
1921годов, когда эти демократические идеалы были преданы
большевиками. Поэтому основной пафос восстания заключался не
в защите "шкурных" интересов моряков, а в попытке восстановления советской демократии. Соответственно, главным идеологом
восстания Гецлер считает не генерала Козловского и даже не
С. Петриченко, а Анатолия Ламанова, главного редактора "Известий Кронштадтского Временного Революционного Комитета", романтически настроенного юношу-идеалиста.
Совершенно иначе, хотя и сочувственно, трактует характер
Кронштадтского восстания П. Аврич. Он рассматривает его в контексте анархически окрашенного крестьянского движения в России
и находит у "кронштадтцев" все характерные для этого движения
черты: стихийность, "манихейство", проявлявшееся в антитезе
"мы" и "они", восприятие Ленина как доброго "царя", от которого
"бояре" и чиновники скрывают правду, традиционный русский антисемитизм.
Тем не менее все западные историки признают значение
Кронштадтского восстания для изменения внутренней политики
советского правительства, хотя и не все они согласны с тем, что
восстание определило характер этой политики.
56
Getzler I. Op. cit. P. 207.
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не меньшее внимание западные историки проявили к последней составляющей политического кризиса 1921 года в России – кризису в партии, расколовшему ее на несколько противоборствующих
группировок. Это, разумеется, был не первый партийный раскол, но
теперь, на фоне экономических и политических потрясений, он был
особенно опасен. Не случайно Ленин в каждом своем выступлении
весной 1921 года говорил о необходимости максимального сплочения партии перед лицом внешней опасности. Широко известны его
слова о том, что в столь тяжелой обстановке внутрипартийные дискуссии являются непозволительной роскошью.
К началу 1921 года в РКП(б) сложилось несколько фракций,
наиболее значительными из которых были "рабочая оппозиция" во
главе с А.Г. Шляпниковым, А.М. Коллонтай и С.П. Медведевым,
группа "демократического централизма" ("децисты") Т.В. Сапронова и Н. Осинского (В.В. Оболенского), "буферная платформа"
Троцкого – Бухарина и ленинская "группа десяти". Мы так привыкли отождествлять ленинскую позицию с генеральной линией
партии, что не обращаем внимания на то, что его группа была всего лишь одной из фракций, на что справедливо обратил внимание
Абдуррахман Авторханов57. По его мнению, главным вопросом на
Х съезде был не переход к НЭПу, как полагает большинство историков, а борьба за власть, развернувшаяся между партийными
группировками. Действительно, вряд ли кто-либо из делегатов
съезда мог себе представить НЭП в том виде, в котором тот сложился в ближайшие два-три года. На съезде же решался хоть и
важный, но всего лишь частный вопрос экономической политики –
замена продразверстки продналогом. Это решение уже в течение
нескольких месяцев предлагалось Троцким, Сокольниковым и другими большевистскими лидерами, в том числе и самим Лениным,
поэтому данное предложение, выдвинутое вновь на фоне широкого
социального протеста, не встретило возражений. Вряд ли это было
бы так, если бы был предложен весь комплекс мер, составивших в
будущем "новую экономическую политику".
Впервые о НЭПе как о системе экономических мероприятий
было заявлено в мае 1921 года на Х конференции РКП(б). Хотя
Авторханов А. Х съезд и осадное положение в партии // Новый мир.
1990. № 3. С. 195.
57
67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ленин и здесь говорил преимущественно о прямом продуктообмене или товарообмене с крестьянством, впервые прямо было сказано
и о допущении свободы торговли, а значит, и капитализма 58. Впрочем, капитализм этот нам не опасен, убеждал Ленин коммунистов,
коль скоро мы сохраним контроль над крупной и средней промышленностью 59. Собственно, "товарообмен" и не мог означать
ничего иного, кроме торговли, ибо речь здесь шла об эквивалентном обмене, а эквивалент мог быть только денежным. Поэтому уже
осенью 1921 года никто о "продуктообмене" не заикался, а понятие
"товарообмен" окончательно уступило место "свободной торговле".
Возвращаясь к Х съезду и межфракционной борьбе, нельзя не
согласиться с Авторхановым в том, что вопрос о единстве партии
был гораздо более острым, чем переход к продналогу. Именно поэтому, полагает Авторханов, в повестке дня съезда этот вопрос не
стоял, а был отнесен на последний день его работы, 16 марта, чтобы максимально ограничить выступления в прениях. Обсуждение
этого вопроса было быстро свернуто, а работа съезда завершена изза Кронштадтского восстания, которое еще не было подавлено. Таким образом, события в Кронштадте случились весьма кстати и позволили Ленину выйти без потерь из этого щекотливого положения. Были приняты резолюции о "единстве партии" и об "анархосиндикалистском уклоне", причем пункт 7 резолюции о "единстве", предусматривавший возможность исключения из партии членов ЦК двумя третями его голосов, в то время опубликован не
был 60.
Однако трудно согласиться с утверждением Авторханова о
том, что ленинская "платформа" опиралась на меньшинство ЦК,
поэтому Ленину приходилось действовать с "позиции силы" и угрозами подчинять себе других членов ЦК 61. Во-первых, арифметические подсчеты здесь не годятся, ибо личный авторитет Ленина в
партии был неизмеримо выше, чем у любого другого члена ЦК,
даже Троцкого, не говоря уже об Осинском или Шляпникове.
Во-вторых, "группа" ленинцев составляла меньшинство в ЦК тольЛенин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 334.
Там же. С. 314.
60
Там же. С. 89 – 92, 441.
61
Авторханов А. Указ. соч. С. 195.
58
59
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ко по отношению ко всем оппозиционным группам, сложенным
вместе, по сравнению же с любой из них в отдельности ленинская
фракция была в большинстве. В то же время никакой возможности
даже тактического объединения оппозиционных фракций быть не
могло, ибо "рабочая оппозиция" и группа "децистов" ожесточенно
боролись друг с другом.
Несмотря на то, что западная историография отнюдь не обходила вниманием внутрипартийный кризис 1921 года, практически
нет специальных исследований, посвященных этому кризису или
деятельности отдельных фракций, за исключением небольшой
брошюры профессора университета Южной Алабамы Ларри Холмса о "рабочей оппозиции" 62. Такое невнимание трудно объяснить
недостаточностью либо недоступностью источников, тем более что
значение резолюции о единстве партии для последующего политического развития Советского Союза оценивается практически всеми западными историками почти однозначно и очень высоко – как
важнейшее средство укрепления власти коммунистической партии
и преследования инакомыслящих. Р. Пайпс и другие представители
так называемой "тоталитаристской" школы западной историографии единодушны в том, что эта ленинская резолюция обеспечила
складывание в СССР ленинско-сталинского тоталитарного режима.
По мнению Пайпса, руководство партии "оказалось перед роковым
выбором: пожертвовать единством и всеми преимуществами, какие
оно обеспечивает, снося инакомыслие в своих рядах, или искоренить его и любой ценой сохранить единство, даже сознавая угрозу
омертвения аппарата партийного руководства и его удаления от
партийных масс, которые такой путь сулит. Ленин, не колеблясь,
избрал второй путь и тем самым заложил основу грядущему диктату Сталина" 63. На практике, однако, как признает коллега и единомышленник Пайпса Мартин Малия, в 1920-е годы запрет на фракционную деятельность не соблюдался. Тем не менее, по мнению
М. Малия, это не означало, что все в партии оставалось постарому, да и прежде в ней не было настоящей демократии; тоталитарные устремления вытекали еще из ленинской работы "Что
62
Holmes L. E. For the Revolution Redeemed. The Workers Opposition in
the Bolshevik Party 1919-1921. Pittsburgh, 1990.
63
Пайпс Р. Россия при большевиках. С. 516.
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
делать?", в которой была разработана схема построения монолитной партии, в которой "партийный аппарат подменяет собой рядовую партийную массу, Центральный Комитет подменяет аппарат, а
воля диктатора подчиняет себе Центральный Комитет" 64. Таким
образом, если Пайпс признает все-таки наличие возможности выбора партийным руководством той или иной политики, разрушенной злой волей Ленина, то для Малия тоталитаризм вытекает из
самой природы коммунизма.
Очевидно, что для зарубежных историков "тоталитаристского"
направления фракционная борьба в РКП(б) не связана с поисками
какой-то реальной демократической альтернативы жесткому ленинскому курсу, поэтому они и не придают ей большого значения,
за исключением Роберта Дэниелса, написавшего, по общему признанию, лучшую в современной историографии книгу о внутрипартийной борьбе в советской коммунистической партии
1920-х годов; будучи изданной впервые в 1960-м году, она нисколько не устарела и вполне заслуживает издания на русском языке. По его мнению, на Х съезде группа единомышленников Шляпникова и Коллонтай представляла собой "наиболее динамичную и
угрожающую (партийному руководству. – А.Н.) часть оппозиции" 65. С такой оценкой согласны и некоторые другие историки и
политологи, в частности Нина Тумаркин и Томас Ремингтон. "Никогда еще личный авторитет Ленина не был столь высоким, ни разу с 1918 года он не сталкивался со столь сильным сопротивлением
оппозиции", – пишет Н. Тумаркин. 66 Ремингтон считает, что, несмотря на "весьма смутные демократические идеи", "рабочая оппозиция" представляла собой «наиболее радикальную инкарнацию
демократической "левой"» 67.
И все-таки можно согласиться с Ларри Холмсом в том, что
большинство историков явно недооценивают историческую роль
"рабочей оппозиции", не говоря уже о других фракциях. Никому из
64
65
Malia M. The Soviet Tragedy. P. 167 – 168.
Daniels R.V. The Conscience of the Revolution. Cambridge, Mass., 1960.
P. 146.
Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. СПб.,
1997. С. 104.
67
Remington Th. F. Building Socialism in Bolshevik Russia: Ideology and
Industrial Organization, 1917-1921. Pittsburgh, 1984. P. 144.
66
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
них даже в голову не приходило предположить, как изменилась бы
ситуация в партии и стране в случае победы одной из оппозиционных групп. Даже Исаак Дойчер, очень высоко оценивавший личность Троцкого, отмечает, что его позиция в дискуссии о профсоюзах в наибольшей степени представляла тот самый
"бюрократический централизм", против которого в равной степени,
но, увы, не единым фронтом выступали представители "рабочей
оппозиции" и "децисты" 68. Историки, как правило, отмечают организационную слабость оппозиционных групп, отсутствие конструктивных, применимых на практике предложений с их стороны,
непоследовательность и даже лицемерие лидеров оппозиции69. Так,
Дойчер с иронией заметил, что, как это ни странно, руководители
советских профсоюзов Рудзутак и Томский не поддержали предложений "рабочей оппозиции" о передаче руководящей роли в экономике рабочим в лице профсоюзов, а "старый фракционер" Троцкий проголосовал за запрет фракций, что было, мягко говоря,
несколько непоследовательно 70.
Эдвард Карр, признав, что "рабочая оппозиция" была "самой
мощной из оппозиционных групп, существовавших внутри партии
со времени революции", в то же время оговаривается, что у нее "не
было сильных руководителей или программы, но она отличалась
большой численностью"; программа же ее представляла собой "винегрет" из типичных для того времени идей и проявлений недовольства, причем "негативная" часть программы, т. е. протест против диктата партийной верхушки над беспартийными рабочими и
рядовыми членами партии, "зажима" критики, линии на численное
преобладание в партии интеллигенции над выходцами из рабочих,
явно доминировала над "позитивной" 71. Нескрываемо негативное
отношение к "рабочей оппозиции" выражает Леонард Шапиро, не
считая ее демократическим движением, поскольку ее лидеры не
выступали против положения о "диктатуре пролетариата" (что,
68
Deutscher I. Stalin. A Political Biography. N.Y.: Vintage Books, 1960.
P. 223.
См., например: Карр Э. История Советской России. С. 166; Siegelbaum
L.H. Soviet State and Society between Revolutions, 1918-1929. Cambridge (UK),
1992. P. 80, 82-83.
70
Deutscher I. Stalin. P. 222, 224.
71
Карр Э. История Советской России. С. 166.
69
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
впрочем, было бы довольно странно! – А.Н.) и не только не поддержали восстание в Кронштадте, но и приняли активное участие в
его подавлении 72.
Да и сам Л. Холмс, довольно подробно изучив как идеологию,
так и практическую деятельность "рабочей оппозиции", выявив
имена ее незаслуженно забытых активистов, помимо общеизвестных Шляпникова и Коллонтай, парадоксальным образом приходит
к выводам, весьма близким к мнению Шапиро. Пытаясь ответить
на вопрос, почему "рабочая оппозиция", выступавшая от имени рабочих, не пользовалась с их стороны существенной поддержкой,
Холмс вынужден с сожалением признать непоследовательность ее
лидеров, которые на партийном съезде выступали за свободу критики политики партии, а от рабочих, в свою очередь, требовали
строжайшей производственной дисциплины, а также утопичность
их надежд на возможность осуществления рабочей демократии
"сверху", решением ЦК. В то же время автор завершает свое исследование уверением в том, что "их дело не пропало" и что идеи и
идеалы "рабочей оппозиции" могут пригодиться в осуществлении
"перестройки" (напомню, что брошюра Холмса вышла из печати в
1990 г.)73. Увы, в конце 1980-х годов все мы имели возможность
убедиться в порочности безудержной "производственной демократии" в советском варианте, приведшей к анархии и спаду производства (следует заметить, справедливости ради, что Шляпников и
Коллонтай к такой "демократии" не призывали и не несут за нее
исторической ответственности!).
В самом общем виде, в западной историографии сложилось два
видения политического кризиса 1921 года. Эти трактовки резко
различаются, во многом они прямо противоположны, но это не означает, что они, во всяком случае, являются взаимоисключающими, так же как и окончательными. Дело в том, что в исторической
литературе довольно редко различные оценки формулируются
столь последовательно и жестко, что не возникает никаких точек
соприкосновения. Такая жесткость характерна, пожалуй, в гораздо
72
Shapiro L. The Origin of the Communist Autocracy. N.Y., 1965. P. 222;
Idem. The Russian Revolutions of 1917. The Origins of Modern Communism.
N.Y., 1984. P. 196 – 198.
73
Holmes L. E. For the Revolution Redeemed. P. 29-31.
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
большей степени для политологии. Поэтому обозначаемые здесь
точки зрения в значительной степени условны.
Согласно одной из них, в первые годы после революции происходило складывание основ советского тоталитарного режима, и
рассматриваемый период включается в этот процесс как один из
этапов. В связи с этим максимальное внимание историков направлено на политику большевиков по преодолению этого кризиса и
консолидации власти. Любое общественное движение в этих рамках рассматривается только как антибольшевистское, потенциально способное или неспособное уничтожить этот "зародыш" тоталитаризма, либо как незначительное отклонение в русле
коммунистической идеологии, не вызывающее поэтому особого
интереса само по себе.
Второе направление трактует период конца 1920 – начала
1921 года как преддверие НЭПа, неожиданного зигзага в политике
большевиков, полного надежд, смутных возможностей, не вполне
ясных альтернатив. С этой точки зрения некий вариант дальнейшего развития России по демократическому пути был все-таки возможен, будь то либеральная демократия западного типа либо, скорее всего, нечто вроде умеренного "социализма с человеческим
лицом".
Новый политический опыт, приобретенный нашей страной в
годы "перестройки", вновь актуализировал социально-экономическую проблематику НЭПа, поиски "третьего пути" в политике,
вызвал активное обсуждение "уроков НЭПа" как в обществе, так и
в историографии. В связи с этим к дискуссиям о НЭПе в исторической литературе конца 1980 – начала 1990-х добавилось новое "измерение": сравнительная характеристика двух периодов в истории
СССР (а иногда и трех, если речь заходила также и о хрущевской
"оттепели") – НЭПа и "перестройки", с вытекающими из нэповского опыта политическими рекомендациями для М. Горбачева и его
соратников. Внешнее сходство этих исторических феноменов было
столь разительным, что мало кому даже из историков приходила в
голову элементарная мысль об абсолютной несопоставимости двух
исторических ситуаций и, следовательно, невозможности использования исторического опыта НЭПа в осуществлении политики
"перестройки".
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 3. Дискуссии в западной
историографии о политической и социальноэкономической сущности НЭПа
Переход к НЭПу стал неожиданным шагом Советского правительства, столь же неожиданным, как и горбачевская "перестройка", и вызвал оживленные дискуссии в историографии. Но историки начали изучать НЭП post factum, спустя примерно 25 – 30 лет
после его окончания, зная, чем все это закончилось, и это знание не
могло не наложить отпечаток на их интерпретации. Они просто не
могли воспринимать НЭП так же, как его современники. Практически всеми, кроме самых "упертых" коммунистов, НЭП был воспринят с удовлетворением как внутри России, так и в эмиграции, и
здесь тоже можно провести параллель с "перестройкой". У людей
1920-х годов была надежда: у одних – на политическую либерализацию, у других – просто на хорошую, по крайней мере, нормальную и привычную жизнь. У эмигрантов же, тех, кто хотел вернуться, появилась надежда на скорое возвращение.
Питирим Сорокин писал об этом новом ощущении возрождения страны в своих воспоминаниях: "…Надежда не покидала нас.
Страна явно восстанавливалась. Под обломками нашей цивилизации, в глубине человеческих душ и сердец, что-то происходило, –
рождалось новое поколение, новый дух народа. Что бы ни произошло с нами, возрождение России было неизбежным. Этим новым силам требовалось только время, чтобы окрепнуть настолько,
что власти пришлось бы считаться с ними. Мы могли и подождать,
поскольку прошедшие годы научили нас терпению" 1. О тех же новых ощущениях Сорокин говорил и несколько месяцев спустя, в
октябре 1922 года, уже в эмиграции, в Берлине, выступая с речью
на собрании русских журналистов и литераторов, и выразил надежду на скорое возвращение в Россию – "годика через четыре" 2.
Если учесть, что высланные из России профессора давали подписку под угрозой расстрела о том, что они никогда не возвратятся
в Советскую Россию, и этот страх удерживал Сорокина от поездки
в СССР даже в начале 1960-х годов, такое оптимистичное заявле1
2
Сорокин П.А. Дальняя дорога. Автобиография. М., 1992. С. 140.
Цит. по: Шкаренков Л.К. Агония белой эмиграции. М., 1987. С. 163.
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ние в Берлине означало его уверенность в близкой смене политического режима. В русской эмигрантской литературе 1920-х годов
появился целый ряд книг и брошюр о НЭПе; различные его аспекты регулярно обсуждались на страницах эмигрантских газет и
журналов; особенно усердствовал в этом меньшевистский "Социалистический вестник", дававший, пожалуй, наиболее достоверную
информацию и серьезные аналитические статьи, преимущественно
о нэповской экономике.
Для историков последующих десятилетий, утративших иллюзии, но зато вооруженных знанием об исторических судьбах НЭПа,
эта эпоха превратилась в короткий эпизод новейшей российской
истории, в прекрасную сказку, не избежав при этом определенной
идеализации. "Перестройка" в этом смысле оказалась невероятной
и неожиданной вдвойне: сказка ведь дважды не повторяется, и история второго шанса не дает!
Начиная примерно с середины 1950-х годов на Западе вышли
десятки исследований, если и не всецело посвященных НЭПу, то
уделявших ему значительное внимание 3. Тематика этих работ
чрезвычайно разнообразна. Если попытаться выделить основные
аспекты НЭПа, рассматривавшиеся в зарубежной исторической литературе, то это следующие проблемы: 1) сущность и хронологические рамки НЭПа; 2) В.И. Ленин и его роль в разработке новой
экономической политики; 3) частное предпринимательство и иностранные концессии в СССР; 4) государственный сектор в промышленности и темпы экономического роста; 5) социальная мобильность; 6) социальное положение крестьянства и проблема
"кулака"; 7) советский государственный аппарат и его функциони3
Jasny N. Soviet Economists of the Twenties. Names to Be Remembered.
Cambridge, 1972; Lewin M. Lenin’s Last Struggle. L., 1975; Bailes K.E. Technology and Society under Lenin and Stalin. Princeton, 1978; Cultural Revolution
in Russia, 1928-1931. Ed. by Sh. Fitzpatrick. Bloomington, 1978; Rigby T.H. Lenin’s Government: Sovnarkom, 1917-1922. Cambridge, 1979; Mirski M. The
Mixed Economy: NEP and its Lot. Copenhagen, 1984; Kenez P. The Birth of
Propaganda State. Cambridge, 1985; Lewin M. The Making of the Soviet System.
L., 1985; Ball A. M. Russia’s Last Capitalists. The Nepmen, 1921-1929. Berkeley
and Los Angeles, 1987; Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society
and Culture. Ed. by Sh. Fitzpatrick, A. Rabinovitch and R.Stites. Bloomington,
1991; Brovkin V. Russia after Lenin. L., 1998, и др.
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рование; 8) советская культура и образование; 9) система коммунистической пропаганды; 10) внутрипартийная борьба и формирование предпосылок сталинизма.
К сожалению, все аспекты западной историографии НЭПа в
этой главе рассмотреть невозможно, поэтому я сосредоточу внимание на самых фундаментальных и дискуссионных из перечисленных проблем.
Главный вопрос, который не обходит стороной ни одна работа
о НЭПе, – это его хронологические рамки и сущность. Советологи
исследовали эту проблему в полемике с советской историографией,
постепенно усложняя анализ НЭПа. Советские историки в течение
десятилетий в большей или меньшей степени придерживались сталинской схемы, рассматривая НЭП как переходный период от капитализма к социализму. По этой версии новая экономическая политика была частью ленинского плана строительства социализма и
представляла собой возврат от чрезвычайной политики "военного
коммунизма", вызванной Гражданской войной и необходимостью
мобилизации всех имеющихся в стране продовольственных, энергетических, производственных и людских ресурсов к политике,
намеченной Лениным после революции. НЭП характеризовался
смешанной экономикой, постепенно сменявшейся государственной
плановой экономикой, и датировался 1921 – 1937 годами.
Такая жесткая и очень поверхностная объяснительная схема
не могла устроить не только западных, но и часть советских историков 1970 – 1980-х годов, пытавшихся дать собственную трактовку отдельных аспектов НЭПа в рамках официальной версии, что
было чрезвычайно трудно сделать и к тому же вызывало подозрения в идеологической "порочности" 4. В частности, Ю.А. Полякову
и В.П. Дмитренко удалось обосновать новую датировку НЭПа
(1921 – 1932), "привязав" дату его окончания к дате завершения
первой пятилетки. Эта датировка была не столь уж далека от принятой в западной историографии.
Несмотря на то, что, по мнению американского историка
Алана Болла, новая экономическая политика вводилась и сворачиПоляков Ю.А. Переход СССР к НЭПу и советское крестьянство. М.,
1967; Новая экономическая политика: Вопросы теории и истории. М., 1974;
Поляков Ю.А., Дмитренко В.П., Щербань Н.В. Новая экономическая политика: разработка и осуществление. М., 1982.
4
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
валась постепенно, в связи с чем невозможно дать ее бесспорную
датировку, западные историки почти единодушно датируют НЭП
1921 – 1928 годами 5. Правда, изредка встречается, преимущественно в эмигрантской историографии, пессимистическая датировка
"заката" НЭПа 1923 – 1924 годами, вызванная, видимо, усилением
в это время политического и идеологического контроля, цензуры,
ликвидацией последних элементов политической демократии 6.
Вопрос о хронологических рамках НЭПа в западной историографии связан с определением сущности и целей новой экономической политики. Для того чтобы эту сущность определить, необходимо ответить на следующие вопросы. Чем был вызван переход к
НЭПу? Насколько новой была эта политика и каковы ее цели? Как
и в связи с чем изменялись взгляды Ленина на НЭП, был ли у него
четкий план политического и социально-экономического развития
страны на ближайшие годы? Каков вклад "наследников" Ленина в
разработку политической стратегии и тактики, в чем причины
"свертывания" НЭПа и были ли возможности дальнейшего развития страны в рамках новой экономической политики? Проще говоря, были ли демократические альтернативы установлению сталинского режима?
Интересную попытку классификации основных точек зрения
в западной историографии на природу НЭПа предпринял выдающийся британский историк Роберт Дэвис 7. Он выделяет, видимо, в
соответствии с законами архитектоники, три большие группы западных историков с различными мнениями по поводу НЭПа:
1) оптимистическая точка зрения, заключающаяся в признании
высокой экономической эффективности НЭПа, обеспечивающего
Ball A. Op. cit. P. IX. В то время как и в западной, и в отечественной
историографии начало НЭПа, как правило, связывается с решениями Х съезда РКП(б) и однозначно датируется мартом 1921 года, конец НЭПа западные
историки относят то к 1928, то к 1929 году и связывают это событие с поездкой Сталина в Сибирь и введением чрезвычайных мер по заготовке зерна
(1928) или с началом наступления на кулака (1929).
6
См.: Сорокин П.А. Россия после НЭПа // Крестьянская Россия: Сб. ст.
Вып. 1-3. Прага, 1923; Bakhmetev A. NEP in Eclipse // The Slavonic Review.
1924. Vol. III. No. 8.
7
Дэвис Р. Развитие советского общества в 20-е годы и проблема альтернативы // Россия в ХХ веке: Историки мира спорят. М., 1994. С. 311 – 318.
5
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
удовлетворительные темпы воспроизводства и прироста сельскохозяйственной и промышленной продукции. По мнению Теодора
Шанина, английского социолога, представляющего эту точку зрения, для обеспечения возможности дальнейшего развития по пути
НЭПа необходима была его "органическая модификация", выражающаяся в гармонизации отношений между городом и деревней;
2) умеренно пессимистическая точка зрения, согласно которой
нормальное развитие советской экономики без той или иной формы государственного административного планирования было далее невозможно. Выразителем этой точки зрения Дэвис считает, в
частности, Эдварда Карра, полагавшего, наряду с таким авторитетным экономистом, как Кеннет Гэлбрейт, что переход от частнопредпринимательского капитализма к крупномасштабному плановому хозяйству – это мировая тенденция в современной экономике.
Реальной проблемой НЭПа, по мнению Карра, стало несоответствие индивидуального крестьянского хозяйства планомерной индустриализации. В то же время он не считал сталинизм и массовые
репрессии 1930-х годов неизбежным политическим следствием поворота от нэповского компромисса к ускоренному экономическому
развитию;
3) крайне пессимистическая точка зрения, оценивающая НЭП
как неудачную попытку реализации рыночных отношений. Для
полноценного рынка необходимо свободное формирование рыночных цен, а в СССР при НЭПе этого не было. Напротив, государство
контролировало экономику, в том числе цены, создавало привилегированное положение для государственных предприятий, что резко снижало эффективность производства (А. Гершенкрон, П. Грегори)8.
Сам Дэвис занимает промежуточную между первыми двумя,
как он сам говорит, "трусливую" позицию, заключающуюся в оптимистической оценке жизнеспособности НЭПа, при условии более умеренных темпов экономического развития, чем те, которые
были заданы советским руководством 9. В этом – корень немногочисленных противоречий между Дэвисом и Карром, совместно ра-
8
9
Дэвис Р. Развитие советского общества в 20-е годы... С. 312 – 314.
Там же. С. 314.
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ботавшими в течение девяти лет над двухтомником "Основы плановой экономики" 10.
Никто из историков, как западных, так и отечественных, не
сомневается в том, что введение НЭПа было в основном заслугой
В.И. Ленина. Несмотря на многочисленные предложения о замене
продразверстки продналогом, выдвигавшиеся в течение всего
1920-го года, в том числе Троцким и другими видными большевиками, лишь после доклада Ленина на Х съезде началась реализация
принципов новой экономической политики. Это можно объяснить
не только эффектом Кронштадтского восстания и исключительным
личным авторитетом Ленина, но и тем, что он выбрал нужный момент для резкой смены политики и сумел убедительно обосновать
свои предложения.
В то же время едва ли можно с уверенностью утверждать, что
у Ленина был какой-либо детальный план дальнейших действий. В
своих последних статьях и выступлениях он проявлял очевидные
колебания, до сих пор не только ставящие историков в тупик, но и
помогающие им аргументировать различные, часто даже противоположные точки зрения. Как это ни странно, подавляющее большинство западных историков не сомневаются в планомерном осуществлении НЭПа, хотя они и расходятся в определении целей
ленинской политики.
Одна из наиболее распространенных версий состоит в том, что
переход к НЭПу – это тактический маневр со стороны большевиков, чтобы удержать власть. Еще в 1920-е годы известный российский экономист и общественный деятель С.Н. Прокопович, объясняя введение НЭПа, писал: "...банкротство коммунистической
политики было осознано головкою Коммунистической партии, и
эта головка, чтобы сохранить политическую власть в своих руках,
решилась на ликвидацию коммунистических начал в своей экономической политике" 11. Считая НЭП компромиссом между государственным регулированием экономики и личной хозяйственной
инициативой, Прокопович утверждал, что в этом компромиссе
"размер уступок со стороны власти определяется величиною ее
10
Carr E.H. and Davies R.W. Foundations of a Planned Economy, 1926 –
1929. 2 vols. L., 1969 – 1974.
11
Прокопович С.Н. Очерки хозяйства Советской России. Берлин, 1923.
С. 125.
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
страха перед падением производительных сил и государственных
доходов, а также бунтами крестьян и рабочих". 12
Подобным образом объясняют введение НЭПа и многие современные историки. Р. Пайпс так определяет суть новой экономической политики: "обеспечение сохранности политических завоеваний ценой экономических подачек, которые легко могут быть
взяты назад, едва лишь стихнет возмущение населения" 13. Он называет НЭП лже-термидором, указывая на то, что в результате
французского Термидора якобинцы были свергнуты, а в Советской
России именно "якобинцы" во главе с Лениным объявили НЭП.
Доказательством неискренности большевиков Пайпс считает и то,
что экономическая либерализация не сопровождалась политической; напротив, репрессии против политических и идейных противников усилились 14.
Не все западные историки, даже среди единомышленников
Пайпса, согласны с определением НЭПа как лже-термидора.
Р. Дэниелс считает, что это был настоящий термидор. В то время
как, начиная с Троцкого, "термидоризацию" русской революции
историки связывают со Сталиным, Дэниелс полагает, что «невозможно не видеть введение НЭПа и его "стратегический отход" как
изменение в развитии революции, аналогичное как по направлению, так и по силе термидорианской реакции во Франции» 15. Как
видим, Дэниелс называет ленинский маневр не "тактическим", а
"стратегическим", вероятно, чтобы подчеркнуть его историческое
значение, хотя и признает, что этот поворот не представлял собой
отказа от целей революции.
Оценивая сущность НЭПа и намерения Ленина, западные историки, как правило, приводят в доказательство своих выводов цитаты из ленинских работ, как и их советские коллеги, видевшие в
цитатах из "классиков марксизма-ленинизма" последний и неопровержимый аргумент. При этом истолковываются цитаты, вырванные из контекста, достаточно произвольно. Ленин, как и другие
большевистские лидеры (Д.Б. Рязанов, Г.Е. Зиновьев, Н.И. БухаПрокопович С.Н. Очерки хозяйства Советской России. С. 127 – 128.
Пайпс Р. Россия при большевиках. С. 447.
14
Там же. С. 442 – 443.
15
Дэниелс Р. Социалистические альтернативы в споре о профсоюзах
// Россия в ХХ веке. С. 362.
12
13
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рин), действительно, неоднократно называл переход к НЭПу отступлением, сравнивал его с Брест-Литовским договором, заявил
даже, как бы подтверждая правоту Р. Дэниелса, что партия сама
себя "термидоризировала". Почему бы, однако, не истолковать как
тактический маневр именно эти заявления Ленина, призванные успокоить товарищей по партии, озабоченных опасностью утраты
революционных завоеваний? Ведь даже Пайпс признает, что "в последние два года своей жизни Ленину постоянно приходилось оправдывать переход к НЭПу и доказывать, что революция идет верным курсом, хотя, судя по всему, в глубине души его не оставляло
ощущение поражения" 16.
Оставим в стороне вопрос о том, как Р. Пайпсу удалось то, что
не удавалось никому, – проникнуть в глубины души Ленина. Можно согласиться с его утверждениями с оговоркой, что это только
одна сторона вопроса. В действительности, нет жесткой зависимости между намерениями реформаторов и результатами их деятельности. Действия исторических личностей всегда приводят, помимо
желаемых, также к непредвиденным последствиям, прямым или
побочным. Приведу только два характерных примера. Во-первых,
несмотря на запрет Х съездом РКП(б) фракционной деятельности в
партии под угрозой исключения из ее рядов, внутрипартийная
борьба продолжалась совершенно открыто до начала 1930-х годов.
Во-вторых, НЭП привел к существенным изменениям в социальноэкономической сфере и не только не закончился после того, как
Ленин объявил на ХI съезде партии (1922) об окончании "отступления", но и развивался дальше в сторону расширения экономических свобод.
Независимо от их отношения к Ленину как политику и человеку, западные историки не могут до сих пор прийти к согласию
относительно его истинных целей при переходе к НЭПу.
У. Розенберг, профессор Мичиганского университета, полагает,
что ко времени Кронштадтского восстания Ленин был готов к внедрению широких реформ, провозглашенных на Х съезде партии, и
к осуществлению перехода к НЭПу. Вряд ли переход от продразверстки к продналогу можно рассматривать как комплекс "широких" реформ, скорее, здесь у Розенберга проявляется невольная
16
Пайпс Р. Россия при большевиках. С. 443.
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
экстраполяция мероприятий "зрелого" НЭПа на более ранний период. Тем не менее очевидно, что он всерьез принимает заверения
Ленина о том, что НЭП вводился "всерьез и надолго". Розенберг
высоко оценивает историческое значение НЭПа, который был
"жизнеспособной и гибкой политикой, к разработке которой были
причастны лучшие умы тогдашней России, в том числе из среды
политических оппонентов большевиков"17.
Ш. Фитцпатрик, принадлежащая к тому же "ревизионистскому" направлению в советологии, что и Розенберг, напротив, считает, что "Ленин обладал революционным темпераментом и НЭП никоим образом не являлся осуществлением его социальных и
экономических целей" 18. Ленин был исключительно волевым политиком и не желал становиться пассивной жертвой обстоятельств,
поэтому он мог резко изменить политику в любой момент (даже
"свернуть" НЭП, как это сделал Сталин). Фитцпатрик считает тем
не менее, впадая в логическое противоречие, что в 1921 году не
только Ленин, но и все большевистское руководство вынуждено
было приспосабливаться к обстоятельствам под давлением "спонтанного возрождения частной торговли…, поставившего большевиков перед фактом, который они вынуждены были принять" 19.
Она далее делает вывод об импровизационном характере НЭПа,
благотворно повлиявшего на экономику, но вызвавшего неприятие
со стороны коммунистов 20.
Подробнее о ленинских импровизациях при переходе к НЭПу
пишет Рафаил Абрамович, в прошлом один из лидеров меньшевистской партии и главный редактор эмигрантского еженедельника
"Социалистический вестник". Подчеркивая большое историческое
значение НЭПа, он заметил, что Ленин не смог или не успел разработать концепцию НЭПа, ограничившись несколькими интересными, но утопическими импровизациями: 1) госкапитализм, предполагающий привлечение в значительных размерах иностранного
капитала для восстановления хозяйства и создания экономических
17
Rosenberg W.G. Beheading the Revolution: Arno Mayer’s “Furies” // The
Journal of Modern History. 2001 (December). Vol. 73. P. 924.
18
Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution, 1917 – 1932. Oxford, 1982.
P. 108.
19
Ibid. P. 87.
20
Ibidem.
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предпосылок для строительства социализма; 2) электрификация
страны; 3) внедрение различных форм кооперации, в том числе
сельскохозяйственной, в советскую экономику21. Абрамович видел
основной порок НЭПа в том, что экономическая либерализация в
Советской России сочеталась с усилением авторитарных тенденций и политическими репрессиями 22.
Очень осторожную и неоднозначную характеристику НЭПа
приводит Э.Х. Карр, справедливо указывая на его двойственную
природу: 1) если считать "военный коммунизм" вынужденным военной необходимостью отклонением от правильного пути строительства социализма, избранного Лениным после революции, то
НЭП можно считать возвратом к политике, проводившейся до июня 1918 года; 2) если же "военный коммунизм" был рывком вперед,
экспериментом по ускоренному строительству социализма, тогда
НЭП выглядит временным отступлением, передышкой, позволяющей вскоре вернуться на путь "военного коммунизма" 23.
Таким образом, Карр не считает возможным рассматривать
вопрос о сущности НЭПа вне его связи с предыдущей политикой.
Он отмечает, что Ленин высказывался в разное время и в разных
ситуациях о НЭПе в обоих смыслах. Сделанное Лениным заявление на ХI съезде о прекращении отступления и начале наступления
на капиталистические элементы Карр объясняет "попыткой поднять пошатнувшийся моральный дух партии либо намекнуть мировому сообществу, что Россия не будет вести себя униженно на
предстоящей международной конференции в Генуе" 24.
У. Розенберг как-то обмолвился, что ни в российской, ни в
западной историографии не предпринято детального исследования
социально-экономических аспектов НЭПа. Историки-ревизионисты 1990 – начала 2000-х годов постарались исправить эту ситуацию. Основы для таких исследований были заложены еще в 1970 –
1980-е годы Робертом Дэвисом, Моше Левиным, Шейлой Фитцпатрик, Роджером Петибриджем и другими историками, не говоря
21
Abramovitch R. The Soviet Revolution, 1917 – 1939. N. Y., 1962. P. 222 –
224.
22
Ibid. P. 225.
Карр Э.Х. История Советской России. С. 616.
24
Там же. С. 617.
23
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
уже о более ранних работах Эдварда Карра, Дэвида Грэника, Наума Ясного, Абрама Бергсона и Алека Ноува 25.
В плане определения основной тематики исследований историков-ревизионистов о советской истории 1920 – 1930-х годов в
целом и о НЭПе в частности необходимо, прежде всего, отметить
М. Левина и Ш. Фитцпатрик. Славу Левину принесла изданная
вначале во Франции, где он преподавал в Сорбонне, а затем уже на
английском языке в Великобритании и США его фундаментальная
докторская диссертация "Русское крестьянство и Советская
власть" 26. Левин в своих работах уделял большое внимание преемственности советской политики и, в частности, проблеме влияния
Гражданской войны и "военного коммунизма" на формирование
НЭПа и его судьбу. Он совершенно справедливо отмечал несколько аспектов негативного влияния "военного коммунизма": 1) бюрократизация партии вследствие отождествления в Советской России партии и государства; 2) формирование "командного" менталитета советско-партийных чиновников, что сыграло большую
роль в свертывании НЭПа в конце 1920-х годов; 3) изменение крестьянского менталитета в смысле возврата к уравнительнообщинным принципам ХIХ века и ликвидация тем самым положительных результатов столыпинской реформы. Все это, по мнению
Левина, стало питательной средой для формирования впоследствии
сталинского режима и ликвидации НЭПа.
Ш. Фитцпатрик уже более тридцати лет активно занимается
изучением социальных и культурных аспектов советской истории,
опубликовав за это время около десятка книг по широкому кругу
проблем 27. В первую очередь следует отметить ее исследование по
25
Jasny N. The Socialized Agriculture of the USSR. Stanford, Hoover Institute Press, 1949; Male D.J. Russian Peasant Organization Before Collectivization.
Cambridge (Eng.): Cambridge University Press, 1971; Spulber N. Socialist Management and Planning. Bloomington, IND.: Indiana University Press, 1971; Shanin Th. The Awkward Class: Political Sociology of Peasantry in a Developing Society: Russia, 1910 – 1925. Oxford: Clarendon Press, 1972; Pethybridge R. The
Social Prelude to Stalinism. L.: Macmillan,1974; Fitzpatrick Sh. Education and
Social Mobility in the Soviet Union. 1921-1934.Cambridge: Cambridge University Press, 1979; Lewin M. The Making of the Soviet System. L.: Methuen, 1985.
26
Lewin M. Russian Peasants and Soviet Power. L., 1968.
27
Fitzpatrick, Sheila. The Comissariat of Enlightenment: Soviet Organization
of Education and the Arts under Lunacharsky, October 1917 – 1921. Cambridge
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
социальной мобильности в СССР в 1920 – 1930-е годы, в котором
она рассматривает такие процессы, как миграция крестьян в города, повышение трудовой квалификации рабочих на крупных предприятиях, а также пополнение низшего и среднего звена партийносоветского аппарата за счет рабочих и крестьян – так называемых
"выдвиженцев". Одним из каналов мобильности Фитцпатрик считает повышение образовательного уровня населения, невозможное
в таких масштабах до революции. Расширяя в 1980 – 1990-е годы
проблематику своих исследований, Шейла Фитцпатрик предпринимает всестороннее исследование сталинской культурной революции, начиная со своей знаменитой статьи "Культурная революция как классовая война" 28. В ней автор не только проводит
различие между ленинской и сталинской культурной политикой,
но и выделяет два этапа в сталинской "культурной революции":
1) годы первой пятилетки, отмеченные революционным натиском
молодых "активистов" на старую, традиционную культуру и ее носителя – "буржуазную" интеллигенцию; 2) период "реакции", когда
приоритеты в культурной политике меняются, возрождается классическое искусство, разгоняется РАПП и другие левацкие организации, а статус "буржуазных" специалистов вновь повышается.
Сталинская культурная революция, таким образом, возвращается
отчасти к ленинским принципам. При этом в выигрыше остаются
практически все слои населения: и крестьяне, и рабочие, и старая
интеллигенция, и новая. "Если бы провели опрос среди интеллигенции, допустим, в 1934 году, – полагает Фитцпатрик, – он, несомненно, показал бы возросшее доверие к власти (и не только по
сравнению с 1929, но и с 1924 годом) и надежды на дальнейшее
улучшение ситуации" 29. Вот в этом-то "если бы" и заключается вся
проблема: рядовая демократическая процедура, столь привычная в
Америке, совершенно немыслима в СССР даже в 70-е, не говоря
уж о 30-х годах! Конечно, картина, нарисованная Шейлой Фитцпатрик, чересчур прямолинейна и несколько идеализированна, но к
(Eng.), 1970; Idem. Education and Social Mobility in the Soviet Union, 1921 –
1934. Cambridge (Eng.); N.Y., 1979; Idem. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, 1992 и др.
28
Fitzpatrick Sh. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in
Russia, 1928 – 1931. Bloomington, 1978.
29
Ibid. P. 38.
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ее несомненным заслугам стоит отнести представление о сталинской эпохе как о значительно более сложной и динамичной, чем
это представляли себе историки тоталитаристского направления.
И, разумеется, у Фитцпатрик и речи не шло об абсолютном насилии "верхов" над "низами": по ее мнению, "революция сверху"
вполне успешно сочеталась с "революцией снизу".
Если в рамках социальной истории НЭПа в 1960 – 1980-е годы изучалось в основном положение крестьянства, формы его социальной активности и взаимоотношения с властью, то в 1990-е
главное внимание было обращено на рабочих. Здесь нельзя не отметить интересную закономерность: чем меньше интереса проявляли к истории российского и советского рабочего класса российские историки, тем более активно эти проблемы исследовались на
Западе. Кроме уже цитированных выше работ У. Чейза и Л. Зигельбаума, различные аспекты жизни и деятельности советских рабочих при НЭПе были рассмотрены в исследованиях Дайаны Кёнкер, Хироаки Куромия, Джона Хэтча, Роберты Мэннинг, Уэнди
Голдман, Криса Уорда и многих других историков30. Важной вехой
в ревизионистской историографии НЭПа стал также сборник статей "Россия в эпоху НЭПа", где впервые систематически были исследованы различные аспекты социальной истории НЭПа: классовая идентичность (Ш. Фитцпатрик), классовое сознание и
социальная активность рабочих (Д. Кёнкер, Дж. Хэтч, У. Голдман),
частная торговля и предпринимательство (А. Болл), советская семья (Р.Е. Джонсон), социальное положение и настроения солдат
Красной Армии (М. фон Хаген), крестьянства, интеллигенции,
30
Kuromiya H. Stalin’s Industrial Revolution: Politics and Workers, 19281932. Cambridge, Eng., 1988; Hatch J. The Formation of Working Class Cultural
Institutions during NEP: The Workers’ Club Movement in Moscow, 1921-1923.
Carl Beck Papers in Russian and East European Studies. No.806. Pittsburgh, 1990;
Ward, Chris. Russia’s Cotton Workers and the New Economic Policy: Shop-floor
Culture and State Policy, 1921-1929. Cambridge: Cambridge University Press,
1990; Social Dimensions of Soviet Industrialization. Ed. by W.G. Rosenberg and
L.H. Siegelbaum. Bloomington, Ind., 1993; Making Workers Soviet: Power, Class
and Identity. Ed. by L. H. Siegelbaum and Ronald G. Suny. Ithaca, 1994; Koenker
D. P. Factory Tales: Narratives of Industrial Relations in the Transition to NEP
// The Russian Review. 1996. Vol. 55. № 3. P. 384 – 411.
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
культурная жизнь в городах и сельской местности (Х. Альтрихтер,
Р. Стайтс, Р. Робен) и т.п. 31
Активно обсуждался в западной историографии также комплекс вопросов, связанных с окончанием НЭПа. Был ли НЭП искусственно "свернут" Сталиным и почему? Существовали ли политические альтернативы сталинизму? Насколько НЭП был экономически эффективен и возможно ли было его дальнейшее развитие?
Эти и подобные им вопросы волновали западных историков особенно сильно на рубеже 1980 – 1990-х годов, когда решалась судьба горбачевской "перестройки" и Советского Союза как единого
государства.
Прежде, чем заострить внимание на этих проблемах, остановлюсь вкратце на обсуждении советской политической системы
1920-х годов и советской бюрократии в зарубежной историографии. Этот вопрос давно уже стоит в центре внимания исследователей советского общества на Западе. Для советских историков этой
проблемы как бы не существовало, они, не вникая в ее суть, давали
резкий отпор "буржуазным фальсификаторам" истории, основываясь на декларированном раз и навсегда превосходстве пролетарской власти над буржуазной. На самом деле проблема гораздо
сложней. Откуда взялась при Советской власти бюрократия? Является ли она имманентным этой власти явлением или буржуазным
пережитком? Существовала ли в СССР на деле диктатура пролетариата, могла ли она сочетаться с демократией? Может ли вообще
рабочий класс осуществлять политическую власть? Все эти вопросы живо интересовали уже в 1920-е годы всех мыслящих русских
людей по обе стороны баррикад (впрочем, и стоящих вне баррикад,
например Н.В. Устрялова).
В эмигрантской среде 1920-х годов сформировалось представление о "тоталитарной" природе Советского государства (задолго до Х. Арендт и З. Бжезинского, хотя сам термин "тоталитаризм" еще не употреблялся). П.Н. Милюков в 1929 году писал:
"Прежде всего, не следует забывать, что вот уже 12 лет республика
в России есть существующий факт. Конечно, это республика особого рода. Это – республика без народа, республика нового дво31
Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Ed.
by Sh. Fitzpatrick, A. Rabinovitch and R.Stites. Bloomington, Ind., 1991.
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рянства – коммунистической партии, именем которой правит немногочисленная кучка. Все приемы этой республики – деспотические, а с народными массами она расправляется хуже, чем с крепостными рабами. Народные массы утратили всякую надежду на то,
что эта власть может стать народной, и смотрят на теперешних
господ России, как на власть узурпаторов – власть временную.
Практика большевистского беззакония и бесправия не может идти
ни в какое сравнение с насилием самодержавного режима и отнюдь
не может облечься в какое-либо право" 32. Еще раньше, на съезде
Германской независимой социал-демократической партии в
1922 году, Р. Абрамович говорил: "Советская Россия представляет
собой ярко выраженное полицейское государство, в котором господствует система абсолютной несвободы и политического бесправия для всех слоев населения, в том числе и пролетариата" 33.
Как же так? Выходит, что пролетарская власть боится пролетариата и его ближайшего союзника? Конечно, не все можно признать верным в подобных характеристиках Советской власти, не
обошлось здесь без преувеличений, причины которых, впрочем,
вполне понятны. Разумеется, нельзя говорить о полной несвободе
для всего населения Советской России, степень несвободы была
различной для разных слоев населения. Конечно, лозунг "диктатура пролетариата" не соответствовал реальности, поскольку рабочие, особенно беспартийные, не имели не только "диктаторских"
прав, но и политических прав во всей их полноте. Во-первых, не
было механизма, через который пролетариат мог бы осуществлять
свою власть. Советы такими органами быть не могли, поскольку
они были уже инструментом партийной диктатуры. Во-вторых, рабочие и не проявляли стремления к власти. Об этом свидетельствовала, в частности, низкая активность во время избирательных кампаний в местные советы, равнодушие рабочих “к судьбам
пролетарской диктатуры и советского государства". 34
Идея "тоталитарности" Советского государства глубоко укоренилась в западной историографии, при этом его оценки существенно разнятся – от крайне негативных, абсолютизирующих большеМилюков П.Н. Республика или монархия? Париж, 1929. С. 11.
Социалистический вестник. I922. № 2. С. 8.
34
Раковский Х.Г. – Валентинову Г.Б., 2 – 6 августа 1928 г. // Вопросы
истории. 1989. № 12. С. 73.
32
33
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вистское насилие до весьма умеренных. Так, известный американский экономист Грегори Гроссман, анализируя различные политические режимы, или, как он выражается, "измы", ставит фашизм
между марксизмом и ленинизмом, рассматривая эти политические
структуры как явления одного порядка35. Он считает, что большевики, играя на недовольстве народа войной и остром желании крестьян получить землю, узурпировали власть в России в ноябре
1917 года, правда, с благими намерениями – "ликвидировать бедность, классы, эксплуатацию, несправедливость и войны" 36. Того
же мнения придерживается и Э.Х. Карр: "Русская революция была
совершена и защищена не классом, а партией, провозгласившей
себя представителем и авангардом класса" 37. Конечно, не надо
принимать это высказывание Карра слишком буквально. Разумеется, массы участвовали в революции и Гражданской войне, но как
пассивная сила, не понимающая до конца целей борьбы. Кстати, он
высоко оценивает Ленина как политика, его способы мобилизации
масс, считая, что диктатура пролетариата (и даже "диктатура партии") была необходима для строительства социализма в экономически "незрелой" стране 38.
Есть и другие мнения. Ш. Фитцпатрик, например, полагает,
что во время Октябрьской революции массы сознательно поддерживали большевиков, так как их коренные интересы и цели большевистской партии совпадали, и только к началу 1920-х годов пути
рабочих и большевиков начали расходиться, что наглядно продемонстрировало Кронштадтское восстание. Это стало "трагедией
как для тех, кто считал, что рабочие преданы, так и для тех, кто
думал, что рабочие предали партию" 39. О необходимости в определенной мере насилия над массами для того, чтобы поднять экономику, говорит и профессор из Оксфорда Роберт Сервиc40.
Следует отметить, что даже те западные авторы, которые высоко оценивают и Ленина как политика, и историческое значение
35
Grossman G. Economic Systems. Englewood Cliffs, NJ, 1967. P. 26.
Ibid. P. 73.
37
Carr E.H. The Russian Revolution of 1917 // Revolutions. A Comparative
Study. N.Y., 1973. P. 273.
38
Ibid. P. 278.
39
Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution, 1917 – 1932. Oxford, 1985. P. 97.
40
Service R. The Russian Revolution, 1900 – 1927. L., 1986. P. 69.
36
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЭПа, вовсе не оправдывают политику советского руководства и
не ставят советскую политическую систему выше западной либеральной демократии, в чем их часто упрекали представители "традиционной" историографии. Говоря о революционном насилии и
вмешательстве государства в экономику, они оправдывают это
лишь тогда и в той мере, когда и насколько это насилие было, с их
точки зрения, необходимо. Однако все они, без исключения, осуждают сталинский "тоталитаризм", возведение насилия в принцип, в
главный метод строительства социализма, постоянный приоритет
политики над экономикой. На этот быстро развивающийся после
революции процесс "огосударствления" советского общества справедливо указывает Э. Карр. Он отмечает, что государство в Советской России превратилось из политической категории в социальноэкономическую: "Общество отождествлялось с государственной
властью. Различие между экономикой и политикой, которое было
одной на основных черт буржуазного общества, перестало существовать" 41.
Отмеченное Карром обстоятельство имело серьезные негативные последствия, основным из которых являлся растущий бюрократизм Советского государства, чего особенно боялся Ленин.
Именно он называл Советское государство "рабочим государством
с бюрократическим извращением" 42. Ленин считал, что необходимо вести "борьбу с бюрократическими извращениями этого государства, с его ошибками и слабостями"; что "применение стачечной борьбы в государстве с пролетарской гocвластью может быть
объяснено и оправдано исключительно бюрократическими извращениями пролетарского государства" 43.
Действительно, бюрократизация совпартаппарата была реальным явлением, и это тревожило не только Ленина, но и Троцкого,
Каменева, Крупскую и других видных партийных и государственных работников. Х.Г. Раковский писал в 1928 году: "Советская и
партийная бюрократия – это явление нового порядка. Здесь идет
речь не о случайных преходящих фактах, не об индивидуальных
недочетах, не о прорехах в поведении того или иного товарища, а о
41
Carr E.H. Op. cit. P. 280.
Ленин В.И. Полн. собр. соч.. Т. 42. С. 239.
43
Там же. Т. 44. С. 344.
42
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
новой социологической категории, которой нужно посвятить целый трактат" 44. Тем не менее прошел не один десяток лет прежде,
чем было определено реальное место бюрократии в советском обществе как правящей элиты, господствующего эксплуататорского
класса, самого сплоченного класса в мировой истории45. Именно об
этом в конце 1920-х годов предупреждал Троцкий: "В аппарате –
огромная внутренняя поддержка друг другу, взаимная страховка,
вот почему Орджоникидзе не удается даже сокращать штаты. Независимость от массы создает систему взаимного укрывательства.
И все это считается главной опорой власти" 46.
На какой же почве возникла и расцвела новая советская бюрократия, сформировавшаяся постепенно в особый класс? Дело в том,
что каждая революция выводит на политическую арену новый тип
людей, которым предстоит создавать основы нового общественного порядка. ''Революция выработала уже и свой психический облик, – писал Н.В. Устрялов. – В его основе лежит то, что мы называем полуинтеллигентом… Но с новой психологией, новыми
навыками…
В этих людях нет глубокой культуры; зато есть свежесть воли.
Их нервы крепки… Нет прекраснодушия; вместо него – здоровая
суровость примитива. Нет нашей старой расхлябанности; ее съела
дисциплина, проникшая в плоть и кровь. Нет гамлетизма; есть вера
в свой путь и упрямая решимость идти по нему.
Эти люди пронизаны узким, но точным кругом идейимпульсов и, как завороженные, как обреченные неким высшим
роком, делают дело, исторически им сужденное…, творят, не постигая предназначения своего" 47.
Питирим Сорокин называл революцию "орудием отрицательной селекции, производящей отбор "шиворот навыворот", т. е. убивающей лучшие элементы населения и оставляющей жить и пло-
Раковский Х.Г. Указ.соч. С. 78.
См.: Djilas M. A New Class. N.Y., 1956; Восленский М. Номенклатура.
М., 1991.
46
Троцкий Л.Д. Сталинская школа фальсификации // Вопросы истории.
1989. № 12. С. 99.
47
Устрялов Н. У окна вагона // Новая Россия (Харбин). 1926. № 2.
С. 44 – 45.
44
45
91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
диться худшие, то есть людей втoporo и третьего сорта"48. Трудно
полностью согласиться с таким категоричным утверждением, хотя
доля истины здесь есть. Действительно, иногда возникают условия,
при которых такая "отрицательная селекция" имеет место. Правда,
oна начинает действовать некоторое время спустя после революции: в России было именно так. Постепенно ушло в небытие поколение "рыцарей революции", его сменило новое поколение руководителей – ограниченных карьеристов. В сложных условиях строительства социализма, низкого культурного уровня масс, их возрастающей политической и социальной пассивности аппарат во все
большей степени концентрировал власть в своих руках, прибегая к
неограниченному произволу. "О кражах, о взятках, о насилии, о
вымогательствах, о неслыханных злоупотреблениях власти, о неограниченном произволе, о пьянстве, о разврате, об этом всем говорят как о фактах, которые не месяцами, а годами были известны,
но которые все почему-то терпели", – писал Х.Г. Раковский49.
Настоящим приговором любым попыткам верхушечных, аппаратных реформ не только в советские времена, но и в нынешней
России звучат пророческие слова Х.Г. Раковского: "Я считаю утопией всякую реформу аппарата, которая опиралась бы на партийную бюрократию" 50.
В заключение этой главы хотелось бы обратиться к обсуждению вопроса об окончании НЭПа и о возможности альтернативных
сталинскому тоталитаризму путей развития СССР в зарубежной историографии. Как я уже отмечал ранее, большинство западных историков датируют конец НЭПа 1928 – 1929 годами. Однако встречаются и другие точки зрения. Так, Н. Ясный связывал конец НЭПа
с ХV съездом ВКП(б) и принятием решения о коллективизации
сельского хозяйства и датировал его декабрем 1927 года51. Алек
Ноув указывает на кризис НЭПа, наступивший еще ранее, к концу
1926 года, в связи с завершением восстановления промышленности
и необходимостью выработки новой экономической стратегии, а
также враждебным отношением Сталина и его сторонников к
Сорокин П. Современное состояние России. Прага, 1923. С. 9.
Раковский Х.Г. Указ. соч. С. 73.
50
Там же. С. 81.
51
Jasny N. Soviet Economists of the Twenties. Cambridge, 1972. P. 7.
48
49
92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
НЭПу52. В связи с этим возникает вопрос: можно ли было "спасти"
НЭП и предотвратить наступление сталинизма?
По мнению многих историков как на Западе, так и в Советском Союзе в период "перестройки", вплоть до конца 1920-х годов
существовали альтернативы сталинизму. Если исторически эти
альтернативы связываются в основном с НЭПом, то о персональном их воплощении мнения расходятся. Профессор Коэн видит
наиболее реальную из них в лице Бухарина. И вся его книга о Бухарине – это доказательство альтернативности бухаринизма как
более либерального и гуманного варианта русского коммунизма с
его "врожденными авторитарными традициями"53. Профессор Дэниелс, автор широко известного и во многих отношениях до сих
пор не превзойденного исследования об оппозиционных течениях в
партии в 1920-е годы "Совесть революции", добавлял к Бухарину и
правой оппозиции альтернативу Троцкого и левой оппозиции, так
как именно левые, с его точки зрения, подняли вопрос о демократии и бюрократии внутри большевистской партии как основной
опасности для нее самой и страны в целом, прокладывавшей путь к
"фатальной неизбежности установления личного правления"54.
Представление о троцкизме как о потенциальной, хотя и нереализуемой в тогдашних условиях альтернативе сталинизму разделял и
Исаак Дойчер. Убежденным защитником Троцкого и его программы, реализация которой могла способствовать формированию
принципиально иной политической и экономической системы в
СССР, нежели сталинская, является канадский историк Ричард
Дэй 55. Более осторожно и чисто теоретически оценивал возможность троцкистской альтернативы английский историк Эдвард
Карр, исходя из экономической программы Троцкого. Другие кандидаты на роль носителя альтернативных тенденций в советской
политике выдвигались советологами крайне редко. Так, например,
Р. Такер, с известной долей скепсиса относясь в целом к возмож52
53
С. 23.
Nove A. An Economic History of the USSR. P. 132.
Коэн С. Бухарин: Политическая биография, 1888 – 1938. М., 1988.
54
Daniels R. The Left Opposition as an Alternative to Stalinism // Slavic Review.1991. Vol. 50. № 4. Р. 90.
55
Day, Richard B. Leon Trotsky and the Politics of Economic Isolation.
Cambridge (Eng.), 1973.
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ности альтернативного развития советской системы, полагал, что
если такая альтернатива была возможна в принципе, то она могла
быть связана только с Рыковым как непосредственным преемником Ленина на посту председателя Совнаркома, к тому же практиком, имевшим значительный опыт административно-хозяйственной работы и обладавшим немалой популярностью в массах 56.
Иногда в качестве альтернативной фигуры называют также
С.М. Кирова.
Необходимо отметить, что концепция "антисталинской альтернативы" весьма уязвима и вообще плохо согласуется с приверженностью историков-ревизионистов к социальной истории. Во-первых, если все дальнейшее развитие советской истории зависит в
определенный момент от личности того или иного политика, претендующего на верховную власть (или даже не претендующего,
как, например, Бухарин или Рыков), то весь ход истории приобретает случайный характер. Кроме того, неясно, какую роль здесь играет политика "снизу". Во-вторых, сторонники "альтернативы" явно преувеличивали как принципиальные разногласия среди
партийных лидеров, так и их реальный политический вес в советском обществе. Кроме того, если даже идеи того или иного политика о строительстве социализма теоретически были хороши и
привлекательны для большей части советского общества или некоторых его слоев, то это не значит, что они были осуществимы с
экономической точки зрения.
С обстоятельной и весьма убедительной критикой альтернативной концепции выступил британский историк Алек Ноув, автор
многократно переиздававшейся книги "Экономическая история
СССР", лучшего в советологии краткого анализа основных тенденций в развитии советской экономики и экономической политики.
Он отмечает, что так называемая "бухаринская альтернатива" была
всего лишь смягченным вариантом сталинизма. Выдвинув в 1925
году лозунг "Обогащайтесь!", обращенный к крестьянам, он вскоре
отошел от него и призвал к "форсированному наступлению на кулачество" уже в октябре 1927 года, в выступлении на профсоюзной
конференции в Москве. Еще более скептически Ноув оценивает
Такер Р. В центре внимания – советская история // Коммунист. 1990.
№ 9. С. 81 – 82.
56
94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
возможность троцкистской альтернативы57. Профессор Свободного
университета в Берлине профессор Михал Рейман, признавая относительную полезность концепции альтернатив как теоретической
модели, в то же время предостерегает от увлечения "историей в сослагательном наклонении". По его мнению, говоря о возможности
той или иной альтернативы в истории, исследователи должны задумываться над условиями ее реализации, поскольку реальной альтернатива становится только тогда, когда она может рассчитывать
на широкую общественную поддержку 58.
Все это позволяет понять, почему альтернативистская концепция, на какое-то время ставшая очень популярной на Западе, особенно в связи с выходом в 1972 году книги С. Коэна о Бухарине,
довольно быстро была забыта. Ее возрождение пришлось на конец
1980-х годов преимущественно в Советском Союзе, когда в ходе
горбачевских реформ оказались востребованными некоторые идеи
Бухарина и других "мягких большевиков". Но вскоре произошли
события, ознаменовавшие крах политики Горбачева (распад СССР,
приход к власти Ельцина и начало радикальных экономических и
политических реформ), и альтернативистская концепция, наряду с
другими западными моделями советской истории, некритически
заимствованная советскими историками из арсенала западной советологии, вновь утратила актуальность.
Мне не удалось здесь подробно проанализировать все аспекты
НЭПа, рассматриваемые в западной историографии, но даже краткий обзор разнообразных точек зрения на самые общие проблемы
новой экономической политики, предпринятый в этой главе, свидетельствует о давнем и неослабевающем интересе зарубежных
историков к этим проблемам. В ходе новейших исследований и
оживленных дискуссий на страницах исторической периодики
происходит детализация анализа НЭПа, проявляется интерес к ранее не обсуждавшимся проблемам культуры, в том числе и популярной, социальной активности различных слоев населения, самоидентификации, языка пропаганды и повседневного языка.
Ноув А. О судьбах нэпа // Вопросы истории. 1989. № 8. С. 173, 175.
Рейман М. Перестройка и изучение советской истории // Вопросы истории. 1989. № 12. С. 155.
57
58
95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заключение
Англо-американская историография новой экономической политики развивалась преимущественно во второй половине ХХ века
в рамках советологии – научной дисциплины, основной целью которой было комплексное изучение советского общества, его истории и культуры, определение степени его жизнеспособности и перспектив дальнейшего развития. Советология никогда не была
"чистой наукой" и изначально ориентировалась на практическое
использование полученных ею результатов в политических и стратегических целях. Поскольку складывалась она в условиях "холодной войны", жесткого противостояния и международного соперничества двух сверхдержав, США и СССР, то и созданный ею образ
Советского Союза был "образом врага", которого необходимо хорошо знать, чтобы одержать над ним победу.
Однако эти задачи постоянно сталкивались и переплетались с
простым любопытством и чисто академическим интересом к экзотической стране, таинственный образ которой был создан еще в
ХIХ веке русской литературой, публицистикой и философией. Такое переплетение интересов обусловило крайне сложное и противоречивое развитие советологии. С одной стороны, большинство
советологов изначально относилось к России (включая в это общее
понятие и советский период ее истории) как к чему-то абсолютно
чуждому, находящемуся за пределами современной европейской
цивилизации, существующему по каким-то особым законам, противоположным основополагающим принципам развития западного
либерального демократического общества. Соответственно, сложились следующие основные линии противопоставления западного и советского обществ: 1) прогрессивное развитие ↔ неподви жность, неизменяемость; 2) демократия ↔ диктатура; 3) открытость
↔ замкнутость; 4) свобода ↔ рабство; 5) общественность ↔ государственность; 6) плюрализм ↔ монолитность.
С другой стороны, по мере того как на Западе развивалось и
множилось знание о советском обществе, культуре и истории Рос96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сии, ее традициях и достижениях, в советологии складывалась и
укреплялась другая тенденция, в основном в рамках "ревизионистского" направления – изучать советское общество в контексте российской и мировой истории, не отрывая и не противопоставляя его
западной цивилизации. Такое видение советского общества позволило совершить методологический прорыв в советологии и использовать в его исследовании те же подходы, которые применялись к изучению любого другого, в том числе и западного,
общества. В результате советология смогла выйти из "прокрустова
ложа" политических исследований и разнообразить свое "меню"
вопросами социальной истории, истории культуры, быта и другими
проблемами, которые ранее практически не изучались или занимали маргинальное положение в спектре интересов советологов.
В связи с этими изменениями повысился интерес к "неправильным" периодам советской истории, не укладывавшимся в "тоталитарную" схему, в том числе и к периоду НЭПа. В 1960 – 1990-е годы
интерес советологов к проблемам НЭПа развивался волнообразно,
то усиливаясь, то ослабевая, в зависимости от политической и научной конъюнктуры, а также изменений, происходивших в самом советском обществе. Так, наибольшее количество исследований о
НЭПе возникает в периоды реформ, "оттепелей" в советской внутренней и внешней политике (хрущевская "оттепель", "разрядка"
1970-х годов, горбачевская "перестройка"). Проблематика НЭПа в
советологических исследованиях была чрезвычайно пестрой: сущность и хронологические рамки НЭПа; деятельность В.И. Ленина и
его соратников, их роль в разработке основ новой экономической
политики; частное предпринимательство и иностранные концессии
в СССР; государственный сектор в промышленности и темпы экономического роста; социальная мобильность и активность; социальное положение крестьянства и проблема "кулака"; развитие советской политической системы; культура и образование; система
коммунистической пропаганды; внутрипартийная борьба и формирование предпосылок сталинизма.
В зависимости от подходов историков к освещению этих и
иных проблем НЭПа, этот непродолжительный период российской
истории рассматривается либо как политический маневр, предпринятый большевистским руководством для удержания власти, либо
как вариант мягкого, "демократического" пути строительства со97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
циализма. В связи с этим в 1970 – 1980-х годах широко обсуждалась проблема нэповской альтернативы административнокомандной сталинской системе.
В последние годы, несмотря на то, что интерес к проблемам
НЭПа в историографии заметно упал (наряду с активизацией интереса к проблемам, в том числе и социокультурным, сталинизма),
появляются новые направления исследований, изучаются игнорировавшиеся ранее аспекты истории советского общества в период
НЭПа: проблемы идентичности, социальная активность женщин,
маргинальные слои советского общества, репрезентация нэповского общества в литературе и искусстве.
98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рекомендуемая литература
Источники
1. Американская русистика. Вехи историографии последних
лет. Советский период. Антология. Самара, 2001.
2. Карр Э.Х. История Советской России. Большевистская революция 1917 – 1923. Т. 1-2. М., 1990.
3. Коэн С. Бухарин: Политическая биография, 1888 – 1938. М.,
1988.
4. Пайпс Р. Русская революция. В 2 т. М., 1994.
5. Пайпс Р. Россия при большевиках. М., 1997.
6. Розенберг У. Социально-экономическое положение и политика Советского государства при переходе к НЭПу // История
СССР. 1989. № 4.
7. Такер Р. Сталин: Путь к власти, 1879 – 1929. История и личность. М., 1991.
8. Тумаркин Н. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России.
СПб., 1997.
Исследования
1. Кодин Е.В. "Смоленский архив" и американская советология. Смоленск, 1998.
2. Малия М. Из-под глыб, но что? Очерк истории западной советологии // Отечественная история. 1997. № 5.
3. Малия М. Клио под надзором. Россия в американской историографии // Родина. 1997. № 1.
4. Павлова И.В. Современные западные историки о сталинской
России 30-х годов (критика "ревизионистского" подхода) // Отечественная история. 1998. № 5.
5. Россия в ХХ веке: Историки мира спорят. М., 1994.
6. Россия XIX – XX веков. Взгляд зарубежных историков. М.,
1996.
99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Оглавление
Введение ................................................................................................ 3
Глава 1. Советология как призвание и профессия ......................... 9
Глава 2. Политический кризис 1920 – 1921 годов
и переход Советского государства к НЭПу
в англо-американской историографии .......................... 47
Глава 3. Дискуссии в западной историографии
о политической и социально-экономической
сущности НЭПа................................................................. 74
Заключение .......................................................................................... 96
Рекомендуемая литература .............................................................. 99
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Учебное издание
Некрасов Андрей Анатольевич
Англо-американская историография
новой экономической политики
в СССР
Редактор, корректор В.Н. Чулкова
Компьютерная верстка И.Н. Ивановой
Подписано в печать 29.12.2005. Формат 60х84/16. Бумага тип.
Усл. печ. л. 5,81. Уч.-изд. л. 5,16. Тираж 75 экз. Заказ
Оригинал-макет подготовлен
в редакционно-издательском отделе ЯрГУ.
Ярославский государственный университет
150000 Ярославль ул. Советская, 14
Отпечатано
ООО «Ремдер» ЛР ИД № 06151 от 26.10.2001
г. Ярославль, пр. Октября, 94, оф. 37 тел. (0852) 73-35-03
101
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
13
Размер файла
774 Кб
Теги
429
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа