close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

973

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
Вестник Тверского госуниверситета
Серия «Философия»
Выпуск № 1 (17)
Редакционная коллегия серии:
д.ф.н., проф. Б.Л. Губман (ответственный редактор),
член-кор. РАН, д.ф.н., проф. И.Т. Касавин,
д.ф.н., проф. П.С. Гуревич, д.ф.н., проф. В.А. Михайлов,
д.ф.н., проф. В.Э. Войцехович,
член.-кор. РАО, д.п.н., к.ф.н., проф. М.А. Лукацкий,
к.ф.н., доц. С.В. Рассадин (ответственный секретарь),
к.ф.н., доц. С.П. Бельчевичен
© Тверской государственный университет,
2011
ISSN 1997-9908
Тверь 2011
-1-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
Содержание
СОДЕРЖАНИЕ .............................................................................. - 2 ЧЕЛОВЕК. НАУКА. КУЛЬТУРА .................................................... - 4 Майкова Э.Ю. Автономия как личностная диспозиция ......................................... - 4 Чалов И.В. Образование и богатство в условиях перехода к глобальной
информационной экономике ..................................................................................... - 14 Суродейкин В.А. Властно-управленческие компетенции личности: вызов
информационного общества ...................................................................................... - 20 Фёдоров В.В., Бааль Н.Б. Экстремизм благодеятельный ..................................... - 26 Прилуцкий А.М., Лебедев В.Ю. Термин «протестантизм» в религиоведческом
контексте: семантические и прагматические аспекты употребления ................... - 32 -
ПРОБЛЕМЫ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ .................................... - 47 Бельчевичен С.П. Проблема общественного идеала в историософии
Г.В. Плеханова ............................................................................................................ - 47 -
ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ И СОВРЕМЕННЫЙ МИР ............. - 57 Богачёв О.А. Капиталист как психологический тип денежного фетишиста: по
материалам «Капитала» К. Маркса ........................................................................... - 57 Губман Б.Л. Философии в космополитическом смысле: И. Кант и Ж. Деррида - 72 НАШИ АВТОРЫ ...................................................................................................... - 84 Правила представления рукописей авторами в журнал «Вестник ТвГУ. Серия
Философия» ................................................................................................................ - 85 -
-2-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
CONTENTS
CONTENTS….…………………………………………………………….. 2
MAN, SCIENCE, CULTURE ….…….……………………………………4
Maykova E.Y. Autonomy as a Personal Disposition……………………………………….. 4
Chalov I.V. Education and Wealth under the Conditions of Transition to Global Economy…………………………………………………………………………………………. 14
Sourodeikin V.А. . Power-managing Personal Competences: the Challenge of the Information Society…………………………………………………………………………………. 20
Fyodorov V.V., Baal N.B. The Beneficial Extremism…......……………………………... 26
Lebedev V.Yu., Priloutsky A.M. The Term ‘Protestantism’ in the Context of Religious
Studies: Semantic and Pragmatic Aspects of Usage……………………………………….. 32
PROBLEMS OF RUSSIAN PHILOSOPHY …………………………..47
Belchevichen S.P. The Social Ideal Problem in G. Plekhanov’s Philosophy of History….. 47
WESTERN PHILOSOPHY AND CONTEMPORARY WORLD…….. 57
Bogachev О.А. Capitalist as a Psychological Type of a Money Fetishist: K. Marx’s Approach in “The Capital”…………………………………………………………………….. 57
Gubman B. L. Philosophy in the Cosmopolitan Sense: I. Kant and J. Derrida…………… 72
AUTHORS INFORMATION……………………………………………………………84
-3-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
ЧЕЛОВЕК. НАУКА. КУЛЬТУРА
УДК 316.6
АВТОНОМИЯ КАК ЛИЧНОСТНАЯ ДИСПОЗИЦИЯ
Э.Ю. Майкова
Тверской государственный технический университет (Тверь)
Статья посвящена истолкованию понятия «автономии» как личностной
диспозиции. Очерчивается терминологический контекст понятий, релевантных автономии. Среди них – субъектность, самодетерминация, саморегуляция. Проблематизируется возрастание автономии личности в
условиях влияния современных технологий.
Ключевые слова: автономия, личностная диспозиция, самодетерминация.
Тема автономии остается веьма привлекательной в философской
мысли. Обострение интереса к феномену автономии в современной теоретической мысли вызвано появлением «жёстких» форм социальности,
массированной интервенцией социального в личное пространство, потерей контроля над продуктами современных информационных технологий, обозначением и сохранением границ личной идентичности, утратой чувства онтологической безопасности, необходимостью, по словам
М. Фуко, постоянного поддержания, конституирования своей автономности. Высокая взаимозависимость социальных интеракций, информационная и коммуникативная избыточность влекут необходимость селекции внешнего, среды, социального и развитие способности конструирования автономного, независимого, аутентичного бытия. Актуальным для философской рефлексии и междисциплинарного познания остается анализ личностной автономии, связанной с познанием более широкого контекста изучения релевантных ей феноменов.
В начале ХХI в. тема автономии интегрирована в проблемы личности, оснований её понимания, условий её формирования под влиянием глобальных трансформаций. Осознание себя личностью, выстраивание человеком своей жизни, наблюдение за этим процессом начинается
с Нового времени. В свое время Платон усмотрел путь выстраивания
себя, создания подлинного мира, наметил идеал индивидуальности, тесно связав его с идеями справедливости, блага. У Августина образ личности связывается с поиском целостности человека и его духовностью.
В современных реалиях, согласно М. Фуко, личностное самоопределение подразумевает конституирование себя с учетом ориентации на реальность и её осмысление; сопротивление тем социальным институтам,
которые подавляют личность; делать свою жизнь как произведение искусств; жить и мыслить так, чтобы преодолевать своё прежнее сложив-4-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
шееся бытие; быть открытым новому, переосмыслять и себя, и внешнюю реальность. Из этого следует, что нельзя однократно конституировать жизненный путь личности. Конструирование жизни личности, в
том числе оформление границ её автономии, представляет сложную работу в условиях культурных и социальных оппозиций, смены традиций,
символов веры, кризисов, трансформаций, а также новых «образов» в
образовательном пространстве.
В проекте личностного становления дифференцируются личностные диспозиции. В широком смысле диспозитивность – деятельность
по выбору, предпочтению, усмотрению. Она, как полагают В.В. Ильин,
А.С. Панарин, Д.В. Бадовский, интегрирует «такие столпы персональности, как свобода и культура. Свобода культивирует субъективность
как дееспособную, деятельную субстанцию, полноценное и полнокровное жизнелюбивое Эго». Культура достигает норморегулированности
межличностных взаимодействий, поднимает индивида до высот ответственного, принимающего на себя обязательства актора. «Свобода и
культура, воплощаясь в Эго, пробуждают в нём самоидентичную самость. “Самость” – от дерзаний, сознания собственной незаменимости,
незаместимости, выражаемого в использовании первого лица. “Самоидентичность” – от приобщаемости к социальной памяти, принципам,
регулятивам, вменяющим в отнесении актов, действий к себе брать за
них на себя ответственность» [1, с. 66].
Понятие личностной диспозиции восходит к диспозициональному направлению в изучении личности. Каждая личность уникальна, полагал Г. Олпорт, и её уникальность наилучшим образом может быть понята через определение конкретных черт личности [2]. Г. Олпорт назвал
индивидуальные черты личностными диспозициями. Личностная диспозиция предстает как «генерализованная нейропсихическая структура
(специфическая для каждого индивидуума), способная отвечать на многие стимулы функционально одинаково, а также формировать последовательные (эквивалентные) формы адаптивного и стилистического поведения и руководить этим поведением» [3, p. 373].
В широком смысле личностная диспозиция – это предрасположенность вести себя сходным образом в широком диапазоне ситуаций.
Под личностной диспозицией понимается основанная на выборе предрасположенность к действиям. Личностная диспозиция проявляется в
поступках и культивируемых практиках.
В социальной философии в содержании понятия «автономия»
фиксируется феномен дистанцирования личности от социального контекста. Как личностная диспозиция, автономность – это имманентная
самоустремленность, способность выбирать между альтернативными
возможностями, ориентируясь на внутреннюю поддержку (смысл), способность к самоуправлению (саморегуляции). Автономия – это дистан-
-5-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
цирование себя, понимаемое как диалектика независимости и когеренции (зависимости) действий и мотивов.
Современный философский и психологический дискурсы презентируют автономность через такой предиктор, как субъект. Эволюция
философских взглядов на проблему субъекта (от Р. Декарта до «воскрешения субъекта» в постмодернизме) показывает, что в рамках постнеклассической методологии когнитивной деятельности встречается
представление о субъекте как необусловленном внешне акторе. Субъект
отождествляется с Универсумом, осознающим себя, и с человеком, и с
коллективным субъектом [4, с. 67–80]. Субъект обладает такими чертами, как существование, целостность и наличие внутренней мотивации к
деятельности. «Требование субъектности приводит к необходимости
рассматривать любой мир с точки зрения его когнитивных возможностей и делать это “глазами” субъекта данного мира. Если нечто происходит, то обязательно найдется субъект, которому принадлежит эта активность. Причем причины её не могут быть установлены внешним образом» [4, с. 70].
Теоретические и эмпирические исследования последних лет, посвященные теме субъекта и субъектного подхода в отечественной психологии, показывают разнообразие мнений и продолжающуюся методологическую дискуссию об объяснительных возможностях и приоритетах концептов «субъект» и «личность» [5]. Осознавая значимость этого вопроса, мы будем говорить об автономии как форме субъектности
человека и как личностном качестве, полагая личность носителем субъектных свойств.
В психологическом дискурсе, затрагивающем эволюционный аспект субъектности, автономность проблематизируется [6, с. 27–43]. Автономность, целостность, активность как базовые характеристики субъектности проявились на самых ранних этапах развития живой природы.
«Исходные формы становления будущей “самости” потребовали обособления внутренней среды организма от его внешней среды, то есть
образования границы. Такая граница оказалась бы бесполезной, если бы
параллельно не проходили биохимические процессы, нацеленные на постепенную автономизацию внутренней среды, позволившую даже простейшим организмам получить некоторую независимость от внешней
среды. Дальнейшая дифференциация элементов внутри организма сопровождалась одновременными интегративными процессами, необходимыми для целостной работы живой системы. Решающую роль в развитии активности сыграло последовательное прогрессивное развитие
сенсорных и моторных функций организма, обеспечившее ему (на животном уровне) возможность перемещения в пространстве. При этом
организм не просто “реагирует” на внешние воздействия, но становится
соучастником сложных процессов, протекающих в масштабе биоценоза.
-6-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
Проблемы автономности в их биологическом аспекте связаны с
проблемой взаимодействия вида и индивида. В контексте современной
системной концепции эволюции автономность индивида выглядит
очень условно» [7, с. 356].
А.А. Митькин указывает на следующие аргументы: принципиальную невозможность изолированного рассмотрения индивидуального
развития вне его связи с закономерностями микроэволюции (изменчивости и наследственности организмов в ходе видообразования) и макроэволюции (общей направленности эволюционного процесса). «Индивидуальная изменчивость протекает не только в русле видовых преобразований, но и наоборот: эволюция вида возможна лишь благодаря адаптационно-поведенческой активности образующих его особей.
Двигателем алломорфозов (в терминологии Северцова), т. е. приспособлений к новым специфическим условиям существования вида,
является особь. Парадокс, однако, состоит в том, что реальная поведенческая автономность особи и возможность «свободного выбора» оказываются при ближайшем рассмотрении предельно условными. Их основу
составляют генетические программы, которые могут корректироваться
под влиянием индивидуального опыта, но такая корректировка допустима лишь в пределах видовой «нормы реакции», последняя же также
заложена генетически с учетом возможного варьирования средовых условий. В этой связи следует подчеркнуть чистую условность жесткого
разделения факторов развития на генетические и средовые с последующим акцентированием внимания на особенностях взаимодействия этих
факторов. Оба эти фактора входят в систему сложно взаимосвязанных
процессов, реализуемых в масштабах биоценоза.
Индивидуальная “свобода” биологической особи состоит главным образом в её возможности (и предустановленной готовности) пожертвовать собой в интересах вида, что не исключает, а, напротив,
предполагает её активность в борьбе за собственное выживание…
Принцип “самодостаточности” и “самоценности” особи прозвучал бы
явно абсурдно в его биологическом контексте» [6, с. 28].
Таким образом, заключает А.А. Митькин, автономность как критерий субъектности менее однозначен с точки зрения прогрессивных
изменений в ходе эволюции. Он пишет: «Дело в том, что примитивные
системы прочнее, чем сложные. Чем сложнее система, тем легче она
разрушается. Адаптация организма к среде обитания осуществляется в
двух направлениях: за счет ригидных механизмов и путем образования
гибких связей. Системы второго типа более уязвимы (в большей мере
подвержены воздействию разрушающих факторов), но обладают приспособляемостью к изменчивым условиям. Вместе с тем эволюционные
усложнения системы не делают её более свободной от необходимости
соблюдения определенных (и достаточно жестких) правил. Повышается
-7-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
лишь вариативность внутри- и внесистемных связей и взаимозаменяемость вариантов (в пределах, диктуемых нормой реакции)» [6, с. 29].
Здесь уместно провести аналогию с воздействием виртуальной
реальности на личность, её «свободу», автономию, понимаемую как
диалектику зависимости и независимости. Неконтролируемое разрастание виртуальной реальности представляет угрозу существования каждому, кто в ней оказывается. Негативное воздействие непосредственно
направлено на управляющие регистры личностной саморегуляции, на
закрепленные антропогенезом механизмы адаптации, диагностики подлинной реальности, регулятивы межличностных и социальных взаимодействий. Можно утверждать, что современный человек тонет в информационных потоках, он не способен «фильтровать» информацию автономно, со стороны СМИ ему навязываются стандарты, в основном потребления. В силу информационной лжи у человека возникает недоверие к любой информации, что ведет к затруднению идентификации.
Как показано рядом исследований, виртуальная реальность, создаваемая информационными технологиями, трансформирует структуры
идентичности, влияет на аутентичное «Я», самоидентичность личности.
Кризис самоидентичности заключается в разрушении условий возможности целостного восприятия субъектом себя как самотождественной и
автономной личности. Это процесс сопровождается биопсихосоциальной дезориентацией, невозможностью дифференцировать значимость
события, а также ценность и самоценность своей жизни. В киберпространстве размывается целостность человека, его критическая рефлексия, граница между реальным и нереальным, теряется ясное представление о границе возможного и невозможного, которое всегда лежало в
основе рационального планирования действий.
Выскальзывающие из-под контроля социального субъекта информационные технологии (Интернет, мобильная связь) усиливают
личную зависимость от социального, размывают личностные (психологические) границы. Как показывают результаты психологических исследований, эти границы формируют модальности «Я» и «не-Я», на
границе взаимодействия с миром рождается cубъектность [8, с. 164–
168].
Границы определяют личную идентичность человека. Устанавливая границу, личность самоопределяется и получает возможность, не
нарушая личной свободы, выбирать способы самовыражения и самоутверждения. Без границ идентичность размывается. Границы создают
возможность селекции внешних влияний. Наличие границ определяет
пределы личной ответственности.
Внедрение, широкое и тотальное распространение информационных технологий ярко демонстрируют проблематичность сохранения
«статуса» автономии и приватности. Приватность, понимаемая как
форма выбора параметров взаимодействия или отказа от него, исполь-8-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
зования информации о самом себе и попыток оценивания своего поведения в настоящем и будущем, представляет собой способ защиты «Я»
и необходима для сохранения автономии и личного достоинства человека. Приватность – это суверенная область, власть «самости». В этой
области человек самоопределяется, здесь формируется собственное
мнение (и самомнение), отношения и самоотношение, решения, подвластные только самости. По мнению С.К. Нартовой-Бочавер, приватностью называется та буферная область между субъектом и средой, в зоне
которой возможно преобразование средового влияния. «В самом общем
виде приватность – это “личное” дело, опыт сепарации от физической
стимуляции и социального окружения, способность контролировать обстоятельства своей жизни, возможность выбора и ответственности за
него» [8, с. 68].
Автор наиболее полного исследования приватности И. Альтман
объясняет приватность (privacy) как центральный регуляторный процесс, посредством которого персона или группа изменяет свою открытость другим, селективный контроль доступности человеческого «Я»,
синтез стремления быть в контакте и вне контакта с другими; это процесс установления межличностных границ, который, подобно клеточной мембране, открывает или закрывает субъекта для общения [9].
Приватность служит целям установления личной автономии.
Общее предназначение приватности состоит в усилении саморегуляции
человека, поддержании и укреплении его психического здоровья и психологического благополучия. Не случайно здоровье понимается как состояние органической автономии, в которой каждая часть интегрирована в целое. В зарубежной психологии получены данные о том, что
ущемление права на приватность коррелирует с такими особенностями
личности, как пониженная самооценка, недоверчивость, ослабленная
креативность. Сегодня приватность, которая традиционно символизировала границы свободы личности, переживает конфликтное отношение к
себе. Социум поддерживает социальную конформность и ограничивает
проявления индивидуального. В свою очередь «протестное» индивидуальное строит виртуальную идентичность.
Междисциплинарный дискурс, обращенный к проблеме влияния
и отдаленных последствий продуктов современных информационных
технологий, проблематизирует возрастание автономии личности. Информационные технологии, предельно расширив мир человека, сделав
его своим придатком, «рабом», тем самым поспособствовали разрушению личностных границ, свободы, автономии, независимости, достоинства. Мобильная связь вместе с другими новейшими средствами коммуникации всё в большей степени оказывает влияние на степень свободы
личности, её автономность, превращая её в «объект». Так, по определению, личность должна оставаться свободной, всегда отдельной и «другой». Для личности неприемлема зависимость, всякое вторжение, вклю-9-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
чая насилие над её внутренним миром. Личности иррелевантны публичность, всеобозримость, массовый вкус. Личности релевантны категории интимного, потаённого, сокровенного, личного дела, собственного вкуса, приватной жизни. Личностный интерес определяет топографию и естественные границы личности, отстаивает независимый, неподконтрольный, непросматриваемый внутренний мир, границы достоинства.
Обобщая вышеизложенное, можно полагать, что автономность
как личностная диспозиция, как сепарация от социальности обладает
эволюционным смыслом, она содержательно связана с социогенезом,
социальной саморегуляцией, имеет социокультурное предназначение.
Герменевтика понятия «автономия» восходит к его политическому смыслу, который первоначально обозначал право (для города и государства) издавать свои собственные законы. И. Кант расширил понятие
«автономии» до рационального и душевно-психического смысла, отнес
его к пространству личности, к сфере личностных качеств. «Своеобразие человека состоит в особой самостоятельности и активности его психики, а именно в том, что с помощью своего разума он полагает себе
номос, который как закон определяет его жизнь – разумеется, во взаимодействии с причинными законами природы и общества» [10, с. 283].
Такое расширенное толкование И. Кантом автономии стимулировало
мыслителей к различению у человека законосообразных детерминаций
– биологической, социальной и самодетерминации (психической). Самодетерминацию надо отличать от простой причинности. Это не самопричинность человека, а именно автономия – само-законо-полагание»
[11, с. 460].
Сегодня психологический дискурс распознает личностную автономию как механизм самодетерминации и саморегуляции [12; 16; 17].
Этот механизм реализуется в виде осознанного выбора способа действий, учитывающего как внутренние стремления, так и внешние условия
жизни человека. В теории самодетерминации Э. Деси и Р. Райена самодетерминация, или автономия, рассматривается как ощущение и реализация свободы выбора человеком способа поведения и существования в
мире независимо от влияющих на него сил внешнего окружения и внутриличностных процессов. Человека называют автономным, когда он
действует как субъект. Быть автономным означает быть самоинициируемым и саморегулируемым. Количественной мерой автономии является то, в какой степени люди живут в согласии со своим истинным
«Я». Автономия характеризует личностное развитие как организмическую интеграцию личности, результат личностного развития – интеграции «Я» и самодетерминации поведения. В свою очередь, автономное
поведение ведет к большей ассимиляции опыта и повышению связанности и структурированности «Я» [13, с. 227–268]. Э. Деси и Р. Райян выделяют три основные личностные ориентации согласно доминирующим
- 10 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
у людей механизмам регуляции их действий:1) автономную ориентацию, основанную на убеждении о связи осознанного поведения с его
результатами; источником поведения выступает осознание своих потребностей и чувств; 2) подконтрольную ориентацию, основанную на
ощущении связи поведения с его результатом, когда поведение инспирировано внешними требованиями; 3) безличную ориентацию, когда
полагается, что результат не может быть достигнут целенаправленно и
предсказуемо. Психологи считают, что в практической жизни у человека присутствуют все три типа ориентации, а индивидуальные различия
выражаются в соответствующих пропорциональных соотношениях ориентации.
Путь формирования личностной автономии, по мнению Э. Деси
и Р. Райена – через интернализацию мотивации и соответствующего переживания контроля над поведением: от чисто внешней мотивации через этапы интроекции, идентификации и интеграции к внутренней мотивации и автономии.
В центре внимания теории самодетерминации – динамика мотивации и её связь с развитием личности [14, с. 68–78]. Авторы используют понятия «внешней» и «внутренней» мотивации. Различающий их
признак – местоположение источника инициации действия: это либо
внешний агент, либо сам субъект. Внутренняя мотивация (воля самого
субъекта) обнаруживает себя во врожденном стремлении к познанию,
упражнению и росту. Внутренняя мотивация на протяжении всей жизни
связана с положительными эмоциями – чувствами полноты и радости
жизни, увлеченностью делом, творческой удовлетворенностью. Авторы
выделяют три базисных потребности, удовлетворение которых необходимо для поддержания и развития внутренней мотивации, а неудовлетворение приводит к её ослаблению и подавлению. Это прирожденные
потребности в автономии, компетентности и принадлежности. Удовлетворение всех трех стремлений взаимосвязано.
Как считают критики теории автономии и самодетерминации
Э. Деси и Р. Райена, несмотря на её эмпирическое подтверждение, она
не дает ответа на главный вопрос о том, для чего человеку автономия и
самодетерминация и каков их смысл [15, с. 3–27]. По мнению
Д.А. Леонтьева, автономия и самодетерминация нужны человеку для
того, чтобы ориентировать наше поведение в пространстве возможного.
Ориентируясь на давно известную в философии и вновь звучащую в
психологии категорию возможности, психолог полагает, что осознание
пространства возможного и рефлексия собственной ситуации выбора
являются необходимой предпосылкой автономной самодетерминируемой жизнедеятельности.
Самодетерминация, понимаемая как установление границ самому себе, влечет появление механизма саморегуляции. Суть личностной
автономии – в способности саморегуляции, способности регулировать
- 11 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
свое поведение, понимаемое как «результирующее» способности устанавливать и трансформировать основополагающие принципы, ценности, смыслы, веровательные установки, а также как проявление человеческой свободы. В современном понимании саморегуляция предполагает активное преобразование мира в соответствии с потребностями субъекта, она сводит воедино различные психические модальности, обеспечивает единство актов активности, соотносит индивидуальные способности и открывающиеся возможности бытия и согласует действия человека не только с требованиями среды, но и с действиями других людей.
Саморегуляция – это психологический механизм реализации активности
субъекта.
В заключении нам важно подчеркнуть открытость проблематики
автономии для философской рефлексии и междисциплинарного дискурса, а также обозначаемые сегодня новые контуры её интерпретации.
Список литературы
1. Ильин В.В., Панарин А.С., Бадовский Д.В. Политическая антропология. М., 1995.
2. Олпорт Г. Становление личности. М., 2002.
3. Allport G.W. Pattern and growth in personality. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1961.
4. Меськов В.С., Мамченко А.А. Цикл трансформации когнитивного
субъекта. Субъект, среда, контент // Вопросы философии. 2010. №5.
С. 57–68.
5. Субъектный подход в психологии / под ред. А.Л. Журавлева,
В.В. Знакова, З.И. Рябикиной, Е.А. Сергиенко. М., 2009.
6. Митькин А.А. Субъектность человека: грани и границы. Ч. II // Психологический журнал. 2008. Т. 29, №4. С. 27–43.
7. Иорданский Н.Н. Эволюция жизни. М., 2000.
8. Нартова-Бочавер С.К. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. СПб., 2008.
9. Altman I. The environment and social behavior. Privacy, personal space,
crowding. Monterey, CA: Brooks/Cole Publishing Company, 1975.
10. Кант И. Критика практического разума // Кант И. Сочинения на немецком и русском языках / под ред. Б. Бушлинга, Н. Мотрошиловой
М., 1997. Т. 3.
11. Огурцов А.П. Платонов В.В. Образы образования. Западная философия образования. ХХ век. СПб., 2004.
12. Леонтьев Д.А. Психология свободы: к постановке проблемы самодетерминации личности // Психологический журнал. 2000. Т. 21, № 1.
С. 15–25.
- 12 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.4–13
13. Deci E.L., Ryan R.M. The «what» and «why» of goal pursuits: Human
needs and the self-determination of behavior // Psychological Inquiry.
2000. № 11. P. 227–268.
14. Ryan R.M., Deci E.L. Self-determination theory and the facilitation of
intrinsic motivation, social development and well-being // American psychologist. 2000. V.55, № 1. P. 68–78.
15. Леонтьев Д.А. Новые ориентиры понимания личности в психологии:
от необходимого к возможному // Вопросы психологии. 2011. №1.
С. 3–27.
16. Леонтьев Д.А. Неклассический вектор в современной психологии //
Теория и методология психологии. Постнеклассическая перспектива
/ отв. ред. А.Л. Журавлев, А.В. Юревич. М., 2007. С. 74–94.
17. Дергачева О.Е. Теория самодетерминации // Большой психологический словарь. СПб., 2003. С. 83–84.
AUTONOMY AS A PERSONAL DISPOSTION
E.Y. Maykova
Tver State Technological University (Tver)
The article offers an interpretation of a concept of "autonomy" understood as
a personal disposition. Within its format, the terminological context of concepts relevant to autonomy is outlined. Among them are such properties of autonomy as subjectivity, self-determination, and self-control. The increase of a
personal autonomy under the conditions of influence of modern technologies
is subjected to a detailed multi-facet analysis.
Keywords: autonomy, personal disposition, self-determination.
Об авторе:
Майкова Элеонора Юрьевна – кандидат исторических наук, доцент, зав.кафедрой социологии и социальных технологий, Тверской государственный технический университет. E-mail:maikova@tstu.tver.ru
- 13 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
УДК 17.022.1
ОБРАЗОВАНИЕ И БОГАТСТВО В УСЛОВИЯХ ПЕРЕХОДА К
ГЛОБАЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИОННОЙ ЭКОНОМИКЕ
И.В. Чалов
Тверской государственный университет (г. Тверь)
В современных условиях переход к информационной экономике требует
принципиально новых подходов к образованию. Потребность эта в
большой мере обусловлена значением образования в формировании человеческого капитала и, следовательно, создании национального богатства в современной экономике. Модификация системы образования неразрывно связана с процессами информатизации и глобализации.
Ключевые слова: образование, информационная экономика, глобализация, информатизация.
Глобальные трансформации в сочетании с всё расширяющимся,
бесспорным и уже необратимым переходом к экономике знаний и информационному обществу требуют глубокого пересмотра понятий общественного и индивидуального богатства. Эвлин и Хейди Тоффлеры говорят
даже о революционно новой третьей волне системы богатства, основанной
на «услугах, мышлении, на знаниях и профессионализме» [4, c. 41]. По целому ряду причин традиционные методы измерения национального богатства сегодня уже не могут быть использованы. Причины этого лежат, с одной стороны, в сфере глобализации, выводящей всё более значимую часть
экономической деятельности за пределы государственных границ и определяющей всё возрастающую роль транснациональных корпораций. С
другой стороны, принципиально изменяются характеристики самого экономического продукта: информация, интеллектуальная собственность
практически не поддаются учёту громоздким инструментарием традиционной статистики. По мнению В.В. Ильина, «индикатором мощи современных стран и народов выступает не ВВП, не количество вооружений, а
качество жизни, инновационная культура, адаптивность, мобильность, гарантийность существования» [2].
Влияние перехода к информационной экономике на систему богатства можно проиллюстрировать на примере предыдущего перехода –
промышленной революции. До промышленной революции уровень национального богатства определялся развитием сельского хозяйства. Естественно, что в аграрной Европе доминировали государства Апеннинского полуострова, Франция, Испания, земледелие в которых было более эффективным вследствие природных условий. Переход к новой,
промышленной системе богатства не ограничивался технологическими
нововведениями. Он определялся целым рядом революционных пере- 14 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
мен в политической, финансовой, религиозной сферах. Этот переход
вывел на авансцену страны, которые долгие века пребывали на периферии европейского развития, – Нидерланды, Англию, Немецкие королевства, и в течение сравнительно небольшого периода активного индустриального развития заняли лидирующие позиции в Европе.
Развитие информационной экономики неотделимо от глобализации
экономических процессов. По мнению Мартина Канроя, «двумя основными китами, на которых строится глобализация, являются информация и
инновационная деятельность, которые, в свою очередь, являются высоко
наукоемкими. Ставшие интернациональными и быстрорастущими информационные отрасли производят товары и услуги в области знаний. Происходящие сегодня массовые перемещения капиталов зависят от информации, коммуникаций и знаний на глобальных рынках. А поскольку знания
являются продуктом, который очень быстро передается, они легко поддаются глобализации» [3, c. 2]. Сегодня общепризнанным является тот факт,
что развитие сферы образования во многом определяет положение стран в
системе глобальной информационной экономики. Этому вопросу был посвящен доклад ЮНЕСКО, обнародованный в 2007 г. [6]. Материалы этого
доклада демонстрируют глубокую дифференциацию расходов на образование в наиболее и наименее развитых странах. Так, на долю США, в которых проживает около 4 % мирового населения в возрасте от 5 до 25 лет,
приходится более четверти всех мировых расходов на образование. В то
же время во всех вместе взятых африканских странах к югу от Сахары расходы на образование не превышают соответствующих расходов Франции,
Германии или Италии в отдельности. При этом в данных африканских государствах проживает 15 % от всех детей школьного возраста в мире. В
этом же отчёте отмечается, что помимо глубокой транснациональной
дифференциации в малоразвитых странах существует высокий барьер
вступления в систему образования на его начальном уровне. Это значительно замедляет развитие таких стран. Спорным остается вопрос, можно
ли высокие расходы на образование считать причиной соответственного
уровня социально-экономического развития или, наоборот, следует говорить о нем как о следствии. Тем не менее весьма показательным оказывается тот факт, что для стран с наиболее высоким уровнем жизни характерно превышение доли расходов на образование (от общемировых) над долей валового национального продукта в общемировом производстве. Однако не следует забывать, что расходы на образование – это, несмотря ни
на что, характеристика количественная. Эффективное образование невозможно без системы учебных заведений, образовательных традиций, научных школ и разработанных образовательных программ, с одной стороны, и
развития инновационных направлений, отвечающих потребностям информационной экономики, – с другой.
Ещё одним важным аспектом рассмотрения инвестиций в образование является оценка структуры расходов на разные уровни образования.
- 15 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
Исследование данных, представленных ЮНЕСКО [6], определяет вполне
явную закономерность: чем больше средств – как в абсолютном, так и в
относительном выражении – выделяется страной на образование, тем
большая доля инвестиций приходится на высшие этапы образования.
В начале XX в. Торстейн Веблен заключительную главу своей книги «Теория праздного класса» посвятил рассмотрению системы высшего
образования как отражения почтенной архаичной праздности элиты индустриального общества. «Все характерные черты общепризнанных академических дисциплин и самой системы образования, которые объясняются
наклонностями праздного класса или направляющим действием денежных
критериев достоинства, нужно записать на счёт института праздного класса, и любое экономическое значение этих черт образовательной системы
будет являться частным выражением экономической роли этого института», – пишет Веблен [1, c. 334]. Сегодня все данные вполне определённо
говорят о том, что затраты на высшее образование являются не расточительством, но инвестициями в человеческий капитал как основу современной информационной экономики. Экономика и общество меняются настолько быстро, что информация, прикладные знания, полученные человеком в молодости, теряют свою актуальность задолго до того, как этот человек прекратит активную деятельность. По справедливому замечанию
Г.А. Чередниченко, этапы обучения и трудовой деятельности теперь стали
попеременно сменять друг друга или протекать параллельно [5, c. 120]. С
другой стороны, для современного мира характерно сочетание тончайшей
специализации и широчайшей интердисциплинарности, и если раньше это
было свойственно в большей степени науке, то сегодня специализация и
интердисциплинарность определяют также экономическую и социальную
сферы. Система, при которой из стен учебного заведения выходят люди с
одинаковым набором знаний, умений и навыков, «школа фабричного типа», по выражению Тоффлеров, принципиально устарела. В этой связи
именно высшее образование должно дать человеку умение самостоятельно
получать необходимую информацию и, что не менее важно, самостоятельно определять и формировать сферу профессиональной компетентности,
включая в неё элементы из самых разнообразных областей знаний. Здесь
мы сталкиваемся с тем, что традиционная градация системы образования
на начальную, среднюю и высшую ступени морально устарела. Если
раньше начальное образование определяло общеобязательный, необходимый минимум знаний, с одной стороны, а с другой стороны, высшее образование являлось сферой интеллектуальной элиты, то сегодня картина
принципиально изменилась. Современные требования к минимуму знаний,
умений и навыков, предъявляемые на рынке труда, определяются уже рамками среднего образования. Причём этот минимум достаточен лишь в отраслях материального производства, создающих наименьшую прибавочную стоимость. В промышленности и сельском хозяйстве введение всё более сложных и наукоёмких технологий зачастую требует от рабочих высо- 16 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
кой профессиональной квалификации и постоянного её повышения. Занятым в наиболее престижном секторе нематериального производства сегодня необходимо не просто наличие высшего образования. Всё более желательным становится владение несколькими специальностями, дополнительными квалификациями и т. д. Раньше диплом о высшем образовании
давал работодателю гарантию того, что его обладатель уже владеет всеми
необходимыми для данной специальности знаниями. Сегодня границы
специальностей размываются, список так называемых профессиональных
компетенций постоянно видоизменяется. Даже если бы современная система образования была более мобильна и эффективна (пожалуй, нет ни одной страны, которая не сетовала бы на немобильность и неэффективность
своей системы образования), образовательные программы не могли бы
модифицироваться достаточно быстро. Ведь помимо бюрократической волокиты существует объективная необходимость в подготовке методического обеспечения, освоения нового материала преподавателями и т. д. К
тому же специализация приводит к увеличению потребности в уникальных
специалистах, досконально владеющих информацией по очень узкому
кругу вопросов. Существующие же системы образования ориентированы
на воспроизводство более или менее типичных специалистов. Всё это приводит к тому, что современный специалист осваивает необходимые компетенции уже на практике, прибегая к «дополнительным формам обучения,
как в структурах формального, так и неформального и информального образования» [5, с. 120]. Более того, это касается не только молодых специалистов. В связи с огромной скоростью изменений даже самый высококлассный профессионал, не обновляющий своих знаний в сфере деятельности, дисквалифицируется в самые кратчайшие сроки.
Сегодня приходится говорить о персонализации образования.
Эта персонализация обусловлена требованиями информационной экономики. Всё меньшая доля необходимых знаний носит типичный, универсальный характер. В то же время даже высшее образование, не говоря уже о начальном и среднем, ориентировано именно на получение
универсальных знаний и освоение типичных прикладных умений и навыков. Поэтому сейчас постулируется идея непрерывности профессионального образования, принимающего самые различные формы в соответствии с требованиями рынка труда. Именно комбинация нескольких
специальностей, сочетание принципиально разнородных компетенций
формируют современный тип специалиста. То, насколько образование в
данной стране способно сформировать достаточное количество уникальных специалистов экономики знаний, определяет, какую роль эта
страна будет играть в современном мире, какую часть мирового богатства она сможет определить в качестве своего национального богатства.
Другим аспектом рассмотрения трансформации системы образования и его влияния на создание и распределение богатства в информационной экономике является исследование влияния глобализации на
- 17 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
образовательный процесс в мировых масштабах. На данный момент
глобализация уже стала одной из основных черт высшего и послевузовского образования и значение ее все более возрастает. Согласно отчёту
Организации по экономическому сотрудничеству и развитию (OECD)
количество студентов, получающих образование за пределами своей
родины, ещё в 2008 г. превысило 2,7 миллиона человек. Наиболее популярными для получения образования странами являются США (24 %),
Великобритания (12 %), Германия (10 %) и Франция (9 %). В Великобритании, например, иностранцы составляют около 14 % от общего
числа студентов. Всё больше возрастает популярность таких стран, как
Австралия, Новая Зеландия и Япония. При этом мы имеем в виду только
студентов, получающих полное высшее образование в этих странах, оставляя за скобками различные кратковременные стажировки, международные конференции и проекты. Другим важным аспектом глобализации высшего и послевузовского образования является международная
деятельность профессуры. Причём чем выше уровень развития системы
образования в стране, тем больше к учебному процессу привлекаются
специалисты из других стран. И, наконец, не следует забывать об интернетизации и, следовательно, глобализации образовательных ресурсов. Базы данных, стенограммы и видеозаписи конференций и лекций,
тексты статей и книг и даже интерактивное взаимодействие с ведущими
специалистами посредством Интернета открыло небывалые возможности для образования и самообразования по всему миру.
Признание все возрастающего значения глобальных интернетресурсов в системе современного образования позволяет определить уровень знаний, требуемый для доступа к глобальным образовательным ресурсам, как необходимый минимум знаний в информационной экономике,
минимум, обеспечивающий доступ к практически неограниченному источнику увеличения собственного человеческого капитала. В этот минимум прежде всего входит знание английского языка, фактически ставшего
lingua franca, владение компьютерной техникой и основными навыками
работы в сети. Конечно, помимо этого, нужно сказать, что для вхождения в
глобальную систему образования люди должны обладать достаточным
уровнем материального достатка и свободным временем. Здесь возникает
своего рода порочный круг, выход из которого становится ключевой задачей многих стран в XXI в.: достаточный уровень материального достатка и
свободное время возникают при высоком уровне прибавочной стоимости,
характерном для постиндустриальных экономик – развитие постиндустриальной экономики знаний сегодня возможно лишь при максимальном использовании самых современных образовательных технологий. Повторим,
в условиях сверхскоростной модификации знаний во всех сферах традиционно инертная система образования становится практически бесполезной.
Использование современных технологий в таких условиях является насущной необходимостью, определяющей эффективность всей системы об- 18 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.14–19
разования как сферы воспроизводства актуальных знаний, умений и навыков.
Переход к информационному этапу развития общества уже сегодня
настоятельно требует радикального преобразования многих сформировавшихся институтов. Одним из ключевых направлений постиндустриальной трансформации является изменение системы образования. Сегодня
уже с большой долей уверенности можно говорить о том, что именно особенности образования будут определять распределение богатства в новом
веке.
Список литературы
1. Веблен, Т. Теория праздного класса: пер. с англ., вступ. ст. и примеч.
С.Г. Сорокиной; общ. ред. В.В. Мотылева. 2-е изд. М., 2010.
2. Ильин В.В. Мир Globo: Вариант России. Калуга, 2007.
3. Канрой М. Глобализация, тенденции в образовании и открытое общество. http://www.soros.org
4. Тофлер Э., Тоффлер Х. Революционное богатство. М., 2008.
5. Чередниченко Г.А.. Новое образование и профессиональная деятельность молодежи // Социс. 2009. № 7. С. 119–125.
6. Всемирный доклад по образованию 2007. Сравнение мировой статистики в области образования/ Институт статистики ЮНЕСКО.
Монреаль, 2007.
7. Взгляд на образование 2009: показатели ОЭСР. Резюме на русском
языке. http://oecdru.org.
EDUCATION AND WEALTH UNDER THE CONDIIONS OF TRANSITION TO GLOBAL INFRMATION ECONOMY
I.V. Chalov
Tver State University (Tver)
Under the present day conditions, transition to information economy demands
brand new approaches to education. This tendency is considerably based upon
significance of education for the forming of human capital and, therefore, national wealth in contemporary economy. Modification of the educational system is inseparably connected with globalization and information society
needs.
Key words: education, information economy, globalization, informatization.
Об авторе:
Чалов Илья Викторович – аспирант кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail:
chalov_ilia@mail.ru
- 19 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
УДК 159.923.2
ВЛАСТНО-УПРАВЛЕНЧЕСКИЕ КОМПЕТЕНЦИИ ЛИЧНОСТИ:
ВЫЗОВ ИНФОРМАЦИОННОГО ОБЩЕСТВА
В.А. Суродейкин
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Рассматриваются властно-управленческие компетенции личности, вызванные новыми условиями информационного типа общества. Особое
внимание уделяется умению современного руководителя пользоваться
специфическими дискурсивными возможностями: вести диалог и принимать решение в быстро меняющейся или неопределенной ситуации;
слышать оппонента, правильно распоряжаться информацией, быть готовым к новым знаниям, к самонастройке, к самообучению.
Ключевые слова: информационное общество, коммуникации, властноуправленческие компетенции личности, дискурс, диалог, текст.
Устойчивость любого общества обеспечивается циркуляцией
различных сообщений, транслируемых от одних членов группы к другим. В связи с этим современный тип информационного общества вполне правомерно именуется «обществом всеобщей коммуникации» [2,
с. 7]. Такое общество постоянно предъявляет человеку самые разнообразные требования, заставляет его жить по принципу «колебания множественности», интерпретации выбора [2, с. 14, 101]. В этом контексте
круг властно-управленческих компетенций личности существенно расширяется. Специфика психических свойств личности, влияющих на успешность управленческой деятельности, давно находится в фокусе внимания социальных психологов. Традиционно изучаются такие качества
руководителя, как рефлексивность, креативность, доминантность, уверенность в себе, стрессоустойчивость, ответственность и надежность в
исполнении заданий, независимость, общительность и другие критерии
[см.: 5; 6]. Однако сегодня приобретают особую значимость те компетенции, которые позволяют носителю властных полномочий «быть современным» своей эпохе. Реальностью для человека «сетевого общества» являются узлы коммуникаций; переплетения многочисленных образов, интерпретаций, реконструкций. Все они, конкурируя друг с другом,
не имеют некой центральной координации, т. к. чаще всего распространяются с помощью Интернет-технологий, радио и телевидения. В такой
ситуации главным для обладателя властно-управленческих функций
становится умение пользоваться «специфическими дискурсивными
возможностями».
Общество всеобщей коммуникации представляет собой пространство постоянно создаваемых разного рода словесных конструкций,
- 20 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
которые можно рассматривать в качестве «текста», являющегося основной единицей коммуникации [4, с. 16]. В этой связи под «специфическими дискурсивными возможностями» руководителя понимается возможность использования им множества различных текстов, выражающих как общие устремления человеческих коллективов, так и отдельные
представления о характере предпринимаемых действий и оценке получаемых результатов. Текст является средством выражения целостного
смысла, регулирующего совместные действия руководителя и подчиненных. Слова, составляющие знаковую структуру текста, в той или
иной степени указывают возможные направления содержательного истолкования этого смысла, поскольку одни и те же слова могут быть связаны с разными сообщениями.
Слова и языковые выражения, передаваемые теми, кто наделен
властью (будь то одно лицо или группа лиц), членам другой группы, не
только способствуют объединению усилий каждого отдельного человека в единую систему, но и обеспечивают формирование и сохранение
достаточно схожего понимания применительно ко всем участникам
коммуникации. В процессе общения складывается некий одинаковый
образ желаемого результата. Возникновение такого образа не происходит автоматически, а предполагает определенное столкновение частных
представлений, в результате чего достигается общее согласие, обусловливающее успешность принятия решений и выполнение коллективных
действий. Носители власти должны обладать умением «убеждать» остальных в приемлемости предлагаемых ими программ и одновременно
должны уметь «соглашаться» с другими версиями.
Поскольку стабильность общественной системы существенным
образом зависит от того, насколько эффективно осуществляется в ней
процесс распространения социально значимых текстов, постольку любое общество стремится к тому, чтобы способы организации и восприятия передаваемых сообщений были как можно более одинаковыми для
всех (или хотя бы для большинства) носителей определенной организационной культуры. Такая стандартизация коммуникативных действий
обеспечивает устойчивый характер профессиональной и повседневной
жизни человека.
Личность коммуникабельна и существует только в горизонте социокультурного взаимодействия. Последнее как раз и представляет собой дискурсивную практику – специфическую форму использования
языка для производства речи, посредством которой осуществляется измерение концепта (модели) окружающей действительности, трансформация системы ценностно-личностных смыслов субъекта [7, с. 262]. В
таком случае сущность взаимодействия - философского, педагогического, психотерапевтического, магического, просто дружески-участливого
разговора состоит в артикуляции собеседниками картины мира, в изменении представлений слушателя о мире и о самом себе, благодаря чему
- 21 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
он может получить новые знания, выработать продуктивные мнения и
установки и сформировать наиболее эффективные и удовлетворяющие
его отношения к людям, вещам, событиям.
«Дискурс», «дискурсивность» – весьма сложное понятие. Буквально переводимое как «рассуждение», оно обросло коннотациями и
обозначает некую способность свободной общественности обсуждать,
рефлексировать, реконструировать, критиковать предпосылки социального бытия. В философии, истории и методологии гуманитарных и естественных наук сложились два основных смысла дискурсивности. Этот
термин используется, во-первых, как обозначение методически дисциплинированной речи или высказывания по некоторой теме. В лингвистике и теории языковых актов «дискурс» является обозначением языкового действия в рамках разговора или беседы. Тем самым за дискурсом закрепляется отнесенность к выводному, рационализированному, институциализированному знанию, с одной стороны, и к знанию спонтанному,
слитому с деятельностью живой неоконченной речи, противопоставленному завершенному письменному тексту – с другой [7, с. 242–243].
Дискурс выполняет не только легитимирующую, но и эмансипирующую роль, так как выступает средством социализации, образования
и воспитания; благодаря ему происходит научение, повышение компетентности и интерсубъективности. Субъект приемлет или не отвергает
выдвинутые в ходе интеракции притязания Другого на значимость. В
установке, сориентированной на взаимопонимание, участники диалога
каждым своим высказыванием выдвигают свои притязания на истинность произнесенного высказывания, с учетом его нормативного контекста и соответствия артикулируемой речевой интенции с ее явным
выражением.
Высказывание, если оно направлено на межличностную связь и
манифестацию переживаний, должно соответствовать по крайней мере
трем аспектам: истинности, правильности и правдивости. В противном
случае будет иметь место рассогласование или с миром объективно существующих вещей, или с миром легитимно упорядоченных межличностных отношений, или с миром субъективных переживаний. В нормальных условиях повседневной коммуникации эти аспекты трудно
различимы, но в случае, когда наступает разлад, когда проблемы не хотят разрешаться, именно дискурс может провести различие между
ссылками на мир и тематизировать отдельные притязания на значимость. Как форма коммуникации дискурс втягивает людей в отношения
«признания–непризнания», где высказывания другого понимаются,
рефлексируются, интерпретируются, критикуются, уточняются и, как
результат, принимаются или не принимаются. Дискурс в коммуникативном действии вынуждает высказывать собственные мнения от первого лица, которые подвергаются тщательной проверке и критике со
стороны оппонента.
- 22 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
Дискурсивные возможности человека, обладающего властноорганизаторскими функциями, напрямую связаны с его умением диалогизировать. Именно диалогичность наделяет огромными смысловыми
возможностями ситуацию понимания словесных конструкций (текста) и
того, кто их создает, того, кто считается оппонентом. Диалогичность –
это открытость сознания, его готовность к общению «на равных», дар
живого отклика на позицию, суждения и мнения других людей. Диалогические отношения предполагают «разделение голосов», «смену говорящих субъектов», «узнавание» и «встречу» – встречу текстов, авторов,
культур [1, с. 354–385]. Диалог напрямую связан с пониманием. Если
объяснение стремится к истолкованию уже известного, то понимание
всегда сориентировано на новое. Понимающий подходит к тексту со
своим сложившимся мировоззрением. Но при этом он не исключает
возможности изменения или даже отказа от своих уже готовых точек
зрения и позиций. Встреча двух сознаний есть обрамление чужого высказывания диалогизирующим контекстом. В акте понимания происходит борьба, результатом которой становится взаимное обогащение.
Диалог, в отличие от полемики, олицетворяет переговоры, предполагающие свободный обмен мнениями между двумя или несколькими
участниками. Диалог символизирует со-беседу, где нет победителей или
проигравших, ибо уничтожение противника уничтожает и саму диалогическую сферу жизни слова. Диалог всегда полифоничен и незавершен
в силу того, что выстраивается «по последним вопросам». В традиционном понимании диалог носит логический характер, где связь осуществляется через сферу обозначенного, через речевые интеракции. В современном звучании диалогу придается герменевтико-феноменологическое
значение. Здесь речь идет о непосредственном обмене между персональными целостностями, между двумя или несколькими мирами, и
предполагается сохранение их особенностей. Полнота понимания, в таком контексте, может быть обеспечена только знанием языка Другого во
всей его специфике, где гарантом понимания является полнота перевоплощения в речевого субъекта, где, наконец, важна нацеленность «сознающего – говорящего» на внешний объект или на самого себя.
В интерпретации Э. Гидденса, диалог высвечивается как «дискурсивный посредник коммуникативного намерения в условиях соприсутствия» [3, с. 138–140]. Он видится неотъемлемой деталью подавляющего
большинства взаимодействий, демонстрирующей к тому же сходства
систематической формы. Диалог допускает множественность, это указывает на то, что диалоги представляют собой эпизоды, имеющие начало и
конец в пространстве и времени. Нормы речевого общения имеют отношение не только к тому, что говорится, синтаксической и семантической
форме высказываний, но и к повседневным обстоятельствам речевого
общения. Диалоги как элементы речевого общения предполагают наличие стандартизированных способов начала и окончания, а также методов,
- 23 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
посредством которых возможно удостовериться и продемонстрировать
«состоятельность» ораторов как индивидов, обладающих правом участвовать в диалоге. Для усиления этой мысли Э. Гидденс употребляет
весьма выразительное понятие заключить в скобки, обозначающее тот
факт, что участники коммуникации всегда признают условность установления неких границ в процессе коммуникации.
Речевое общение рассматривается главным в контексте взаимодействия, и в этом случае оно является примером возможного соглашения, консенсуса, посредством которого индивиды собираются вместе и
занимаются обсуждением актуальных для всех участников интеракции
вопросов. Именно такое совместное, непрерывное, требующее внимательности со стороны всех участников коммуникации условие объединяет их в своеобразном субъективном внутреннем мире. Значительная
часть человеческой интеракции осуществляется при помощи разговора
и в целях понимания участниками коммуникации тех психологических
и социальных феноменов, о которых идет речь. Не только слово, но и
каждая деталь интеракции – пауза, неуверенность, оговорка, непонимание, взгляд, месторасположение, жестикуляция – всё это может играть
решающую роль в данном отрезке интеракции. Делая разговорную интеракцию предметом своего исследования, аналитики подчеркивают
симметрию между позицией участников и наблюдателя в разговоре.
Так, участник дает свою оперативную интерпретацию хода интеракции.
На ней, как на некотором анализе, основана структура последующих
разговоров. Отвечая на вопросы, критику, приглашение и т. п., участник
разговора обнаруживает понимание этих языковых действий. Если же
понимание ошибочно, то исключаются коррекционные механизмы, которые в последующем все расставляют по своим местам.
Информатизация всех сторон общественной жизни ведет сегодня
к децентрализации властно-управленческих полномочий личности. Современный информационный тип общества бросает вызов традиционной модели властно-управленческой компетенции личности: происходит постепенное замещение директивного стиля управления диалогическим. Быть современным эпохе означает для носителя власти умение
работать с оперативной информацией, с новым знанием и новыми технологиями его получения и использования; постоянно осуществлять самонастройку и самообучение.
Список литературы
1. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1986.
2. Ваттимо Дж. Прозрачное общество / пер. с итал. Дм. Новикова. М.,
2002.
- 24 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.20–25
3. Гидденс Э. Устроение общества: Очерк теории структурации. / пер.
с англ. И. Тюриной. М., 2003.
4. Гусев С.С. Метафизика текста. Коммуникативная логика. СПб.,
2008.
5. Журавлев А.Л. Стиль руководства для управления социальнопсихологическим климатом производственного коллектива. М.,
2006.
6. Зазыкина В.Г., Карпенко А.С. Психологическая компетентность руководителя. М., 2008.
7. Касавин И.Т. Дискурс-анализ как метод исследовательского сознания // Проблема сознания в философии и науке / под ред. проф.
Д.И. Дубровского. М., 2009.
POWER-MANAGING PERSONAL COMPETENCES: THE CHALLENGE OF THE INFORMATION SOCIETY
V.А. Sourodeikin
Tver State University (Tver)
The article is focused on the power-managing personal competences engendered by the new information society conditions. The following abilities of a
contemporary manager to use specific discursive strategies are specifically
analyzed: dialogue organizing and decision making capacities in a rapidly
changing and indefinite situation; attentive attitude to the opponent; correct
use of the available information and readiness for the new knowledge acquisition, self-reorientation and reflexive learning.
Key words: information society, communication, power-managing personal
competences, discourse, dialogue, text.
Об авторе:
Суродейкин Владимир Алексеевич – соискатель кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. Email:surodey-v@yandex.ru
- 25 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
УДК 159.9.01
ЭКСТРЕМИЗМ БЛАГОДЕЯТЕЛЬНЫЙ
В.В. Фёдоров, Н.Б. Бааль
Тверской государственный технический университет (г. Тверь)
Тверской филиал Института МВД (г. Тверь)
Склонность индивида или коллективного субъекта к экстремистскому
типу поведения объясняется как условиями окружения, так и установками к действию. В массовом сознании неустранимо присутствует элемент
интереса к экстремальному как способу объяснения и понимания действительности, а также «простого» решения сложных проблем. Как сложному явлению, экстремизму свойственно многообразие социальных
функций.
Ключевые слова: экстремизм, массовое сознание, восприятие, функции.
Социальная действительность обладает достаточно высокой степенью автономии и устойчивости, чтобы допускать экстремальное в качестве одного из элементов мозаики бытия. Структурные взаимодействия, социальная диспозиция, функционально-ролевая система, статусные шкалы общества предстают в такой перспективе как самовоспроизводящиеся культурные контуры принимаемых большинством членов
общества социальных оценок и ценностей. Структурированная система
согласованно действующих людей – общество – постоянно выявляет в
структуре повседневности потребности, установки, мотивы различных
акторов. И особый интерес в его глазах приобретает тот, кто проявляет
себя в несогласованной экстремальной активности.
В массовом сознании неустранимо присутствует некий элемент
интереса к экстремальному, что объясняется не только необходимостью
противостоять узко позитивистскому истолкованию мира, но и потребностью в его образно-смысловом восприятии и понимании. Экстремальный способ решения проблем, обращенный к различным пластам
отражения действительности в психике человека (включая бессознательное), выступает как средство объяснения происходящего, делая его
более доступным пониманию. Сопоставление структуры и содержания
различных экстремистских проявлений (особенно затрагивающих интересы большинства) нередко приводит к мысли, что «из самих перекличек между этими описаниями вырисовывается одна и та же драма, которая, похоже, лежит в основе всех героических историй» (П. Тиллих).
Сомнения, поток несогласованных данных, амбивалентность, несправедливость, аритмия и инновационность социальных процессов наполняют жизнь людей фрустрациями и невнятностью, порождая неудовлетворенность и страхи, желание все упорядочить по своему разу- 26 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
мению и совсем не обязательно на компромиссной основе. Это та социально-психологическая атмосфера, которая в равной мере характеризует
состояние «элитарности» и «маргинальности», принадлежности или исключенности из стабильных общественных групп или субкультур [1].
Ведь экстремист отдает предпочтение цели перед путем (целенаправленно идет навстречу опасности), перед средствами ее достижения, что
может быть и приемлемо, но только в чрезвычайных обстоятельствах,
при наличии очевидной угрозы.
Экстремальное – всегда привлекает внимание, вызывает интерес,
втягивает в орбиту происходящего массу людей. Лучшие образцы искусства всех времен, как правило, отображают именно экстремальные
изломы судеб и характеров, показывая последствия предельных нагрузок на человека или черты его экстремального поведения в самых различных обстоятельствах. «Начиная с последних десятилетий XIX века
именно бунт против объективированного мира определяет характер искусства и литературы» [2].
Склонность индивида или коллективного субъекта к экстремистскому типу поведения объясняется как условиями окружения (в самом
широком понимании, и не только социального), так и установками к
действию. Причем существование несхожих установок у различных индивидов не может быть объяснено на основе концепции об атомарности
личности, о ее неделимости. Та или иная установка рождается под воздействием социально-психических структур, образующих личность.
Считается (Х.А. Марина, П. Жане и др.), что причина экстремальных видов поведения кроется прежде всего в разрыве связей, обеспечивающих гармоничное взаимодействие различных ментальных
уровней [3]. Чтобы понять человеческое поведение и справедливо оценивать его, целесообразно прибегать к принципу иерархии уровней контекстуального опознания и понимания. Он обязывает нас к вынесению
суждений на различных уровнях. То, что приемлемо на одном уровне,
выглядит совершенно иначе на другом. Например, самопожертвование
террористки-смертницы – образец храбрости и патриотизма в глазах
определенной части общества, но сам терроризм как «экстремизм в экстремизме», использующий эту девушку, является аморальным и бессовестным. «Интеллектуальная оценка нашего поведения напоминает
матрешку. Матрешки, находящиеся внутри, сами по себе могут быть
разумнейшими, но это ничего не значит, если глупа матрешка-мать» [3].
В итоге то, что управляет нашим поведением, является сложным продуктом смешения знаний и эмоций. Первые имеют дело с фактами, вторые с ценностями. Как сказал Аристотель, все мы представляем собой
лишь «вразумленное желание или вожделеющий разум».
Исследуя философско-психологическую природу экстремизма,
анализируя феномен во всех его проявлениях, разрабатывая их классификации и типологии, уместно обратить внимание на нередко диамет- 27 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
ральное расхождение оценок явления. Экстремистские проявления поразному оцениваются официально и в повседневности (во всем многообразии общественных отношений и ценностей). Но тогда, может быть,
у экстремизма, как всякого социально значимого феномена, есть два полюса [4] и можно говорить об экстремизме положительном и отрицательном?
Люди с нормальной психикой, образованием и здоровьем обычно
вполне терпимы по отношению к новому, непонятному, чужому. И такая терпимость воспринимается как нечто положительное - «нормально
быть человеком широких взглядов, никого не осуждающим и готовым
принять все таким, какое оно есть. Но бывают времена, когда ошибкой
было бы все, кроме экстремизма, и ничто, кроме нетерпимости, не может быть верно» (Ф. Блоссер).
Действительно, экстремизм – как крайность, то, что выходит за
рамки общепризнанного и общепринятого – вполне приемлем в деле
защиты «своего» (своих ценностей, обычаев, своей культуры, своей Родины, своей религии и т. д.). Но именно защиты, потому что терпимость
перед лицом агрессии всегда является странной, не допускающей оправдания. Требование толерантного отношения к агрессии – это признак
не благоразумия и зрелости, а недомыслия, трусости, неверности или
заблуждений.
Общеизвестны отрицательные стороны экстремизма. Однако в
массовом восприятии экстремисты нередко выступают как герои, которые «в решительный момент делают то, что нужно делать в интересах
человеческого общества» (Ю. Фучик). Человек, даже очевидным образом превысивший все разумные пределы в противостоянии убийцам,
педофилам, грабителям и пр., первоначально опознается как герой. Потом, когда проявятся важные детали события, кто-то изменит свою
оценку. Но в массовом восприятии изначально он противостоял злу, а
значит – герой (пусть даже и герой-экстремист).
Во-первых, стремительно возникающий миф о герое-экстремисте
является неустранимым, необходимым и во многих случаях даже созидательным компонентом общественного сознания, которое не может
довольствоваться только рациональными аргументами. Мифологическая интерпретация событий и прогнозы придают особую, эмоционально окрашенную значимость нашим ценностям, убеждениям, целям на
будущее, всегда востребованы [5].
Во-вторых, герои-экстремисты своими поступками «обосабливают какие-то моменты жизни, позволяет рассмотреть их более пристально, увидеть то, что оставалось скрытым. Экстремизм действует как
увеличительное стекло, обнаруживая смысл и развенчивая истинность
«общепринятых истин». Крайние взгляды и крайние действия разрушают омертвляющую стабильность и препятствуют застою крови в обще-
- 28 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
ственном организме. В этом смысле экстремизм – фермент жизни и
мощнейший антиэнтропийный фактор» [6].
Идеология и практика экстремизма оказываются привлекательными для многих творческих, интеллектуальных и активных людей
(прежде всего для части молодого поколения), поскольку предлагают
путь формирования (или восстановления) мира возможностей. Располагая радикально иными и неприемлемыми для существующей системы
идеями и планами, экстремистское сообщество создает дополнительный
резерв возможностей для общества, переживающего кризисный период,
который не может быть разрешен силами самой регулярности за счет
смены элит или прихода к власти легитимной, системной оппозиции. В
этом заключается парадоксальность феномена экстремизма - с ним необходимо бороться любой регулярности, которая стремится продлить
свое существование, и вместе с тем экстремизм необходим на случай
социальной катастрофы, поскольку может способствовать появлению
(воссозданию) новой социальной структуры.
Экстремисты приходят к власти, когда исчерпываются совокупность потенциалов преобразования традиционными, эволюционными
способами и, погрузив на время все общество в экстремальную ситуацию, создают новую регулярность. Представляя собой опасное и нежелательное явление для любого общества, экстремизм оказывается его
необходимым компонентом с точки зрения позиции, надстроенной над
процессом смены обществ, понимаемым как единое связное процессуальное целое.
Необходимость такого предельно широкого взгляда объясняется
очевидным и повсеместно наблюдаемым расширением и поляризацией
дескриптивной модели экстремизма, заключающейся в отображении
области функционирования феномена в элементы области цели индивида и социального субъекта. Подобный подход к проблеме экстремизма
дает возможность занять позицию, с которой видится: а) стратегическая
необходимость допустимости экстремистских ресурсов в обществе
(своего рода предохранительного клапана, позволяющего, пусть и с неизбежными потерями, сбрасывать опасное социальное напряжение);
б) возможность формирования механизмов предотвращения неконтролируемого экстремизма; в) задача предотвращения социальной катастрофы, сохранения преемственности традиционных и радикально новых
форм социальной и культурной жизни.
Экстремизм – это всегда некоторая социальная монополия для
конкретного человека или группы, приоритет возможностей одних перед другими, потенциальный инструмент влияния и предмет социального торга, знак исключительности. При всей специфике социальных интерпретаций, и, следовательно, статусных значений – он порождает определенную социальную «разность потенциалов», социальную напряженность. Его носитель невольно противопоставляет «присвоенный»
- 29 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
статус «полученным», вдобавок, как правило, он более социален и целеустремлен.
Огромное количество людей считает притягательными и вполне
приемлемыми для себя лично элементы экстремального поведения (сторонники экстремальных видов спорта и отдыха, футбольные фанаты и
пр.). Более того, проявлениям экстремизма часто присущи инфицирующие (самореплицирующиеся, «вирусные») свойства, поскольку в нем
(скорее, в его образе массового восприятия) имплицитно присутствуют
аналитически невоспроизводимые суггестивные мотивационные структуры. Поэтому эмпирическое, критическое и конструктивное обсуждение многообразных проявлений феномена неизменно присутствует в
жизни любой цивилизации.
Можно говорить и о мотивационной продуктивности экстремизма, помогающего многим увидеть свое предназначение в новом свете, новые возможности развития и пр. Любая деятельность приобретает
особую эффективность при наличии личностного смысла, т. е. наличия
оснований для оценки значимости лично для себя, рождающих пристрастное личностно опосредованное индивидуальным опытом отношение
человека к ней, стремление получить социальную поддержку и признание, добиться успеха и определенного социального статуса.
В целом речь идет об «экстремистских ресурсах» общества, понимаемых как наличие различных радикальных идей и планов. В конечном счете общество с такими ресурсами оказывается более устойчивым, чем не располагающее ими. Но для того, чтобы эта устойчивость
могла быть приемлемыми способами, относительно безболезненно реализована и экстремистские ресурсы использовались «по назначению»,
необходимо наличие в сфере государственного управления людей и
структур, способных функционировать на очень высоком профессиональном уровне, не избегающих спорных и совсем не «политкорректных» вопросов.
Список литературы
1. Мостовая И.В. Социальное расслоение: символический мир метаигры. М.: Механик, 1997.
2. Тиллих П. Мужество быть // Тиллих П. Избранное. Теология культуры. М.: Юрист, 1995.
3. Марина Х.А. Поверженный разум. Теория и практика глупости. М.:
Астрель, 2010.
4. Горный
Е.
От
окраины
к
центру
и
дальше
//
http://www.zhurnal.ru/5/editor5.htm.
5. Федоров В.В., Суровегина И.М. Феномен героизма. М.: КомКнига,
2008.
- 30 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.26–31
6. Об экстремизме // http://slavaimperii.narod.ru/libr_know13.html.
THE BENEFICIAL EXTREMISM
V.V. Fyodorov, N.B. Baal
Tver State Technological University (Tver)
Tver Chapter of the Institute of the Ministry of Internal Affairs (Tver)
The inclination of the individual and collective subject to the extremist pattern
of behaviour is motivated by the external conditions, as well as by the action
orientations. There is an inner persistent interest of mass consciousness to the
extreme tools of explanation and understanding of reality, and also to the
“easy” solutions of complicated problems. As a complex phenomenon extremism possesses a variety of social functions.
Key words: extremism, mass consciousness, perception, functions.
Сведения об авторах:
Федоров Виктор Владимирович – доктор культурологи, профессор, зав. кафедрой архитектуры и градостроительства Тверского государственного технического университета. E-mail: vvfnnf@tvcom.ru
Бааль Наталья Борисовна – кандидат политических наук, доцент,
Институт МВД (Тверской филиал).
- 31 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
УДК 172.261.7
ТЕРМИН «ПРОТЕСТАНТИЗМ» В РЕЛИГИОВЕДЧЕСКОМ
КОНТЕКСТЕ: СЕМАНТИЧЕСКИЕ И ПРАГМАТИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ
А.М. Прилуцкий
Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена
(г. Санкт-Петербург)
В.Ю. Лебедев
Тверской филиал Государственной академии славянской культуры (г. Тверь)
Рассматриваются основные проблемы, связанные с функционированием
слова «протестантизм» в дискурсе религиоведческой науки. Выясняется
степень его терминологической точности, изначальной семантической
полноты и вытекающие из этого функциональные параметры, связанные
с логической корректностью, объяснительной силой и возможностями
применения. Рассмотрение этих проблем ведется в русле современной
философии языка с установкой на устранение семантических затемнений и неясностей, возникающих в результате терминологизации давно
привычных слов, являющихся терминологически не вполне корректными.
Ключевые слова: протестантизм, конфессия, деноминация, семантика,
термин, Реформация, протестантская культура.
В современном отечественном религиоведении, и, как следствие
этого, в многочисленных учебниках, изданных в последнее время, как
правило, некритически воспроизводится незамысловатая схема: согласно ей христианство трактуется как концептуальное пространство, поделенное на три сектора: католицизм, православие и протестантизм. Иногда при этом выделяется и четвертый сектор – т. н. дохалкидонские (или
ориентальные) церкви. Стойкого интереса к последним как среди профессиональных религиоведов, так и у студентов не наблюдается, дохалкидонские церкви оттесняются на маргиналии христианского мира. Насколько это справедливо – отдельный вопрос, поскольку он не относится к теме настоящего исследования, в данном случае мы можем последовать устоявшейся традиции, ограничившись одним упоминанием об
этом явлении. Проблема схемы коренится не в этом. Разумеется, каждая
схема, будучи результатом абстрагирования от предмета исследования,
имеет право на упрощения, которые зачастую неизбежны и оправданы,
коль скоро позволяют акцентировать общее и концептуально-значимое.
Сложности же возникают тогда, когда схема способствует выработке
концептуальных заблуждений, когда упрощение касается того, что упрощению не подлежит (к сожалению, это массовая проблема современ- 32 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
ной высшей школы, когда эвристическое предписание «все излагать
проще» грозит обернуться интеллектуальным опустошением и профанацией научного знания, равно как и воспитанию новой генерации безответственных и интеллектуально ригидных студентов).
Упомянутая выше схема (далее – «схема 1») – «Христианство:
католицизм, православие, протестантизм» является не просто схемой,
но схемой классификационной. Классификация же, как известно, представляет собой систему соподчиненных понятий, составленную на основе изучения общих признаков, объективно существующих у классифицируемых объектов. То, что схема 1 является именно классификацией, нетрудно доказать, исходя из того, что она предполагает соподчинение элементов триады общему, основному понятию – «христианство»,
которое является не конструктом религиоведческой мысли, но базовым
концептом: и католик, и православный, и, должно быть, протестант выступают здесь прежде всего как носители и выразители единой религиозной идентичности, а вот их конфессиональные отличия друг от друга,
равно как и наличие единого конфессионального (а не религиозного)
пространства, единого православного, католического и протестантского
дискурсов и представлены через обособление элементов триады схемы
1. Собственно, для их изучения она и существует. Сложности, происходящие из–за включения «протестантизма» в упомянутую триаду, отмечают современные исследователи. «В отличие от католицизма и православия, протестантизм никогда не был единым течением: он возник как
совокупность церквей и направлений, не имеющих ни догматического,
ни организационного единства», – справедливо упомянуто в одном из
современных религиоведческих словарей [3]. Тем не менее автор статьи
в итоге приходит к заключению, которое видимым образом противоречит вышеприведенным словам: «…однако при всех внутренних отличиях как для самих протестантов, так и для остального мира протестантизм воспринимается как единый религиозный феномен» [3, с. 276–
277]. Не сделать такой оговорки означало бы очевидным образом разрушить собственное построение. Но оговорка сама по себе ничего не
решает, достаточно обратиться к сути вопроса, как было показано выше.
В чем же причина такого восприятия и что может при отсутствии догматического и организационного единства обеспечить видимость единства? На этот вопрос авторы словаря не отвечают. Попробуем это сделать за них мы: кажущееся единство протестантизма, который на самом
деле далеко не всеми воспринимается как внутренне единый феномен,
обеспечивается не в последнюю очередь некритическим использованием термина «протестантизм», которое стало традиционным. Именно эта
традиция некритичного использования термина и препятствует исследователям увидеть, что термин «протестантизм» с религиоведческих и
богословских позиций может быть оценен как весьма неудачный. Имеет
место эффект, на который указывали, в частности, классики аналитиче- 33 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
ской философии: слово, семантика которого кажется в силу частотного
употребления совершенно ясной, оказывается одним из наиболее непроясненных и создающих зачастую «псевдопроблемы» (равно как и
«псевдомодели» и «псевдоконцепции»).
Действительно, католический дискурс, являющийся наиболее
догматически и канонически упорядоченным, охватывает собой все репрезентативные теологические традиции ортодоксального католицизма.
Существуют четкие конфессиональные границы этого дискурса, которые определяются использованием нормативной богословской терминологии, существенным литургическим единством (имеется в виду не
только единство форм, но и единство догматического осмысления литургического ритуала; как известно, католицизм допускает к совершению большое количество типов ритуала, происходящих из разных литургических семей) и церковно-канонической упорядоченностью существующих католических институтов. При всем их многообразии, при
всей специфичности акцентов в усвоении католических теологем, при
всей широте праксиса католических орденов и специфических явлений
инкультурации этих теологем в пространстве отдельных этнокультурных анклавов, это единство является для религиоведов бесспорным. Актуализация этого единства практически происходит каждый раз, когда
католик (например, житель Уругвая) принимает таинство Причастия в
католическом соборе Чикаго или Мюнхена, у бенедиктинского священника или у представителя траппистского ордена.
Единство православного дискурса, хотя и представленное менее
явно, тоже сомнений не вызывает. Маргинальные православные общности, позиционирующие свою оппозиционность т. н. «мировому православию», по своей сути в теологическом аспекте на метапарадигматическом уровне не выходят за пределы православного богословия. Для этих
групп, позиционирующих себя в большинстве случаев как «ревнителей
православия», свойственны черты хотя и радикальной, но так или иначе
общеправославной религиозной культуры (в самом широком понимании этого термина) – пристальное внимание к святоотеческому наследию, канонам (которые зачастую используются очень избирательно),
литургическим установлениям. Критика «мирового православия» (т. е.
православных церквей, входящих в диптих) в этих традициях богословски не выходит за рамки православного дискурса и носит скорее казуальный характер – ведется на основе критики отдельных поступков
представителей иерархии, которым путем неких спекуляций пытаются
придать парадигматический характер. Догматические различия здесь
если и представлены (например, таковые можно имплицитно вывести из
практики единоличных епископских хиротоний), то они являются минимальными, непринципиальными и обусловленными «злобой дня».
Единство православного богословского и культурного дискурса обусловлено рецепцией всей полнотой православного мира (независимо от
- 34 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
юрисдикционной принадлежности его частей) деяний Вселенских соборов, святоотеческого богословия, высоким уровнем единства литургических традиций.
С протестантизмом же все обстоит иначе. Размышляя в рамках
схемы 1 по аналогии с первым и вторым элементами триады, студент,
приступивший к изучению христианства в рамках университетского
курса «Религиоведение», вправе ожидать, что протестантизм тоже является традицией моноконфессиональной. И здесь его ожидают первые
сложности. Оказывается, что если православие и католицизм выступают
как понятия видовые, то протестантизм – понятие родовое. А смешение
в рамках одной системы классификации родовых и видовых понятий не
только является логической неточностью, но и концептуальным нонсенсом. Представьте себе, как бы мы отнеслись к такой классификации:
Мебель: а) столы, б) стулья, с) изделия из пластика. «Неуд» по логике
был бы обеспечен. Увы, протестантизм как современный религиоведческий термин и является таким изделием из пластика – разнообразие теологем и практик не позволяет прийти к общему знаменателю, а элементы «протестантской идентичности» можно обнаружить и в послоесоборном католицизме, и в православии. Не случайно Антоний Храповицкий отмечал, что границы между православным и протестантским богословием весьма условны [1, с. 910].
Религиоведчески бесспорно, что нет конфессии «протестантизм»,
а есть обозначаемые этим понятием различные конфессии, имеющие
различный генезис, различную теологию и различные богослужебные
традиции. Можно согласиться с утверждением, что «протестантизм –
общее название для религиозных течений, возникших в результате Реформации» [5, с. 3], но тогда возникает сложность с признанием терминологичности лексемы «протестантизм», поскольку термин, как известно, обозначает не общее, но именно специальное понятие. В данном же
случае трудно говорить о том, что лексема «протестантизм» отвечает
упомянутому критерию терминологичности на формальном уровне, поскольку даже соотнесение тех или иных конфессий с «протестантизмом» вызывает затруднения. Слово в этом случае сообщает некую ориентирующую информацию о предмете, отнюдь не являясь понятием.
Продолжим цитату из справочника «Современная религиозная жизни
России»: «…отрицание реформаторами авторитета католической церкви
– то общее, что лежит в основе многочисленных протестантских течений» [там же]. Если следовать этой логике, то в состав «протестантов»
следует отнести и многих православных теологов, которые в своем
большинстве авторитет католической церкви не признают, например
Константинопольского патриарха Фотия, при котором произошло анафематствование католиков православными, а сторонников высокоцерковного англиканства и лютеранства из числа «протестантов» изъять
(впрочем, сами они себя протестантами не считают, с чем не соглаша- 35 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
ются светские религиоведы). В большинстве случаев в состав протестантизма включают лютеранство, реформатство (классический кальвинизм), англиканство, методизм, баптизм, пятидесятничество, харизматические секты, менонитов, квакеров и даже «свидетелей Иеговы». Попытки внутренней классификации пространства протестантизма, т. е.
выделение в его составе «классического» (или – исторического, традиционного) протестантизма, «неопротестантизма» и «маргинального»
протестантизма лишены религиоведческой убедительности, поскольку
отсутствуют четкие критерии таких выделений, хотя их использование
ныне ситуативно оправданно во избежание внесения еще большей путаницы. Петербургский исследователь религии А.Н. Швечиков, критикуя в своей монографии авторитетных отечественных религиоведов
И.Н. Яблокова и М.М. Шахнович за их якобы неспособность к терминологической точности при определении понятия «религия», дает нам
образец искомого научного подхода к использованию терминов (не случайно монография называется «Религия как объект научного познания»): «…после реформационных потрясений Католическая церковь
все-таки выстояла, оправилась и стала набирать силу и влияние после
Тридентского собора. Дело не только во внутреннем расколе католической церкви и образовании новой христианской конфессии, получившей
название “протестантской”…» [14, с. 169]. Что за «протестантская конфессия», какая она, от кого получила такое название, от Тридентского
собора или же от самого автора высказывания, все эти вопросы носят
характер вопросов риторических. Еще более странные взгляды высказывает В.Б. Шапарь: «С этого времени (сер. XIX в.) в России все большее распространение получают секты, первоначально появившиеся на
Западе. Ко времени появления на русской почве эти секты (баптисты,
евангельские христиане, адвентисты и др.) уже сложились в настоящие
церкви протестантского типа. Опытные кадры проповедников и миссионеров принесли в Россию четкую организацию, детально разработанные вероучение и обрядность. По мнению некоторых ученых, название «секты» не отвечают сущности этих образований, так как многие из
них не связаны с какой-либо одной традиционной религией. То же самое можно сказать о «религии», ибо к ним неприложимы черты, свойственные религии. По своей сути они далеки от религии, имеют псевдорелигиозный характер. Поэтому секты называют «неокультами» [13, с. 8].
Так что же такое «протестантизм» и существует ли в реальности
такой единый богословский дискурс? Таблица 1, содержащая результаты изучения «внутриконфессионального» догматического согласия элементов триады схемы 1 позволяет отчасти ответить на поставленный
вопрос.
- 36 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
Таблица 1
Анализ внутриконфессионального согласия
Признак
Тринитарная
догматика
Согласие о значении таинств
Внутренняя рецепция таинств
Наличие внутреннего (внутриконфессионального) согласия
Православие»
Католицизм
«Протестантизм
Единство
Единство
Нет единства: представлены антитринитарные секты
Полное согласие Полное согла- Нет согласия: от
сие
аллегорического
понимания Причастия до веры в реальное присутствие,
представлены течения и вовсе отрицающие таинства
Абсолютная
Абсолютная
Отсутствует: зачастую практикуется
перекрещивание и
перерукоположение
священнослужителей
Имеется с ого- Имеется
Отсутствует вовсе
ворками
Наличие общепринятых символических книгтекстов
Литургическое
Значительное
единство
Экклезиологиче- Полное
ское единство
Наличие общей Имеется
эсхатологии
Иерархическая
централизация
Почти полное
Полное
Имеется
Относительная: Имеется
единого всеправославного иерархического
центра не существует, но каждая автокефалия
им обладает
Отсутствует вовсе:
в некоторых сектах
отрицается литургия как таковая
Отсутствует
Отсутствует: представлены взгляды от
амиленаризма
до
вульгарного хилиазма
Нет и не может
быть
- 37 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
Рассмотрев табл. 1, несложно заключить, что если православие и
католицизм внутренне монолитны, то протестантизм – отнюдь. Действительно, сегодня «под протестантизмом … понимается достаточно широкое явление, включающее в себя самые различные, по преимуществу относительно молодые христианские вероисповедания и движения, а порой
даже и некоторые течения сектантского толка», – обобщает современный
лютеранский теолог, считающий термин «протестантизм» принципиально приемлемым, однако и он оказывается не в состоянии определить его
«формально-исторические» признаки [9, с. 14]. Различные попытки определить «минимум протестантизма» по аналогии с минимальным определением религии Э. Тайлора оказываются малопродуктивными именно изза того, что в большинстве случаев их авторы вынуждены их конструировать на основании второстепенных (не субстанциальных, а акцидентальных признаков предмета) признаков или же на основе формального
генетического принципа происхождения «протестантских» общин из
специфики Реформации, а далее – опосредованно друг от друга в порядке
действия механизма сецессионности. Анализ внутреннего единства такой
подход заменяет анализом внешних факторов. Именно это и остается при
отсутствии выраженного концептуального единства. Таким образом, из
пластика можно много чего наделать.
Но корень терминологической и классификационной сложности
не ограничен сказанным. Еще большие проблемы возникают при сравнении отдельных «протестантов» между собой, с одной стороны, и, например, с католиками, с другой. Ведь если элемент классификации выделяет некоторое единство, некий класс объектов, связи между которыми значительно слабее, нежели связи, выходящие за пределы данной
классификационной рубрики, то существование такой классификации
трудно оправдать научными доводами. Посему сравним лютеранство и
«свидетелей Иеговы» между собой и, например, с католицизмом.
Таблица 2
Сравнение лютеранства, «свидетелей Иеговы» [10] и католицизма
Признак
Лютеранство–
«свидетели Иеговы»
Триадологичесчкая Нет
согласия:
догматика
«свидетели Иеговы» являются антитринитариями,
тогда как лютеране
придерживаются
традиционной
триадологии
Христологическая Нет
согласия:
- 38 -
Совпадает
«Свидетели Иеговы»–
католицизм
Нет согласия
Совпадает
Нет согласия
Лютеранство–
католицизм
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
догматика
Наличие таинств
Рецепция таинств
Крещение детей
«свидетели Иеговы» отрицают боговоплощения, тогда как лютеране
исходят из традиционной христологии
Нет единства: лю- Частично совтеране признают падает
таинства, а «свидетели Иеговы» отрицают такое понятие
Отсутствует
Признается
крещение
В
лютеранстве Единство во
присутствует,
взглядах
«свидетелями Иеговы» отвергается
Сотериология
Совершенно
личная
раз-
Эсхатология
Отличается: «свидетели
Иеговы»
хилиасты, а лютеране
отвергают
хилиазм
Наличие богослов- Отсутствует и не
ского диалога
может быть
Нет согласия
Отсутствует
Католиками
практикуется,
«свидетелями
Иеговы» отвергается
Достигнуто
Совершенно разсогласие
по личная
вопросу
об
оправдании
Частично сов- Совершенно разпадает (за ис- личная
ключением
вопроса о чистилище), хилиазм отвергается
Существует
Отсутствует и не
может быть
Приведенная табл. 2 опровергает утверждение, что протестантизм породил «абсолютно новый взгляд на христианскую догматику»
[7, с. 252], поскольку очевидно, что в «протестантизме» уживаются как
традиционно ортодоксальные, так и иные богословские взгляды.
Возможно, читатель упрекнет авторов за произвольный подбор
признаков, и скажет, что если провести сравнение по таким, например,
признакам, как отношение к иконам и другим сакральным изображениям, практике литургического поста, почитанию мощей и т. д., то и результат сравнения был бы иным. Но на это следует возразить: большинство перечисленных критериев в лютеранстве относятся к категории
вещей адиафорических, не имеющих богословской нагрузки, и, следовательно, непринципиальных. Тогда как перечисленные нами критерии,
- 39 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
кроме последнего, относятся к области нормативной догматики, а значит, в данном случае и должны в первую очередь служить материалом
для сравнения.
Не случайно, что сторонники слова «протестантизм» как термина вынуждены апеллировать к таким адиафорическим вопросам – проследить единство протестантских традиций на уровне богословском затруднительно. Так, например, В. Бачинин в «Религиоведческом словаре» утверждает, что исходная посылка протестантского вероучения гласит, что первородный грех «деформировал всю социальную, душевную
и духовную жизнь людей». Далее автор перечисляет те признаки, которые, по его мнению, позволяют говорить о протестантизме как о некоем
единстве. Получается, что протестантов объединяет: 1. Учение о всеобщем священстве всех верующих; 2. «Устранение церковной иерархии»;
3. Отвержение монашества; 4. Отвержение постов; 5. Отвержение «предания»: почитания икон, мощей, реликвий.
Пять перечисленных тезисов условно обозначим как «схема 2».
Увы: здесь каждый тезис вызывает недоуменные вопросы, которые автор оставляет без рассмотрения. Представление о том, что первородный
грех существенным образом деформировал жизнь человека, не является
протестантским изобретением – так, например, эта мысль обстоятельно
развивается в патристической традиции Августином (ср.:[16]). В полемике с Пелагием Августин доказывает, что после грехопадения «человек теряет свободу делать добро», а единственной причиной спасения
человека является благодать Божия [12, с. 112]. Анализируя данный аспект теологии Августина, Е.Н. Трубецкой удачно реконструирует основной тезис богослова: «…человек не может выслужить своего спасения и (таким образом. – А.П., В.Л.) проповедуется спасение даром, актом милости и благодати Божией, без всяких предшествовавших заслуг
человека» [11, с. 1581]. Несмотря на то что взгляды Августина не были
полностью рецептированы западной церковью, в целом богословие Августина было признано вполне христианским и пользовалось неизменным авторитетом на протяжении всего Средневековья, да и потом. Противостоящая концепция, сформулированная Пелагием, была осуждена
как ересь. Мы видим, что о существовании принципа «только верой»
можно говорить задолго до Реформации, не «протестантами» он был,
строго говоря, изобретен. Одной из основных причин, обусловивших
повышенный интерес сторонников Реформации к сотериологической
проблематике, был общий упадок средневекового католицизма, который проявлялся в постоянном усилении границы между католической
теологией, доступной немногим, и «народным католицизмом», который
в итоге просто превращался в набор ритуальных практик, все более воспринимаемых народным сознанием в системе мифологической и магической религиозности (подобно транссемантизации праздников православного календаря, получающих языческую этимологизацию, вроде
- 40 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
«Сретенье – это когда зима с летом встречаются»). В этих условиях акцентирование «добрых дел» давало лишь эффект усиления магических
компонентов народной религиозности. Кроме того, учение, так сказать,
о «совершенной деформации» существенно различным образом выражено в разных протестантских конфессиях и деноминациях. В лютеранстве оно имеет четкую богословскую форму, в баптизме таковой обычно нет (чаще всего вместо изложения ясных богословских положений
находим массу ссылок на сам библейский текст, т. е. богословие как рациональная экспликация Библии заменяется цитатничеством с образованием логического круга); не случайно в современном баптизме уже
встречаются попытки вернуть более традиционную концепцию гармонии веры и дел.
Учение о всеобщем священстве, занимающее важное место в
схеме 2, тоже представлено во всем «традиционном» христианском мире, есть оно и в православии, и в католицизме. Соответственно, церковная иерархия есть не только у католиков и православных, но и у англикан, лютеран. Отвержение монашества для лютеран вопрос адиафорический, есть небольшие монашеские группы в англиканстве. Да и не
признак это вовсе. Наличие монашества ни в одном конфессиональном
определении церкви не рассматривается как решающий фактор, так как
по сути своей – явление более частное, вытекающее из общих сотериологических и аскетических воззрений.
Четвертый же и пятый элементы схемы 2 суть вовсе странные.
Здесь явно прослеживается смешение существенного и несущественного, да и не так радикально отвергают лютеране и англикане эти понятия.
Списки «признаков», которые можно встретить в иных изданиях, столь
же непоследовательны.
Другие определения, которым следуют в значительной степени
западные исследователи, выделяют в качестве дефиниционных признаков три принципа: «только вера», «только Писание», «только благодатью (дается спасение)» (см., например, [8, с. 931–932]). Богословски нетрудно показать, что принцип «только вера» и «только благодатью» по
сути тождественны и являются в исторической перспективе ортодоксальным антипелагианским лозунгом, о чем нами уже было сказано. На
тезисе же «только Писание» следует остановиться отдельно. Существует устойчивое мнение, согласно которому в католицизме (и православии) Библия противопоставляется традиции («преданию»), а в протестантизме Библия возвеличивается, а предание отвергается. Поэтому и
«только Писание». На самом деле все обстоит сложнее. Католики, равно
как православные, не противопоставляют Писание и предание, а сопоставляют их. И протестанты из постулата «только Писание» не выводят,
что на Библию нужно молиться, а прочие книги, например, сжечь. Не
случайно, в конце Книги Согласия – собрании символических текстов
лютеран - приведен пространный «перечень свидетельств», являющийся
- 41 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
хрестоматией текстов средневековых и патристических авторов. Их авторитет, хотя и не рассматривается как равный Библии, но и не отвергается. Равным образом, не существует и «общепротестантского» принципа, позволяющего всем членам общины свободно проповедовать и
произвольно интерпретировать Библию. В Уставе Евангелическолютеранской церкви Российской империи четко оговаривается, что «частные молитвенные собрания … дозволяются не иначе, как с разрешения Консистории и с ведома местного гражданского начальства. При
сем должны быть наблюдаемы следующие правила: 1) чтобы в сих собраниях никто не имел права проповедовать или совершать Св. Таинства,
и чтобы все действия оных ограничивались чтением Св. Писания без
всяких толкований или же чтением одобренных Консисториями рассуждений духовного содержания, равномерно без всяких прибавлений и
толкований…» [4, с. 150] (т. е., в значительной мере то, что в рамках
атеистической пропаганды приписывалось обычно католицизму, а подчас и православию). Аналогичная норма действовала и в отношении
Евангелического братского общества в Прибалтийских губерниях [4,
с. 896], причем данное установление, как следует из приведенного текста,
нельзя
рассматривать
как
попытку
государственнобюрократического контроля, поскольку оно явно преследовало цель,
«чтобы духовенство проповедовало и объясняло слово Божие во всем
согласно с правилами Церкви, отнюдь не уклоняясь от оных и не распространяя противных оным мнений» [4, с. 668], т. е. было принято
именно в интересах церкви, причем подобные нормы действовали во
многих скандинавских и германских государствах, церкви которых боролись с пиетизмом. Собственно, приведенные требования Устава являются формальным выражением экзегетических норм, сформированных реформаторами – не случайно в их экзегетике ключевая роль принадлежала правилу «аналогии веры», которое защищала понимание
Библии от произвола истолкователей, а принцип достаточности (т. е.
«Библия истолковывает сама себя») «не отменял необходимости обращаться за помощью при интерпретации Библии к теологам и докторам
Священного Писания» [17, p. 330].
Можно упомянуть и еще об одном дефиниционном признаке,
имеющем богословское происхождение: вопросе о том, совершается ли
литургия по поручению и от имени Христа или самим священником
только в силу соединения со Христом «in persona Christi» – последнее
понимание является типично католическим и закреплено на Тридентском соборе. Интересно, что этот критерий стал появляться в работах
православных авторов, начиная с экклезиологических построений славянофилов и вплоть до сравнительно недавних работ (ср.:[2]). Но именно в силу богословского происхождения данного критерия он не может
автоматически быть перенесен в религиоведение, о нем можно упомянуть в порядке религиоведческого метаописания, фиксации сущест- 42 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
вующего явления, но прямое транспонирование сделать затруднительно. Можно попытаться опереться на социорелигиоведческий подход,
выделив обобщенный идеальный тип протестанта в веберовском духе и
в случае соответствия этого типа всем общинам, объединяемым словом
«протестантизм», найти критерий такого объединеия. Но конструирование такого общего портрета – процесс долгий, не столь простой, а главное, подверженный субъективным влияниям позиции исследователя. Не
случайно и сам создатель теории «идеальных типов» М. Вебер изначально предупреждал о том, что в реальной жизни их искать бесполезно, а потому не следует абсолютизировать. Так что и этот возможный
критерий использовать (во всяком случае, пока) не представляется возможным.
Для большего прояснения картины стоит посмотреть на сведения
из истории самого слова. Изначально оно восходит к префиксальному
деривату латинского отложительного глагола «testor», так что
«protestatio» имеет основную семантику целенаправленного свидетельства в пользу чего-либо, которая приобретает затем семантику «встречного свидетельства», т. е. возражения. Отсюда и лексема «протест» во
всем известном современном значении. Не случайно словари классической латыни это слово не фиксируют вообще, а «Słownik kościelny
łacińsko-polski» [18, s. 552], отражающий как позднелатинскую лексику,
так и словообразование Средневекового периода, предлагает в качестве
исходного значения именно публичное свидетельство, а только в качестве второго – протест. Ничего специфически и исключительно религиозного в этой лексеме как таковой нет, речь может идти только о диахронических функциональных изменениях семантики. Ряд справочных
изданий проливает свет на появление этого термина в конфессиональном дискурсе: подобно тому, как последователей Христа с запозданием
начали называть «христианами», сторонников Реформации стали именовать «протестантами» только после 1529 г. Это связано со временем
второго Шпейерского синода, на котором пять князей Священной Римской империи и 14 свободных городов выступили с заявлением
(“protested”) против принятого тремя годами ранее решения, предоставившего князям и городам, как суверенам, права определять религию
своих подданных. В поддержку своей позиции они заявили, что «в делах, которые касаются славы Божией и спасения наших душ, каждый
человек должен сам предстать перед Богом и дать ему отчет». До того
времени протестантов называли по-разному: лютеране, евангелики, гугеноты. Значение термина «протестантизм» не сводится к отрицанию,
скорее это защита свободы веры.
«Можно было бы подумать, что протестантизм есть реакция на
вызовы католицизма – продажу индульгенций, слабую подготовку низшего духовенства, развращенность иерархии. Но эти изъяны осуждались уже столетие назад. Следовательно, протестантизм был оригина- 43 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
лен только лишь как преемник неких предшественников, которые потерпели поражение. На более глубинном уровне протестантизм критиковал привнесение римских традиций в Евангелие, напр. доктрины чистилища, мариологии, почитания святых и власти духовенства. Но и
здесь протестантизм не оригинален, поскольку многим обязан гуманистам» [15, p. 942]. Также и авторитетный словарь под редакцией
У. Элвела указывает, что именование «протестанты» привилось только
после акта «протестации» на Шпейерском сейме. При этом уточняется:
«Первоначально английское слово “протестация” означало “непоколебимое исповедание”, “торжественное заявление” и подразумевало решительную защиту от католических извращений (…). Сужение понятия
“протестантский” до значения “антикатолический” привело к тому, что
иногда вместо него стали использовать термины “евангелический” (…)
и “реформатский”» [8, с. 931]. В Словаре М.Ю. Смирнова «Реформация
и протестантизм» [6] соответствующая статья отсутствует вовсе.
Таким образом, очевидно, что данное словоупотребление возникло ситуативно, окказионально и как термин никем в тот момент не
воспринималось. Для строгой самоидентификации и самономинации
оно также не использовалось. Его распространение следует считать не
столько богословским, сколько обиходным, тем более что в ареалах с
преобладанием католической и православной культуры оно несло на
себе еще и отрицательные коннотации (ср. с эпизодом из романа
Г. Флобера «Бювар и Пекюше», когда героев, отказавшихся покупать
плохо сделанные иконки в месте паломничества, презрительно именуют
протестантами). Сюда же можно отнести и вольное употребление слова
вполне светскими авторами, как в случае с И. В. Гете, который намеренно играет этим словом, превращая его в обозначение общей жизненной позиции, а не религиозных взглядов. Не случайно приходится
встречаться и с современным использованием слова именно в периферийном значении: «человек, склонный к протестному поведению». В
дискурсе католического богословия слово использовалось скорее как
выражение церковно-историческое и каноническое, означавшее в первую очередь всю совокупность общин, отделившихся в период реформационных событий и возникших от них вторичным порядком (критерий организационный – подчинение определенной власти) и придерживающихся суждений, осужденных и анафематствованных Тридентским
собором. Иной термин не использовался, возможно, ввиду его отсутствия, а также из-за достаточности в большинстве случаев первого, когда
становилось понятно, о чем идет речь. В случае более глубоких исследований, например, догматических, использовались уже имеющиеся в
резерве и обращении термины. Таким образом этот термин использовался и в ряде документов церковной власти, например в некоторых
папских энцикликах (в известной энциклике Пия Х «Pascendi», направленной против модернизма, слово «протестант» встречается примени- 44 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
тельно к проблемам толкования Писания и контекстуально подразумевает в первую очередь именно круги либеральной теологии, прежде всего школы «библейской критики», прочие значения, возможно, контекстуально вторичны; в любом случае, текст всецело принадлежит богословскому дискурсу). Этот дискурс был перенят и православием, причем порою это влекло понятные трудности, например, в случае отнесения Я. Гуса к протестантизму в тот период, когда его деятельность начала трактоваться не столько как «антиримская», сколько как «стремящаяся к православию» (в некоторых популярных изданиях он даже
именовался «насадителем православия»). В любом случае перед нами
богословское употребление слова, которое не обязывает к автоматическому переносу его в сферу религиоведения, которое обладает собственной точкой видения предмета, иначе произошло бы отождествление
методов, а за ним либо отождествление дисциплин, либо эклектика. В
ином дискурсе, в иных прагматических условиях, слово меняет свою
семантику и синтактику, включая употребимость в определенных контекстах и даже употребимость вообще.
Таким образом, для непредвзятого читателя становится очевидным, что использование слова «протестантизм», хотя и являющегося
привычным, мало соответствует требованиям современной терминологической корректности и вряд ли способствует улучшению качества религиоведческого мышления.
Список литературы
1. Антоний (Храповицкий), митр. В защиту наших академий: два
письма в редакцию // Собр. соч. Т. 2. М., 2007.
2. Каллист (Уэр), епископ. Мужчина, женщина и священство Христово
// Бер-Сижель Э., Епископ Каллист (Уэр). Рукоположение женщин в
Православной церкви. М., 2000.
3. Протестантизм // Религии мира: словарь-справочник / под. ред.
А.Ю. Григоренко. СПб., 2009.
4. Свод Законов Российской империи (СЗРИ). 1857. Т. XI.
5. Современная религиозная жизнь России. Опыт систематического
описания. М., 2003. Т. 2.
6. Смирнов М.Ю. Реформация и протестантизм: словарь. СПб., 2005.
7. Таевский А.Д. Христианские ереси и секты I–XXI веков: Словарь.
М., 2003.
8. Теологический энциклопедический словарь / под ред. У. Элвела. М.,
2003.
9. Тихомиров А. Истина протеста: Дух евангелическо-лютеранской
теологии. М., 2009.
10. Свидетели Иеговы: возвещатели царства Бога. NY, 2005. (на русском
языке).
- 45 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.32–46
11. Трубецкой Е.Н. Миросозерцание Блаженного Августина //Августин
Блаженный. Об истинной религии: теологический трактат. Минск,
1999.
12. Хегглунд Б. История теологии. СПб., 2001.
13. Шапарь В.Б. Психология религиозных сект. Минск, 2004.
14. Швечиков А.Н. Религия как объект научного познания. СПб., 2008.
15. Dictionary of the Ecumenical Movement / N. Lossky, J.M. Bonino,
J. Pobee. Geneva, 2002.
16. McGrath A. Iustitia Dei: a History of the Christian Doctrine of Justification. Cambridge, 1998.
17. Preus D.R. The Theology of Post-Reformation Lutheranism. St.LouisLondon, 1970. Vol. 1.
18. Jougan A. Słownik kościelny łacińsko-polski. Warsazawa, 1992.
THE TERM ‘PROTESANTISM’ IN THE CONTEXT OF RELIGIOUS
STUDIES: SEMANTIC AND PRAGMATIC ASPECTS OF USAGE
V.Yu. Lebedev
Tver State University
A.M. Priloutsky
St.-Petersburg State Pedagogical University named after A. Herzen
The paper studies major issues related to the functioning of the word “Protestantism” in the religious studies discourse. Its terminological accuracy and
original semantic sufficiency are ascertained, as well as resulting functional
characteristics connected with its logical correctness and scope of usage are
defined. These issues are considered against the background of contemporary
philosophy of language and aimed to remove semantic obscurities and ambiguities arising from terminological usage of long adopted commonly accepted
words that are terminologically unclear.
Key words: Protestantism, denomination, confession, semantics, term, Reformation, Protestant culture.
Об авторах:
Лебедев Владимир Юрьевич – доктор философских наук, профессор каф. теологии Тверского государственного университета; Прилуцкий Александр Михайлович – доктор философских наук, доцент
каф. религиоведения Российского государственного педагогического
университет им. А.И. Герцена. E-mail: LebedevVU@yandex.ru
- 46 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.47–56
ПРОБЛЕМЫ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ
УДК 1(091)
ПРОБЛЕМА ОБЩЕСТВЕННОГО ИДЕАЛА В ИСТОРИОСОФИИ
Г.В. ПЛЕХАНОВА
С.П. Бельчевичен
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Г.В. Плеханов (1856–1918), один из лидеров русского марксизма, предлагает оригинальное решение проблемы общественного идеала и стратегий национальной модернизации. В первый народнический период
(1870–1882)
под
влиянием
В.Г. Белинского,
П.Я. Чаадаева,
Н.К. Михайловского в центре его внимания русская община и пути ее
модернизации. Во второй период (1882–1918), опираясь на наследие
К. Маркса и полемизируя с представителями различных партий,
Г.В. Плеханов предлагает социалистический идеал развития, основанный на идеях либерального марксизма.
Ключевые слова: социальный идеал, стратегия национального развития, народничество, либеральный марксизм.
Проблемное поле русской историософии весьма обширно и охватывает различные явления исторической жизни общества. Среди них
особое место занимает проблема общественного идеала. Идеал – это необходимая модель предполагаемого развития общества. Он вырабатывается общественным сознанием определённой исторической эпохи, находит своё адекватное воплощение в творчестве интеллектуальной элиты и служит своеобразным ориентиром дальнейшего развития общества. Создав идеал и стратегии его реализации, социум может достичь более высокой стадии общественного развития, или, напротив, его развитие может характеризоваться регрессивными признаками, что в конечном итоге приводит к полной дезинтеграции цивилизации и её гибели.
В конце XIX– начале XX в. в России появляются разрабатываемые
мыслителями оригинальные историософские концепции, в которых наряду с общетеоретическими вопросами рассматривается и проблема
общественного идеала.
В их числе Георгий Валентинович Плеханов (1856–1918) – один
из родоначальников русского марксизма, чьё творчество в последние
годы привлекает к себе особый интерес. Подводя итоги дискуссии, посвященной стопятидесятилетию со дня рождения русского марксиста,
Елена Петренко справедливо пишет: «Обращение к Плеханову сегодня
– это не только ещё одна попытка разобраться в перипетиях отечественной социальной реальности в XX веке, но и стремление уйти от упро-
- 47 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
щённых
подходов
в
прогнозировании
перспектив
социалдемократического проекта для России в начале XXI века» [1, с. 94].
Представления русского мыслителя о вариантах будущего социального развития русского общества и стратегиях достижения новой
социальной общности сложились под влиянием всей предшествующей
традиции в полемике с представителями европейской социалдемократии под влиянием социальных идей К. Маркса и Ф. Энгельса.
Историософские взгляды Г.В. Плеханова прошли в своём развитии определённые этапы и во многом совпадают с эволюцией его общефилософского мировоззрения. В первый народнический период (1870–1882)
он обращается к наследию русских революционных демократов
Н.Г. Чернышевского, А.И. Герцена, в фокусе его внимания философские штудии М.А. Бакунина, П.П. Лаврова, Н.К. Михайловского [2,
с. 10–11].
И всё же наибольшее значение для рефлексии Г.В. Плеханова по
данной проблеме имело философское наследие В.Г. Белинского. Анализируя работы русского публициста, Г.В. Плеханов указывает, что он сумел в процессе своей философской эволюции выработать понимание
идеала как соединения абстрактного и конкретного, наполнить идеальную схематику конкретными представлениями о социальном развитии.
Акцентируя эту мысль, Г.В. Плеханов утверждает: «Из этого следует,
что если Белинский в первой фазе своего развития жертвовал действительностью ради идеала, а во второй – идеалом ради действительности,
то в третьей и последней фазе он стремился примирить идеал с действительностью посредством идеи развития, которая дала бы идеалу прочное основание и превратила бы его из “абстрактного” в конкретный» [3,
т. 4, с. 457]. Для Г.В. Плеханова это положение является основополагающим, в дальнейшей деятельности он не только выдвигает социальный идеал обновления, но и ищет стратегии его достижения, выступая
за единство теории и практики.
Анализируя работы раннего Г.В. Плеханова, мы вправе утверждать, что он воспроизводит базовые идеи народнической идеологии. В
этот период его собеседниками становятся представители различных
течений западной и русской интеллектуальной философии. Так, рассматривая развитие социалистических идей в странах Запада,
Г.В. Плеханов особо выделяет К. Маркса, который убедительно показывает, как капиталистическое общество само готовит новые формы социальной кооперации. Новые экономические отношения рождают и новый
идеал социального устройства общества. Субстанциальная схематика
К. Маркса предполагает закономерное, поэтапное развитие общества,
когда феодальная формация переходит в капиталистическую, а последняя – в социалистическую. Общество не может без последствий «перескочить» из одной общественной формации в другую. Именно эту позицию К. Маркса о закономерностях общественного развития и пытает- 48 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
ся реформировать Г.В. Плеханов. Обращаясь к истории развития России, он полагает, что основной формой ведения хозяйства в стране всегда была община, основанная на солидарности и коллективных формах
взаимодействия. Специфика западного развития как раз и состоит в том,
что община как таковая прекратила своё существования в качестве элемента общественной системы ещё в эпоху позднего феодализма. Соответственно, поменялся и ценностный ряд, произошел «факт замещения
индивидуализмом общественного принципа» [4, т. 1, с. 10].
Г.В. Плеханов убежден, что в общине с её коллективными интересами
нет таких антагонистических противоречий, как между современным
трудом и капиталом. Поэтому община, базирующаяся на солидарности,
простой кооперации, может продолжить свое существование и стать
элементом, соединяющим прошлое и настоящее России. Рассуждая в
духе П.Я. Чаадаева и Н.К. Михайловского о возможности избежать
ошибок Запада в экономической и социальной сферах, Г.В. Плеханов
верит в будущность русской цивилизации, в потенциальную возможность построения нового типа социальных отношений и исключения
капиталистической фазы развития. Обращаясь к наследию К. Маркса,
он апеллирует к той части его историософского наследия, где немецкий
автор говорит о многовариантности социального развития. Однако хождение в народ, вся деятельность «Земли и Воли», пропаганда идеалов
социализма в крестьянской среде была крайне неудачной и закончилась
полным провалом. Поэтому социальная агитация как метод овладения
массовым сознанием представляется русскому учёному весьма своевременной, отвечающей задачам распространения социалистических идей в
России, Г.В. Плеханов убежден, что именно она должна стать основным
средством влияния социалистов на массу. Как и большинство теоретиков народничества, философ ищет механизмы влияния отдельных личностей, «героев» на широкие слои русского общества, полагая, что из
массы рабочих необходимо выявить агитаторов, способных убеждать
других людей и своим поступком, жертвенностью вести их за собой.
Человек, который связан с агитируемой социальной группой, хорошо
представляет интересы и чаяния данной социальной общности, способен повлиять на мировоззренческие установки людей, составляющих её.
Отстаивая народническую теорию о роли личности в истории,
Г.В. Плеханов пишет: «Личности гибнут, но революционная энергия
единиц переходит сначала только в оппозиционную, а затем, малопомалу, в революционную энергию масс» [4, т. 1, с. 28].
Очевидно, что Г.В. Плеханов в 70-е гг. XIX в. остаётся на позициях «Земли и воли», так как он в качестве идеала социального развития
выдвигает русскую общину, которая должна соединить прошлое и будущее в истории России. Однако уже ощутимо влияние К. Маркса, к наследию которого Г.В. Плеханов апеллирует всё чаще и чаще. Значительное внимание Г.В. Плеханов уделяет пролетариату как наиболее
- 49 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
прогрессивному классу России, способному к социальной модернизации страны. Его герой – интеллигент, рабочий, способный своим поступком повести за собой широкие слои русского общества. Взгляды
Г.В. Плеханова представляют собой синтез идей народничества и марксизма, который интерпретируется учёным в свете его социальнофилософской доктрины.
Окончательно на позиции марксизма Г.В. Плеханов переходит
уже в 80-е гг. Знаковым моментом в этом следует признать формирование «Группы освобождения труда», которая выдвигала, как известно,
своей основной целью распространение марксисткой идеологии в различных социальных группах русского общества. В марксистский период (1882–1918) Г.В. Плеханов развивает теорию социального освобождения, отстаивает положение о роли пролетарской партии в грядущей
революции. Именно партия и политическая борьба становятся важными
инструментами достижения выдвигаемого им социалистического идеала развития. Русский автор остаётся в том же проблемном поле, рассматривая социальные группы общества в контексте социальной модернизации, он размышляет о специфике развития России и Запада, пытается в полемике с представителями революционной общественности
выработать социальный идеал обновления и показать стратегии его достижения.
Ключевым моментом в философии истории этого периода следует признать пересмотр некоторых историософских схем, предлагаемых
Г.В. Плехановым в народнический период своей деятельности. Он конструирует модель исторического процесса уже в рамках марксистского
учения, размышляя о его закономерностях и смысловой направленности. В частности, философ пишет: «Я также отдал дань общему увлечению, и в передовой статье 3 № “Земли и Воли” я старался доказать, что
“история вовсе не есть однообразный механический процесс”, что капитализм был необходимым предшественником социализма лишь “на Западе, где поземельная община разрушилась ещё в борьбе со средневековым феодализмом”; что у нас, где эта община “составляет самую характерную черту в отношениях нашего крестьянства к земле”, торжество
социализма может быть достигнуто совсем другим путем: коллективное
владение землею может послужить исходным пунктом для организации
всех сторон экономической жизни народа на социалистических началах» [3, т. 1, с. 133]. Эта позиция проводилась в жизнь «отцами русского
народничества» А.И. Герценом и Н.Г. Чернышевским, некогда её полностью поддерживал и сам Плеханов, однако в 80-е гг. ситуация меняется. Община как опора социальной модернизации уже не рассматривается им как магистральное направление русской истории. Согласно
убеждению русского марксиста, она всецело принадлежит прошлому.
Размышляя об этапах исторического развития, он утверждает, что в недрах каждой исторической эпохи «путем внутренней своей самодея- 50 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
тельности» вырабатывается сила, способная разрушить старые формы
социальных отношений и построить на их развалинах новое, лучшее
общественное здание. Изменение способов производства и производственных отношений ведёт к появлению на арене мировой истории новых
социальных групп, способных изменить социальную архитектуру общественных отношений. Таким образом, каждая ступень исторического
развития, сообразно логике развития, переходит в более высокую стадию, ведёт к появлению нового типа общества. При гибели одной социальной общности появляются и новые силы социальной модернизации.
Особое значение Г.В. Плеханов уделяет основным силам социальной
модернизации: буржуазии и пролетариату, которые являются продуктом
новой исторической эпохи и могут совместными усилиями реформировать русское общество. В данной исторической ситуации именно буржуазия является важным стратегическим союзником, так как и она
стремится к установлению нового миропорядка, основанного на принципах конституционных прав и свобод [2, с. 16].
В 90-ые гг. Г.В. Плеханов полемизирует с «ревизионистами»
Э. Бернштейном и К. Каутским. Э. Бернштейн пытался пересмотреть
ряд историософских положений К. Маркса. Изучая социальную структуру английского общества и опираясь на данные статистики, он показал, что происходит увеличение среднего класса, социальная напряженность снижается. Это свидетельствует о социальном мире, а не о классовом противостоянии. Э. Бернштейн отвергал теорию катастроф, полагая, что развитие капитализма будет носить более планомерный характер. Г.В. Плеханов считал идеи Э. Бернштейна отступлением от марксизма [5, с. 143–146]. Однако уже в начале XX в. он воспроизводит установку Э. Бернштейна о том, что марксизм – это постоянно развивающееся учение, способное меняться в зависимости от конкретной социально-исторической ситуации. Возможно, этому способствовали личные контакты Г.В. Плеханова и Э. Бернштейна. Эмигрировав в середине
90-ых гг. в Лондон, Плеханов просит отправлять свою корреспонденцию на лондонский адрес Бернштейна. Так, в одном из своих писем, адресованных Р. Плехановой, он пишет: «Лондон так велик, так необъятно
громаден, что видеть кого-нибудь – значит потерять целый день… Не
пишу тебе сейчас моего адреса, потому что не знаю точно, какая это
часть города. Пиши на Бернштейна» [6, с. 11].
Период 1904–1918 гг. занимает особое место в эволюции мировоззрения Г.В. Плеханова. Он участвует во всех мероприятиях, связанных с созданием пролетарской партии, однако начиная со II съезда
РСДРП между Г.В. Плехановым и наиболее радикальной частью партии
намечаются значительные противоречия. Философ полемизирует со
своими оппонентами прежде всего по вопросам тактики, стратегии социального развития и будущего устройства русского общества, солидаризируясь с «меньшевиками». Впрочем, он старается держаться над
- 51 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
схваткой, критикуя как большевиков, так и их противников по ряду вопросов. Мы характеризуем деятельность Г.В. Плеханова как «умереннолиберальный марксизм». Идеал социального обновления остается
прежним – общество нового типа, основанное на идеях социальной
справедливости, плановой экономике, социалистическом обмене. Но
средство достижения этой социальной реальности меняется.
Г.В. Плеханов исходит из базовой марксисткой установки, что русское
общество должно пройти все стадии общественного развития, и одной
из таких исторических фаз является капитализм. Русский марксист убежден, что вслед за Западом Россия пройдет эту важную социальноэкономическую формацию и что все грядущие русские революции будут носить буржуазный характер. Этим объясняется стратегия и тактика, а также отношение к ряду историософских проблем, разрабатываемых Г.В. Плехановым в данный отрезок времени. В этой связи
В.А. Фомина весьма справедливо отмечает: «Он решал вопросы о движущих силах русской революции, отправляясь от общей истины о буржуазном характере революции» [7, с. 214].
Появление во время революции 1905–1907 гг. новых партий, отражающих интересы различных слоев русского общества, со всей остротой поставило вопрос об отношении к возможным союзникам пролетарской партии. Г.В. Плеханов продолжает развивать теорию об общих
интересах разных социальных групп и возможных объединениях в процессе радикальной модернизации русского общества. Полемизируя со
своими оппонентами, он пишет: «Когда речь идет о том, чтобы разрушить старый порядок, интересы буржуазии и пролетариата вовсе не
противоположны. Но если в борьбе со старым порядком интересы пролетариата не противоположны интересам буржуазии: если они до известной степени совпадают с ними, то выходит, что, – при указанном
условии, т. е. в момент борьбы со старым порядком, – политическое
сближение партии пролетариата с буржуазными партиями еще не означает того, что эта партия склоняется к оппортунизму» [4, т. 15, с. 136].
Данную принципиальную позицию Г.В. Плеханова во время первой
русской революции отмечает и С. Бэрон [8, р. 226–227]. Этим же обстоятельством объясняется и его сотрудничество с партией кадетов в
годы Февральской революции.
Важным союзником пролетарской партии по-прежнему является
крестьянство. Борьба за поддержку этой социальной группы очень важна для достижения поставленной цели, поэтому аграрная программа занимает весьма важное место в социальных стратегиях развития, предлагаемых Г.В. Плехановым. Русский марксист справедливо указывает на
длительную историю этого вопроса. Государство всегда играло особую
контролирующую роль в процессе регулирования русского землевладения. Кардинальный перелом произошел в эпоху Московского царства,
когда право собственности перешло от землевладельцев к великому
- 52 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
князю. В Петербургский период особая роль государства в поземельных
отношениях была закреплена законодательно. Поэтому, делает вывод
Г.В. Плеханов, аграрная история России более похожа на историю Индии, Египта, Китая и других восточных деспотий, чем на историю Западной Европы. Акцентируя эту позицию, он пишет: «У нас дело сложилось так, что земля вместе с землевладельцами была закрепощена государством, и на основании этого закрепощения развился русский деспотизм. Чтобы разбить деспотизм, необходимо устранить его экономическую основу» [4, т. 15, с. 69]. Г.В. Плеханов выступает категорически
против национализации земли, полагая, что в этом случае на почве новых социальных отношений будет воспроизводиться в новой редакции
восточный деспотизм. Он за раздел помещичьего землевладения и наделение крестьян землей. Эти меры будут способствовать развитию капиталистических отношений, тем самым старые полуфеодальные отношения будут окончательно уничтожены. Прообразом новых социалистических идеалов должны стать земские собрания, областные сеймы, которые на основе социальной справедливости должны распределить освободившиеся земли. Эта программа, если она была бы претворена в
жизнь, склонила бы на сторону русской социал-демократии значительные слои русского крестьянства и могла бы обеспечить поддержку этой
социальной группы в процессе радикального переустройства русского
общества. Подобную позицию по аграрному вопросу, отличную от марксистского понимания проблемы, пытается объяснить С.В. Тютюкин:
«Однако дальнейшей разработки мысль о национализации земли в работах Плеханова так и не получила… Плеханов, видимо, пришел к выводу, что поддержка социал-демократией идей национализации объективно означала бы оправдание тех реакционных порядков, на которых
веками держались древневосточные деспотии, а затем и допетровская
Русь, где Плеханов тоже находил своеобразную национализацию земли» [9, с. 133].
Отношение к первым русским революциям у Г.В. Плеханова было неоднозначным. Во-первых, он считал их не социалистическими, а
буржуазными (в силу отсталости России), во-вторых, он был убеждён,
что радикальное переустройство общества должно быть поддержано
значительной частью русского общества на основе единства национальных интересов, в-третьих, он был не согласен с тактикой радикальной
части партии. Последние замечания особенно важны для реконструкции
философского мировоззрения Г.В. Плеханова в данный период.
Г.В. Плеханов исходил из того, что Россия должна пройти достаточно долгий путь социально-экономического развития, чтобы уже затем на прочном экономическом фундаменте строить социалистические
отношения. Характеризуя противоречия, сложившиеся в недрах пролетарской партии по вопросам тактики и стратегии осуществления социального идеала, он писал: «Тактика пролетариата, как и всякого другого
- 53 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
класса, должна быть строго согласована с его ближайшей политической
целью. Но ближайшей политической целью нашего пролетариата является теперь не завоевание революционной диктатуры для себя, а торжество народного самодержавия…» [4, т. 15, с. 95].
Очевидно, что противоречия в этом вопросе достигли значительного накала. Г.В. Плеханов упрекал радикальных марксистов в бланкизме, в непонимании сложившейся ситуации и рекомендовал не совершать исторических действий, которые не соответствуют потребностям общества и поэтому не будут поддержаны общественным мнением: «Чтобы избежать в будущем повторения подобных ошибок, необходимо устранить эту общую причину, необходимо проникнуться тем
убеждением, что стремление опередить исторический процесс развития
не может привести ни к чему, кроме частных и жестоких поражений»
[3, т. 15, с. 235]. Г.В. Плеханов прекрасно понимал, что захват власти,
модернизация русского общества и достижение нового социального
идеала должны быть поддержаны всеми слоями русского общества,
иначе это может привести к национальной трагедии: братоубийственной гражданской войне. В годы Первой мировой войны он предпринимал колоссальные усилия, чтобы найти точки соприкосновения между
различными политическими партиями и движениями России. Уже на
родине он выпускает газету «Единство», где отстаивает идеи социальной справедливости и национальной идентичности. В период войны и
после Февральской революции он ищет единство в лагере всех прогрессивных сил, выступает за широкую коалицию различных политических
движений. Призыв Г.В. Плеханова так и не был услышан, Российское
государство приближалось к национальной трагедии, гражданской войне, голоду, гибели миллионов граждан.
Подведем итоги статьи. Идеал социальной модернизации в историософии Г.В. Плеханова следует рассматривать в эволюционном ключе. В первый народнический период Г.В. Плеханов, опираясь на идеи
революционных демократов, выдвигает положение о единстве теоретического обоснования и практической реализации общественного идеала,
которому он следует в своей дальнейшей деятельности, в фокусе его
внимания община как идеал будущего устройства России. Именно община основана на принципах простого сотрудничества и простой кооперации, что даёт возможность избежать установления капиталистической формации и строить новый тип социалистических отношений в
России. Одновременно, опираясь на идеи К. Маркса и Ф. Энгельса, он
подчёркивает роль новой социальной группы – пролетариата, который
готов принять идеи социализма.
В марксистский период историософские взгляды русского мыслителя во многом меняются. Г.В. Плеханов считает, что Россия должна
пройти тот же путь капитализации, что и Запад [10, р. 413]. В центре его
внимания различные социальные группы русского общества: пролета- 54 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
риат, крестьянство, буржуазия, интеллигенция. Он ищет точки соприкосновения между ними в процессе модернизации русского общества,
подчёркивая роль национальной идентичности, выдвигая принципиально новое для русского марксизма положение о том, что «любая социальная модернизация должна быть поддержана широкими слоями русского общества». Важное место в философии Г.В. Плеханова занимает
вопрос о тактике и стратегии достижения социального идеала, способами достижения которого становятся партийное строительство и политическая борьба. В период первой русской революции и позже он, придерживаясь центристских позиций, полемизирует с лидерами различных партийных течений: революционными демократами, ликвидаторами, социал-революционерами. Историко-философское наследие
Г.В. Плеханова последних лет мы характеризуем как «либеральный
марксизм». Оно весьма отлично от традиционного марксизма. Не отрицая основных постулатов этой теории, философ одновременно предлагает решение аграрного вопроса, основанного на «коллективной и частной собственности», закрепление конституционных прав и свобод за
всеми слоями русского общества. Он ищет возможность найти точки
взаимодействия между российскими партиями, отражавшими интересы
различных социальных классов, и построить новый тип социальных отношений, основанный на идеях «народного самодержавия и национального мира».
Список литературы
1. Петренко Е.Л. Выбор России // Свободная мысль. 2006. № 11–12.
С. 87–94.
2. Бельчевичен С.П. Эволюция общественного идеала и стратегий национального развития в философии истории Г.В. Плеханова // Философия. Наука. Культура. М., 2009. Вып. 4. С. 10–22.
3. Плеханов Г.В. Избранные философские произведения: в 6 т. М.,
1956.
4. Плеханов Г.В. Полное собрание сочинений: в 24 т. М., 1925.
5. Бровер И.М. Экономические взгляды Г.В. Плеханова. М., 1960.
6. Плеханов Г.В. «Ты действительно моя жизнь» // Исторический архив. 2006. № 6. С. 4–39.
7. Фомина В.А. Философские взгляды Г.В. Плеханова. М.,1955.
8. Baron S. Plekhanov The Father of Russian Marxism. 2 th ed. Stanford,
1966.
9. Тютюкин С.В. Первая российская революция и Г.В. Плеханов. М.,
1981.
10. Walicki A. A History of Russian Thought: From the Enlightenment to
Marxism. Stanford, 1979.
- 55 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1 С.47–56
THE SOCIAL IDEAL PROBLEM IN G. PLEKHANOV’S PHILOSOPHY HISTORY
S.P. Belchevichen
Tver State University (Tver)
G. Plekhanov (1856–1918), one of the Russian Marxism leaders, proposed an
original approach to the social ideal problem and worked out his own interpretation of the strategy of national development. In the first populist period
of his activity (1870-1882), under the influence of V. Belinsky, P. Chaadaev,
N. Mikhailovsky, G. Plekhanov looked for the way of the Russian peasant
community modernization. During the next period (1882–1918), under the influence of K. Marx’s social philosophy, Plekhanov entered into the debate
with of different parties representatives and proposed a socialist ideal of development based on the liberal Marxism ideas.
Кey words: social ideal, strategy of national development, Populism, liberal
Marxism.
Об авторе:
Бельчевичен Сергей Петрович – кандидат философских наук, доцент кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: belchev64@mail.ru
- 56 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ И
СОВРЕМЕННЫЙ МИР
УДК 115.4
КАПИТАЛИСТ КАК ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ТИП ДЕНЕЖНОГО
ФЕТИШИСТА: ПО МАТЕРИАЛАМ «КАПИТАЛА» К. МАРКСА
О.А. Богачёв
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Предпринята попытка ввести в категориальный аппарат философских и
психологических исследований новые понятия: психотип денежного фетишиста, комплекс царя Мидаса, архетип Завоевателя мира. Уточняются
представления о содержании, генезисе и разновидностях «анального характера».
Ключевые слова: экономическая теория К. Маркса, капиталист – денежный фетишист, мотивы и стереотипы его поведения, психологические комплексы, инстинктивные влечения, доброкачественная и злокачественная формы «анального характера»
В статье «Образ капиталиста в “Капитале” К. Маркса: мифологический аспект научной теории» [2, с. 69–77] автор попытался обосновать положение о том, что революционно-теоретическое мышление великого учёного, его «…сознательный научный разум берёт своё начало в матрице
бессознательного» [25, с. 58]. Представления К. Маркса о капиталистах
имеют своим источником не только его личные впечатления, наблюдения
и обобщения. Они обладают также бессознательно-мифологическим содержанием и как таковые «…исходят не от конкретного человека, а от архетипа» [27, с. 74] Героя-Спасителя, которым был одержим К. Марксреволюционер.
В настоящей работе продолжается критическое исследование учения основателя «научного социализма» о капиталистах. Но акцент делается не на мифологической, а на рациональной стороне воззрений великого
теоретика. Автор стремится найти ответ на вопрос: какой психологический
тип капиталистов запечатлел К. Маркс в своём гениальном произведении.
Другими словами, какая «психологическая порода» людей выполняет в
нём функцию ведущего субъекта капиталистических производственных
отношений? Методологической базой исследования служат философскопсихологические идеи, содержащиеся в трудах выдающихся мыслителей
XX в.: К.Г. Юнга, З. Фрейда, Э. Фромма, И.П. Павлова, А.А. Ухтомского.
Подход к проблеме
В указанной выше статье было высказано предположение о том,
что К.Маркс воспринимал капиталистов в лучах психологической про- 57 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
екции архетипической идеи злой силы. Это предопределило враждебнопредвзятое отношение революционного мыслителя ко всем представителям данной общественной группы. Сформированный у К. Маркса архетипом психологический угол зрения обусловил эффект «выборочного
восприятия» (см.: [7, с. 58]). Все внимание ученого сфокусировалось на
том типе капиталистов, чьи мотивы и стереотипы поведения в наибольшей степени соответствовали содержанию указанной идеи бессознательного и ее мифологическому воплощению. Фантастическому образу
«Кощея-вампира», с которым ассоциируется в «Капитале» образ капиталиста, в реальном мире соответствует особый психотип человека –
денежного фетишиста. Речь идет об особой психологической породе
людей. Они, как это будет показано ниже, наделены от природы злокачественной формой «накопительского характера», по терминологии
Э. Фромма (см.: [23, с. 289–292], или «анального характера», по терминологии З. Фрейда (см.: [20, с. 151–155]).
Если говорить в самой общей форме, указанный тип характера
становится злокачественным, когда он отягощается, во-первых, садистскими наклонностями; во-вторых, навязчивой зависимостью чувств и
желаний, мыслей и поступков человека от денег – «мертвых вещей»,
обладающих всеподчиняющей силой. Склонность к садизму, с одной
стороны, и стремление «…к обладанию определенным раздражающим
предметом…» [15, с. 264] – с другой, могут иметь различную степень
интенсивности. По этой причине тип денежного фетишиста внутри себя
оказывается неоднородным и подразделяется на подтипы.
К. Маркс ввел в политическую экономию понятия товарного фетишизма (см.: [9, с. 80–93]), товарного и денежного фетиша [там же,
с. 103]. Термин «денежный фетишист» в его научном словаре отсутствует. И это не случайно. Великий теоретик писал о фетишизме, который
присущ не людям особого психологического типа, а «…продуктам труда, коль скоро они производятся как товары…» [там же, с. 82]. Суть товарного фетишизма, по К. Марксу, заключается в том, что товарная
форма продукта объективно порождает в сознании людей извращенные,
фантастические представления о природе товара и денег. Товарная
форма играет роль кривого зеркала, «… которое отражает людям общественный характер их собственного труда… как общественные свойства… вещей, присущие им от природы; поэтому и общественное отношение производителей к совокупному труду представляется им находящимся вне их общественным отношением вещей» [там же].
Рассматривая вопрос о товарном фетишизме, К. Маркс делал акцент на объективно-экономическом и гносеологическом аспектах проблемы. К анализу субъективной, т. е. психологической, стороны производственных отношений он обращался тогда, когда требовалось охарактеризовать их поверхностные формы.
- 58 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
Для объяснения мотивов и стереотипов экономического поведения людей К. Маркс пользовался понятием «отражение». Его смысл состоит в том, что в сознании агентов производственных отношений
«внешняя необходимость» отпечатывается «…как внутренняя необходимость, как нужда» [13, с. 125]. В связи с этим К. Маркс
«…истолковывает большую часть человеческих склонностей, или человеческой мотивации, исходя из того, что она определяется процессом
производства» [22, с. 347] и прямого отношения к врожденным психологическим свойствам людей не имеет. Данное утверждение К. Маркс
относит в полной мере к таким качествам человека, как «стяжательство», «жадность», «скупость» [там же, с. 346].
По К. Марксу, поведение субъектов производственных отношений подчинено принципу «социального детерминизма». Данное научное
обобщение содержит в себе зерно истины. Тем не менее оно не обеспечивает адекватно-целостного понимания социальной действительности.
Механизм детерминации поведения субъектов общественных отношений является более сложным, чем это представлялось К. Марксу.
Современный уровень развития психологических знаний позволяет ставить вопрос о дополнении принципа «социального детерминизма»
принципом «психологического детерминизма». В поле зрения общественных, в том числе экономических наук должна быть введена инстинктивно-бессознательная сторона человеческой психики. В ней происходят
процессы, которые преследуют «…свою собственную цель, независимо
от внешних факторов…» [26, с. 24]. Не признание этого фундаментального психологического факта направляет социально-экономические исследования по ложному пути. Очевидно, например, что человек не рождается денежным фетишистом. Но тот, кто им становится, как это будет
показано ниже, обладает от природы специфическим комплексом психологических свойств. Носители этих свойств в условиях товарного производства и превращаются в денежных фетишистов.
Мотивы и стереотипы поведения денежных фетишистов
В «Капитале» интересующий нас психотип человека скрывается
под маской капиталиста (фабриканта, купца, ростовщика и т. д.), а также собирателя сокровищ. Присущие ему свойства исследуются
К. Марксом с двух точек зрения: во-первых, по отношению человека
данного типа к деньгам; во-вторых, по его отношению к наемным рабочим. В первом случае денежный фетишист демонстрирует свое сходство с «Кощеем», во втором – с «вампиром» (см.:[2, с. 72–75]).
Стремление к абсолютному обогащению, страстная погоня за
деньгами «…являются общими и для капиталиста и для собирателя сокровищ…» [9, с. 164]. Для них обоих деньги – это «мирской бог» (см.:
[8, с. 408]). Они поклоняются и служат ему, принося «…потребности
своей плоти в жертву золотому фетишу» [9, с. 144, 606]. Этой же жерт- 59 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
вы – «отречения от всех жизненных благ» [там же, с. 607] – они требуют
от тех, кто находится в их власти.
Имея общую цель – накопление денег – капиталист и собиратель
сокровищ идут к ней различными путями. Стереотип накопительского
поведения собирателя сокровищ может быть описан формулой: изъять
деньги из чужих рук и удержать в собственных. Данный способ накопления носит иррациональный характер. Поэтому К. Маркс назвал собирателя сокровищ «помешанным капиталистом» [там же, с. 164], у которого страсть к накоплению «…выступает как индивидуальная мания…»
[там же, с. 606]. Таким образом, собиратель сокровищ – денежный
маньяк. А значит, причины иррационального характера практикуемой
им модели накопления, по логике К. Маркса, коренятся не во внешней
среде, а внутри самого человека. Этот вывод не укладывается в рамки
концепции социального детерминизма, но любое правило, как известно,
может иметь свои исключения.
У «нормального» капиталиста модель накопительского поведения «рациональная». По мнению К. Маркса, присущее капиталисту
стремление к накоплению денег является отражением в его сознании
действия «…общественного механизма, в котором он является одним из
колесиков» [там же]. «Непрестанного возрастания стоимости, которого
собиратель сокровищ старается достигнуть, спасая деньги от обращения, более проницательный капиталист достигает тем, что он все снова
и снова бросает их в обращение» [9, с. 164]. Капиталист авансирует
принадлежащие ему деньги «…с тем намерением, чтобы сделать из них
еще большее количество денег» [там же, с. 204]. Указанный стереотип
накопительского поведения характеризует капиталиста как «рационального собирателя сокровищ» [там же, с. 164]. Будучи таковым, он не чурается вступать с другими людьми в меновые отношения по принципу: я
тебе – ты мне. Но при этом он не приемлет отношений эквивалентных.
Он готов меняться, но только по схеме: отдаю меньше – получаю больше.
Взгляд на капиталиста со стороны его отношения к другим субъектам производственных отношений, и в первую очередь к наемным рабочим, позволяет вскрыть эксплуататорскую сущность характера денежного фетишиста. В «Капитале» денежный фетишист предстает как
человек, имеющий «анально-садистский характер». Он демонстрирует
склонность превращать потребление рабочей силы в «болезненнонасильственный», «мучительный» процесс [там же, с. 275], который
«…ведет к преждевременному истощению и уничтожению рабочей силы» [там же]. Основополагающий вектор глубинно-бессознательных
устремлений человека рассматриваемого типа можно выразить словами
А. Смита: «…всюду, где закон допускает это и где характер работы делает это возможным, он (денежный фетишист. – О.Б.) по общему правилу предпочитает работу рабов работе свободных людей» [17, с. 390].
- 60 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
Разновидности денежных фетишистов: общность мотивов
экономического поведения
В «Капитале» К. Маркса денежные фетишисты выступают преимущественно в облике фабрикантов. Денежный фетишизм этой подгруппы рациональных накопителей затемняется производственным характером их организационно-предпринимательской деятельности. Но о
каком бы подтипе денежных фетишистов ни шла бы речь (фабриканте,
купце, банкире и т. п.), все они организуют кругооборот принадлежащих им денег по формуле Д…Д’, «… где Д’ = Д+∆Д, т. е. равно первоначально авансированной сумме плюс некоторое приращение» [там же,
с. 161]. Именно «как сознательный носитель этого движения, владелец
денег становиться капиталистом» [там же, с. 163]. Формула Д…Д’ «…с
наибольшей наглядностью выражает побудительный мотив капиталистического производства, делание денег» [10, с. 67]. Капиталист авансирует
«…свой капитал с той целью, чтобы он вырос по своей стоимости и возвратился к нему в своей первоначальной форме» [там же, с. 175]. В руках
капиталистов – денежных фетишистов капитал фигурирует «…как деньги, порождающие деньги» [там же. с. 168], независимо от того, во что они
на время вкладываются. В любом случае начальной и конечной формой
движения капитала являются деньги. А деньги не пахнут! В чистом виде
денежный фетишизм обнаруживает себя в психологии ростовщика или
банкира. Они имеют дело с деньгами, приносящими проценты. В их руках деньги непосредственно порождают деньги.
Доминанта бессознательного денежного фетишиста:
комплекс царя Мидаса
Превращение денег в фетиш обусловлено двумя факторами.
Один из них имеет экономическое содержание. Деньги играют в
товарном мире роль «всеобщего эквивалента» (см.: [9, с. 79]). В этом качестве они являются «…всеобщим представителем вещественного богатства, потому что они непосредственно могут быть превращены во всякий
товар» [там же, с. 144]. С их помощью человек «…способен купить все,
имеющееся в продаже» [14, с. 537], получить «…безграничную власть
над предметами желаний» [там же, с. 91], «…над всей совокупностью
полезных и приятных вещей…» [там же, с. 90].
Сущность второго фактора – объективно-психологическая. «Абсолютная страсть к обогащению» (см.: [9, с. 605–606]), неудержимое
желание наживать и накапливать деньги, денежный капитал возникает
далеко не у всех людей. Навязчивую привязанность к деньгам, непреодолимую зависимость от них демонстрируют только лица, одержимые
особым психологическим комплексом. Этот комплекс может быть обозначен именем мифологического царя Мидаса.
Древнегреческий миф повествует о том, что Дионис исполнил
самое заветное желание Мидаса. Бог наделил его особым даром – спо- 61 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
собностью превращать все, к чему царь ни прикоснется, «…в чистое,
блестящее золото» [6, с. 64]. Но не долго Мидас наслаждался своей чудодейственной силой. Слуги приготовили царю богатый пир. И тут он
понял, что придется ему погибнуть от голода и жажды. «Золотыми становились у него во рту и хлеб, и все яства, и вино» [там же, с. 65].
Взмолился Мидас и упросил Диониса взять этот дар назад.
Миф о царе Мидасе запечатлел крайнюю форму проявления денежного фетишизма. Для Мидаса золото – «сверхценная вещь». Дороже
нее только его собственная жизнь. За желанием Мидаса все превращать
в золото скрываются типичные царские страсти: ненасытная жажда
всемогущества, стремления к необъятной власти и неисчислимой собственности. Все эти влечения могли быть удовлетворены с помощью золота. В обществе товаропроизводителей оно обладает общественномонопольной силой, которую можно накапливать и использовать для
целенаправленного и «мощного воздействия на среду» (см.: [7, с. 180]).
Эта сила позволяет владельцу денег, не прибегая к прямому принуждению, подчинять других людей своей воле; беспрепятственно овладевать
на основе обмена любыми вещами, находящимися в чужой собственности. По вышеуказанной причине инстинктивные влечения к могуществу, власти и собственности обретают в золоте (в деньгах) «…своего адекватного раздражителя» [18, с. 48]. Между внутренним содержанием
бессознательного – «идеями» влечений к могуществу, власти и собственности, с одной стороны, и внешним образом – золотом (деньгами), с
другой, «…устанавливается, – говоря словами А.А. Ухтомского, –
прочная (“адекватная”) связь, так что каждый из контрагентов (внутреннее состояние и внешний образ) будет вызывать и подкреплять исключительно друг друга…» [там же, с. 48]. В результате внешний предмет приобретает психологическое качество «навязчивого образа» (см.:
[там же, с. 49]), превращается в «сверхценную вещь» – фетиш. Впитав
психологическую силу бессознательного, он обретает непреодолимую
власть над человеком, заставляет его самозабвенно служить себе и в
мыслях, и в делах. Влечение к фетишу притягивает и вбирает в себя
энергию других инстинктивных стремлений. Тем самым оно ослабляет,
тормозит их реализацию, само же при этом усиливается до всепоглощающей страсти.
Появление денежных фетишистов на исторической сцене
Денежный фетишист как особый психологический тип человека
во всеуслышание заявил о своем существовании и своих притязаниях на
овладение всеми богатствами мира в эпоху великих географических открытий и колониальных завоеваний, в исторический период «так называемого первоначального накопления» (см.: [9, с. 725–773]). Люди этого
типа выступили творцами нового этапа общественной эволюции человечества, «…для которого деньги являлись силой всех сил» [там же,
- 62 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
с. 730]. А для их накопления все средства были хороши: и неэквивалентный обмен, и прямое насилие – «…завоевание, порабощение, разбой …» [там же, с. 726].
Денежные фетишисты как главные действующие лица мировой
драмы первоначального накопления вошли в историю под различными
именами. Их называли конкистадорами, колонизаторами, купцами, корсарами, работорговцами, плантаторами, ростовщиками и т. п. Исторические имена у денежных фетишистов были разные, а психологическая
сущность одна и та же – одержимость комплексами царя Мидаса. Все они
бредили идеей овладения сокровищами мира и использовали для достижения этой цели методы «обмена» и «завоевания». Применяя оба способа
обогащения, одни из них делали акцент на мирном, но не эквивалентном
обмене, другие на насильственном захвате, вооруженном завоевании.
Архетип Завоевателя мира
Денежный фетишист по своей инстинктивной сути – агрессивный накопитель. Он «… смотрит на мир божий глазами Тамерлана» [16,
с. 13] и процесс накопления воспринимает как «… завоевание мира общественного богатства» [9, с. 606]. К. Маркс психологически обоснованно сравнивал собирателя сокровищ с «завоевателем мира». Он писал: «…стремление к накоплению сокровищ по природе своей безмерно… Противоречие между количественной границей и качественной
безграничностью денег заставляет собирателя сокровищ все снова и
снова предпринимать сизифов труд накопления. С ним происходит то
же, что с завоевателем мира, который с каждой новой страной завоевывает лишь новую границу» [там же, с. 144].
Образ Завоевателя мира имеет архетипическое качество. Он является обобщающим выражением всей совокупности бесчисленных
мифологических и легендарно-исторических образов великих, всемогущих царей, всесильных, непобедимых завоевателей, властелинов мира, вседержителей и т. п. Перечисленные и им подобные образы являются носителями архетипических идей могущества, власти и собственности (богатства). Они играют путеводную роль для всех тех, кто этими
врожденными идеями бессознательно одержим.
Архетип Завоевателя мира включает в себя те же самые влечения, что и Мидасов комплекс. Но в отличие от последнего он заряжен
крайне агрессивной психологической энергией. Эта энергия придает
входящим в его состав инстинктивным влечениям специфическое качество – садистской, некрофильской акцентированности.
Основополагающим элементом рассматриваемого архетипа является стремление к могуществу – достижению силового превосходства
над другими, вышестоящего, доминирующего над ними положения, наращиванию силы агрессивного воздействия на внешний мир. Влечение
к могуществу означает здесь стремление к силе, внушающей страх и
- 63 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
ужас, способной сокрушать и уничтожать, причинять непоправимый
вред и ущерб.
Вторым элементом данного архетипа является влечение к власти.
«…Слово “власть”, – писал Э. Фромм, – достаточно широкий термин и
имеет два совершенно различных значения: власть может быть либо
“рациональной”, либо “иррациональной”. Рациональная власть основана на компетенции; такая власть способствует росту человека, который
на нее опирается. Иррациональная власть зиждется на насилии и служит
для эксплуатации того, кто ей подчиняется» [23, с. 44]. В данном случае
речь идет о влечении к насильственной власти, стремлении к садистскому подчинению других лиц своей воле, к неограниченному контролю над ними.
Заметим, что «…жажда власти, – по К. Марксу, – есть один из
элементов страсти к обогащению» [9, с. 606]. Эта страсть включает в
себя стремление ее носителя осуществлять «функцию господства» (см.:
[11, с. 423]), играть роль «властителя» (см.: [9, с. 727; 12, с. 423]), «властелина» (см.: [12, с. 453]).
Третьим элементом архетипа Завоевателя мира выступает влечение
к собственности. Инстинкт собственности выражает запрограммированные природой модели отношений человека к вещам и другим людям по
поводу вещей. Важнейшей чертой агрессивной модели присвоения является стремление человека, говоря словами В. Макдугалла, «…бороться за все
вещи, которые воспринимаются как полезные и привлекательные» (цит.
по: [7, с. 59]). Инстинкт собственности включает в себя стремления овладевать, пользоваться и распоряжаться объектами внешнего мира, защищать присвоенные вещи, сберегать и накапливать их.
Территориальный инстинкт
Важнейшим объектом присвоения является земля. Стремление к
землевладению имеет экономическое и инстинктивное содержание.
В первом значении оно сводится к присвоению земли как фактора производства, средства и предмета труда (см.: [9, с. 189–190]). В этом
плане влечение к овладению землей принципиально не отличается от
потребностей человека в других вещах, необходимых для производственной деятельности. В данном случае инстинктивное содержание отношения
собственности
на
землю
затемняется
социальноэкономическими целями присвоения, сознательными намерениями
агентов производства.
Инстинктивное содержание влечения к земле выступает на первый план тогда, когда она присваивается не как фактор производства, а
как «жизненное пространство». В этом значении влечение к овладению
землей не сводится к присвоению земли как таковой. Оно охватывает
все объекты, которые находятся с ней в непосредственной связи. В этом
смысле влечение к овладению землей выступает не в качестве простой
- 64 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
составляющей инстинкта собственности, а является особой – пространственно-территориальной – формой выражения инстинкта собственности как сложного целого. Другими словами, инстинкт собственности
облекается в форму «территориального инстинкта».
Влечение к собственности – сложное психологическое явление.
Поэтому оно может иметь ряд определений, каждое из которых будет
ставить акцент на той или иной его стороне. Территориальная форма
инстинкта собственности представляет собой врожденную склонность
животных и человека захватывать, «метить» и защищать жизнеобеспечивающую территорию (участок земли, место на земле). Сигнальным
раздражителем территориального инстинкта выступают не отдельные
полезные вещи, а интегральный, синтетический образ всех полезных
вещей в целом – это земля и все, что на ней и в ней находится. Этот образ является естественным сигнальным раздражителем, который «запускает» не только территориальный инстинкт, но и активизирует архетип Завоевателя мира как сложный психологический комплекс в целом.
Своеобразие Мидасова комплекса
Комплекс царя Мидаса является модифицированной, видоизмененной формой архетипического комплекса Завоевателя мира. Мидасов
комплекс по своей внешней форме – стремлению к накоплению денег –
имеет социальный характер. Но за этой «общественной внешностью»
скрывается инстинктивно-архетипическое содержание. Комплекс царя
Мидаса возникает у людей, находящихся под властью архетипа Завоевателя мира, при наличии у последнего двух особенностей.
Во-первых, у людей, склонных к денежному фетишизму, территориальная форма выражения инстинкта собственности, стремление к
захвату территории, расширению землевладений и, как крайний случай,
мировому господству оттесняется на второй план. На первый выдвигается влечение к овладению, сбережению и накоплению «сверхценных
вещей», выполняющих функцию всеобщего эквивалента.
Во-вторых, трансформации архетипа Завоевателя мира в комплекс царя Мидаса способствует ослабление агрессивного потенциала
вышеуказанного архетипа. В результате склонность к насильственному
присвоению, захвату, завоеванию вытесняется с психологической авансцены стремлением к мирному обогащению – использованию отношений неэквивалентного обмена как основного источника накопления денег. Агрессивность сохраняется, но она утрачивает некрофильский
(смертоносно-кровожадный) характер.
«Анальный характер» и его доброкачественная форма
Как отмечалось выше, денежные фетишисты являются носителями злокачественной формы «анального характера». А что представляет
собой его доброкачественная форма? Ответ на этот вопрос позволяет
- 65 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
более полно и конкретно раскрыть своеобразие психологической конституции денежных фетишистов.
По наблюдению первооткрывателя «анального характера»
З. Фрейда, у людей интересующего нас типа «…обнаруживается, как правило, присутствие следующих трех черт: они очень аккуратны, бережливы
и упрямы» [20, с. 151]. Каждое из названных психологических свойств
служит у З. Фрейда для обозначения некоторой совокупности «…черточек
характера, стоящих в тесном отношении друг к другу» [там же]. Например,
термин «аккуратность» служит для обозначения таких свойств, как
«…чистоплотность, любовь к порядку и добросовестность…» [там же,
с. 153]. «…Противоположные в этом отношении черты: беспорядочность,
небрежность. Бережливость может доходить до размеров скупости; упрямство иногда переходит в упорство…» [там же, с. 151].
«Упрямство» как черта характера является формой проявления
двух инстинктивных влечений, которые И.П. Павлов именовал «рефлексом свободы» и «рефлексом цели» (см.: [15, с. 264–276]). По указанной причине термин «упрямство» имеет два значения. Первое описывается как «своеволие», «своенравие», «непослушание», «…идущее наперекор поведение…» [20, с. 154] и т. п. Упрямые дети рассматриваемого
типа вырастают и превращаются в «положительных», достойных людей,
стремящихся к самостоятельности и независимости, склонных к самоорганизации и самоуправлению. Во втором значении «упрямство» означает целеустремленность, упорство, настойчивость, стремление любое
дело доводить до конца и т. п. Инстинкт цели выражает присущую человеку от рождения склонность сознательно ставить перед собой и достигать те или иные цели, преодолевая препятствия на пути к ним.
И.П. Павлов писал: «…для полного, правильного, плодотворного проявления рефлекса цели, требуется известное его напряжение. Англосакс,
высшее воплощение этого рефлекса, хорошо знает это, и вот почему на
вопрос: какое главное условие достижения цели – он отвечает неожиданным, невероятным для русского глаза и уха образом: “существование препятствий”. Он как бы говорит: “Пусть напрягается, в ответ на
препятствия, мой рефлекс цели – и тогда-то я и достигну цели, как бы
она ни была трудна для достижения”» [15, с. 269]. Данная психологическая установка превращает обладателей «анального характера» в упорных тружеников.
Успешная реализация «рефлекса цели» доставляет человеку ярко
выраженное удовольствие. И наоборот. Все, что препятствует успеху,
вызывает у него агрессивную реакцию. Как отмечал З. Фрейд, к упорству «…легко присоединяется наклонность к гневу и мстительности» [20,
с. 151]. Агрессивность – естественный психологический «ответ» свободолюбивого и целеустремленного человека на внешнее ограничение его
влечений. В данном случае речь идет о «доброкачественной агрессии»
(см.: [21, с. 245]). «Она носит взрывной характер и возникает спонтанно
- 66 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
как реакция на угрозу; а следствие ее – устранение либо самой угрозы,
либо ее причины» [там же, с. 246].
По З. Фрейду, разнообразие психологических типов обусловлено
многообразием врожденных людям «сексуальных конституций»
(см.:[19, с. 70]). По мнению создателя глубинной психологии, характер
человека может быть описан через понятие «душевного комплекса», соответствующего «оральной, анальной, уретральной и т. п. эротике» [там
же]. Формирование указанной выше триады свойств «анального характера» (аккуратности, бережливости, упрямства) связано, по предположению З. Фрейда, «… с поглощением и исчезновением анальной эротики» [20, с. 152]. Названные черты характера являются «постоянными
продуктами» её «сублимирования» (см.: [там же, с. 153]).
Как отмечает М. Перре, научная проверка психоаналитических
гипотез З. Фрейда, которая была начата ещё в 40-е гг. XX в., поставила
под сомнение истинность многих из них. Но при этом «удалось подтвердить гипотезу Фрейда об анальном характере… такие признаки, как
“бережливость”, “своенравие” и “любовь к порядку”, образуют конфигурации, которые нельзя назвать случайными… Типологические же
предположения об оральном и генитальном характере нашли довольно
слабое эмпирическое подтверждение… Довольно шаткими оказались
гипотезы о возникновении психоаналитических типов характера» [5,
с. 290 ]. Последний вывод может быть распространен и на предположение З. Фрейда о генезисе «анального характера». Его воззрения на этот
счет до сих пор продолжают оставаться оригинальной гипотезой, так и
не сумевшей обрести силу научной теории.
По признанию З. Фрейда, ему лично внутренняя связь указанных
выше черт характера с анальной эротикой была «…далеко не до конца
ясна и понятна» [20, с. 153]. По нашему мнению, такая связь, вероятно,
существует. Но содержание ее может быть истолковано отличным от
З. Фрейда образом.
К числу особенностей врожденной сексуальной конституции лиц,
у которых формируется «анальный характер», великий ученый относил
резко выраженную у них в детстве, гиперакцентуированную «эрогенность заднепроходной зоны» (см.: [там же, с. 152]). З. Фрейд писал: «Дети, которые пользуются эрогенной раздражимостью анальной зоны, выдают себя тем, что задерживают каловые массы до тех пор, пока эти массы, скопившись в большом количестве, не вызывают сильные мускульные сокращения и при прохождении через задний проход способны вызвать сильное раздражение слизистой оболочки. При этом вместе с ощущением боли возникает и сладострастное ощущение» [19, с. 57].
Отправления организма регулируются принципом психофизического параллелизма. В соответствии с ним «…между психическим и физическим существует врождённая связь» [3, с. 216]. Накопление отходов
пищеварения – естественная телесная функция. Она поддерживается
- 67 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
врождённым человеку психологическим стремлением – инстинктом
сбережения-накопления. Заключающее описанный выше физиологический процесс «сладострастное ощущение» активизирует этот инстинкт,
обеспечивает ему дополнительное энергетическое подкрепление. В результате стремление к сбережению-накоплению получает в психологической конституции рассматриваемого типа людей доминирующую
роль. С самого раннего детства сбережение-накопление становится для
них важнейшей психологической целью, достижение которой приносит
глубокое удовлетворение.
С позиции вышеизложенного в триаде свойств, образующих
«анальный характер», системообразующая роль должна быть признана
за «бережливостью». «Анальный характер» – это «душевный комплекс»
бережливого человека или, если использовать терминологию
Э. Фромма, человека «накопительской ориентации» (см.: [24, с. 64–65]).
Человек бережливый стремится к сохранению и, благодаря этому, приращению присвоенного. Инстинктивный стереотип его поведения:
меньше потреблять, больше сберегать. Для человека с «анальным характером» бережливость – важнейшая форма реализации инстинкта самосохранения. «Безопасность этих людей, – писал Э. Фромм, – основывается на накоплении и сохранении уже накопленного, тогда как траты
воспринимаются ими как угроза. Они как бы ограждают себя от внешнего мира оборонительной стеной, а их главная цель – привнести как
можно больше внутрь этой крепости и как можно меньше вынести из
неё» [там же, с. 64].
Другие черты рассматриваемого характера «аккуратность» и
«упрямство» являются необходимыми условиями реализации склонности к сбережению и накоплению. Человек «неаккуратный» (беспорядочный, небрежный и т. п.), а также «неупрямый» (несамостоятельный,
нецелеустремленный и т. п.) оказывается неспособным постоянно ограничивать себя в потреблении, методично сберегать и накапливать.
«Аккуратность» и «упрямство» имеют общий с «бережливостью» инстинктивный корень. Это потребность в безопасности, самосохранении. Состояние хаотичности, неустойчивости, непредсказуемости
внешнего мира, зависимость от других людей, отсутствие возможности
влиять на их действия вызывают у людей с «анальным характером»
чувство тревоги и страха. На исходящие от внешнего мира угрозы данный тип характера отвечает инстинктивным стремлением к порядку и
предсказуемости, влечением к свободе и упорной самостоятельной деятельности.
«Упрямство» и «аккуратность» – это свойства, которые могут
существовать независимо друг от друга и принадлежать людям разных
психологических типов. Человек аккуратный или упрямый может не
быть обязательно бережливым. Но бережливый человек является, как
правило, одновременно и упрямым, и аккуратным.
- 68 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
Заметим, бережливость и упрямство, согласно наблюдениям
З. Фрейда, «…связаны друг с другом теснее, чем… с аккуратностью, да
и во всем комплексе они представляют более постоянную составную
часть» [20, с. 151–152]. Но тем ни менее великому психологу казалось
несомненным, что «…все эти три свойства связаны между собой, что
они каким-то образом составляют одно целое» [там же, с. 152].
Вышеизложенное подводит к выводу: «анальный характер» – явление не «социальное» (как полагал, например, Э. Фромм), а «природное». В связке: «природный характер людей» – «характер отношений
между людьми» первый элемент является объективной психологической предпосылкой второго. Хотя между указанными сторонами существует и обратная связь. Люди рассматриваемой психологической породы предрасположены к особому типу общественных отношений. Они
склонны
к
имущественно-обособленному
и
хозяйственносамостоятельному образу жизни. Эти люди представляют собой тот
«человеческий материал», из которого формируются социальные слои
мелкой и средней буржуазии. Перед нами прирожденные собственники.
Собственность наделяет человека бережливого вещами, которые он может сберегать и накапливать, а также использовать как базис для самостоятельной хозяйственной деятельности.
Злокачественная деформация «анального характера»:
формы денежного фетишизма
Бережливость имеет различные степени выраженности. Она может доходить до размеров скупости. В этом случае человек бережливый
превращается в скупца, скрягу. Особенно явственно иррациональный
характер крайней формы бережливости – скряжничества – обнаруживается в отношении скупцов к деньгам. Скряги принадлежат к числу «людей, слишком боязливо расходующих свои деньги» [там же, с. 154]. Говоря словами Д. Кейнса, ими движет стремление «…удовлетворить чувство скупости как таковое, иначе говоря, реализовать ни на чем не основанное, но стойкое предубеждение против самого акта расходования
денег» [4, с. 127]. Такое отношение к деньгам З. Фрейд именовал «денежным комплексом» (см.: [20, с. 154]).
Интенсивность денежного комплекса способна достигать крайней степени. И тогда он приобретает ярко выраженный патологический
характер, превращаясь в манию. Ради сбережения денег скряга-маньяк
подавляет все свои основные потребности. И в результате теряет человеческий облик. По этому поводу И.П. Павлов писал: «Разве мы не читаем часто в газетах о скупцах – коллекционерах денег, о том, что они
среди денег умирают одинокими, в грязи, холоде и голоде, ненавидимые и презираемые их окружающими и даже близкими? Сопоставляя
все это, необходимо прийти к заключению, что это есть темное, первичное, неодолимое влечение, инстинкт, или рефлекс» [15, с. 265].
- 69 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
«Денежный комплекс» скупца является особой формой проявления денежного фетишизма. Указанный психологический феномен дополняет Мидасов комплекс чувством страха перед расходованием денег, препятствует их разумному использованию. Под действием названных комплексов носитель «анального характера» превращается в денежного фетишиста, у которого «…жажда обогащения и скупость господствуют как абсолютные страсти» [9, с. 607].
Денежный фетишист воспринимает мир подобно ростовщику
Гобсеку из одноименной повести Оноре де Бальзака. По убеждению Гобсека и родственных ему по духу людей, «…из всех земных благ есть
только одно, достаточно надежное, чтобы стоило человеку гнаться за
ним. Это… золото (деньги. – О.Б.). В золоте сосредоточены все силы человечества. …А что касается нравов, – человек везде одинаков: везде
идет борьба между бедными и богатыми. И она неизбежна. Так лучше уж
самому давить, чем позволять, чтобы другие тебя давили» [1, с. 28–29].
Давить других, выжимать из них деньги, сберегать и накапливать
деньги как «священный источник» личного могущества, власти и собственности – вот жизненное кредо всех денежных фетишистов. Вот суть
миропорядка, который соответствует их психологической конституции.
Список литературы
1. Бальзак О. де. Гобсек. Отец Горио. Прославленный Годиссар. История тринадцати. Шагреневая кожа. М., 2006.
2. Богачёв О.А. Образ капиталиста в «Капитале» К. Маркса: мифологический аспект научной теории // Вестн. ТвГУ. Сер. Философия.
2009. Вып. 4, № 42.
3. Вейнингер О. Последние слова; Пол и характер: сб. Минск, 1997.
4. Кейнс Д. М. Общая теория занятости, процента и денег: избранное.
М., 2008.
5. Клиническая психология. СПб., 2003.
6. Кун Н.А. Легенды и мифы Древней Греции. Ростов н/Д, 2005.
7. Макклелланд Д. Мотивация человека. СПб., 2007.
8. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд., М., 1955. Т. 1.
9. Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 23.
10. Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 24.
11. Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 25, ч. 1.
12. Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 25, ч. 2.
13. Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 42.
14. Милль Д.С. Основы политической экономии с некоторыми приложениями к социальной философии. М., 2007.
15. Павлов И.П. Мозг и психика. М., 1996.
16. Соловьев Е. Ротшильды, их жизнь и капиталистическая деятельность. Челябинск, 1997.
- 70 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.57–71
17. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М.,
2007.
18. Ухтомский А.А. Доминанта. СПб., 2002.
19. Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности // Фрейд З. Либидо.
М., 1996.
20. Фрейд З. Характер и анальная эротика // Фрейд З. Психоаналитические этюды. Минск, 2004.
21. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998.
22. Фромм Э. Вклад Маркса в познание человека // Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993.
23. Фромм Э. Душа человека: сб. М., 2004.
24. Фромм Э. Человек для самого себя // Фромм Э. Психоанализ и этика.
М., 1993.
25. Юнг К.Г. Понятие коллективного бессознательного // Аналитическая психология: Прошлое и настоящее. М., 1995.
26. Юнг К.Г. Психология и алхимия. М., 2008.
27. Юнг К.Г. Тэвистокские лекции. Аналитическая психология: ее теория и практика. М., 2009.
CAPITALIST AS A PSYCHOLOGICAL TYPE OF A MONEY FETISHIST: K. MARX’S APPROACH IN “THE CAPITAL”
О.А. Bogachev
Tver State University (Tver)
The paper is aimed at introducing in the context of philosophical and psychological analysis of the new concepts: a psycho-type of a money fetishist, a
king Midas complex, an arche-type of a world Conqueror. The content, genesis and varieties of “an anal character” are made more precise.
Key words: K. Marx’s economic theory, a capitalist as a money fetishist, incentives ad stereotypes of his behaviour, psychological complexes, instinct
drives, positive and negative forms of “an anal character”.
Об авторе:
Богачев Олег Алексеевич – кандидат экономических наук, доцент каф. экономической теории Тверского государственного университета. E-mail: sbrost@mail.ru
- 71 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
УДК 1(091)
ФИЛОСОФИИ В КОСМОПОЛИТИЧЕСКОМ СМЫСЛЕ:
И. КАНТ И Ж. ДЕРРИДА
Б.Л. Губман
Тверской государственный университет (г. Тверь)
Ж. Деррида предложил оригинальное прочтение кантовского проекта
философии в космополитическом смысле, показав его релевантность
проблемам современного глобального сообщества. Он попытался дать
новую формулу философского универсализма в свете собственной деконструктивистской доктрины. Следуя Канту в своем понимании философии как свободной, обосновывающей себя деятельности, Деррида одновременно полагал, что космополитически ориентированная философия должна доказать свой универсалистский и критический потенциал
на пути отрицания исторической телеологии и европоцентризма, а также
внимательного сохранения своих европейских корней в «переговорах» с
различными культурными и философскими традициями.
Ключевые слова: постметафизическая мысль, постмодерн, философия
в космополитическом смысле, философский универсализм, культурный
диалог, деконструкция, традиция, историзм.
Универсалистское понимание природы философского мышления
как финального суда разума, созданное И. Кантом, содержало в себе изначально космополитическую перспективу и повлияло на большинство направлений современной мысли. Его трансцендентальная философия была
ориентирована на обнаружение универсальных априорных оснований и
лимитов функционирования теоретического и практического разума, а
также способности суждения. Акцентируя практическую ангажированность философии, Кант предложил программу ее активной вовлеченности
в конституирование публичной сферы и политики. В конечном итоге его
философия создала необходимую основу для развития подлинно космополитического видения истории человечества. Тем не менее, несмотря на революционное значение кантовского наследия и его вклад в создание критического и подлинно универсалистски-космополитического типа философствования, воззрения немецкого философа подверглись жесткой атаке
в эпоху становления постметафизической мысли. Постметафизическая
мысль, представленная различными школами постклассической философии, как справедливо подметил Ю. Хабермас, находится в радикальной
оппозиции к классической метафизике сознания и рассматривает философию в перспективе осмысления ее коммуникативного базиса и посреднической функции, которую ей надлежит выполнять в обеспечении переговоров между различными сферами человеческой культуры [11, p. 48–49]. В
то же время совершенно очевидно, что современное постметафизическое
- 72 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
мышление не могло состояться без ассимиляции кантовского философского наследия. Даже его наиболее радикальное постмодернистское крыло
многим обязано кантовскому пониманию философии в космополитическом ключе. В версии французского постструктурализма, представленной
в наследии Ж. Деррида, эта тенденция ярко выявляется на протяжении всего пути его философского развития и обретает свою кульминацию на финальной стадии такового. Именно тогда с наибольшей остротой обнаруживается глубокая заинтересованность Деррида природой философского
мышления, его космополитическим измерением и критической общественной миссией.
Философия как обосновывающее себя мышление
Интерпретировать миссию философии в космополитическом
смысле означает для Канта выявить ее способность обнаружения универсального измерения человеческой жизни и истории. Подобный тип
философствования должен превосходить границы любого существующего человеческого сообщества и культуры, задавая основание для понимания общей цели человечества. Знаменитая кантовская работа
«Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» может интерпретироваться как центральная точка его критической метафизики,
позволяющей человеческому разуму постигнуть идею, проливающую
свет на имманентный план природы, направляющий историю человечества. Постигая имманентный смысл истории, теоретический разум должен двигаться по пути, возникающем на основе всего арсенала философских средств, дающих шанс постижения природы человека, его теоретических и морально-практических способностей [2, c. 10]. В этой
перспективе всемирная история предстает полем постоянного совершенствования теоретического и практического разума, ведущего к финальной цели установления космополитического миропорядка, реализующего триумф человеческой свободы. Через противоречия и конфликты мировое сообщество постепенно движется к стадии, предустановленной имманентной телеологией природы, на которой они более не
будут существовать [там же, c. 21]. На этой гипотетической стадии совершенствования человеческой истории международное право должно
гарантировать отдельному человеческому существу статус гражданина
мира на базе универсального гражданского общества. Демонстрируя
свою значимость для понимания всеобщей истории и единой судьбы
человечества, философия получает универсальное измерение.
На первый взгляд, космополитический проект Канта выглядит
чужеродным в перспективе его универсализма по отношению к постмодернистскому стилю философствования, базирующемуся на свободной
игре воображения с реалиями культуры, по отношению к которым предустановленная финальность выглядит невозможной по определению.
Однако, несмотря на предубеждения в плане несовместимости постмо- 73 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
дернистской философии с космополитическим стилем философствования, Деррида рассматривает кантовское наследие как в высокой степени
релевантное проблемам современного стремительно глобализирующегося мира. Подчеркивая важность кантовского видения проблемы, Деррида пишет в своем эссе «Право на философию с космополитической
точки зрения»: «Мое название прозрачно отсылает к великому маленькому тексту Канта, “Idee zu einer allgemeinen Gescichte in weltbürgerlicher
Absicht” (1784), “Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане”. Как известно, этот короткий и трудный текст принадлежит к сочинениям Канта, о которых можно сказать, что они провозглашают, то есть
одновременно предсказывают, предвидят и предписывают существование некоторого числа международных институтов, которые появились в
своем большинстве лишь после второй мировой войны» [7, p. 330–331].
Космополитический дух кантовской мысли служит отправной точкой
развития собственных воззрений Деррида на будущность человека в современном глобальном сообществе. В то же время Деррида не склонен
некритически принять кантовское понимание природы космополитического философствования в силу его исторических границ и укорененности в традиции европоцентризма. Дистанцируясь от Канта и деконструируя его воззрения на проект создания космополитической философии,
Деррида предлагает свой собственный подход к этой проблеме, который
может быть понят в свете трансформации его доктрины.
Еще в процессе создания собственной грамматологической доктрины Деррида, подобно многим другим представителям постструктурализма, находился под непосредственным и косвенным влиянием кантовского наследия в его интерпретации в работах Э. Гуссерля,
М. Хайдеггера и его учителя и друга Э. Левинаса [1, c. 159]. В его философском развитии, по собственному признанию Деррида, этот мыслительный пласт был, по крайней мере, не менее важен, нежели идеи Платона, Ж.-Ж. Руссо, Г.В.Ф. Гегеля, К. Маркса, Ф. Ницше, З. Фрейда, Ж.П. Сартра, Х. Арендт, П. де Мана, представителей неомарксизма и англо-американской философии языка и иных направлений. Понимание
Деррида пространства письма как «чисто чувственного, как предполагал
Кант», сформулированное в книге «О грамматологии», формировалось
под влиянием и в полемике с немецким философом [8, p. 289]. При всем
его очевидном несогласии с кантовской версией трансцендентального
идеализма деконструктивистская доктрина Деррида глубоко укоренена
в идее мощи критической рефлексии, родившейся в контексте европейского Просвещения и наиболее четко артикулированной Кантом. В своем последнем интервью «Ле Монд», выражающем собственную признательность широкой традиции прошлого «от Библии до Платона, Канта,
Маркса, Фрейда, Хайдеггера и т. д.», Деррида характеризует внутренний пафос деконструктивистского проекта следующим образом: «Называемое мною “деконструкцией”, даже когда она ориентирована на что- 74 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
либо европейское, являет собой отношение Европы к себе как опыт радикальной инаковости. Со времени Просвещения Европа предпринимала постоянную самокритику, и в этом усовершенствующемся наследии
содержится шанс будущего» [6, p. 44–45]. Хотя Кант и открыто не цитируется в этом контексте, его видение Просвещения как периода человеческой критической зрелости с очевидностью присутствует в авторском прочтении содержания деконструктивистского проекта. Поздние
работы Деррида со всей очевидностью находятся под большим влиянием целостной системы кантовской философии, ее космополитическиуниверсалистских ориентиров.
Декларируя свою приверженность идее философии в космополитическом смысле, Деррида одновременно предлагает критическое осмысление ее кантовского понимания и предлагает свою собственную
стратегию ее нового прочтения в перспективе собственного учения.
«Идея (в кантовском смысле), сплачивающая нас вместе здесь в осознании того, что определение задачи и права на философствование должно
выдвигаться в его космополитическом и, таким образом, международном или межгосударственном измерении (и это уже серьезный вопрос,
творит ли именно космополитическое связующее звено [trace un trait
d’union] между городами, poleis мира как нациями, как народами или
как государствами), эта идея предполагает, как говорит сам Кант, философский подход к всеобщей истории, который неотделим от чего-то похожего на план природы, имеющий своей целью целостное, совершенное политическое объединение человеческого рода (die vollkomene
bürgerliche Vereinigung in der Menschengattung)» [7, p. 333]. Деррида
справедливо утверждает, что кантовский подход к проблеме философии
в космополитическом смысле требует от его верных последователей
приверженности присущей ему телеологической интерпретации плана
природы, который задает направление курса всемирной истории. В противном варианте, по мнению Канта, следует избрать литературное видение истории, отрицающее перспективу ее всеобщности и одновременно отнимающее у философии право быть космополитической. Телеологическое видение всеобщей истории сопровождается в кантовском
понимании европоцентристской установкой, предполагающей расшифровку основополагающего плана природы в «истории европейских наций, первоначально в греческих, а затем в римских ее истоках, противоположных так называемым варварским нациям» [7, p. 333–334]. Как
кантовская телеология истории, так и его строгий европоцентризм, с
точки зрения Деррида, выглядят неприемлемыми для обоснования его
собственной философской стратегии.
Деррида утверждает, что телеологическая и антропоцентрическая
установка кантовского дискурса способствовала формированию философской традиции модерности, оставаясь неизменной в работах Гегеля,
Гуссерля, Хайдеггера и Вaлери. Она также повлияла на глобальную по- 75 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
литическую практику и теорию, оказав значительное влияние на современное мировое сообщество и провоцируя обоснованный вопрос относительно лимитов ее применения сегодня. Деррида полагает, что современная философская практика не должна просто подтверждать определенную историю и память об истоках западной философии. В то же время,
культурная среда и специфический западный подход к философствованию не подлежат забвению. «В философии, как и в иных областях, европоцентризм и антиевропоцентризм – симптомы миссионерской и колониальной культуры. Понятие космополитизма, все еще определяемое этой
оппозицией, не только не должно конкретно лимитировать развитие права на философствование, но и даже не может дать представление о происходящем в философии» [7, p. 337]. Для создания своего собственного
космополитического образа, соответствующего современному миру, философия должна преодолеть предрассудки европоцентризма и антиевропоцентризма. Деррида полагает, что это новое космополитическое понимание миссии философии должно содержать трансформированное понимание ее универсализма. Это предполагает, разумеется, новую формулировку кантовского прочтения универсализма в перспективе существования различных культур и видений мира. На последней стадии своего философского развития Деррида интерпретировал философский универсализм как следствие переговорного процесса с несхожими культурными и
мыслительными традициями. Это потребовало также нового прочтения
базисных оснований деконструктивистской платформы.
Философский универсализм, по мнению Деррида, всегда является
результатом индивидуального опыта, обретаемого в границах некоторой
мыслительной и культурной традиции. Даже его понимание письма изменяется в экзистенциальной перспективе, благодаря убеждению в том,
что «выживание являет собой базисное понятие, конституирующее саму
структуру того, что мы называем существованием, Dasein» [6, p. 51]. Рассматривая существование как конституирующее базовый человеческий
опыт, Деррида выражает несогласие с Хайдеггером и утверждает, что оно
противоположно смерти и жизненно утверждающе. В этом плане его
мысль в значительной мере питаема Левинасом, который рассматривал
человеческое существование в перспективе жизнеутверждающего диалога с бесконечностью. Письмо рисуется в этой перспективе как процесс
оставления следов и их апроприации. «Каждый раз как я отпускаю нечто,
каждый раз как некоторый след покидает меня, “исходит” от меня в его
неспособности быть “реапроприированным”, я оставляю мою смерть в
письме. Это финальный тест: некто экспроприирует себя без точного
знания того, кому достается оставленное наследие» [6, p. 32–33]. Философия как специфическая интеллектуальная практика оставляет свои следы в открытом пространстве мысли, доступной для апроприации.
В споре с кантовским пониманием религии в пределах только разума Деррида утверждает, что любой культурный диалог опирается на
- 76 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
специфическую сверхконфессиональную религиозность, объединяющую человеческие существа и составляющую связь человека с «божественным в Боге» [5, p. 29]. Он говорит об этом типе неконфессиональной
религиозности как базирующемся на специфическом мессианском опыте феномена khÔra, свидетельствующего о присутствии Dasein в определенной точке истории, открывающей горизонт бытия. Деррида утверждает, что «после всех известных в мире Просвещений, разум, критицизм, наука, теле-технонаука, философия, мысль в целом обладают
тем же ресурсом, что и широко понимаемая религия» [5, p. 89]. В свою
очередь успех рассудочных объективаций реальности должен обеспечить расширение горизонтов веры и священного. На этой платформе и
осуществляется постоянный переговорный процесс с традицией в потоке исторического времени.
Отвечая на часто повторяемое обвинение в отчужденности стратегии деконструкции и историзма, Деррида писал: «Предпринимая критику историзма, я лично был также заинтересован определенной историчостью – трансцендентальной историчностью, о которой говорит
Гуссерль, определенной историей смысла бытия, о которой говорит
Хайдеггер, но также историчностью, которую я старался установить
вне, против, и без Гуссерля и Хайдеггера… Воспитанный в духе критики историзма (как релятивизма, эмпиризма, скептицизма и т. д.) за неспособность подняться к измерению трансцендентальной или ультратрасцендентальной историчности, я не желал уходить от истории.
Уничтожение метафизического понятия истории не означало, что для
меня “не существует истории”» [7, p. 157]. Мыслить философски в космополитическом смысле означает для Деррида использовать максимальный объем доступного исторического опыта в качестве открытого
значимого поля деконструкции различных культурных традиций.
Как постоянная деконструктивная и афирмативная практика философия понимается Деррида в качестве самообосновывающей деятельности. Таким образом, по своему определению философия оказывается деятельностью, которая универсальна по своему притязанию. Деррида рассматривает философию как бесконечный поиск рациональной легитимации, ее «абсолютного основания»: «Философия подчиняется закону, который требует, чтобы право на философствование никогда не заканчивалось
и чтобы она никогда не прекращала вопрошание, иронию, skepsis, epochē,
или сомнение, сталкиваясь с любой философемой, даже с философемой,
которая в определенной мере провозглашает некоторую декларацию прав,
например Декларацию прав человека, включая право на философию» [9,
p. 40]. Утверждая, что философия должна постоянно изменять форму собственной саморепрезентации, Деррида ссылается на традицию кантовской
трансцендентальной рефлексии как источника своего собственного подхода к этой проблеме. Он говорит о дуализме отношений между философией
и культурой: любой подлинный философ, воспитанный в некоторой куль- 77 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
турной среде, должен подниматься над ней, превосходя ее границы в поисках нового горизонта миропонимания [9, p. 38].
Принимая эту метафилософскую перспективу, деконструкция
отождествляется с постоянным процессом переговоров с традицией в
свете прихода совершенно непредсказуемого события. Деррида говорит,
что переговоры «ничто иное, как сама деконструкция» [7, p. 16]. Деконструкция неразрывно связана с позитивным утверждением, сохраняющим определенные влияния прошлого. Процедура переговоров зависит
от определенного контекста, дающего импульс деконструкции. «Сущностным моментом переговоров является то, что он всегда содержит иное,
отличное, не только одного индивида от другого, одной ситуации от другой, но даже для того же индивида, взятого в этот или следующий момент. Существуют лишь контексты, и именно поэтому деконструктивные
переговоры не могут задавать общих правил, “методов”» [7, p. 17]. Любая
традиция, по мнению Деррида, опирающегося на идеи Д. Остина и
П. де Мана, состоит из различных продуцирующих дискурсы машин, типологических стратегий создания текстов, которые в сильной степени
мотивированы побуждениями власти, укорененными в языке.
Горизонты философии в глобализирующемся мире
Суммируя собственное видение современного космополитического подхода к философии, Деррида сформулировал совокупность общих условий его реализации. В качестве первого из них он декларирует
существование плюрализма философских и культурных традиций:
«Любой, кто бы ни полагал, что право на философию с космополитической точки зрения должно уважаться, обеспечиваться, расширяться,
должен принять во внимание соревнование, которое существует и всегда существовало между различными моделями, стилями, философскими традициями, связанными с национальными или лингвистическими
историями, даже если они никогда не могут быть редуцируемы к следствиям национального языка» [7, p. 337]. С этой точки зрения наиболее
каноническим примером для Деррида служит конфронтация между континентальной и аналитической, или англо-саксонской философией. Он
призывает к критическому смещению или деконструкции их «гегемоний» через доступ к местам и событиям, находящимся за рамками их
оппозиции. Предполагаемый эффект этого должен иметь европейскую
значимость и принести плодотворные результаты. Собственное философское наследие Деррида – важный шаг в этом направлении.
Второе условие экспансии современного космополитического
подхода к философии требует «освоения, но также и превосхождения
того, что понимается под основополагающими или первоначальными
языками философии – греческим, латинским, немецким или арабским
языками» [7, p. 338]. Верность Деррида корням философии, ее основополагающим языкам идет рука об руку с его убеждением, что любой
- 78 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
язык может стать лидирующим, озвучивая космополитический голос
современной философии. Английский язык, играющий весьма важную
роль в этом отношении, по его мнению, должен стать сегодня средством
универсальной философской рефлексии и коммуникации при условии,
что его практика освобождается от наслоений догматизма и авторитаризма. В любом случае философия непредставима без ее языковой формы, но в космополитической перспективе она не должна лимитировать
себя одним языком и должна рассматриваться сегодня в свете мультилингвистических переговоров, продуцирующих универсалистски ориентированную мысль.
Аналогично космополитическая философия непредставима для
Деррида в качестве слуги определенной лидирующей формы культуры.
Глобализация – итог универсализации всех типов человеческих отношений, существующих в мировом сообществе на базе экспансии науки и
технологии. Деррида позитивно относится к универсализирующей роли
науки и технологии. Тем не менее он радикально отрицательно настроен
по отношению к сциентизму и возвеличению технологического развития.
«Гипотеза, или пожелание, которое я испытываю искушение представить
для дискуссии, выглядит так: принимая во внимание или осознавая бремя
этого прогресса науки в духе новой эпохи просвещения для этого грядущего тысячелетия (и в этом отношении я все еще кантианец), политика
права на философию для всех народов должна быть не только политикой
науки и технологии, но также политикой мысли, которая не сдается ни
позитивизму, ни сциентизму или эпистемологизму и открывает вновь на
базе новых ставок в своем отношении к науке, но также и к религии, равно как и к праву и этике, опыт, который несет провокацию и взаимное
уважение, а также нередуцируемую автономию» [7, p. 339]. Деррида остается последователем Канта в своей оценке достижений разума и науки.
Наследуя позицию Просвещения относительно значимости научного
знания, он идет дальше и утверждает, что критическая мысль должна
подвергать сомнению любой особый продукт разума, любую культурную
форму. Он справедливо полагает, что, вступая в переговоры с различными формами культуры, космополитическая философия должна сохранить
свой подлинно независимый статус.
Это понимание философского мышления прокладывает путь к
политическому идеалу «грядущей демократии», который в представлении Деррида выглядит не идеей в кантовском смысле, а универсальной
перспективой, реализуемой в борьбе за подлинно человеческие отношения. Он полагает кантовское понимание идеи одновременно слишком
определенным и неспособным выразить открытость будущего. По этой
причине «грядущая демократия» должна быть понята как перспектива,
которая постоянно предполагает новое концептуальное выражение. Его
неколебимым убеждением является то, что невозможно отделить право
на философию «с космополитической точки зрения» от этой политиче- 79 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
ской перспективы. Идеал «грядущей демократии», конечно же, глубоко
укоренен в греческой демократической практике, но несводим к какомулибо исторически существующему феномену. Философия, по мысли
Деррида, способна внести свой вклад в формирование нового образа
демократии в соответствии с изменениями социальных, культурных и
политических обстоятельств.
Аутентичное отношение к другому индивиду – основание видения
Деррида «грядущей демократии». Он именует это отношение мессианским, способным реализоваться в любой момент и не обладающим каким-либо определенным горизонтом. Оно понимается как отношение к
будущему, которое парадоксальным образом не предполагает определенного предвосхищения, основывается на том, что инаковость другого приходит как абсолютная неожиданность. «Если кто-либо может быть готов
к абсолютной неожиданности, тогда он должен быть подготовлен к приходу другого как абсолютной неожиданности – именно это я понимаю
как мессианское» [7, p. 242]. Философское обоснование значимости идеальной перспективы «грядущей демократии», таким образом, может быть
представлено лишь на платформе мессианского отношения к будущему,
инспирирующего политическую мысль и действие. Учение Деррида о
мессианском отношении как противоположном любому типу мессианизма – секуляризированная версия его интерпретации, предложенной Левинасом. Она акцентирует роль интеллектуалов как носителей мессианской веры в перманентное созидание «грядущей демократии».
В качестве третьего условия, необходимого для развития и экспансии современного космополитического типа философствования
Деррида провозглашает необходимость постоянной борьбы с попытками правительства лимитировать ее влияние на образовательную систему. Здесь он вновь подчеркивает значимость кантовского подхода к вопросу об автономии философии в университетской системе [7, p. 340]. В
«Споре факультетов» Кант выражает просвещенческую идею о том, что
философия должна быть защищена от любого институционального давления и рассматриваться как сфера финального апелляционного суда
разума в оценке любого типа человеческой деятельности и ее результатов в академическом сообществе [4, c. 10]. В ряде своих работ Деррида
заявляет, что сегодня в радикально изменившихся обстоятельствах философия все еще подвержена опасности уничтожения ее свободного
существования не только в условиях авторитарных и тоталитарных режимов, но также в странах демократии западного типа. Поэтому философия в космополитическом смысле должна быть ангажирована сегодня
в непрекращающуюся теоретическую и практическую борьбу за право
на существование в качестве обосновывающей себя активности разума.
Деррида хорошо известен как человек, внесший большой вклад в дело
сохранения статуса философии во французской образовательной системе, как инициатор собрания Генеральных штатов философии, способст- 80 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
вовавших защите философии как важнейшей части национального способа формирования гуманитарного мировидения учащихся средних и
высших учебных заведений от бюрократических атак. Он – создатель
Исследовательской группы в области философии образования и Международного колледжа философии.
Нападки на философию как свободную обосновывающую себя
деятельность могут вестись на уровне правительственных решений,
равно как и внутри университетов и иных образовательных учреждений,
наделенных собственными властными структурами и ресурсами. В свете этой перспективы Деррида рассматривает как очень ценное кантовское понимание философии как финального суда разума: «Этот статус
суда, финальной апелляционной инстанции гарантирует философскопедагогической или философско-институциональной традиции ее огромную власть. Он гарантирует его в целостности посткантовской истории: не только во всех неокантианствах и в феноменологическом повторении трансцендентального мотива, но также и через критику Канта в
полярном ему гегельянско-марксистском и ницшеанском варианте, в
проекте фундаментальной онтологии в “Бытии и времени” и т. д.» [9,
p. 58]. Несмотря на его исторические лимиты, кантовский подход к философии как финальному суду разума все еще в силе. Он работает через
различные каналы современной философской мысли, получая, таким
образом, значение универсального источника инспирации в ее борьбе со
всеми силами порабощающей институциональной власти.
Кантовский призыв к публичному применению разума присутствует в интерпретации Деррида политического измерения деконструкции.
В его публичной функции разум, с точки зрения Канта, не имеет пределов и может подвергать критике любое утверждение или существующее
положение дел [3, c. 34]. Вдохновленный просвещенческим видением силы рациональной критики, Деррида формулирует свое понимание политического измерения деконструкции в следующем виде: «Деконструкция
– институциональная практика, для которой понятие института остается
проблемой» [9, p. 53]. Интерпретируемая в подобной перспективе деконструкция становится важным инструментом критического дискурса, способного подорвать любой существующий порядок власти.
В горизонте видения будущего, предлагаемого Деррида, интеллектуалы мирового сообщества должны обладать в их борьбе с подавляющими властными силами инструментом критической философской
мысли и аккумулировать свои силы в рамках идеального тела «университета, свободного от условий». Кроме академических свобод «университет, свободный от условий», должен обладать «безусловной свободой
ставить вопросы и утверждать или же, идя еще дальше, правом говорить
публично все, что предполагается исследованием, знанием мыслью относительно истины» [10, p. 202]. Он может существовать даже за традиционными университетскими границами, утверждая свободу мысли в
- 81 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
стремительно глобализирующемся мире. Гуманитарные дисциплины,
организованные на интердисциплинарной основе и объединенные деконструктивистской философской перспективой, должны служить в качестве рефлексивного инструмента анализа и постоянной реструктурации современного глобального сообщества.
Сравнивая собственный проект с кантовской идеей роли философии в университетской жизни, Деррида указывает на их различия. Он
пишет, что Кант относит философию к наиболее низкому классу академических дисциплин, ставя ее ниже медицины, юриспруденции и, разумеется, теологии, поскольку она наиболее удалена от власти. Одновременно немецкий философ «гарантирует ей некоторое превосходство, поскольку она должна быть свободна говорить все, что рассматривается ею
как истинное при условии, что она высказывает свою позицию в границах университета, а не за его пределами…» [6, p. 48]. Справедливо подчеркивая ограниченность кантовского видения публичного использования философского разума, Деррида выражает решительное несогласие с
такого рода трактовкой [6, p. 48]. Он утверждает, что подлинно космополитический дух философии должен быть ядром, объединяющим интеллектуалов в границах «университета, свободного от условий», и дающим
им право выражать собственное мнение как в академическом сообществе,
так и за его пределами. Любой тип превышения властных полномочий
должен встретить острую деконструктивную критику со стороны философии, выступающей в альянсе с гуманитарными науками.
Деррида предложил оригинальное прочтение кантовского проекта философии в космополитической перспективе, раскрывая его релевантность современным проблемам глобального сообщества. Кантовская телеология истории и его европоцентризм совершенно неприемлемы для Деррида. В то же время французский философ попытался дать
новую формулу философского универсализма в свете собственной деконструктивистской доктрины. Следуя за Кантом в его понимании философии как свободной обосновывающей себя активности мысли, Деррида полагал, что космополитическая философия сегодня должна доказать свой универсалистский и критический потенциал на пути отвержения европоцентризма и строгого сохранения европейских корней в переговорах с различными культурными и философскими традициями.
Космополитическая философия, по мысли Деррида, должна стать важным оружием интеллектуалов, объединенных под знаменем «университета, свободного от условий», в их деконструктивной борьбе за идеальную перспективу «грядущей демократии». Идеи Деррида, сформулированные в критической полемике с Кантом, характерны в плане современных тенденций поиска нового варианта универсализма философского знания, релевантного мозаичному контексту культуры постмодерна.
- 82 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1. С.72–83
Список литературы
1. Автономова Н.С. Познание и перевод. М., 2008.
2. Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане //
Кант И. Соч.: в 6 т. М., 1966. Т. 6.
3. Кант И. Ответ на вопрос: что такое Просвещение? // Кант И. Соч.: в
6 т. М., 1966. Т. 6.
4. Кант И. Спор факультетов // Кант И. Соч.: в 6 т. М., 1966. Т. 6.
5. Derrida J. Foi et Savoir. Paris: Editions de Seuil, 2000.
6. Derrida J. Learning to Live Finally. Houndmills, Basingstoke, Hampshire; New York: Palgrave Macmillan, 2007.
7. Derrida J. Negotiations. Stanford: Stanford University Press, 2002.
8. Derrida J. Of Grammatology. Baltimore, London: The John Hopkins
University Press, 1976.
9. Derrida J. Who’s Afraid of Philosophy? Right to Philosophy I. Stanford:
Stanford University Press, 2002.
10. Derrida J. Without Alibi. Stanford: Stanford University Press, 2002.
11. Habermas Jü. Postmetaphysical Thinking. Cambridge, Massachusetts:
The MIT Press, 1994.
PHILOSOPHY IN A COSMOPOLITAN SENSE: I. KANT AND
J. DERRIDA
В.L. Gubman
Tver State University (Tver)
J. Derrida proposed an original reading of I. Kant’s project of philosophy in a
cosmopolitan perspective revealing its relevance to contemporary global
world problems. He attempted to give a new formula of philosophical universalism in the light of his deconstruction doctrine. Following Kant in his understanding of philosophy as a free self-founding activity of thought, Derrida
believed that cosmopolitan philosophy today should prove its universalist and
critical potential on the way of rejection of historical teleology, Eurocentrism
and vigilant preservation of its European roots in negotiations with different
cultural and philosophical tradition.
Key words: postmetaphysical thinking, Postmodernity, philosophy in a cosmopolitan sense, philosophical universalism, cultural dialogue, deconstruction, tradition, historicism.
Об авторе:
Губман Борис Львович – доктор философских наук, профессор,
зав. кафедрой философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: gubman@mail.ru
- 83 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
НАШИ АВТОРЫ
Майкова Элеонора Юрьевна – кандидат исторических наук, доцент,
заведующая кафедрой социологии и социальных технологий,
Тверской государственный технический универистет. Email:maikova@tstu.tver.ru
Чалов Илья Викторович – аспирант кафедры философии и теории
культуры Тверского государственного университета. E-mail:
chalov_ilia@mail.ru
Суродейкин Владимир Алексеевич – соискатель кафедры философии
и теории культуры Тверского государственного университета. Email:surodey-v@yandex.ru
Федоров Виктор Владимирович – доктор культурологии, профессор,
заведующий кафедрой архитектуры и градостроительства Тверского государственного технического университета. E-mail:
vvfnnf@tvcom.ru
Бааль Наталья Борисовна – кандидат политических наук, доцент, Институт МВД (Тверской филиал).
Лебедев Владимир Юрьевич – доктор философских наук, профессор
кафедры теологии Тверского государственного университета Email: LebedevVU@yandex.ru
Прилуцкий Александр Михайлович – доктор философских наук, доцент кафедры религиоведения Российского государственного педагогического университет им. А.И. Герцена.
Бельчевичен Сергей Петрович – кандидат философских наук, доцент
кафедры философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: belchev64@mail.ru
Богачев Олег Алексеевич – кандидат экономических наук, доцент кафедры экономической теории Тверского государственного университета. E-mail: sbrost@mail.ru
Губман Борис Львович – доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой философии и теории культуры Тверского государственного университета. E-mail: gubman@mail.ru
- 84 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
ПРАВИЛА ПРЕДСТАВЛЕНИЯ РУКОПИСЕЙ АВТОРАМИ
В ЖУРНАЛ «ВЕСТНИК ТВГУ. СЕРИЯ ФИЛОСОФИЯ»
Все рукописи печатаются бесплатно
В редакционный совет журнала «Вестник ТвГУ. Серия Философия» необходимо представить:
● файлы на дискете либо CD (в отдельных случаях по предварительному согласованию с редсоветом допустима передача материалов по
электронной почте):
рукопись статьи;
сведения об авторе(ах);
● документы на листах формата А4 (1 экз.):
 рукопись статьи;
 сведения об авторе(ах);
 рекомендация кафедры с указанием наименования тематического раздела, в котором предполагается опубликование материала;
 сопроводительное письмо (только для авторов, не работающих
(не обучающихся) в ТвГУ).
Сведения об авторах должны содержать:
1. Фамилию, имя, отчество (полностью) автора.
2. Основное место работы.
3. Должность.
4. Ученую степень, ученое звание.
5. Адрес электронной почты (требование ВАКа).
Автор может факультативно указать о себе иные дополнительные сведения.
Все сведения печатаются в строку (без пунктов) на русском и английском языках.
Правила оформления текста статьи
Статья должна быть тщательно отредактирована, содержать признаки
научной публикации:
● текстовой редактор Microsoft Word версии не ниже 97;
● формат бумаги А4;
● параметры страницы: поля – верхнее 3 см, левое и нижнее 2.5 см, правое 2 см, верхний колонтитул 2 см, нижний колонтитул 2 см;
● основной текст статьи: шрифт «Times New Roman» 12 pt; выравнивание по ширине; первая строка с абзацным отступом 1 см; межстрочный
интервал «Одинарный».
На первой странице указывается индекс УДК (в левом верхнем углу);
далее даются инициалы и фамилии авторов, затем название статьи,
краткая аннотация статьи и ключевые слова на русском языке. Инициалы и фамилии авторов, название статьи, краткая аннотация статьи и
- 85 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
ключевые слова на английском языке размещаются в конце публикации
после библиографического списка.
Перечень авторов разделен запятыми, инициалы перед фамилиями,
шрифт «Times New Roman» 12 pt, жирный курсив; выравнивание по
центру, абзацный отступ слева 1 см; автоматические переносы отключены; интервалы перед абзацем и после него 0 pt, межстрочный интервал
одинарный).
Название статьи набирается прописными буквами (шрифт «Times New
Roman» 16 pt; выравнивание по центру, автоматические переносы отключены; интервалы перед абзацем и после него – 6 pt, межстрочный
интервал одинарный).
Аннотация содержит 3–7 строк, характеризующих содержание статьи
(шрифт «Times New Roman» 12 pt, курсив; выравнивание по ширине;
отступы: слева и справа 1.5 см, первая строка 0.7 см; интервалы перед
абзацем и после него 12 pt, межстрочный интервал одинарный).
Ключевые слова состоят из 3–10 слов и словосочетаний, отражающих
содержание статьи, разделенных запятыми, в конце их перечисления
точка не ставится; шрифт «Times New Roman» 12 pt, жирный; выравнивание по левому краю; автоматические переносы отключены; интервалы
перед абзацем 0 pt, после него 6 pt, межстрочный интервал одинарный).
Далее следует текст статьи. Текст должен быть тщательно отредактирован, все данные, цитаты и библиография выверены.
Не используется более одного пробела между словами. Все лишние
пробелы следует удалить из текста. Для удаления лишних пробелов используйте в Word опцию «Найти – Заменить».
Подчеркивание в тексте не применяется (смешивается с гиперссылками). Вместо подчеркивания используйте выделение курсивом или жирным шрифтом.
Все тексты проходят проверку системой «Антиплагиат».
После основного текста следует библиографический список, который
включает:
 заголовок «Список литературы» (шрифт «Times New Roman» 12
pt; выравнивание по центру; интервалы: перед абзацем 12 pt, после него
6 pt, межстрочный интервал одинарный);
 библиографическое описание источника с порядковым номером
ссылки на него по тексту, начиная с первого, выполненное по ГОСТ Р
7.0.5–2008. «Библиографическая ссылка. Общие требования и правила
составления». (отдельным абзацем; шрифт «Times New Roman» 11 pt;
абзацный отступ 0,5 см; выравнивание по ширине; межстрочный интервал одинарный). Номер ссылки в тексте заключается в квадратные скобки, в списке литературы – нумеруется арабскими цифрами без скобок.
Библиографический список не должен превышать 15 (для обзорных заказных статей – 20) наименований: приводятся только источники, на ко-
- 86 -
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вестник ТвГУ. Серия "ФИЛОСОФИЯ". 2011. Выпуск №1
торые есть ссылки в тексте (ссылки на неопубликованные и нетиражированные работы не допускаются).
Технические вопросы можно выяснить по электронному адресу:
s_r08@mail.ru.
Порядок рецензирования рукописей
Порядок рецензирования рукописей, поступающих в редакцию
журнала «Вестник Тверского госуниверситета. Серия Философия»
1. Автор статьи представляет выписку из решения кафедры (научного подразделения), где выполнялась работа, содержащую рекомендацию статьи к публикации в журнале. Выписка подписывается заведующим кафедрой (руководителем научного подразделения) или его заместителем, подпись заверяется соответствующей кадровой структурой.
2. Представленная автором статья рецензируется экспертом редколлегии журнала (доктором, кандидатом наук) в форме экспертной анкеты, утвержденной редакционной коллегией. Экспертиза носит закрытый характер, рецензия в форме экспертной анкеты предоставляется автору статьи по его письменному запросу, а также по соответственному
запросу в ВАК, без подписи и указания фамилии, должности, места работы рецензента.
3. Окончательное решение о принятии статьи автора и размещении ее в одном из номеров журнала принимается на заседании редакционной коллегии журнала.
4. Редакционная коллегия информирует о принятом решении автора по его запросу. Автору не принятой к публикации статьи редакционная коллегия направляет по его запросу мотивированный отказ.
- 87 -
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
8
Размер файла
988 Кб
Теги
973
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа