close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

972

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кемеровский государственный университет культуры и искусств
научно-исследовательский институт прикладной культурологии
П. И. Балабанов, л. т. зауэрвайн
СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ
АНАЛИЗ РИТОРИКИ
Кемерово 2009
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
УДК 808.5
ББК 83.7
Б20
Печатается по решению Научного совета
Научно-исследовательского института прикладной культурологии
Рецензенты:
доктор философских наук, профессор В. И. Красиков
доктор философских наук, профессор И. Ф. Петров
Научный редактор
доктор философских наук, доцент В. Е. Комаров
Ответственный за выпуск
научный сотрудник Н. А. Дорошенко
Б20
Балабанов, П. И., Зауэрвайн, Л. Т.
Структурно-функциональный анализ риторики [Текст]: монография / П. И. Балабанов, Л. Т. Зауэрвайн. – Кемерово: Кемеров.
гос. ун-т культуры и искусств, 2009. – 205 с.
ISBN� ������������������
978-5-8154-0145-7.
В монографии рассматривается феномен риторики как специфическое культурное явление с позиции системно-структурного подхода, анализируются ее исторические корни, функционирование на различных исторических этапах развития европейского общества. Выявляется взаимосвязь ее структуры и функций в ретроспективе,
а также ее роль в первой половине ХХ века.
Предназначается для специалистов в области культурологии, преподавателей
и студентов вузов и ссузов гуманитарного профиля.
УДК 808.5
ББК 83.7
ISBN ������������������������������������������
978-5-8154-0145-7�������������������������
��
© ��������������������������������������
Балабанов П. И., Зауэрвайн Л. Т., 2009
© Кемеровский государственный университет
культуры и искусств, 2009
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВВЕДЕНИЕ
XX – начало XXI вв. – эпоха глобальных культурных контактов,
развития парламентаризма, разнообразных по целям массовых движений. Большое значение приобретают печатные и электронные средства
массовой информации, деятельность которых способствует расширению
указанных культурных процессов. Объективно в основе процессов массовых коммуникаций лежат слово, речь, имеющие национальные различия. Независимо от этих различий, люди всегда осуществляют культурные коммуникации при помощи либо жестов, либо визуальных средств
общения. Но чаще всего таким средством выступает слово, независимо
от национальной оболочки и благодаря общечеловеческому культурному
контексту. Владение словом во всей его полноте позволяет осуществлять
культурный диалог, столь насущный для современного культурного состояния народов нашей планеты.
Культура владения словом в целях полноты и адекватности культурного диалога становится важным фактором современной политики,
экономики, искусства, спорта и других сфер человеческой деятельности.
Осознание значения культуры слова и ее дальнейшее развитие – необходимое условие для нормальной жизнедеятельности всего человечества.
В условиях демократической открытости и свободы слова надо уметь
пользоваться этой свободой, т. е. уметь говорить. Для России это особенно актуально, так как условия тоталитарного режима не способствовали
развитию искусства слова. Манипулятивная культура слова обеспечивала, прежде всего, сам тоталитарный режим.
Культуре владения словом уделялось большое внимание в истории
человечества. Слово издревле изучалось философами, логиками, искусствоведами, историками. Накопленная сумма знаний о слове аккумулировалась в особой научной дисциплине – риторике. Риторика в своем историческом развитии прошла определенные этапы. На каждом из
таких этапов ставились и разрешались специфические для этой науки
проблемы. Иными словами, в риторике есть свои достижения и свои нерешенные вопросы. На современном этапе к числу таковых относится
проблема эффективности риторики, ее оптимального функционирования
в современной культуре в силу достаточно жесткой конкуренции со стороны телевидения, кино, телевизионных мобильных средств связи и т. п.,
то есть средств экранной культуры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В этом плане проблему настоящего исследования можно сформулировать следующим образом: выявление взаимосвязи внутренних составляющих структуры риторики как системного объекта и ее социокультурных функций в культурно-историческом процессе.
Обозначив проблему нашего исследования, позволим себе привести несколько пространную цитату Дж. Холтона, которая, на наш взгляд,
оригинально характеризует в любом научном исследовании работу с моделями, в том числе относящимися к концептуальному осмыслению риторики. «Поскольку мы еще только начали складывать вместе главные
элементы будущих теорий научного воображения, нужно держаться подальше от любых схем, заранее обещающих полную уверенность.
Здесь можно вспомнить одну историю, рассказанную Ле Корбюзье.
После того как он изобрел «модулор», т. е. систему измерений, позволяющих фиксировать характерные размеры архитектурного пространства, городских строений и скульптурных элементов, Корбюзье горячо
веря в эффективность и необходимость своего метода, стал его усиленно
пропагандировать. Он даже приезжал в Принстон, чтобы убедить в этом
Эйнштейна. Однако вместо желанного одобрения он получил гораздо
более скромную и более адекватную оценку: Эйнштейн сказал ему, что
данная схема не вызывала бы ни малейших возражений, если бы только она затрудняла получение плохих результатов и облегчала получение
хороших» [1]. В этом плане нам бы хотелось, чтобы представление риторики в качестве системного объекта рассмотрения облегчало получение
хороших результатов в ее дальнейшем исследовании.
В завершение сказанного выражаем свою признательность лицам,
конструктивное обсуждение с которыми обозначенной проблемы позволило уточнить ряд аспектов и тем самым сделать исследование более
плодотворным – директору Института культуры Кемеровского государственного университета культуры и искусств, доктору культурологии,
профессору Геннадию Николаевичу Миненко, а также старшему преподавателю кафедры культурологии Александру Владимировичу Жарких.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 1. РИТОРИКА КАК СИСТЕМНЫЙ ОБЪЕКТ
Термин «ораторское искусство» (лат. о���������
ratori���
о) античного
����������������
происхождения. Его синонимами являются греческое слово «риторика» (греч.
rhetorike��) ������������������������������������������������������������
и русское – «красноречие». В «Словаре современного русского
литературного языка» находим следующее определение термина риторика: «1. Ораторское искусство, теория красноречия. Учебный предмет,
изучающий ����������������������������������������������������������
icopino���������������������������������������������������
красноречия. Учебная книга, изучающая основы этой
теории. 2. Переносное. Эффективность, внешняя красивость речи, напыщенность. 3. В старину – название младшего класса духовной семинарии» [1]. В том же словаре разъясняется термин «красноречие»: «1. Способность, умение говорить красиво, убедительно, ораторский талант. Искусная речь, построенная на ораторских приемах, ораторское искусство.
2. Устаревшее. Наука, изучающая ораторское искусство, риторика» [2].
Как видим, термин «риторика» имеет несколько значений, следовательно, ораторское искусство в системе научного знания не имеет однозначного понимания.
В нашем исследовании мы будем понимать риторику как теорию
ораторского искусства, теорию красноречия, науку об умении убеждать,
воздействовать словом, искусство построения и публичного произнесения речи с целью оказания воздействия на аудиторию при помощи
вербальных и невербальных средств общения. Поэтому термины «риторика», «ораторское искусство» и «красноречие» выступают для нас как
синонимы.
Риторика, будучи социокультурным феноменом, характеризующим,
прежде всего, западный мир, обусловлена длительным развитием культуры и общества, а также и соответствующими каждому историческому
периоду формами мышления. Конечно, в различные эпохи и в различных
культурах определенные аспекты, стороны, грани и элементы интересующего нас явления могли соотноситься по-разному и придавать ему
качественно отличные особенности.
Мы отдаем себе отчет в необходимости изучения феномена риторики в общем социокультурном контексте, а отнюдь не в качестве некоего
автономного объекта, сущность которого постигается несравненно более
глубоко, когда он рассматривается не изолировано от развития других
сфер, a���������������������������������������������������������������
����������������������������������������������������������������
в реальных взаимосвязях и взаимодействиях с ними. Ведь культура, общество и человек могут существовать лишь благодаря закономерной организации своих компонентов, взаимодействие которых выходит
за рамки механического и чисто биоорганического.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Социокультурные системы принято относить к категории сложных,
так как им в целом не свойственна жесткость самостоятельного существования элементов и стабильность структурных отношений. Для них
характерны пластичность и динамизм отношений взаимопроникающих
друг в друга составляющих эту систему элементов. К этому типу социокультурных систем относится и риторика.
Многомерность и полифункциональность феномена риторики, невозможность соотнести ее с каким-либо одним свойством или назначением подталкивают к поиску такого широкого исследовательского подхода,
который проявил бы безусловную продуктивность применения и позволил проследить развитие и функционирование этого явления в социокультурной жизни, в обусловленности всех его модификаций и их взаимной
опосредованности, взятого в его системной целостности.
С нашей точки зрения, в таком качестве способен выступить системный подход, неоднократно доказавший свою успешность в тех гносеологических ситуациях, когда предметом познания оказывались сложные
системные объекты. Иными словами, выбор системного подхода объясняется тем фактом, что он реализует стремление к анализу культурных
объектов в парадигме, задаваемой теорией систем, то есть данные объекты рассматриваются как системы, складывающиеся и функционирующие
во взаимодействии объективных (любые культурные элементы, компоненты) и субъективных («слепок» культуры в сознании) форм.
Системный подход является эвристически ценным не только для постижения всеобщих связей в целостном бытии, например, культуры, но,
что очень важно, и для изучения отдельных ее элементов и компонентов, в свою очередь представляющих собой системные объекты (подсистемы). Применимость и продуктивность системного исследования и его
варианта структурно-функционального анализа при решении конкретных научных задач зависит, конечно, от разработки его общих методологических принципов, овладение которыми успешно позволяет решать,
уточняя и развивая, многие научные задачи, подобные той, которая стоит
перед нами.
Несмотря на широкое распространение термина «система», до
настоящего времени не существует общепринятого его определения.
В литературе, особенно философской, можно встретить различные толкования этого понятия, отражающие различные его аспекты. Трудность
задачи объясняется в значительной мере фундаментальным, предельным
характером того обобщения, которое скрывается за словом «система».
Существующие многочисленные определения системы конкурируют
между собой, свидетельствуя о невозможности полного определения того
понятия в рамках общей теории систем. При всякой попытке определить
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
это понятие, исследователи попадают в заколдованный круг традиционных понятий, непрерывно используя такие термины, как «целостность,
«организменность», «взаимодействия», «организованные сложность»,
«упорядоченное множество», порою делая их центральными критериями
содержания понятия системы. Однако все эти термины по своей сути являются вариациями того же самого понятия целостности.
Не вдаваясь в дискуссии по данному вопросу, отметим, что для продуктивной работы необходимо такое понимание системы, которое было
бы более или менее адекватно тем задачам, которые предстоит решить,
а именно: задачам исследования сложной социально-исторической системы. Из всего существующего набора общих определений системы наиболее приемлемым для нас является определение П. К. Анохина: «Системой можно назвать только такой комплекс избирательно вовлеченных
компонентов, у которых взаимодействие и взаимоотношение приобретает характер взаимо-СО-действия компонентов на получение фокусированного полезного результата» [3].
Чтобы объяснить, почему мы остановились именно на таком толковании термина, подчеркнем, что не все компоненты объекта могут
стать элементами системы, а только специально выбранные, и существует причина такой избирательности. Дело в том, что взаимодействие,
взятое в общем виде, не обязательно формирует систему, необходимо,
чтобы элементы и компоненты направляли свои функциональные возможности в какую-то одну «точку» и работали на «полезный результат»
(взаимо-СО-действовали).
Собственно говоря, процесс взаимо-СО-действия есть то же взаимодействие, но в условиях специального и целенаправленного ограничения степеней свободы компонентов, и это ограничение не произвольно,
а имеет определенный и конкретный смысл: конкретность ограничения
должна приводить к конкретным же последствиям. Иными словами, некое множество элементов оказывается так или иначе упорядоченным,
образуя определенное целое, свойства которого не сводятся к свойствам
составляю­щих его элементов.
Говоря о системах сложных (социально-исторических), необходимо
отметить их иерархическую организацию, внутреннее и внешнее функционирование, саморегуляцию на основе обратной связи, способность
изменять свои состояния, сохраняя качественную определенность, а также историческую динамику, выражающуюся в закономерном процессе
формирования и дальнейшего эволюционирования [4].
Кроме того, говоря о системном подходе, приходится признать, что
он не должен быть ограничен только структурно-функциональным анализом, и поэтому исторический (генетический) аспект исследования не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
может быть выведен за его пределы. Ряд исследователей в области общей
теории систем (Р. Жерар, М. С. Каган, Д. М. Угринович, В. С. Тюхтин
и др.) совершенно справедливо полагают, что живая система должна
иметь три основных параметра – структуру, функцию и историю.
Следуя за этим утверждением, уточним, что любая сложная система
требует своего рассмотрения:
1) в статике (предметном бытии) – выяснение того, из каких элементов (компонентов, подсистем) состоит изучаемая система, и определение
того, как эти элементы между собой связаны. Так как структура является
носителем внутренней упорядоченности системы, то здесь мы сталкиваемся с ее анализом в рамках системного подхода, который исходит из
представления об изучаемой системе как о целостности. В связи с этим
необходимо вычленение таких элементов и подсистем этой целостности,
которые являются необходимыми и достаточными для самого существования данной системы или, как говорил П. К. Анохин, «избирательно вовлеченных компонентов», чтобы исключить элементы случайного
характера.
2) В динамике ее существования, что предполагает анализ ее функционирования и развития, возникновения, становления и эволюционирования. В этом случае есть смысл подходить к системе как к относительно автономной подсистеме, некой более обширной и сложной системе. Функциональный аспект задачи сводится к раскрытию внутреннего
функционирования системы (взаимодействие ее элементов) и внешнего
ее функционировании (взаимодействие с окружающей средой, с метасистемой). Характер внешнего функционирования выражается в том, что
среда воздействует на находящуюся в ней систему, которая избирательно
воспринимает и перерабатывает эти воздействия в соответствии со своей
внутренней природой, и в то же время система сама способна активно
воздействовать на среду. В общем виде отношения среды и выделенной
целостности (системы) находятся в непрерывном противоречии: система стремится к состоянию покоя во взаимоотношениях своих частей и
по отношению к среде, однако среда, непрерывно изменяясь и нарушая
это относительное равновесие, фактически ставит систему перед необходимостью снова и снова перестраивать интегративное взаимоотношение своих элементов. Изменение среды в пределах рецепторного эффекта системы также необходимо отражается в изменениях этой системы,
т. е. «инициированное» поведение системы возникает либо при наличии
вынужденных изменений в среде, либо при «несопротивлении» этой среды, если среда «позволит» системе проявить инициативу в непрерывном
стремлении к противостоянию, к выравниванию отношений со средой,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
к приспособлению (адаптации). Иными словами, если нарушение равновесия происходит по инициативе системы, то это означает лишь, что произошло изменение воздействия среды относительно этой системы.
3) В историческом (генетическом) аспекте, предполагающем анализ
происхождения данной системы, процесса ее формирования и дальнейшего развития, вплоть до того времени, пока она не становится предметом изучения в настоящем.
Любая система испытывает определенные потребности в эффективном и устойчивом функционировании составляющих ее компонентов, которые могут выступать в качестве ее подсистем. Однако преобразования
встречаются непрерывно в повседневной практике, и мы не будем оригинальны, если поднимем вопрос о преобразовании системном. При создании любам система обладает либо результирующим, либо направленным
эффектом. Суть последнего заключается в том, что система предназначена для преобразования некоторого объекта (предмета воздействия). Однако в ряде случаев возникает необходимость изменения (преобразования)
самой системы. Это может произойти, во-первых, когда функциональные
качества системы ниже удовлетворительного уровня при неизменной
потребности. Во-вторых, всякие изменения в окружении, относительно
которых система обладает рецепторными свойствами, необходимо вызывают изменения в ней самой, и эти изменения определяются соответствием отношений данной системы и окружения. Иными словами, преобразование системы может произойти при изменении исходной потребности
(или возникновении принципиально иной), что снимает необходимость
создания заново другой, новой системы в полном объеме. То есть там,
где суть системы противостоит возможности удовлетворе­ния конкретной
потребности, преобразование необходимо.
Исходя из этого, можно говорить о динамике системы, а динамизм,
в свою очередь, выступает как один из важнейших факторов сложности.
Динамическими системами считаются те, что имеют переменную структуру с изменяющимся количеством направлений связей при возможном
изменении количества и состояния элементов [5].
Итак, системный подход в исследовании какой-либо системы (системного объекта) как формы существования и движения реального мира
и как проявления его упорядочения должен совместить три плоскости его
рассмотрения: предметную, функциональную и историческую.
Разработка теории систем и методологии системного исследования
во многом связана с соотношением понятий «система» и «структура»,
хотя единой точки зрения на соподчинение этих понятий у специалистов
не имеется. В одном случае они фактически отождествляются, а в другом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
имеют тенденцию к противопоставлению: «структура» является онтологической, а «система» – гносеологической категорией. Однако нам в своей работе необходимо выработать общее определение понятия «структура», которое бы адекватно отразило наши потребности в решении задач.
Каждая система имеет две составляющие – элементный состав и
структуру как систему связей между элементами. Но надо отдавать себе
отчет в том, что в качестве элементов могут выступать не только предметы, вещи, но и процессы, явления, функции, так как все они являются «единицами» системного субстрата. Поэтому понятие «структура» не
имеет «прикрепленности» только к одному типу систем, состоящих из
пространственно-локализованных элементов. Таким образом, структура
представляет собой внутреннее свойство всякой системы, из каких бы
элементов она ни состояла.
Неразрывная связь системы и структуры объясняется тем, что система нуждается в таком факторе, который обеспечивал бы ее прочное
и устойчивое бытие как целого, а также стабильное и эффективное ее
функционирование как целого. Таким фактором является структура. Иными словами, структура системы выражает наличие компонентов системы,
а также всю полноту связей между компонентами последней, а не ту или
иную часть связей, хотя бы и существенных.
Отсюда следует, что анализ структуры может быть эффективен
при соблюдении двух главных требований: 1) способность исследователя установить необходимость и достаточность выделяемых связей для
существова­ния, функционирования и развития системы; 2) выявление
различия субординационных (разноуровневых) и координационных (одноуровневых) отношений между элементами системы [6]. Только при
наличии учета этих требований возможно выявление законов строения
данной системы.
Когда речь идет о развитии системы, то ее свойство – устойчивость
структуры – оборачивается консервативностью. Дело в том, что структура, будучи стабилизирующим началом системы, не содержит потребности в трансформации. Изменения в системе начинаются в ее составе,
в компонентах, и только это заставляет систему рано или поздно менять
свою структуру. Изменение компонентов системы начинается под влиянием среды и затрагивает, как правило, не весь состав системы, а только
какую-то ее часть, и поэтому разрушение наличной структуры начинается с какой-то одной стороны, в связи, с чем процесс развития системы
приобретает неравномерный характер. Формирование новой структуры
есть преодоление этой неравномерности, выравнивание динамической
системы.
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, оказывается, что данное свойство структуры раскрывается функционально в рамках закона равномерности и неравномерности, выраженном, в частности, в «теории уравновешивания» Ж. Пиаже,
который говорит о законах перехода в онтогенезе от одной структуры к
другой, так как структура поддерживает состояние равновесия, как бы
стремясь остановить дальнейший процесс, а внешние возмущения ставят
систему перед необходимостью ее трансформации. Это есть проявление
еще одного, адаптивного свойства структуры, которое выражает соотношение ее целостности и устойчивости.
Если рассматривать феномен риторики как целостный элемент культуры определенного типа общества, в котором он «работает», то можно прийти к заключению, что он может быть правильно понят только
в контексте данной социокультурной системы. Обосновываемое нами
понимание социокультурной среды как метасистемы означает, что интересующее нас явление – риторика – не может рассматриваться как нечто
внеположенное ей, она есть элемент культуры, точнее, одна из ее подсистем, необходимая для успешного осуществления культурой и обществом
своих основных функций. Поскольку системный подход предполагает
движение исследовательской мысли от целого, которому принадлежит
изучаемый объект, к нему самому как необходимой и потому структурно-функционально-детерминированной части этого целого, постольку
явление риторики должно быть рассмотрено не непосредственно, не
само по себе, выделенное «крупным планом», а как подсистема культуры
общества, взятой в целом. Взаимоотношение риторики с другими подсистемами (наука, ценностное сознание, мифология, религия, мораль,
искусство) – это проблема внутренних отношений социокультурной среды, в которых раскрывается связь ее различных подсистем, опосредован­
ная связью каждой из них с обществом как целым. Однако общая
постановка вопроса о соотношении риторики и культуры требует отвлечения от этих особенностей и выявления инвариантных свойств риторики в системе культуры.
Структурно-функциональный анализ риторики как системного объекта позволяет выяснить все ее «узлы» и понять логику их взаимосвязей,
ведь в реальном бытии все ее части не просто существуют, но действуют,
функционируют, обеспечивая риторике возможность выполнять ее общие
социокультурные функции. В свою очередь, исторический анализ берет
на себя задачу проследить эволюцию феномена риторики и ее функций
с момента возникновения до нашего времени. Функциональное назначение каждого блока риторики можно трактовать, согласно разработанной
П. К. Анохиным теории функциональной системы, как общей функции
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
данной системы в окружающей ее среде, то есть в культуре данного социума. Функции риторики в культуре постоянно менялись в зависимости
от особенностей данной культуры, от тех запросов, которые предъявляли
к риторике материальное и духовное производство, а также от кардинальной смены типа культуры. Вместе с тем она остается устойчивой, неизменной в том отношении, которое определяется необходимостью самого
существования риторики, призванной обеспечить определенные связи,
регулирующие и упорядочивающие определенные взаимоотношения
в социокультурной среде.
Поскольку предметом нашего исследования является функционирование риторики в социокультурной среде на разных этапах общественного развития, ее меняющаяся роль в ходе исторического процесса, более конкретно определимся с понятием «социокультурные функции».
Сам термин «функция» в различных языках многозначен. Гёте, например,
считал, что функция – это существование, мыслимое нами в действии [7].
С точки зрения французского философа Дидье Жюлиа, «функция –
это комплекс операций, посредством которых проявляет себя органическая, физическая или социаль­ная жизнь» [8]. «Философский энциклопедический словарь» фиксирует определение функции как «обязанность,
круг деятельности» [9]. В наиболее популярном толковом словаре русского языка С. И. Ожегова в словарной статье «Функция» приводится три ее
значения: «1. Явление, зависящее от другого явления; 2. Работа, производимая органом, организмом; роль, значение чего-нибудь; 3. Обязанность,
круг деятельности, назначение, роль» [10].
Само же понятие «функция» стало активно использоваться в социальных науках со второй половины �������������������������������
XIX����������������������������
века. Одними из первых ученых, кто ввел этот термин в научный оборот, были О. Конт во Франции
и Г. Спенсер в Великобритании. Постепенно функциональный анализ
становится необходимым компонентом научного исследования, а функция стала трактоваться в социальных и гуманитарных науках как объективная связь между явлением и определенным состоянием общества как
целого. Формирование структурно-функционального подхода к науке,
а именно к социальной антропологии, было определено влиянием позитивистской мировоззренческой позиции, согласно которой наука может
и должна стать реальной силой в утверждении оптимальных принципов
общественного устройства. Один из ярчайших представителей функционального подхода в науке этнограф и социолог Б. Малиновский одной
из важнейшей составляющей культурологической концепции считал
понятие «функции», тесно связанной с категорией «потребность» [11].
Он справедливо считает, что функция любого явления культуры в об12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щем виде представляет собой процесс удовлетворения какой-либо основной или производной человеческой потребности. Одним из первых
Б. Малиновский разработал понятие «института», который рассматривал
как механизм, удовлетворяющий основные и производные потребности
общества, причем сама культура, по мнению ученого, есть не что иное,
как совокупность различных институтов. С точки зрения отечественного
культуролога и антрополога А. А. Белика, особенностью функционального подхода является рассмотрение культуры как целостного образования, состоящего из элементов, частей [12]. Важнейшая задача этого
подхода – разложение целого (например, культуры или, если взять наш
частный случай, – риторики как системного объекта) на составляющие
и выявление зависимости между ними. Данное направление в изучении
культур (а в нашем исследовании – одного из феноменов культуры –
ораторского искусства) в большей степени ориентировано на раскрытие механизма воспроизводства социальных структур. Каждая культура
(и риторика как ее составляющая) исследуется не в качестве случайного или ненужного образования (пережитка), а как выполняющая определенную задачу, функцию в социокультурной общности. Как справедливо
отмечает А. А. Белик в указанной работе, для функционалистов практически не представляют интереса исторические изменения культур, их
волнует, как действует культура, какие задачи она решает, как воспроизводится именно сейчас, в данный момент.
Итак, в процессе культурологических исследований понятие «функция» получило два основных значения. Первое – указание на ту роль,
которую определенный элемент культуры выполняет по отношению к целому, и второе – обозначение зависимости между частями, компонентами
культуры.
Анализ приведенных формулировок термина «функция» позволяет
выделить доминантное ее значение – «роль, назначение, круг деятельности». В нашей работе, несколько расширив его в соответствии с рассматриваемой проблемой, под «функцией риторики» мы будем понимать
«значение, роль риторики на разных этапах исторического развития».
Рассматривая риторику с точки зрения функционирования ее в обществе,
обратимся в дальнейшем к анализу ее социокультурных функций.
Для определения термина «социокультурные функции» необходимо конкретизировать термины «социализация», «социология культуры»,
«социокультурный подход». Как считает А. И. Кравченко, «социализация» – это начинающийся в младенчестве и заканчивающийся в глубокой
старости процесс освоения социальных ролей и культурных норм человеком. Это явление означает превращение человека в социального инди13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вида, зрелую разновидность которого именуют личностью. В словаре по
культурологии понятие «социализация» трактуется как «процесс усвоения и активного воспроизводства индивидом социокультурного опыта
(социальных норм, ценностей, образцов поведения, ролей, установок,
обычаев, культурной традиции, коллективных представлений и верований)» [13].
Понятие «социокультурные функции» входит в круг проблем, рассматриваемых в рамках социальной культурологии. Так, Б. С. Ерасов считает, что «социальная культурология – это наука, которая рассматривает
духовные факторы регуляции жизнедеятельности как самостоятельную и
специфическую сферу, хотя и находящуюся во взаимодействии с другими
сферами и нормами регуляции. Она объясняет социальное содержание,
принципы, структуру духовной деятельности, воздействие культурных
факторов на экономическую активность и политику, на типы социальной
организации, место различных слоев и классов в духовной жизни общества, уровни, типы организации духовной жизни» [14]. Социокультурный
подход в науке – это анализ социофеноменов (искусство, наука, культура,
этика, эстетика, политика, системы образования, социоинституты), социофакторов, рассматриваемых в рамках социально-культурных отношений, социально-культурной системы в различных областях общественной и культурной жизни. Социокультурный подход помогает обеспечить
учет его многофакторности в изучении социокультурной реальности.
Таким образом, «социокультурные функции» феноменов культуры
можно определить как значение, влияние социально-экономических, политических, культурных, психологических факторов, то есть феноменов
культуры на формирование и развитие общественных процессов и общества в целом. В широком смысле «социокультурные функции» того или
иного феномена культуры просматриваются во всех проблемах общественной жизни. Это выражается в выполнении ими определенной роли в
любой целенаправленной социокультурной деятельности человека: в труде, в быту, политике и т. п., то есть в социальной деятельности, направленной на максимальное развитие заложенных в человеке способностей
по реализации его социальных целей.
Исходя из вышеизложенного, можно сформулировать рабочее определение понятия «социокультурные функции риторики» как применение
ораторского искусства в сфере социальных явлений, в общественной
жизни человека. Социокультурные функции риторики есть практическое проявление сущности ораторского искусства, реализация его назначения в системе общественных явлений, ценностей, норм, культурной
традиции.
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Введение необходимых категориальных средств исследования –
«риторика», «система», «системный подход», «функция», «структура»
позволяет решить одну из задач настоящего исследования: предложить
интерпретацию внутренней структуры такого системного подхода, как
риторика.
Понятно, что предложенная структура будет представлять современный уровень научных представлений о риторике и выступать исходной
основой для проведения конкретных культурно-исторических исследований. Эта структура формировалась на протяжении почти трех тысяч лет,
поэтому не все элементы структуры возникли одновременно и одинаково
функциони­ровали в общественно-историческом процессе. В определенном смысле предложенную структуру можно назвать формальной и даже
абстрактной. История наполняла ее фактически.
Трактовка риторики как системного объекта с необходимостью заставляет декларировать у нее наличие определенной структуры. К элементам внутренней структуры риторики следует отнести следующее:
1. Цель ораторского выступления как системообразующий фактор.
2. Успех или неуспех ораторского выступления во многом зависит
от субъективного фактора, то есть от способностей, уровня профессиональной подготовки и одаренности оратора. Ряд знаменитых авторов
в истории столь велик, что в данном случае его нет смысла озвучивать,
а обращаться к конкретным персонам неизбежно придется в самом тексте
данной работы. Субъективный фактор, естественно, конкретизировался,
например, в социально-психологической установке.
3. Социально-психологическая установка, под которой традиционно понимается состояние готовности предрасположенности субъекта к
определенной активности в определенной ситуации. Само явление установки было открыто немецким психологом Л. Ланге в 1888 г. Общепсихологическая теория установки разработана советским психологом
Д. Н. Узнадзе, который экспериментально доказал наличие общепсихологической готовности индивида к реализации активированной потребности в данной ситуации (актуальная установка, по Узнадзе) и установил закономерности закрепления такой готовности при неоднократном
повторении ситуации, позволяющие удовлетворить данную потребность
(фиксированная установка, по Узнадзе). В установке аккумулируется прошлый опыт, опосредуется стимулирующее воздействие внешних условий
и уравновешиваются отношения субъекта со средой [15]. Иными словами, социально-психологическая установка ритора подготавливает его
к выступлению перед публикой, ориентируя его на формирование социальной устойчивости в социальных отношениях за счет принятия некоей
15
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общезначимой цели. Либо посредством выступления ритора складывается некая устойчивая локальная социальная конфигурация, в рамках которой возникает положительный настрой на поиск позитивной социальнозначимой цели.
4. Если рассматривать выступление ритора как своеобразное «театральное детство», то в нем можно выделить такой элемент, как сверхзадача, в которой более содержательно репрезентирована цель ораторского
выступления. Сверхзадача как бы выполняет роль стратегии выступления, ибо, по выражению известного деятеля искусств Б. Е. Захавы, сверхзадача есть идейная направленность, питающая собой произведение искусства [16]. Социально-психологическая установка и сверхзадача выражают и конкретизируют психологическую и духовную сферы мотивации
ритора, определяют действенность ораторского искусства, то есть, в конечном счете, выражают субъективный фактор во внутренней структуре
риторики.
5. Любое ораторское выступление, если оно осознано и тщательно
подготовлено, содержит в себе некую методическую стратегию, работающую на достижение поставленной цели, и включает в себя конкретные
методы, способы, приемы. Они выражают подготовленность субъекта,
учет социального настроения, чувств, эмоций и содержат в себе механизмы либо их дальнейшего положительного развития, либо их негативного
поглощения. Они весьма разнообразны – от психологических приемов
до логической констатации.
6. В качестве самостоятельных приемов, имеющих большое значение, необходимо выделить такие средства, как аргументация и демонстрация, исторически сложившиеся еще на заре возникновения риторики, но, тем не менее, не исчерпавшие своего потенциала и для современных ораторских выступлений. Они конкретизируют методическую стратегию, представляют, по сути дела, ее элементы, но в силу их большой
практической значимости мож­но выделить их как самостоятельные.
7. Творчество есть внутренне необходимый компонент как конкретного ораторского выступления, так и риторики в целом. Этот факт
тривиален, но необходимо, чтобы он был зафиксирован в структуре риторики.
8. Как показано выше, еще одним общепризнанным внутренним
элементом риторики является художественность или художественная
форма ораторского выступления, которую нельзя сводить к эстетическим
характеристикам ораторского выступления. В этом случае необходимо
согласиться с трактовкой художественности, художественной деятельности, которую сформировал М. С. Каган. Помимо преобразователь16
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной, познавательной, ценностно-ориентационной, коммуникативной
в общей структуре человеческой деятельности он выделяет художественную деятельность, которая, по его мнению, синкретична и интегративна.
Она объединяет все четыре вышеуказанных типа деятельности [17].
9. Важнейшим компонентом внутренней структуры риторики выступает лингвистическая форма ораторского искусства – язык, речь, стиль
речи, параязык и др.
Язык представляет собой социально обработанную и исторически
изменчивую знаковую систему, служащую основным средством общения
и представленную разными формами существования, каждая из которых
имеет, по крайней мере, одну из двух форм реализации – устную или
письменную [18]. Язык сам по себе представляет полифункциональную
систему, имеющую дело с информацией – с ее созданием, хранением и
передачей. Главнейшими функциями языка являются коммуникативная
(язык служит средством человеческого общения), когнитивная (познавательная, так как с его помощью в значительной степени происходит
познание и изучение окружающего мира) и эмоциональная (проявляется
в способности выражать чувства и эмоции говорящих, их оценки). Кроме
того, лингвисты признают уровневую структуру языка, куда входят фонетика, морфология, синтаксис, словообразование, лексика и семантика,
а также наличие специфических единиц (составляющих), к которым относятся фонема, морфема, слово, сло­восочетание и предложение.
Если язык – это система знаков и символов, то речь – производная
языка, т. е. процесс пользования языком. Иными словами, речь является реализацией языка, который и обнаруживает себя только через речь.
В лингвистике под речью понимают конкретное говорение, протекающее
во времени и облеченное в звуковую форму (в том числе и внутреннее
проговаривание – внутренняя речь). К речи также относят продукты говорения в виде речевого произведения (текста), фиксируемого памятью или
письмом. Устная речь связана с интонацией и мелодикой, невербаликой, в
ней используется определенной количество и «своих» языковых средств,
она привязана больше к разговорному стилю. Письмо использует буквенные, графические обозначения, чаще книжный язык со всеми его стилями и особенностями, нормированностью и формальной организацией.
Отличия речи от языка состоят в следующем: во-первых, речь конкретна, неповторима, актуальна, развертывается во времени и реализуется в
пространстве; во-вторых, речь активна, линейна, стремится к объединению слов в речевом потоке и, в отличие от языка, менее консервативна,
более динамична и подвижна; в-третьих, речь как последовательность
вовлеченных в нее слов отражает опыт говорящего человека, обусловлена
17
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
контекстом и ситуацией, а потому и вариативна. Речь, с одной стороны,
используя уже вышеназванные языковые средства, принципиально зависит от языка. В то же время ряд характеристик речи, например, темп, продолжительность, тембр, степень громкости, артикуляционная четкость,
акцент, не имеют к языку прямого отношения.
Функционально можно выделить два основных вида речевого поведения говорящих и слушающих: фактическое речевое поведение (общение) и информативное речевое поведение (сообщение). В социальном
взаимодействии особое значение приобретают применяемые речевые
стратегии и тактики. Под стратегией речевого обще­ния понимают процесс построения коммуникации, направленной на дости­жение долговременных результатов. Стратегия включает в себя планирова­ние речевого
взаимодействия в зависимости от конкретных условий общения и личностей коммуникаторов, а также реализацию этого плана, т. е. линию беседы. Целью стратегии может являться завоевание авторитета, воздействие
на мировоззрение, призыв к поступку, сотрудничеству или воздержанию
от какого-либо действия. Тактика речевого общения понимается как совокупность приемов ведения беседы и линия поведения на определенном
этапе в рамках отдельного разговора. Она включает в себя конкретные
приемы привлечения внимания, установления и поддержания контакта
с партнером или аудиторией, их убеждение или переубеждение, приведение в определенное эмоциональное состояние. Кроме того, существуют
еще и две формы устной речи – диалог и монолог. Диалог – форма речи,
состоящая из обмена репликами (сообщениями), монолог, более всего интересующий нас в данной работе, определяется как развернутое высказывание одного лица, характеризующееся относительной протяженностью (может содержать различные по объему части текста, состоящие из
структурно и по смыслу связанных высказываний) и разнообразием словарного состава. Монологическая речь представляет собой процесс целенаправленного сообщения, сознательного обращения к слушателям и
свойственна, прежде всего, устной форме книжной речи: устная научная
речь (например, учебная лекция или доклад), судебная речь и получившая последнее время широкое распространение устная публичная речь.
Монолог имеет определенную композиционную форму, которая зависит
от жанрово-стилистической или функционально-смысловой принадлежности. К жанрово-стилистическим разновидностям монолога как раз
и относят ораторскую речь.
Немаловажную роль в качестве внутреннего элемента (компонента)
риторики как системы играет и параязык, представляющий собой совокупность неречевых средств общения. К невербальным средствам, участ18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вующим в речевом общении и представляющим собой язык чувств, относят мимику, жесты и телодвижения.
Стиль речи также является необходимым внутренним компонентом
ораторского искусства как некой общности образной системы, средств
художественной выразительности, творческих приемов, обусловленных
единством идейного содержания. В стилистике как раз проявляются навыки художественной обработки материала, где главное внимание уделяется форме и приемам подачи содержания. Эта часть риторики включает
в себя раздел о фигурах и тропах. Особенности стиля ярко проявляются в
отборе лексики и способах организации речи, при которых используются
так называемые стилистические фигуры (приемы): инверсия, анафора,
эпифора, градация, пар­целляция, антитеза, риторический вопрос и др.
Методы как составные части риторической теории проявляются
в текстовом оформлении выступления, включающем в себя композицию
воздействующего текста и ее элементы (зачин, вступление, главная часть,
заключение, концовка) и способы изложения материала (индуктивный,
дедуктивный, ступенчатый, концентрический). В этом, кстати, и проявляется речевая культура оратора как выбор и организация языковых
средств, которые в определенной ситуации взаимодействия (общения)
при соблюдении существующих языковых норм и этики общения позволяют обеспечить наибольший эффект в достижении поставленных коммуникативных задач.
В свою очередь, композиция и способ изложения информационного материала (содержания) определяют и методы воздействия на аудиторию. Ораторская речь, как мы уже говорили выше, речь воздействующая,
убеждающая, которая обращена к широкой публике, произносится профессионалом речи (оратором) и имеет своей целью изменить поведение
аудитории, ее взгляды, убеждения, настроения и т. п. Стремление говорящего изменить поведение слушателя может касаться самых различных
сторон его жизни: убедить голосовать за нужного депутата, склонить
к принятию нужного решения в суде или в сфере коммерческой деятельности, побудить его покупать определенные товары и продукты. Таких
конкретных целей существует бесчисленное множество, но в любом случае воздействующая речь направлена на внеязыковую действительность,
в сферу жизненных интересов, потребностей слушателя. Умение убеждать всегда ценилось обществом. Особенно велика роль профессионала
речи в сфере политики и общественной деятельности. Возрастание роли
воздействующей речи в жизни общества как раз и привело к возникновению учения, которое разрабатывало теорию этой разновидности речевой
деятельности и которое теперь мы называем риторика. Задача выступаю19
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
щего никогда не сводится к изложению некоторого объема информации.
Выступающий стремится, как правило, отстоять свою точку зрения,
склонить других к ее принятию, убедить в своей правоте и т. п. Разумеется, ораторские выступления различаются по тематике, объему, целям, работают на различные аудитории, и все это необходимо учитывать.
Воздействие на публику осуществляется различными методами, которые
являются составными элементами ораторского искусства как системы.
Предлагаем рассмотреть основные из них, учитывая при этом, что в идеальном проявлении они встречаются редко, а реализуются не в «чистом»,
а, скорее, в «смешанном» виде.
Метод убеждения, основанный на логическом обосновании, исходящий из положения, что истина есть логически доказанное знание, опирающееся на достоверные факты. Ораторы, готовя выступление, должны
учитывать основные логические законы: тождества, непротиворечивости, исключенного третьего и достаточного основания.
Метод убеждения, основанный на аргументации, не обязательно
обосновывается логически. Он может апеллировать (обращаться за поддержкой) к общественному мнению или к исторически сложившейся
культурной традиции, частным примером чему может служить осуждение Сократа, которому поставили в вину «непочтительность к богам».
Система аргументации включает в себя «способы обоснования и опровержения убеждений, зависимость этих способов от аудитории и обсуждаемой проблемы, своеобразие обоснования в разных областях мышления и деятельности, начиная с естественных и гуманитарных наук и кончая идеологией, пропагандой, искусством и др.» [19].
Метод убеждения, основанный на демонстрационном эффекте, особенно ярко ныне проявляет себя в продвижении товаров на рынок (реклама) и в сфере политики во время идеологических противостояний.
Демонстративность может даже использоваться для дискредитации политических оппонентов. Мастером таких трюков зарекомендовал себя
А. Гитлер, который «всегда разделывал под орех выступающих в дискуссиях женщин из марксистского лагеря тем, что выставлял их на
посмешище, указав на дыру в чулке, утверждая, что их дети завшивели и т. п. Поскольку разумные аргументы на женщин не действуют,
а, с другой стороны, удалить их из зала нельзя, не вызвав протестов собравшихся, то это самый лучший способ обращения с ними» [20].
Психофизические методы убеждения, связанные с психолингвистическим воздействием на эмоционально-чувственную сферу человека.
Также в качестве внутренних элементов риторики как системы выступают эстетические и этические факторы.
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Необходимо понимать, что риторика представляет собой не только научную теорию, но и искусство – ораторское искусство, являющее
собой специфический литературный жанр с общими для литературного
творчества эстетическими основаниями. Поэтому хорошая воздействующая речь выдержана в определенной стилевой манере от начала до конца, что делает этот текст цельным. В то же время единая стилевая манера предполагает элементы разнообразия: увеличение или замедление
темпа, различные интонационные контуры. Монотонность притупляет
внимание, однообразие ритма и интонации отрицательно сказывается
на восприятии. Выразительность речи, ее воздействующая сила увеличивается, если оратор использует разнообразные изобразительно-выразительные средства. Выступление становится более убедительным и
привлекательным, что способствует установлению более тесного контакта с аудиторией. В значительной степени это объясняется тем, что изобразительно-выразительные средства апеллируют к миру чувств и эмоций
аудитории. В конфликтной ситуации чаша весов часто склоняется в пользу того, кто сумел овладеть эмоциями и чувствами аудитории. Наиболее
распространенные изобразительно-выразительные средства, используемые в воздействующей публичной речи, – это метафора, эпитет, олицетворение, гипербола (преувеличение), сравнение, антитеза (противопоставление), подхват, градация, каламбур, риторический вопрос, вопросно-ответное единство, повтор (анафора), многосоюзие и синтаксический
параллелизм [21].
Необходимым элементом внутренней структуры риторики как системного объекта выступают репрезентанты культурных потребностей.
Они являются внутренними критериями системной организации риторики и одновременно стимулами для раскрытия потенциальных возможностей, как остальных элементов внутренней структуры, так и связей между
ними, что в конечном итоге обусловливает те функции риторики, которые
она выполняет в конкретно-исторический период.
В целях аргументации приведенного тезиса следует, во-первых, определиться с тем, что вкладывается в понимание культурных потребностей, а во-вторых, продемонстрировать то, как культурные потребности
через изменение внутренней структуры риторики как системного объекта
обусловливают ее социальные и культурные функции. Второе рассмотрим на анализе конкретного исторического материала далее, во второй
главе нашей работы. К первому обратимся сейчас.
Категория потребности обсуждается в разных науках – философии,
социологии, психологии и др. В самом общем плане под потребностью,
нуждой или недостатком будем понимать то, реализация чего является
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
необходимым для поддержания жизнедеятельности организма, человеческой личности, социальной группы, общества в целом. Потребность
выступает побудителем активности [22]. Следует учитывать, что понятие культуры по объему шире, чем понятие социальности: категория
«культурные потребности» включает в себя социальные потребности, в
том числе экономические, эстетические, нравственные, политические и
др. Иными словами, феномен потребностей – это многогранное и сложное явление, а его анализ – самостоятельная научная проблема. В данном
изложении коснемся ее в той мере, в какой необходимо для решения проблемы, поставленной в настоящем исследовании.
Прежде всего, отметим связь потребности и необходимости, то есть
объективную основу любой потребности. Как подчеркивает С. С. Батенин, «из определения потребности как активно-деятельного состояния
субъекта логически следует и ее определение как практического, деятельного осуществления необходимости ... двоякого рода: с одной стороны,
необходимости удовлетворения субъектом (индивидом, социальной
группой, классом и т. п. – Л. З.) своих потребностей как важнейшего условия воспроизведения своей жизни, с другой – практически реализуется
объективная необходимость, содержащаяся в предмете деятельности, в
его свойствах и закономерностях» [23]. Но не всякая необходимость есть
потребность, а только практическая необходимость, так как «она неразрывно связана с деятельностью, благодаря которой та или иная абстрактная необходимость материализуется, обретает плоть и кровь. Возникая
в процессе деятельности, потребность вместе с тем становится непосредственным стимулом последней. В качестве такового абстрактная необходимость либо вообще не может выступать, либо ее роль ограничена.
Важно также и то, что потребность является не внешней, а внутренней
необходимостью для той или иной личности» [24].
В то же время потребность связана и с интересом, ибо сам процесс
реализации потребности совершается опосредованно – через интерес.
«Интерес – это объективно обусловленное отношение субъекта к его жизни и его потребностям, побуждающее социальные общности на осознанную, целенаправленную деятельность ... Потребность является исходным
моментом, основой, источником интереса. Но, с другой стороны, потребности могут быть реализованы только посредством интересов людей,
объединенных в различные социальные общности. Интерес выступает
как осознанный, целенаправ­ленный фактор практической деятельности
людей» [25]. В сущности, интерес есть устойчиво направленный побудительный мотив деятельности, окрашенный эмоционально-ценностным
отношением. Он-то и помогает отысканию средств удовлетворения пот22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ребности, достижения цели. Более того, следует согласиться с А. Г. Спиркиным в том, что «именно общественные интересы определяют степень
интенсивности и социальной значимости всей шкалы интересов того или
иного индивида или любого другого субъекта деятельности» [26].
Из вышеизложенного следует, что потребность связана с необходимостью, то есть она имеет объективный характер, а с другой стороны, потребность выражается опосредовано через интерес, мотив, цель.
Это указывает на субъективную форму реализации потребности в конкретных общественно-исторических условиях.
Осознание репрезентативности потребности в качестве элемента
внутренней структуры риторики как системного объекта, связей потребности с интересом, мотивом и целью деятельности заставляет указать на
следующее. Изменение культурных и социальных потребностей влечет
за собой необходимость корректировки целей ораторского искусства,
влияет через интерес на субъективные факторы риторики, в качестве побудительного мотива во многом формирует социально-психологическую
установку оратора, а также сверхзадачу ритора. В определенной степени
репрезентация потребностей в структуре риторики влияет и на остальные элементы внутренней структуры риторики как системного объекта.
Все это приводит к изменению внутренней структуры, а значит и обусловливает ее функции.
Так или иначе в результате трансформации общества меняются
его потребности, в связи с чем ораторское искусство, в целом призванное удовлетворять эти потребности, чтобы сохраниться и не потерять
общественной значимости, вынуждено в ответ на «социальный заказ»
приобретать другие черты, отличные от прежних, что проявляется в
преобразуемости самих внутренних элементов (компонентов) риторики
как системы и в изменении внутренней динамики связей между ними.
Риторика сохраняется как сложная социокультурная система, но, будучи
призвана решать несколько другие задачи, вынуждена мириться с необходимостью к качественной корректировке своей внутренней структуры.
Соответственно, в определенную культурно-историческую эпоху основополагающая (доминантная) функция риторики также меняется, в чем мы
можем убедиться по ходу изложения нашего исследования. В этом процессе проявляются адаптирующие возможности этого социокультурного
феномена, которые мы условно назовем внутренней эластичностью системы, позволяющей осуществить эту приспособляемость к изменению
внешней среды, в нашем случае – общества.
В заключение можно сжато выстроить модель внутренней структуры риторики. Она включает в себя следующие компоненты.
23
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1. Цель,
�������������������������������������������������������
выступающая системообразующим признаком риторики
как системы в целом, так и ее отдельного ораторского выступления –
кванта риторики.
2. ���������������������
Субъективный фактор.
3. �������������������������������������
Социально-психологическая установка.
4. ��������������������
Сверхзадача ритора.
5. ��������������������������������������������
Методическая стратегия, в том числе методы.
6. �����������������������������
Демонстрации и аргументации.
7. Творчество
��������������������������
(креативность) риторики.
����������
8. ������������������
Художественность.
9. �����������������������
Лингвистические формы.
10. Репрезентативность социально-культурных потребностей (или
СКП), которые являются внутренним критерием системности риторики,
стимулом для раскрытия потенциальных возможностей остальных элементов внутренней структуры риторики.
Предложенная внутренняя структура риторики обеспечивает выполнение ряда свойственных ей функций, которые будут раскрыты в дальнейшем на конкретно-историческом материале.
Как мы уже смогли убедиться, под термином «риторика» скрывается достаточно сложное и неоднозначное социальное явление, которому крайне трудно дать корректное и емкое определение по многим
причинам.
Во-первых, многими исследователями в специализированной литературе риторика рассматривается как научная система (системная
теория). Как мы уже говорили выше, риторическую теорию объединяет
с наукой очень важное свойство: момент систематической рефлексии и
постановки вопроса о методе, что впервые было осуществлено в Древней
Греции и позднее было признано за некую интеллектуальную революцию, принципиально преобразовавшую основы культуры. Такой авторитет в интересующей нас области, как С. С. Аверинцев по этому поводу
заметил: «Рефлексия по своей сути не “естественна”. Человеческому уму
“естественно” смотреть не в себя, а перед собой или, в крайнем случае,
над собой, занимаясь – в более или менее прагматическом контексте
быта и обряда – всем на свете от утвари до богов, но только не законами
собственной деятельности» [27]. Именно этот момент систематической
рефлексии отделяет риторическую теорию от словесного искусства «вообще», философию – от извечной мудрости «вообще», а науку от простой
аккумуляции эмпирических сведений тоже – «вообще».
Во всяком случае, если взять современную риторику, то она имеет
в своем распоряжении и активно использует все необходимые достиже24
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния многих научных дисциплин, а как теория преследует практически те
же цели, что и наука – описание, объяснение и предсказание процессов и
явлений действительности (в нашем случае – социальной), составляющих
предмет ее изучения на основе открываемых ею социальных законов.
Во-вторых, ораторское искусство рассматривается как деятельность
по практической реализации социокультурных функций риторики, которые определяются «социальным заказом». В эпоху Древней Греции
она даже выполняла роль полноправного социального института, удовлетворяющего общественные потребности социума полисной системы.
Разумеется, в каждую конкретную историческую эпоху доминантные
функции риторики менялись или трансформировались, но ее востребованность никогда не теряла своей актуальности.
В-третьих, риторика рассматривается в контексте прикладной этики
и эстетики. Этический момент связан с ее общественной санкционированностью (легитимностью), а эстетический момент подчеркивает ее глубокую генетическую связь с художественной литературой, что находит
выражение в определении риторики как «искусства» или особого специфического литературного «жанра».
В-четвертых, риторика рассматривается как ритуально окрашенные
психофизические методы убеждения, имеющие отношение к психике,
физиологии и процессам высшей нервной деятельности людей.
Итак, риторика – специфический вид человеческой деятельности,
представляющий собой особую сложную, многоуровневую систему (процедуру) использования языковых средств для воздействия на аудиторию
(публику), преследующий цель склонить (убедить) ее к принятию того
или иного решения (выбора).
Таким образом, рассмотрев риторику как феномен культуры, мы
применили к ее исследованию в качестве методологического средства
структурно-функциональный подход. Это вполне оправдано, поскольку
он имеет достаточно широкие эвристические возможности. Структурнофункциональный подход позволяет решать ряд задач, которые сходны
с задачами нашего исследования. Э. А. Орлова подобные задачи формулирует следующим образом.
«Во-первых, речь идет об изучении процессов порождения социально-функциональной единицы. В этом случае выстраивается последовательность рассуждений, начинающаяся с определенных фундаментальных антропологических потребностей или социальных запросов,
которые оказываются актуализированными, выраженными в обществе и стремление к реализации которых определяет поле повышенной
социальной активности.
25
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Во-вторых, можно изучать формирование и изменение институциональных структур различного масштаба – от нравов и обычаев до крупных организаций.
В-третьих, интересной областью анализа становится изучение социально- и культурно-антропологических механизмов формирования,
подержания и изменения устойчивых социокультурных функциональных
образований (образов действий и взаимодействий, ценностей и норм).
Наконец, в-четвертых, объектом исследовательского внимания может стать динамика межинституциональных связей, анализ общества
и культуры, а также подойти к диагно­стике их состояний» [28].
Перечисленные задачи, которые решаются с применением структурно-функционального подхода, во многом совпадают с задачами, которые
поставлены перед настоящим исследованием, что лишний раз подтверждает адекватность методологического подхода.
В качестве выводов по данной главе можно подчеркнуть, что нами:
- рассмотрен генезис представлений о риторике как научном понятии;
- риторика интерпретирована как системный объект. Внешним признаком ее системности выступает цель ораторского выступления, а внутренним условием ее системности – инверсивность, репрезентативность
во внутренней структуре внешних социокультурных потребностей;
- разработана модель внутренней структуры риторики, содержащая
такие элементы, как цель, субъективный фактор, социально-психологическая подготовка, сверхзадача, методическая стратегия, демонстрация,
аргументация, творчество, художественность, лингвистическая форма,
репрезентация социально-культурных потребностей;
- введена и проанализирована категория «социокультурная функция»
как научного понятия, содержанием которого выступает практическое
проявление сущности ораторского искусства, реализация его назначения
в системе социальных отношений, ценностей, норм, культурных традиций и т. д.;
- введены и проанализированы представления о социально-культурных потребностях, важная часть которых удовлетворяется риторикой.
Результаты проделанного структурно-функционального обоснования анализа риторики в дальнейшем будут служить нам в качестве методологического и объяснительного принципов исследования следующих
периодов европейской и русской истории риторики – античности, средних веков, Нового времени и новейшего времени.
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава 2. ИСТОРИЧЕСКАЯ ДИНАМИКА ВЗАИМОСВЯЗИ
СТРУКТУРЫ И ФУНКЦИЙ ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА
ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ ОТ АНТИЧНОСТИ ДО �����������
XVIII������
ВЕКА
§ 1. Зарождение и формирование риторики в античности
Для решения поставленной в исследовании проблемы – выявить характер изменения риторики как системного объекта в его культурно-историческом функционировании – была введена и аргументирована абстрактно-логическая внутренняя структура риторики как системного объекта
и отмечено, что внешним образом этот системный объект обнаруживает
себя через выполняемые им функции в культурно-исторической практике. Номенклатура функций реализует общественно-историческую необходимость, удовлетворяя те социально-культурные потребности, которые
предъявлялись к риторике как к культурному феномену.
Обращение к античности как ко времени зарождения риторики не
случайно. К античности в философии, науке, искусстве всегда обращались в попытке найти причины, истоки, образцы, идеалы, каноны тех
или иных явлений общественной и культурной жизни. Действительно,
есть много причин, «заставляющих нас все снова и снова возвращаться в философии, как и во многих других областях, к достижениям того
маленького народа, универсальная одаренность и деятельность которого обеспечили ему в истории развития человечества место, на какое не
может претендовать ни один другой народ» [1]. Это объясняется более
активным отношением древних греков к окружающему миру и самому
себе, чем у народов других древних цивилизаций. В основе практической, материально-производственной деятельности древних греков лежало ремесло. Оно стало доминирующим, системообразующим фактором
практической деятельности этого народа, что и породило особый тип
культуры, отличающийся от культуры скотоводческого и земледельческого типов общества – культуру античности. Как отмечает М. С. Каган,
эта культура опиралась на ремесленное производство, на обеспеченную
мореплаванием международную торговлю. Она базировалась в городах
нового типа, отличавшихся от городских поселений восточных империй
тем, что греческие города-государства создавали необходимые условия
именно для продуктивной ремесленной деятельности и порождавшихся
ею потребностей духовной и художественной жизни [2].
Ремесленное производство обусловило специфические экономические потребности, полис обусловил политические и правовые потребнос27
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ти, рабовладение – досуг, который в свою очередь, создал условия для
возникновения и развития философии, науки, искусства спорта, то есть в
узком смысле культурных потребностей.
Возникшие социальные потребности сформировали интересы, которые переплавились в мотивы людей античного общества, через столкновение которых и нахождение между которыми культурного и социального
компромисса были порождены как новые культурные формы жизнедеятельности, так и отдельные культурные феномены, в частности риторика.
Приблизительно в 60-е гг. ��
V������������������������������������������
в.
�����������������������������������������
до н. э. на западной окраине греческого мира, Сицилии, вошли в обращение у читающей публики письменные
руководства («технэ») к сочинению речей, произносимых в суде. Ни одно
из них до нас не дошло, но имена их составителей, Тисия и Корака, упоминают в своих трудах Платон, Аристотель, Цицерон и Квинтилиан. Сам
факт появления подобных пособий традиция связывала с той политической обстановкой, которая сложилась в Сицилии после свержения тирании и установления демократии, когда из-за волны судебных процессов
большое число граждан полиса оказалось вынужденным выступать публично с обвинениями и защитой. Эти учебники открывали собой новую
страницу в истории античной культуры как первый опыт осознанного
ремесленного отношения к литературе и рационального управления процессом словесного творчества. От них тянется нить ко всем позднейшим
риторикам греко-римского мира, к той виртуозной обработке словесных
приемов, которая создала не только новые прозаические жанры, но и подчинила себе поэзию. Столь глубокое влияние труда Тисия и Корака объясняется, прежде всего, специфическими условиями, которые вызвали риторику к жизни и обеспечили ей процветание. Главнейшим из них было
превращение ораторского слова в необходимое звено государственной
системы. В античном демократическом полисе, где высшим законодательным органом было народное собрание, а высшим контролирующим
органом – многолюдный суд присяжных, ни одна политическая игра не
могла вестись без достаточного владения словом, без умения искусно и
убедительно говорить перед тысячами граждан. Слово становится политическим инструментом, ключом к влиянию в государстве, средством управления и господства над другими.
Отличительной чертой полиса является также полная публичность
наиболее важных проявлений общественной жизни. Более того, можно
сказать, что полис существует лишь в той мере, в какой высвобождается
общественная сфера в процессе противопоставления общественных интересов личным: открытые судебные процедуры противостоят тайному
28
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
делопроизводству; различные формы действий и процедур в масштабах
государства, ранее составляющие исключительную привилегию басилевса или знатных родов, носителей ����������������������������������
arche�����������������������������
, ставятся под контроль всех
граждан. Постоянный контроль со стороны общества осуществляется
как над творениями духа, так и над государственными учреждениями.
В противоположность абсолютной власти царя закон полиса требует, чтобы те и другие в равной мере подлежали «отчетности». Законы больше не
навязываются силой личного или религиозного авторитета: они должны
доказать свою правильность с помощью диалектической аргументации.
Таким образом, возникновение полиса, установление в нем полисной демократии сформировали политические потребности в слове как в орудии,
средстве политической деятельности.
Одновременно с рождением полиса возникает естественная необходимость создания писаных законов. Запись законов придает им постоянный и точный характер: они изымаются из исключительной компетенции басилевсов, функция которых состояла в «изучении» права; законы
становятся общим достоянием, всеобщим правилом, одинаково применимым ко всем людям. Возвышаясь над всеми, правосудие (������
dike��) ����
подлежит обсуждению и декретированному видоизменению, но, тем не менее, выражает порядок, считающийся священным. Что касается прежних
священнослужителей, принадлежавших к какому-либо знатному роду и
претендовавших на тесную связь с богами, в процессе своего формирования полис приспособил их для отправления официальных культов города. Таким образом, то покровительство, которое боги ранее оказывали
своим избранникам, отныне распространяется на все городское сообщество. Говорящий о культе города фактически говорит об общественном
культе. Все прежние предметы культа (�������
sacra��) ��������������������������
– знаки посвящения в сан,
религиозные символы, гербы, статуи, ранее ревностно обере­гаемые как
талисманы власти в тайниках дворца или в глубине жреческих домов, –
перемещаются в общественный храм, в открытую и общедоступную
обитель. Несмотря на вышеотмеченное, роль олимпийской религии
не уменьшилась. Она по-прежнему остается главным элементом политической идеологии древнегреческого полиса.
Граждане города-государства, сколь бы различными они ни были
по происхождению, общественному положению и роду занятий, некоторым образом подобны друг другу. Это подобие составляет, по мнению
Ж. П. Вернана, основу единства полиса, так как древние эллины считали,
что только подобные могут быть объединенными в единое сообщество –
philia�������������������������������������������������������������������
[3]. Таким образом, в рамках города связь человека с человеком начинает обретать форму взаимности, обратимости, сменяя иерархические
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отношения отношениями подчинения и господства. Все граждане, принимающие участие в жизни полиса, продолжает французский исследователь, начинают восприниматься как «подобные» (������������������������
homoioi�����������������
), ��������������
a�������������
затем более
абстрактно – как «равные» (�������������������������������������������
isoi���������������������������������������
). Вопреки тому, что противопоставляет
их друг другу в конкретных обстоятельствах общественной жизни, в политическом плане граждане считают себя взаимозаменяемыми единицами одной системы, законом которой является равновесие, нормой – равенство. Эта форма человеческого общества в VI������������������������
��������������������������
в. до н. э. нашла свое
адекватное выражение в понятии ���������������������������������������
isonomia�������������������������������
, то есть равного участия всех
граждан в осуществлении власти.
В этих условиях любой гражданин мог возбуждать и поддерживать
обвинение в суде. Суд древнегреческого полиса не предполагал защитников, подсудимый должен был защищаться самостоятельно. Естественно,
что при таком свободном демократическом строе в Афинах гражданам
часто прихо­дилось выступать в суде или народном собрании, принимать
активное участие в делах полиса. Человек, произносящий речь в суде,
подвергал риску свое имущество, свободу, жизнь, если он был ответчик,
или ставил под тот же удар другого человека, выступая в качестве обвинителя. Судьба говорящего (или обвиняемого им) целиком зависела от
того, насколько ему удавалось убедить слушателей-судей в своей правоте.
Такой в буквальном смысле кровной заинтересованности в силе звучащего слова не знали даже поэты. Умение убедительно говорить, владеть
искусством спора было первой необходимостью для афинян. Создание
писаных законов, исономия у древних греков в полисе, самостоятельная
защита в суде собственных интересов обусловили юридические, правовые потребности в полисе и тем самым стали фактором, вызвавшим к
жизни искусство слова.
 IX������������������������������������������������������������
��������������������������������������������������������������
–�����������������������������������������������������������
VIII�������������������������������������������������������
вв. до н. э. в Греции произошел экономический подъем,
который очень быстро привел к резкому увеличению численности населения, так что об этих веках можно говорить как о периоде демографического взрыва. Этот демографический взрыв произошел в Элладе, в
значительной степени обезлюдевшей в результате крушения Микенской
цивилизации. Распространение железа давало большие возможности для
обработки земли, помогало осваивать заброшенные земли и вовлекать в
сельскохозяйственное производство никогда не обрабатывавшиеся угодья. Трансформировались традиционные формы землевладения и ремесла, сложившиеся в условиях, близких к простому воспроизводству. В ходе
этого процесса развивалась частная собственность и личная инициатива,
стремительно разрушались родовые формы быта. Росла социальная диф30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ференциация, увеличива­лось число материально обеспеченных людей,
как правило, рабовладельцев, которые имели возможность уделять время
потреблению и созданию культурных ценностей. Отсюда и создавались
условия для досуга и творческих занятий привилегированного сословия
граждан, так как только свободный человек мог обладать досугом. Как
справедливо отмечает Э. Д. Фролов, «примечательно, что у древних греков слово “схоле” обозначало и свободное время, и интеллектуальные
занятия. Следствием интенсивной интеллектуальной и художественной
деятельности был расцвет философии, истории, поэзии, искусства, архитектуры и риторики. При этом показательно было преимущественное
развитие именно гуманитарных форм, техника и связанные с нею научные дисциплины, чье развитие обусловлено непосредственно потребностями производства, практически не развивались, поскольку основанное
в значительной степени на рабском труде производство не интересовало
интеллектуальную элиту античного общества. Таким образом, обладание
досугом, то есть занятие интеллектуальной деятельностью, послужило
толчком к возникновению риторики наряду с другими гуманитарными
науками» [4].
Еще одним фактором возникновения ораторского искусства являются
«агональные» устремления древних греков. Проявление агонистики (соревновательного начала) как движущей силы в возникновении античной
науки и формировании греческой философии рассматривается в трудах
А. И. Зайцева. Он считает, что именно в полисе с его ограниченной территорией и ограниченным числом граждан, которые в большинстве своем
могли знать друг друга, общественное признание могло быть особенно
ощутимым при первых же успехах творческой деятельности молодого
человека. С этим вполне можно согласиться [5].
Восприятие жизни как агона и желание подчинить соревнование
в разных сферах деятельности справедливым правилам стадиона вполне в духе греков, и оно проявлялось в различных сферах общественной
жизни. Судя по отражению такой практики в средней аттической комедии, афиняне увлекались постановкой друг перед другом хитроумных
вопросов и соревновались в их разрешении. На пирах греки соревновались, исполняя сколиз. В Спарте во время сисситий – совместных
трапез – участники соревновались в лаконическом красноречии. Сопоставление судебного процесса с состязанием является общим местом
у греческих ораторов. Фукидид вкладывает в уста Клеону выражение недовольства тем, что афиняне относятся к речам ораторов как к соревнованию и противопоставляет свой труд как вечное достояние сочинениям,
31
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
предназначенным для соревнования. Агон вошел как составной элемент
в структуру древней аттической комедии. Соревновательное начало царит у Аристофана даже в царстве Аида. Форму агона получает формирующийся в классическую эпоху философский диалог.
Борьба мнений характерна и для зарождающейся греческой науки.
Полемика между соперничающими школами присутствовала уже в первых медицинских сочинениях, спор и полемика сыграли определенную
роль и в раннегреческой математике [6]. Влияние соревнования и полемики на развитие науки было несколько иным, чем их влияние в других
областях культуры. Философы соперничающих школ усиливали аргументацию, привлекали новый материал, в том числе и добытый зародившейся наукой (как Платон в «Тимее» и «Законах»), но фундаментальная
противоположность направлений сохранялась. В области литературы,
в жанрах, где агон был институциализирован, решение судей в лучшем
случае отражало взгляд эпохи, к Еврипиду последующие поколения,
а возможно, и афинская молодежь, относились благосклоннее, чем судьи
афинских драматических состязаний.
Однако, кроме того, что успешная деятельность в разных областях
культуры приносила славу, как отмечает А. И. Зайцев, сравнимую со
славой выдающихся государственных деятелей и атлетов-победителей,
очень важно, по мнению этого исследователя, и то, что притязание на
славу хорошо засвидетельствовано как мотив творческой деятельности.
Прежде всего, в виде притязания на авторство произведения. Для памятников письменности древней Передней Азии характерны либо полная
анонимность, либо попытки приписать авторство памятника какому-то
авторитетному лицу. Сходные явления встречаются в литературе древней и средневековой Индии. В Греции дело обстояло совсем иначе.
На авторство претендуют уже скульпторы и художники, несмотря на то,
что греки ставили их деятельность ниже литературной. Начиная с VII�����
��������
вв.
до н. э., появляются надписи художников-вазописцев на выполненных
ими изображениях. Та же тенденция обнаруживается и во всех жанрах
письменности. Заглавия появляются в греческой письменности позднее,
так что первоначально стремление закрепить авторство и увековечить
свою славу побуждает поэтов и прозаиков вставлять свое имя непосредственно в текст произведения [7].
В развитии античной риторики роль агона прослеживается еще отчетливее, чем для науки и философии, и притом с самого начала риторики
как таковой. При этом механизм стимулирующего воздействия агона на
развитие ораторского искусства и литературы имеет свои особенности.
32
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Если первые шаги в науке и философии делались под воздействием сравнительно чистого «агонального духа», лишенного элемента конкуренции
и поиска материальных выгод, то в риторике и литературе обнаруживаем отчетливую конкуренцию (в эпосе и хоровой лирике). Обстановка
конкуренции возникала прежде всего там, где создавались возможности
профессионализации, превращения литературного творчества в источник
существования или обогащения.
Заметную роль в формировании риторики сыграли ранние памятники древнегреческой литературы. Подтверждение этому мы находим
у исследователя Е. Н. Корниловой, которая считает, что к услугам первых
риторов в ��
V�����������������������������������������������������������
в.
����������������������������������������������������������
до н. э. существовала древнейшая изустная традиция эпической и лирической поэзии, в собственных целях и жанровой специфике
создававшая образцы ораторского искусства. Е. Н. Корнилова указывает
на речи царей на собрании воинов в «Илиаде» Гомера как на ранние фиксированные произведения публичной речи [8]. Поскольку повествование
Гомера основывалось на реальных жизненных ситуациях, в его поэмах
несложно обнаружить великолепные описания случаев, становившихся
в V�����������������������������������������������������������������
�� в.
����������������������������������������������������������������
до н. э. предметом судебного разбирательства. Убийство женой
мужа с помощью любовника – сюжет достаточно распространенный
в аттическом судопроизводстве – описан Гомером на материале Аргосского цикла мифов. Впоследствии подобные описания – повествования
о случившемся – станут основной частью судебной речи. В течение многих столетий Гомер оставался незыблемым авторитетом античного мира
в области красноречия.
Необходимо также отметить влияние софистики на формирование
и развитие античной риторики. Именно с софистов начинается научная
разработка теории ораторского искусства, что послужило развитию и распространению риторики в античном обществе. Софисты были первыми
специалистами в области риторики. Первоначально «софистом» называли мыслителя, мудреца или вообще человека знающего, искусного в какой-либо области знания или практики. Однако с середины V�������������
�� в.
������������
до н. э.
это слово приобрело более узкое значение: софистами преимущественно
стали называть платных учителей, профессиональных преподавателей
этики, риторики, грамматики, мифологии, поэтики, истории, политики –
всего, что было необходимо знать для того, чтобы стать, как выражались
софисты, «сильными в речах». Самыми знаменитыми софистами были
Протагор из Абдер, Продик с острова Кеоса, Гиппий из Элиды, Горгий
из Леонтин. Диалоги Платона пока­зывают нам славу, которая окружала
софистов в ту эпоху: они путешествовали из города в город, останавливались в домах богатых граждан, нередко выполняли дипломатические
33
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
миссии как послы своих родных полисов и неизменно встречали восторженный прием слушателей. Те же платоновские диалоги позволяют судить о новшестве, которое внесли они в развитие ораторского искусства.
Софисты впервые осмыслили словесное мастерство как деятельность, аналогичную другим видам ремесла, где имеются свои технические средства, своя продукция и свои мерки оценки этой продукции.
На словесное творчество теперь стали смотреть не как на божественное
вдохновение, а как на человеческий труд, и новые учителя взяли на себя
руководство этим трудом. Они открыли приемы словесной выразительности и стали применять их сознательно, они создали теорию художественной речи, ввели в литературу новые словесные жанры и подвергли
литературные произведения своему суду.
Таким образом, на раннем этапе своего развития риторика сложилась
как нормативная дисциплина и входила в число семи «избранных наук».
Резюмируя обзор исторических условий становления риторики как
системного объекта, можно отметить следующее. Формирование экономических потребностей в жизни древних греков под влиянием ремесленного производства как доминанты в их культурно-хозяйственном типе во
многом определило государственное устройство: оно стало полисным.
Город-государство породил своеобразие политической жизни древних
греков. Олимпийская религия, рабовладельческая демократия, институт
частной собственности, принцип исономии, гражданский публичный суд,
соревновательность (агон) и полемичность, обладание досугом, наконец,
возникновение и влияние софистики – вот перечень социальных и культурных потребностей, которые явно или неявно обусловили возникновение риторики в древнегреческом обществе и влияли на ее функционирование в дальнейшем. Иными словами, под воздействием сложившихся к
VI��������������������������������������������������������������������
в. до н. э. условий указанные потребности сформировали изначальную
структуру риторики.
К. Маркс писал об Аристотеле, что он «утверждает, строго говоря,
что человек по самой своей природе есть гражданин городской республики. Для классической древности это столь же характерно, как для века
янки определение Франклина, что человек есть созидатель орудий» [9].
Это вполне понятно, так как гражданин полиса был обязан почитать богов, защищать свою родину, участвовать в суде и народных городских
собраниях. То есть он был включен изнутри в ткань государственных,
религиозных, экономических, военных отношений в полисе. Естественно, что он был вовлечен в многообразные противоречия полиса, обусловливавшие разнообразные интересы. Риторика в этом случае служила
важным средством разрешения противоречий: либо нахождения компро34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мисса между интересами, либо способом удовлетворения отдельного интереса. Иными словами, целью риторики являлось выступать средством,
способом разрешения социальных и культурных противоречий, удовлетворением указанных потребностей, реализацией указанных интересов.
Соревновательность (агон) и полемичность – показатели древнегреческой индивидуальности, которые создавали высокий уровень социально-психологический установки, готовности к публичному выступлению
в народном собрании, суде, ибо в этом случае плата за неуспех была
очень высока – личное имущество, собственная жизнь, наличный статус.
То есть налицо еще один элемент внутренней структуры риторики.
Как следствие – высокая социально-психологическая готовность
к публичному выступлению, ответственность за его результаты диктовали необходимость в формировании субъективного фактора: его воспитании, обязательности овладения приемами ораторского искусства, то есть
обучения ритора специальным, профессиональным знаниям и умениям,
навыкам речевой деятельности. Появилась профессиональная подготовка, что способствовало развитию риторики. Наличие такого субъективного фактора во многом позволяло достигать поставленных целей. Субъективному фактору в древнегреческой риторике придавалось большое
значение.
Для достижения поставленной цели ораторы привлекали материалы
искусства разнообразных жанров – литературы, элементов театрализации, что позволяет говорить о наличии художественной формы ораторского искусства.
В силу становящегося характера древнегреческой риторики ей соответствовала практико-методическая направленность ее рефлексии.
Поэтому в меньшей степени обращалось внимание на другие элементы
внутренней структуры риторики. Так объективно обусловленная цель
часто подменялась борьбой субъективных интересов, мотивация оратора заменяла творчество, осознание объективной представленности социальных и культурных потребностей подменяется опять же субъективным
фактором и мотивацией оратора, что особенно заметно у софистов.
Иными словами, синкретичность многообразных потребностей
древнегреческого общества, вытекающая из исономической связи государства и гражданского общества, обусловили в структуре риторики как
системного объекта доминантное значение таких его элементов, как субъективный фактор, социально-психологическая установка, методическая
стратегия, лингвистическая форма, художественная форма. Эксплицированная таким образом внутренняя структура риторики предопределила те
функции, которые она выполняла в древнегреческом обществе.
35
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В условиях полисного строя, когда вся жизнь граждан направлялась
деятельностью массовых или, по крайней мере, коллегиальных учреждений, где все вопросы решались в обстановке гласности, путем открытого
обмена мнениями, посредством личных устных выступлений, красноречие становилось важнейшим орудием политики, более того, всей публичной деятельности граждан. Соответственно, ему рано было суждено стать
предметом специального изучения, особенным видом гуманитарной науки или искусства, крепко спаянным с политикой, и едва ли не ведущим
литературным жанром.
Всеобъемлющее значение красноречия в жизни классической Греции особенно проявлялось в политике. Как отмечает Э. Д. Фролов,
«в истории Древней Греции не было ни одного серьезного государственного деятеля, который не начинал бы свое политическое восхождение
с овладения техникой красноречия. В ���
IV�������������������������������
������������������������������
в. до н. э. все видные политики были одновременно выдающимися ораторами, но и наоборот: роль
публичного красноречия была столь велика, что трудно было найти в общественной жизни греческого города более влиятельную фигуру, чем
специалист в искусстве красноречия» [10].
Значение роли политического оратора особенно возросло во времена Солона – отца-основателя афинской демократии. Именно при Солоне
была проведена реформа экклесии (греч. ekklesia – «народное собрание»,
«собрание вызванных»), так как о дне его созыва заблаговременно возвещали глашатаи, разосланные по стране) – вече, которое существовало еще
при басилеях-царях как пережиток родоплеменной организации. Солон
лишил Ареопаг мощнейшего рычага аристократии в государстве – основных политических функций – и передал их экклесии, оставив за прежним
судом лишь решение дел о святотатстве. Теперь именно «вече» принимало решение о войне и мире, об отношениях с другими государствами,
о праве высылки, выбирало должностных лиц и осуществляло контроль
за их обязанностями. В экклесии все свободные и полноправные граждане имели право голоса. Глашатайская формула «Кто из граждан старше
40 лет имеет сказать нечто полезное для народа?» явилась полнейшим
выражением плебисцитарной демократии (в отличие от парламентской,
где право голоса имеет только выборный представитель, а не каждый
гражданин). Теперь магистры (должностные лица) добивались назначения народным собранием и отчитывались перед ним в своей деятельности с помощью речей. Поскольку в экклесии могло одновременно присутствовать до 300 граждан, принимавших решения, владение ораторским
словом становится необходимым условием.
36
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Благодаря ораторскому искусству многие социально-политические,
политико-экономические, социально-культурные и этико-нравственные
вопросы получали разрешение. Выступления в народном собрании, Совете или суде, как в Афинах, так и во всех других городах-государствах
Греции, естественным образом носили ярко выраженный политический
характер и являлись отражением борьбы между различными политическими партиями, особенно усилившейся во времена Пелопонесской
войны. В рамках полиса именно слово являлось инструментом политической жизни; письменность в собственно интеллектуальном плане начинает служить средством общей культуры и позволяет в полной мере
распространять знания, которые ранее были уделом немногих или находились под запретом. Все представляющие общий интерес вопросы,
урегулирование которых ранее входило в функцию государя и которые
определяли сферу деятельности ����������������������������������������
arche�����������������������������������
(власти), теперь подчиняются силе
ораторского искусства и решаются в итоге прений. В результате возникает необходимость составления речей, имеющих четко отточенную форму
антитетических доказательств. Таким образом, устанавливается тесная
взаимозависимость между политикой и логосом (словом). Политическое
искусство состоит, по сути дела, в умении владеть речью, и логос с самого
начала осознает себя, свои правила, свою эффективность через политическую функцию. Не случайно многие знаменитые ораторы античности
были, прежде всего, государственными деятелями. Греческие историки
V����
–���
IV������������������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������������
вв. до н. э. сохранили в памяти потомков имена отцов-основателей
афинской демократии и величайших ораторов Древней Греции, добивавшихся политического могущества благодаря великолепному дару убеждения. Ярким доказательством тому служит фигура древнегреческого
оратора Демосфена, чья ораторская деятельность была тесно связана
с политической историей Греции ���
IV����������������������������������������
���������������������������������������
в. до н. э. С 352/351 г. до н. э. начинается борьба Демосфена с царем Македонии Филиппом II�������������
���������������
, на которой
и основана слава Демосфена как великого оратора.
В первый период своей политической деятельности (351–346 гг.
до н. э.) Демосфен был одинок. Ему пришлось бороться на два фронта:
против самого Филиппа и против сограждан, фактически помогавших
Филиппу своим бездействием. Но с течением времени вокруг Демосфена образовалась партия патриотов, среди которой были два выдающихся
оратора – Ликург и Гиперид. «Первая филиппика» содержала программу, которой Демосфен оставался верен до конца жизни. Демосфен был
убежден, что политика пассивности преступна и что для обеспечения
мира нужно выйти из равнодушия и бездействия. Через двадцать два года
37
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
после этого Демосфен в своей последней речи «О венке» с полным правом мог сказать про себя: «Я умел различать события при их зарождении,
заранее постигнуть их и заранее сообщить свои мысли другим» [11].
О тесной связи риторики и политики говорит деятельность оратора
софистического направления Исократа. Исократ на протяжении 50 лет
публиковал речи, в которых предлагал свои меры для устранения конфликта между центробежными и центростремительными силами Греции.
Он мечтал о возможном объединении греков для совместного похода
против Персии, который открыл бы им и новые рынки, и земли для заселения. Большая часть его писательского труда была направлена на то,
чтобы организовать такой поход и найти для него руководителя. В 380 г.
до н. э. он выпустил «Панегирик», в котором защищал право Афин на
общегреческую гегемонию и заявлял о необходимости воевать с Персией. Основание второго Афинского союза (378 г. до н. э.) в известной
мере осуществляло планы Исократа, однако не доводило их до конца, и
последующие годы он стремился привлечь к своей идее панэллинского
единства политических деятелей вне Афин. С этой целью он обращался
к кипрскому царю Никоклу, спартанскому командиру Архидаму и, наконец, к Филиппу Македонскому. Старания Исократа не имели успеха. Его
последняя речь «Панатенаик», написанная в 339 г. до Р. �������������������
X������������������
., за год до Херонейской битвы, повторяла мысли «Панегирика» и звучала уже не как призыв к активным действиям, а как завещание уходящего из жизни оратора.
Для Исократа его словесное творчество было заменой непосредственного
участия в политической игре афинского полиса и разновидностью прямого вмешательства в эту игру. Позднее Аристотель в своей «Риторике»
продолжит мысль Демосфена о том, что оратору необходимо знать виды
государственного устройства. Риторика, считает он, заключает в себе элемент аналитический и элемент политический [12].
Таким образом, в античном обществе прослеживается реальная взаимообусловленная связь политики и риторики и ранее осознание этого
факта общественным мнением. Следовательно, одной из важных функций риторики в античном обществе являлась социально-политическая
функция.
Становление и развитие древнегреческой полисной государственности было бы невозможно без формирования соответствующей правовой обеспеченности. Первым серьезным актом в этом направлении была
запись законов Драконта в 621 году до н. э. Затем последовали реформы
Солона (594 г. до н. э.), Писистрата (560 г. до н. э.) и, наконец, Клисфена
в 509 г. до н. э., который окончательно ликвидировал остатки родоплеменных отношений и оформил систему афинской рабовладельческой де38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мократии. Естественно, что для проведения подобных реформ в области
использовались различные средства, в том числе и риторика.
Изменения в законодательстве, с точки зрения обыденной жизненной практики древних греков, наиболее остро проявляли себя в суде, ибо
здесь сталкивались интересы, обнаруживались мотивы людей, выявлялись их притязания в самых различных аспектах общественной жизни
и индивидуального бытия.
Огромное количество судебных процессов, как между самими афинскими гражданами, так и подчиненными им союзниками, которые по
афинским законам должны были судиться не у себя дома, а в Афинах,
требовало, с одной стороны, знания законов и, с другой, – искусства убедительно говорить. В афинском суде тяжущиеся стороны должны были
лично и обвинять, и защищаться. Лишь в делах малолетних и женщин
разрешалось допущение представителя.
Такие ораторы-помощники назывались синегорами, а их речи –
сине-горией. Вследствие этого в Афинах должна была возникнуть та
специальность, которая в наше время называется адвокатурой. По современным понятиям, адвокат – это человек, выступающий перед судом
в защиту интересов своего клиента. В Афинах адвокатов в таком смысле,
за немногими исключениями, не было. Заинтересованное лицо должно
было вести само свой процесс перед судом. Понятно, что мелкие частные
процессы, заинтересованные лица могли вести без посторонней помощи,
хотя иногда в этих случаях обращались за советом к людям опытным и
знающим право. Но в более крупных и сложных процессах нельзя было
ограничиться установлением фактов, разъясняющих дело; здесь нужно
было в речи сгруппировать факты в надлежащем порядке и осветить их
так, чтобы дело для судей было совершенно ясно, потому что речи сторон заменяли современное судебное следствие. В силу этого речи сторон приобретали в процессе громадное судебное значение, и не всякий
мог рассчитывать на благоприятный исход дела, опираясь только на свою
правоту. Естественно, понадобились люди, которые знанием права, законов, народных постановлений могли бы помочь провести дело удачно.
Но этого мало: речь перед судом должна быть составлена умело, чтобы произвести впечатление на судей, поэтому явилась необходимость в
людях, которых можно сравнить с современными адвокатами. Такими
людьми были «логографы» то есть писатели или составители речей. Известно, что деятельностью логографа (адвоката) занимался Демосфен.
До нас дошли несколько таких судебных речей Демосфена: «Против
Спудия о приданом», «О триерархическом венке», «Против Эвбулида».
Для того чтобы стать логографом, нужна была подготовка, которая и при39
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обреталась в школах риторов. Специальной юридической подготовки эти
школы не давали, но в круг преподаваемых предметов входило все, что
могло сделать человека того времени всесторонне образованным, в том
числе и элементы юриспруденции. Обязанности логографов по отношению к клиентам были довольно многочисленны. Логограф должен был
собрать весь материал, необходимый для предварительного следствия,
указать ту инстанцию, ведению которой подлежало данное дело, избрать
наиболее выгодный вид жалобы и, наконец, в тех случаях, когда наказание определялось самим судом, наметить подходящую кару, так как в
противном случае он рисковал тем, что его предложение будет отвергнуто
и будет принято предложение противной стороны. Но главным делом логографа было написать речь, которую клиент выучивал наизусть и произносил в суде. Логографу необходимо было составить речь применительно
к социальному положению клиента, его характеру, умственному кругозору. Кроме того, так как судьи относились к искусным ораторам подозрительно, опасаясь предвзятости мнения с их стороны, то нужно было
составлять речь так, чтобы она казалась речью человека простого, неискушенного в красноречии. Нередко в речах встречаются заявления говорящего о его незнакомстве с ораторским искусством и вообще с судебной
практикой. Так, например, один клиент Лисия заявляет: «Я не только не
способен говорить о вещах, меня не касающихся, а напротив, боюсь, что
буду не в состоянии сказать, что нужно, даже о деле, о котором мне необходимо говорить» [13]. Но логографу было мало изобразить своего клиента простаком, надо было еще составить речь так, чтобы она казалась не
заранее подготовленной, а импровизированной. Трудность составления
речи увеличивалась еще оттого, что при этой кажущейся простоте истца
или ответчика все-таки приходилось прибегать к толкованию закона. Так
как афинское законодательство не отличалось большой точностью, и судьи сами были плохими юристами, то можно было толковать один и тот
же закон по-разному, конечно, в выгодном для заинтересованного лица
смысле. Но для этого судей надо было убедить. Наиболее эффективным
средством для этого была риторика.
Все вышесказанное позволяет утверждать, что риторика была средством регулирования правовых отношений у древних греков, и в этом
смысле она реализовывала свою правовую функцию.
Одним из самых распространенных видов практической риторики
в Греции было красноречие судебное. Во многих речах ораторов складывается нравственный идеал человека – гражданина демократического
полиса. Как отмечает Е. Н. Корнилова, «по правилам афинского суда, тяжущиеся стороны могли говорить только по существу того конкретного
40
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
дела, которое рассматривалось на данном заседании. Но, любопытно, что
изображение предшествующей “праведной” жизни считалось не относящимся к делу. Естественно, противник изображался человеком, нарушающим нравственные идеалы и живущим не по правилам. Риторика
начинает играть определенную роль в формировании этических норм,
различать честное и нечестное, справедливое и несправедливое, то, что
достойно или что не достойно быть» [14].
Особым уважением в традиционном каноне добродетелей стали
пользоваться две – «справедливость» и «благоразумие» (умеренность).
Эти понятия с конца ��
V���������������������������������������������
��������������������������������������������
в. до н. э. наполняются новым смыслом и приобретают социальный оттенок. Так, в речах ораторов ���
IV������������������
�����������������
в. до н. э. «благоразумие» превратилось в стереотип «морали демократа» в отличие
от «гордости» олигархов. Демосфен в речи против Тимократа объединял
в одну категорию граждан благоразумных и полезных, противопоставляя их немужественным и рабам [15]. Эсхин в своей речи против Ктесифонта анализировал идеальные качества демократа, называя его «муж
демократический и благоразумный» (168). Еще более социально наполненным становится слово «справедливость», возникшее в середине
V������������������������������������
в. до н. э. и ставшее ходовым в IV�������������������������������������
��� в.
������������������������������������
до н. э. Оно означало тип поведения, свойственный судье, правителю, подданному в социальной и политической ситуации.
Этический комплекс гражданина полиса часто встречается в речах
Лисия. Его гражданин призван соблюдать все обычаи и выполнять все
религиозные обряды и повинности, возложенные на него полисом с максимальным рвением и бескорыстием. Гражданин должен быть самоотверженным воином, всегда готовым защищать родину на суше и на море,
он обязан выполнять все законы и постановления народного собрания,
все требования правительства, в случае назначения его на общественные должности и магистратуры, он должен не только выполнять их честно, но и давать полный отчет о сделанном после окончания службы.
Он обязан быть хорошим семьянином, заботиться о родителях, правильно
воспитывать детей, выдавать своих сестер за хороших людей с хорошим
приданым [16]. Высоко ценились также траты на общественные нужды
собственных средств в размерах, превосходящих минимально необходимые, похвальным было редкое обращение в суд, умение не иметь врагов
и улаживать проблемы полюбовно, прибегая к помощи дружеского третейского суда.
Этическая сторона ораторского искусства прослеживается в деятельности Исократа. Формирование общественно-политических и моральнонравственных взглядов Исократа, наследника Лисия, происходило в иной
41
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
период развития афинской демократии, в эпоху эллинизма. Моралист и
наставник, Исократ в 392–352 гг. до н. э. создает школу красноречия, которая стала крупнейшим риторским центром Эллады. Создавая школу,
Исократ рассматривает риторику как синоним знания, которым можно
овладеть в процессе обучения, и приравнивает обучение красноречию
к воспитанию, призванному сформировать достойного гражданина, ведь
все выдающиеся государственные деятели прошлого имели репутацию
блестящих ораторов. Цель Исократа заключается в том, чтобы помочь
правителям и гражданам найти правильный путь в современной политике, поскольку величайшие возможности, заложенные в слове, могут принести коллективу много пользы и много вреда. «Польза лежит в области
морали, а мораль Исократа в своих истоках напоминает патриархальные
этические нормы Гесиода и библейских пророков: обычно богатство
и могущество сопровождаются безрассудством и своеволием, а бедность
и скромность сочетаются с благоразумием и умеренностью» [17].
Порядок и устойчивость конституции, по мнению Исократа, поддерживаются высокой нравственностью граждан и правильным воспитанием молодежи. Исократ создает энкомий – похвальное слово Евагору
(кипрский правитель), в котором воссоздает образцовый облик государственного мужа. Его портрет он начинает с мифологизации родословной
Евагора, которая ве­дется от потомков Зевса, и далее предлагает перечень моральных качеств и достоинств, которые проявляются в действиях героя и в своей совокупности образуют единую, полную добродетель
(«аретэ») – норму полисной этики.
В бесспорности высоких качеств прославляемого Исократом правителя, автор убеждал своего читателя не фактами, а ссылками на авторитетное мнение тех, кто знавал Евагора. Так, в детстве засвидетельствовать его скромность могли те, кто рос вместе с ним, его красоту – все, кто
его видел, его силу, – успехи на тех состязаниях, где он побеждал своих
сверстников. Когда Евагор возмужал, все эти качества также возросли, а,
кроме того, к ним присоединилось мужество, мудрость и справедливость,
причем не в умеренной степени, как это бывает у других людей, но каждое качество в избытке.
О взаимосвязи ораторского слова и этики говорит в своей «Риторике» и Аристотель. Цель, которую преследует совещательный оратор,
«есть польза, потому что совещаются не только о конечной цели, но о
средствах, ведущих к цели, а такими средствами бывает то, что полезно
при данном положении дел, полезное же есть благо» [18]. Из этого следует, что в риторическом учении Аристотеля нравственность и есть высшее благо, оно является важнейшей категорией. Здесь аристотелевский
42
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
анализ напрямую связан с практикой Исократа, которая призывала использовать словесное мастерство для укрепления нравственных ценностей общества. Демосфен, Лисий, Исократ, Аристотель и другие ораторы
Древней Греции осознавали значимость риторики как средства воспитания этических норм и ценностей в обществе. Тем самым можно сказать,
что риторика наряду с другими функциями также выполняла этическую.
Культуре слова, которую создавали риторы и софисты от Тисия
до Исократа, принимавшие концепцию «ложного и убедительного слова» и добившиеся в прозе эстетического эффекта, равного поэзии; этой
культуре слова в ���
IV���������������������������������������������������
��������������������������������������������������
в. до н. э. противостояло иное отношение к словесному искусству. Новую культуру слова созидала и создавала платоновская Академия. Если упражнения риторов-софистов ставили своей целью
отшлифовку средств убеждения, а не реконструкцию подлинных исторических событий, то в платоновских диалогах внимание автора сосредоточивалось на инсценировке бытовых ситуаций, на изображении реальных современников автора. Темы бесед, которые воспроизводил Платон («Горгий», «Протагор», «Федр»), не были похожи ни на те, которые
осуждал Исократ, издеваясь над сочинителя­ми похвальных речей и тому
подобных предметов, ни на те, которые Исократ рекомендовал. Вместе
с тем, персонажи Платона рассматривают те же вопросы полисной этики и политики, которые стояли в центре внимания риторики Исократа.
Различие заключалось в способе этого рассматривания. Если риторика
предлагала и прославляла норму нравственных качеств как нечто сложившееся, неопровержимое, целое, а свою политическую линию защищала, восхваляя конкретные политические меры, то основным приемом
рассуждения в платоновском диалоге стало «изобличение» – поиски единой сущности каждого явления и опровержения ходячих мнений о нем.
Этика и политика вошли в платоновские беседы как материал, на
котором философ упражнялся, разрабатывая свой диалектический метод.
Следовательно, риторика дала начало развитию нового способа мышления, называемого диалектическим.
Создателем этого нового способа мышления по праву называют величайшего мудреца древности Сократа. Умение вести беседу, сталкивать
противоположные взгляды, отыскивать истину путем спора во времена
Сократа называлось эристикой и в основном было сферой приложения
софистики. Эристик (софист) любой ценой отстаивал свою правоту
и возражал против иной точки зрения только потому, что она иная. Правила диалектики противоположны правилам эристики. Они состоят в том,
что участники диалога совместно ищут объективную истину. Диалектика
Сократа представляла собой философское искусство вести рассуждение.
43
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В связи с тем, что Сократ ничего не писал, все его беседы стали достоянием последующих поколений благодаря усилиям Ксенофонта и Платона.
В диалогах Платона воссоздается не только обаятельный образ Сократа,
но и многочисленные идеи афинского мудреца, его невиданное прежде
умение вести беседу, разбивать доводы противника, помогая родиться новому знанию. Методика спора у платоновского Сократа есть методика научной дискуссии, которая никогда не переходит в перебранку, а стремится
к поиску взаимопонимания, нахождения общего в целях углубления знания. Истина не дается изначально, а возникает из рационалистического
сопоставления противоположных мнений. Истина, по Сократу, рождается в процессе диалогического общения, в котором искусство «родовспоможения» (майевтика) играет главную роль. Если риторическая практика
софистов не предусматривала глубокое изучение предмета, о кото­ром
шла речь, то Платон устами Сократа потребовал от риторики знания объекта, о котором она говорит. Причем «знание», по Платону, не сводилось
к знакомству с частными деталями дела, а состояло в умении постигнуть
суть предмета: определить его род и вид с точки зрения целого и единого,
проанализировать его состав и взаимосвязи. Подтверждение этому – диалог Платона «Федр», где, по мнению Е. Н. Корниловой, «релятивизму
софистической риторики философия Платона противопоставила искание
онтологии – стремление найти новое знание» [19].
Платоновская идея связывала воедино логику, которую еще называли диалектикой, и знания о душе, то есть психологию, и этим отличалась
от субъективистского подхода софистов, рассчитывавших лишь на собственную ловкость. «Кто не учтет характеры своих ведущих слушателей,
кто не сумеет различить существующее по видам и охватить одной идеей
единичное, тот никогда не овладеет мастерством красноречия...» [20].
Неприятие нравственного релятивизма Платон передал знаменитому ученику Аристотелю. Аристотель создает нормативную «Риторику»,
в основании которой впервые был заложен философский принцип интеллектуального поиска истины.
В «Риторике» Аристотель сближает красноречие с диалектикой, начи­
ная свое сочинение утверждением: риторика – искусство, соответствующее диа­лектике, так как обе они касаются таких предметов, знакомство
с которыми может некоторым образом считаться общим достоянием всех
и каждого. Аристотель оценил риторику глазами логика и признал в ней
самым главным учение о доказательстве, то есть о способах убеждения.
По мнению Аристотеля, одно из главных составляющих убедительности
ораторской речи есть энтимема – риторические силлогизмы. Античный
исследователь связывает учение об энтимеме с диалектикой, с одной сто44
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
роны, и критерием истинности – с другой: «... способ убеждения есть
некоторого рода доказательство (ибо мы тогда всего более в чем-нибудь
убеждаемся, когда нам представляется, что что-либо доказано), риторическое же доказательство есть энтимема, и это вообще говоря, есть самый
важный из способов убеждения, так как очевидно, что энтимема есть некоторого рода силлогизм и что рассмотрение всякого рода силлогизма
относится к области диалектики…» [21].
Таким образом, риторические учения Сократа, Платона и Аристотеля заложили основы нового диалектического способа мышления, где диалектика выступала не как изолированная наука, а как определенный способ рассуждения, принимаемый во всех областях жизни. Следовательно,
можно утверждать в определенных пределах, что риторика выполняла
роль методологии по отношению к философии и науке. То есть у риторики обнаруживается еще одна функция, но с определенными поправками
на современную методологию, – это функция методологическая.
Возрастающий интерес в V����
�����
–���
IV��������������������������������������
�������������������������������������
вв. до н. э. к искусству речи как таковому порождает, помимо видов красноречия, имевших практические
задачи – таких, как совещательное (политическое) и судебное красноречие, третий его вид – так называемое эпидейктическое, то есть
торжественное красноречие, имевшее целью только усладить или позабавить слушателей. Темы такого рода красноречия не имели прямого отношения к практической жизни. Такими темами служили: мифы о богах
(например, Эроте), о героях (Ахилле, Геракле), рассказы о знаменитых
людях древности (Гомере, Аристотеле), истории городов. Особенно эта
разновидность красноречия начинает процветать в эллинистической Греции, после падения афинской демократии, когда риторика теряет свою
самую благодатную почву – политическую. Ораторские баталии в Совете пятисот и на Пниксе заменяются указами царя и его чиновников;
канцелярская бумага усваивает некоторые черты и обороты риторики,
но из политической жизни уходит главный принцип прежней гражданской организации – состязательность. Эллинистическая риторика отстраняется от политических интересов. Возводя свое происхождение
к Исократу, воспринимая от него культ слова и заботу о красоте речи, эллинистические школы все более и более отходили от исократовского гуманистического идеала и сосредоточивались на искусстве слова в ущерб
искусству мысли.
Данное обстоятельство позволяет нам выделить еще одну функцию
древнегреческой риторики, которую мы определим как рекреативную.
Резюмируя вышесказанное, можно отметить, что искусство красноречия как особый вид творческой деятельности является порождением
45
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
греческой культуры и мировоззрения. Уже с начала возникновения афинской демократии ораторское слово играло заметную роль в культурной
и общественной жизни греческого государства, выполняя следующие
социокультурные функции: 1) социально-политическую, 2) правовую,
3) этическую, 4) эстетическую, 5) методологическую, 6) рекреативную,
гедонистическую, то есть функцию отдыха, наслаждения.
Древнегреческая история до IV������������������������������������
��� �����������������������������������
в до н. э. – первый этап в истории
рабовладельческого общества, следующий этап – эллинизм (конец IV����
��� в.
���
до н. э. – ��
V�������������������������������������������������������������
в.
������������������������������������������������������������
н. э.). Это самая длительная эпоха в истории античности.
Ее экономической основой было зрелое и даже перезрелое, по выражению известного историка философии А. С. Богомолова, рабовладение.
«Крушение античного полиса и образование огромных военно-административных объединений от империи Александра и до Римской империи были связаны именно с крупными рабовладением, развивавшимся
в эллинистически-римскую эпоху. Такие его черты, как крупное рабовладение, огромный рынок с развитым денежным обращением, военно-монархические организации, имевшие назначением обеспечить эффективное управление тем и другим, составляют специфику эпохи» [22].
Во второй половине III�����������������������������������������
��������������������������������������������
в. до н. э. римляне завоевывают Великую
Грецию, и тем самым великодержавные претензии Рима закрепляются в
его общественном сознании. В нем становятся главенствующими идеи
мирового владычества, неограниченности императорской власти, культа просвещенного императора. В фундаменте такового общественного
сознания лежала концентрация богатства, наличие крупной земельной
собственности. Это обострило социальные конфликты и привело к необходимости жесткой правовой защиты имущественных отношений.
Тем самым в общественном сознании римлян на первый план выдвигается право, которое в силу своего универсализма на много столетий определило правовое развитие народов Европы, начиная с кодекса Юстиниана
(534 г. н. э.).
В свою очередь развитие правовых отношений повлияло на изменение политических отношений в Древнем Риме в сравнении с Древней
Грецией. В Древнем Риме «еще до управления так называемой царской
власти, был разрушен древний общественный строй, покоившийся на
личных кровных узах, а вместо него создано новое, действительно государственное устройство, основанное на территориальном делении и имущественных различиях» [23].
Но это государство стояло над человеком, эта чистая и безличная
государственность подчиняла его, наделяя глубоко укоренившимся чувством дисциплины, формального повиновения властям, универсальной
46
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
правовой определенностью, обусловливая все поступки гражданина.
Оборотной стороной этого подчинения государству был деспотизм в семье, тем более в отношении к рабам. Но при этом не надо забывать, что
в древнеримской идеологии нашел выражение суровый, чрезмерно строгий, прямолинейный в соблюдении норм поведения идеал гражданина.
Вышесказанное определяет особенности древнеримского образа
жизни по сравнению с древнегреческим. На первый план в культурных
потребностях выходит потребность защиты частной собственности, что
определяет доминанту правовых потребностей. В свою очередь, правовые потребности неизбежно влияли на политические потребности, а все
они вместе взятые обусловили нравственные нормы и правила для гражданина Рима. Тем самым складывается доминанта культурных потребностей, определявшая внутреннюю структуру риторики как системного
объекта в Древнем Риме, ее отличие от риторики Древней Греции.
Риторику привезли в Рим греки, и они же стали ее преподавать.
М. Е. Сергиенко в исследовании «Жизнь Древнего Рима» замечает, что
латинской риторики как науки, как «технэ», не было, цитирует Катона,
подтверждающего этот тезис: «знай то, о чем будешь говорить: слова
придут» [24]. Когда в 155 г. до н. э., продолжает М. Е. Сергиенко, афиняне послали в Рим с политическим поручением знаменитейших писателей
и ораторов Карнеада, Диогена и Критолая, искусная диалектика которых
произвела глубокое впечатление на римское общество, особенно на молодежь, он добился их высылки, ссылаясь на то, что пребывание людей,
которые могут убедить слушателей во всем, чего они захотят, опасно.
«Напрасный труд! Люди, готовившие себя к политической карьере, видевшие себя в будущем правителями государства, высоко ценили умение
убеждать аудиторию в том, что им желательно. Греческие риторы появляются в Риме и открывают свои школы» [25].
Создателем латинской риторики называют Цицерона (Т. И. Кузнецова, И. П. Стрельникова, Е. Н. Корнилова, М. Л. Гаспаров). Он изложил
теорию греческого красноречия, переведя при этом технические термины риторских школ на латинский язык, с практическим приложением
теории учащиеся могли познакомиться на его же речах. Многообразная
деятельность Цицерона и как оратора, и как общественного деятеля,
и как теоретика ораторского искусства, и как популяризатора греческой
философии с давних времен привлекала внимание исследователей и продолжает привлекать его в наши дни. Надо сказать, что мало о ком из людей античного мира мы имеем столько сведений, как о Цицероне, и мало
от кого из античных писателей осталось столько произведений, по которым мы можем непосредственно судить об их таланте, мировоззрении
47
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и деятельности. Теория ораторского искусства может быть изучена и по
раннему сочинению Цицерона «Об изобретении», и по трем основным
его риторическим произведениям – «Брут», «Об ораторе» и «Оратор».
Эти произведения Цицерона интересны, прежде всего, тем, что в них он
выступает не только как превосходный знаток своего дела, но и как совершенно самостоятельный мыслитель, изучивший ораторское искусство и
в теории, и применявший его в долголетней блестящей практике. Несмотря на то, что Цицерон является одним из создателей литературного латинского языка, доведшим до совершенства одно из наиболее национально
характер­ных проявлений римской литературы – ораторское искусство,
он понимал неразрывность и общность греко-римской, да и вообще всей
человеческой цивилизации. Это понимание проявилось не только в том,
что в своем творчестве он синтезировал греческую и римскую культуру,
но и в его намерении написать отечественную историю, включив в нее
историю Греции, греческие рассказы, легенды и мифы. Однако глубокие
и верные мысли Цицерона о греческой культуре, уважение к ней никогда
не преодолевают римского существа его натуры и его дарования. Римское
начало всегда побеждает в Цицероне греческое влияние, причем это не
стихийный процесс, а вполне сознательная установка Цицерона на критическую переработку чужого культурного наследия для нужд своего народа и своего класса, чьи интересы он защищал. Он не только отбирает
необходимые ценности, но и по-новому смотрит на них. Цицерон никогда
не принимал всю греческую культуру целиком и многое в ней не одобрял.
Например, ему не нравилась система греческого воспитания, отдающая
предпочтение спорту, музыке и другим дисциплинам, изнеживающим, по
его мнению, юношей и ведущим ко многим порокам [26].
Таким образом, несмотря на влияние греческой науки на римскую,
а также на общность двух культур: греческой и римской, каждая из них
специфична. Следовательно, существуют различия этих культур в области определенных знаний. Такие отличительные особенности мы рассмотрим на примере ораторского искусства как исследуемого нами объекта и
выявим функции риторики в римском обществе.
Как считают исследователи (Т. И. Кузнецова, И. П. Стрельникова,
Е. Н. Корнилова, М. Л. Гаспаров), началом римского красноречия следует
считать ����������������������������������������������������������������
III�������������������������������������������������������������
в. до н. э., так как именно им датируются первые записанные
речи, которые знал Цицерон. И хотя до II���������������������������������
�����������������������������������
в. до н. э. речей было записано
очень мало, к этому времени в Риме уже укоренилась традиция публичных выступлений в сенате и народном собрании. Судебная речь также
существовала значительно раньше, чем она стала частью литературы; ин48
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ститут адвокатуры, а следовательно, и судебная речь функционировали в
республике в ����������������������������������������������������������������
III�������������������������������������������������������������
в. до н. э., так как известен закон Цинция 204 г. до н. э.,
который запрещал плату адвокатам. Кроме того, существовал еще один
тип речей, имевшийся во времена Цицерона в зафиксированном виде, –
это надгробные речи, похвальные слова, произнесенные над гробом
умершего знатного родственника, которые относились к третьему виду
красноречия – показательному.
Изначально римское государство было государством землевладельцев и воинов, народа, смотревшего на мир глазами рассудочного практицизма и холодной трезвости. Знаменитый греческий культ красоты
во всем, восторженное служение ему воспринимались в Риме как некая
восточная распущенность, низменное сладострастие и недостаток практицизма. По сравнению с эллинским миром, даже в смысле географии
сориентированным на более культурный Восток, Рим был чисто западной
цивилизацией прагматизма и напора. Эта была культура иного типа, цивилизация индивидуальностей, но не коллектива. Ф. Ф. Зелинский говорит
об этом так: «В противоположность эллину с его агонистической душой,
поведшей его вполне естественно и последовательно на путь положительной морали, мы римляни­ну должны приписать душу юридическую
и в соответствии с ней стремление к отрицательной морали праведности,
а не добродетели» [27].
Деловой и в то же время «отрицательный» характер римского
менталитета определяет отношения римлянина с искусством красноречия. Воинственный народ не мог обходиться без полководцев и вождей, обращавшихся к войску и к народу в минуты тяжелых испытаний.
«Идеал красноречия был тесно связан с политическим идеалом, и, когда
был брошен вызов отжившему свой век политическому идеалу древней
римской аристократии, заколебался и ораторский идеал», – утверждает
М. Л. Гаспаров [28].
Политическое устройство Древнего Рима требовало развития практического красноречия, главным образом, в его политической форме. Государственные решения и законы, начиная с 510 г. до н. э., принимались
чаще всего коллегиально, на заседаниях сената. Ораторские способности
играли заметную роль в продвижении идей во время сенатских прений.
Нельзя не согласиться с мнением Е. Н. Корниловой, которая отмечает, что «в основании политических речей римлян лежала инвектива,
черта, характерная для архаических обществ, когда идея еще не отделена от своего носителя: развенчание личности политического противника
есть развенчание его идей. Другой отличительной чертой римского крас49
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
норечия был грубоватый юмор, всегда привлекавший на сторону оратора
симпатии толпы. Наконец, раннее римское красноречие отличалось афористичностью выражений, которые навсегда запомнили потомки» [29].
Таким образом, красноречие в республиканском Риме имело ярко
выраженный практический характер и играло заметную роль в политической жизни Вечного Города.
Доказательством тому служит фигура самого крупного из древнеримских ораторов доцицероновского периода Марка Проция Катона Старшего (234–149 гг. до н. э.). Он вообще был первым крупным римским писателем-прозаиком, обладавшим энциклопедической широтой интересов,
первым историком, писавшим на латинском языке. Ему приписывают
сочинение на моральную тему, сборник изречений по греческому образцу, первое в римской литературе руководство по ораторскому искусству,
многочисленные письма. Катон был не только ярким государственным
деятелем, но и талантливым полководцем. Он был фанатично убежден,
что увлечение греками и всем греческим таит в себе национальную опасность для Рима, развращает римлян и несет гибель всем нравственным
завоеваниям римской старины (Плутарх и Катон Старший, ��������������
XII�����������
). Однако,
будучи реалистом и поняв, что римлянину не обойтись без накопленных
греками знаний, он на склоне лет идет на выучку к грекам, усердно занимается греческой литературой и перерабатывает для издания свои самые
знаменитые речи, обнаруживая при этом знакомство с греческой риторикой. Он прожил долгую жизнь, и ораторский век его был удивительно долог. Катон жил в ту раннюю эпоху развития римского красноречия,
когда решающим фактором, определяющим силу оратора, помимо природного дара, была сама личность оратора, его нравственный потенциал,
его общественная репутация. Это было время, когда еще не появились
ораторы-профессионалы, особой гордостью которых считалось выиграть
в нечестном деле, так как это свидетельствовало бы об их высоком профессионализме. Основная рекомендация, которую Катон давал молодому
оратору, заключалась в словах: «Знай дело, слова придут». Показательна
в этом отношении речь Катона «За родосцев», являющаяся примером политического красноречия.
Историю речи Катона «За родосцев» находим в работе Т. И. Кузнецовой и Е. П. Стрельниковой: родосцы, союзники римлян, поддерживали
дружеские отношения с царем Македонии Персеем, воевавшим с Римом.
Они пытались примирить Персея и римлян, но это им не удалось. Римляне тем временем победили Персея и намеревались выступить против
родосцев, зарясь на их богатства и обвиняя их в том, что они будто бы
поддерживали Персея. Родосцы, не желая войны, прислали послов про50
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сить прощения у римлян. Катон, считая войну с родосцами ненужной
и вредной для Рима и желая охладить воинственный пыл сограждан,
выступил в 167 г. до н. э. в сенате в защиту родосцев и против войны
с ними [30].
Катон защищал родосцев, прежде всего, как сенатор, как бывший
консул и как цензор, пекущийся об интересах государства, требующих
сохранить дружбу с родосцами, а не только как адвокат, выступающий
за обвиняемых. Речь Катона, по свидетельству его современников, как и
другие его речи, не была отражением правил, учебника: он мало заботился об академической правильности аргументов, но она явилась настоящим боем, где все силы и все средства риторики, известные Катону, были
применены так, как он счи­тал нужным, и где цель – защита государственных интересов – оправдывала любые отступления от правил.
Речь Катона «За родосцев» – пример того, как сила ораторского слова влияла на государственные дела и общества в целом. А значит уже
во II������������������������������������������������������������������
��������������������������������������������������������������������
в. до н. э. ораторское искусство выполняет, прежде всего, политическую функцию. Вершиной римского политического красноречия стал
Марк Туллий Цицерон – оратор не только феноменальной одаренности,
но и широкой, разносторонней образованности. Достаточно рассмотреть
речи Цицерона, называемые «Катилинариями», и станет очевидной роль
ораторского искусства в общественно-политической жизни римлян.
«Катилинарии» – одна из самых замечательных и популярных речей
Цицерона, особенно любимых самим оратором, так как события, связанные с заговором Катилины, в которых Цицерон сыграл немаловажную
роль, были гордостью всей его жизни, триумфом его в целом неудачной
политической карьеры. Речи, вызванные этими событиями, даже в переработанном для издания виде, сохраняют черты того искреннего волнения, с которым они произносились оратором, увлеченным своей ролью
«спасителя отечества».
Большинство исследователей (Ф. Ф. Зелинский, Л. Лоран,
И. Н. Стрельникова и др.) считает Катилину политическим авантюристом, стремящимся к власти, преследующим личные корыстные цели.
В этой связи Цицерон выступает защитником уже сильно пошатнувшихся устоев древнеримской республики, сторонником пресловутого закона
«согласия всех благонамеренных людей».
Представитель морально разложившейся и промотавшейся знати,
бывший сулланец, запятнавший себя во время проскрипций, прославившийся грабежом в провинциях Луций Сергий Катилина вряд ли мог
иметь какую-либо ясную положительную политическую программу и
честно искать выхода из тупика, куда зашла экономически и политически
51
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обанкротившаяся республика. Большое число сторонников обеспечило
Катилине его главный лозунг – кассация долгов, который собрал под его
знамена самые разнородные элементы обескровленной и обнищавшей в
гражданских смутах республики. В демократических лозунгах Каталины было много общего с лозунгами партии популяров, а следовательно,
Цезаря, влияние которого на политическую жизнь республики в это время уже явственно ощущалось. Острие заговора было направлено против Цицерона как консула, счастливого соперника Каталины в выборах
на 63 г. до н. э., помешавшего Катилине быть выбранным на 62 г. до н. э.,
и против оптиматов, стоявших у власти [31].
Цицерон, всю жизнь тщетно ратовавший за согласие сословий, решительно становится на сторону оптиматов, защищая жизнь и интересы правящей партии и свои собственные, стараясь предотвратить новую
вспышку междоусобных смут и сохранить хотя бы иллюзию мира и тишины. Будучи в общем недальновидным политиком, Цицерон неожиданно
проявил во время заговора такую находчивость, что заслужил от сената
редко присуждаемое им почетное звание pater�
������ ����������������������������
patriae���������������������
(«отца отечества»).
Всего им написано четыре «Катилинарии», которые (особенно первая) –
прекрасное доказательство действенной силы римского красноречия времени республики.
Подробно «Катилинарии» рассматриваются в работе И. П. Стрельниковой «Риторическая теория и ораторская практика Цицерона» [32].
Немалую роль в истории античной риторики и политической агитации сыграл знаменитый римский полководец и основатель империи Гай
Юлий Цезарь. Свое искусство оратора и писателя он успешно использовал в ожесточенной политической борьбе со сторонниками республики,
а также с претендентами на единоличное господство в Риме.
В океане политических страстей Рима периода гражданских войн
Цезарь избрал для себя поприще лидера антисенатской партии популяров, то есть родовитого вождя римской черни – свободных граждан, не
входящих в высшие сословия всадников и сенаторов. Цезарь не мог не
владеть искусством слова на уровне, сопоставимом с лидерами своих
политических противников-оптиматов, ведущей фигурой среди которых
был Цицерон.
К сожалению, ни одна из политических речей Цезаря не сохранилась до наших дней, так как в отличие от Цицерона он не считал тексты
своих выступлений по случаю произведениями высокого искусства, а видел в них лишь средство к достижению цели. Но мысль о выдающихся
достоинствах Цезаря – оратора и писателя – подтверждается практичес52
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ки всеми древними авторами, писавшими о нем (Саллюстий, Плутарх,
Светоний), а также современными исследователями Е. Н. Корниловой,
И. П. Стрельниковой, Т. П. Кузнецова и др.).
Цезарь, высоко ценивший красоту и силу мысли в речах Цицерона,
никогда не пользовался речью ради «искусства для искусства». Для него
талант оратора был необходимой составляющей для достижения вполне
конкретных политических целей. Поэтому красноречие Цезаря было лишено поэтических красот и ученых изысков, оно преисполнено живостью, естественностью и энергией. Впервые Цезарь обратился к ораторскому слову, чтобы защититься от нападок сената в последние месяцы
своего проконсульства в Галлии. Дело в том, что сенаторская партия была
обеспокоена усиливавшимся авторитетом и военной мощью признанного
предводителя демократической партии Юлия Цезаря и предъявила ему
ряд серьезных обвинений в беззакониях, нарушении элементарных норм
римского права и воинской чести.
Обвинения, предъявленные Цезарю, были пунктами политической
программы в борьбе сенаторской олигархии против политического деятеля, явно стремившегося к диктатуре. Привлечение Цезаря к суду должно
было лишить его сторонников в среде всадничества и плебса. Для Цезаря
такой поворот событий был катастрофой. Необходимо было немедленно
развеять утверждения сторонников сената о хищническом управлении
провинциями и создать иную картину. Цезарь обращается к силе ораторского слова. Он создает «Записки о Галльской войне» – произведение
в высшей степени тенденциозное, апология самому себе. В нем, оправдывая свои противозаконные действия, Цезарь приводит аргументы, создающие видимость законности и справедливости, тем самым не только удачно опровергает все обвинения политических противников, но и,
в свою очередь, уличает их в сговоре с варварами. Цезарь создает особый
стиль политической публицистики, избегающей просторечий, оскорбительного тона и не всем понятных красочных выражений (архаизмов, неологизмов, сложных поэтических тропов, пышности, вычурности и риторических приемов, бросающихся в глаза своей искусственностью). Его
повествование – образец простоты, ясности и убедительности. Поэтому
победными оказались не только политические, но и стилистические идеи
Цезаря. Его стиль – аттицизм, напоминавший Лисия и ранних аттических
политических ораторов, завоевал себе в Риме много сторонников.
Как утверждает М. Л. Гаспаров, «аттицизм в красноречии также
был одной из форм протеста против современности. Вовсе отстраниться
от политической жизни молодые римляне не могли, да, пожалуй, и не
хотели, но снисходить в своих речах до угождения вкусам толпы было
53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ниже их достоинства (если не говорить о таких ораторах, как Целий или
Курион, в своем презрении к вырождавшейся республике доходивших
до крайнего политического авантюризма)» [33].
Как видим, политическая карьера Юлия Цезаря неразрывно связана
с его ораторской деятельностью, и это обстоятельство позволяет еще раз
отметить ярко выраженную политическую функцию риторики времен
республиканского Рима.
 I������������������������������������������������������������
�������������������������������������������������������������
в. н. э. республиканские традиции красноречия превращаются
в факт далекой и славной истории предков, и открывается страница запретов на республиканскую идеологию и ее пропаганду. Публичные ораторы начинают овладевать, кто языком лести, а кто языком Эзопа.
С переходом от республики к империи латинское красноречие повторило ту же эволюцию, которую в свое время претерпело греческое красноречие с переходом от эллинских республик к эллинистическим монархиям. Значение политического красноречия упало, значение торжественного красноречия возросло. Не случайно единственный сохранившийся
памятник красноречия ���������������������������������������������������
I��������������������������������������������������
в. н. э. – это похвальная речь Плиния императору
Траяну. Судебное красноречие по-прежнему процветало, имена таких
ораторов, как Эприй Марцелл или Аквилий Регул пользовались громкой
известностью, но это была известность бойкого обвинителя или адвоката.
Римское право все больше складывалось в твердую систему, в речах судебных ораторов оставалось все меньше юридического содержания и все
больше формального блеска. Цицероновское многословие становилось
уже ненужным, на смену пространным периодам приходили короткие и
броские сентенции, лаконически отточенные, заостренные антитезами, сверкающие парадоксами. Все подчиняется мгновенному эффекту.
Это – латинская параллель рубленому стилю греческого азианства; впрочем, в Риме этот стиль азианством не называется, а именуется просто
«новым красноречием». Становление нового красноречия было постепенным, современники отмечали его черты уже у крупнейшего оратора
следующего за Цицероном поколения – Валерия Мессалы; а еще поколение спустя пылкий и талантливый Кассий Север окончательно утвердил
новый стиль на форуме. Успех нового красноречия был огромным.
Ко времени Сенеки Старшего (ок. 54 г. до н. э. – 59 г. н. э.) ораторское искусство стало играть все более важную роль в качестве определенного жанра художественной литературы, оно получило наименование
«декламация». Этот смысл стал обозначать речь на вымышленную тему.
Этот вид речей рассматривается в работе Т. И. Кузнецовой «Практическое
красноречие и парадное красноречие. Сенека Старший». Автор приходит к выводу, что декламации обретают эпидейктический характер [34].
54
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По определенным дням в школах проводились показательные выступления учеников и самих риторов, где они демонстрировали перед приглашенными свое словесное мастерство. Так классическая декламация
постепенно превращается в публичное выступление профессиональных
риторов, состязавшихся в искусстве речи. Декламации были двух видов:
свазории и контраверсии. Свазории относились к совещательному виду
красноречия и считались более легкими упражнениями; они представляли собой увещевательную речь к историческому или мифологическому
персонажу, пребывающему в какой-либо затруднительной ситуации, когда надо сделать выбор – следовать какому-либо поступку или отказаться
от него. Иногда речь произносилась от лица самого персонажа
Контраверсии, более сложные упражнения, были более употребительны и имели характер судебных речей о запутанных спорных казусах.
Это были упражнения в доводах, опровергающих или отстаивающих какое-либо положение в фиктивных гражданских или уголовных процессах; ораторы здесь изощрялись в нахождении остроумных и свежих аргументов защиты или обвинения, в способе их диспозиции, в интересной
мотивировке разбираемого казуса. В риторике намечается переходный
период от Цицерона к «новому стилю», хотя четкой разделительной линии между старой и новой риторикой проводить не следует.
В судах еще звучат прежние республиканские мотивы – похвалы защитникам свободы и порицания тиранам, выражаются республиканские
симпатии, порой даже неприкрыто, а чаще косвенным и завуалированным образом. В риторских школах еще выступают ораторы, сохранившие
дух независимости и республиканские традиции. Но представители практического красноречия оказывались неважными декламаторами, а представители школьного и эпидейктического красноречия не могли успешно
выступать в судах центумвиров.
На форуме оратор обращался к людям, заинтересованным в деле
и влиявшим на его исход, в школе он обращался к слушателям, от которых не ждал ничего, кроме одобрения и аплодисментов за свою речь.
К сути разбираемого казуса риторы были безразличны. Выход за пределы
обычных ситуаций и отношений, мир условных персонажей, воображаемых законов мог развлечь слушателей, но волновать риторов он не мог.
И ораторов, и слушателей занимали лишь изобретательность в подборе
доводов, оригинальность освещения темы, искусность речи. «Декламация становилась не средством к достижению цели, а самоцелью; стилистические изыски и внешние эффекты речи существовали в ней как
бы сами по себе, как нечто отдельное, вокруг какой угодно, пусть даже
абсурдной темы, обыгрываемой на разные лады, с целью возбуждения
55
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
внимания слушателей» [35]. Декламация профессиональных риторов
заполняла досуг публики, не занятой теперь политическими делами.
Они были теперь своего рода театральным зрелищем, где выразительность голоса, жест и мимика ценились в риторе, как в актере.
Так риторика в этот период сближалась с театром и поэзией, используя их специфические средства выражения в своих эстетических целях,
и в свою очередь влияла на них. Сенека Старший, характеризуя красноречие как «обширное и разнообразное искусство» (Сенека. Контраверсии,
III������
, вв. ������������������������������������������������������������������
11), убежден, что оно «снабжает оружием даже тех, кого не готовит
для самого себя» (Сенека. Контраверсии, ����������
II��������
вв. 3) ������
[36].
Следовательно, в этот период развития римского общества ораторское искусство выполняет, прежде всего, рекреативную эстетическую
функцию.
Во второй половине �������������������������������������������
I������������������������������������������
в. н. э. происходят перемены в общественно-политической жизни Рима, которые вызывают к жизни новые эстетические требования. Риторико-декламационный стиль красноречия,
сформировавшийся в риторических школах в период принципата и утвердившийся в риторических школах со времени Клавдия и Нерона,
с приходом к власти династии Флавиев отступает на второй план. Новая
эпоха выдвинула свой стилистический идеал – возвращение к литературе
республиканской классики. Господствующим литературным направлением становится классицизм.
Традиционалисты, стремясь к возрождению цицероновского идеала в красноречии, принимают Цицерона как главный образец и авторитет риторического обучения и теории красноречия, как критерий ораторского вкуса: на него оглядываются, ему подражают, с ним пытаются
сравниться.
Теоретиком литературного классицизма выступает известный ритор
Марк Фабий Квинтилиан (ок. 36 г. – после 96 г.). Его теория ораторского
искусства, изложенная в работе «Образование оратора», к сожалению, не
дошедшая до нас, позволяет определить еще одну функцию риторики,
выполняемую в римском обществе. Эту функцию, имеющую огромное
воспитательное значение, сформулируем как методико-педагогическую.
Так, Квинтилиан придавал большое значение красноречию как полезному средству воспитания в духе добра и высокой нравственности, считая
его орудием общественного прогресса. Особенность Квинтилиана, в отличие от Цицерона, заключается в том, что он связывает в одно целое
педагогику с риторикой. Ведь «�����������
Institutio� ����������������������������������
oratoria��������������������������
» – это трактат не просто
об образовании оратора, а о том, как учить риторике. Его автор убежден:
преимущество риторики перед философией в том, что именно она – ос56
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нова образования. Как педагог Квинтилиан связывает упадок ораторского
искусства с несовершенной системой образования и с дурным влиянием на молодежь стиля Сенеки и модернистов. Залог расцвета красноречия он видит во всестороннем воспитании оратора, в развитии его вкуса
и нравственности с малых лет и в течение всей жизни.
Трактат «Образование оратора», имеющий целью воспитание гражданского и судебного оратора, фактически строит образование так, что
оказываются рассмотренными все части феномена речи: воспитание
оратора делится на телесное и духовное, которое включает физическую
культуру и языковое образование, образование в области философии и
права, тренировка в изобретении речи, изучение прецедентов ораторской
практики, воспитание этики оратора, изучение и понимание нравов и
интересов аудитории, организация речи по ее частям, фигурам речи
и фигурам мысли, приспособление к общественной сфере, в которой
действует оратор.
С точки зрения Ю. В. Рождественского, «особенность труда Квинтилиана не только в подведении итогов описания феномена речи, но и
в том, что, будучи педагогическим сочинением, его “наставления” создали педагогическую систему, в которой были разработаны основы общего
образования. Воспитание собственно ораторских навыков мыслилось как
венец подготовки ко всему комплексу предметов общего образования.
Это воспитание позволяет человеку действовать в любой области как
лицу, управляющему какой-либо деятельностью» [37].
Следовательно, воспитание оратора по методике Квинтилиана заложило основы педагогической психологии, предложило учебную методику, разделенную по ступеням обучения, включило в себя воспитание языкового творчества. Разработанная методика обучения ораторской мысли,
включающая в себя изучение теории риторики и классических образцов
ораторского искусства, собственную ораторскую практику и советы по
подготовке речи, является целой системой обучения искусству риторики. Эта система отличается последовательностью операций, переходом
от простого к сложному по ступеням, воспитывает риторическую грамотность. По словам Ю. В. Рождественского, развитие риторики после
Квинтилиана показывает, что «никто не достиг в последующих риториках методической цельности в пределах поставленной образовательной
задачи» [38].
Цицерон, Цезарь, Квинтилиан – ключевые фигуры в развитии древнеримского ораторского искусства. Их деятельность наглядно выражает
особенности древнеримской риторики по сравнению с древнегреческой.
Эти отличия обусловлены теми культурными потребностями, которые
57
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
были свойственны Древнему Риму. Как уже отмечалось, в силу социально-экономического развития Рима доминантными культурными потребностями выступали правовые и политические. Они задавали мотивацию
оратора, определяли преимущественную сферу приложения риторики, ее
характер, что, естественно, задавало структуру риторики как системного
объекта, доминирование в этой структуре отдельных ее элементов и связей, и это, в конечном счете, определяло ее социокультурные функции.
Рабовладение, частная собственность, дифференцированная личность римлянина, по выражению А. Ф. Лосева, – факторы, определявшие
цель ораторского выступления, защита имущественных интересов и достоинства гражданина Рима. Если первое вполне понятно, то о втором
следует сказать несколько слов. Приведенное выше справедливое замечание Е. Н. Корниловой о том, что в античности идея еще не отделена от
носителя, что развенчание носителя есть устранение идеи, еще в большей степени относится к гражданину Рима, нежели к гражданину полиса.
Это говорит о том, что субъективный фактор, конкретизированный в социально-психологической установке как элемент внутренней структуры
риторики, имел доминирующее значение по сравнению с остальными.
Однопорядковое с ним значение в древнеримской риторике имели лингвистические формы, выражавшие практичность и прагматизм римлян.
Субъективный фактор, социально-психологическая установка, лингвистические формы в своем функционировании в качестве элементов
внутренней структуры риторики во многом определили наличие и главенство в древнеримской риторике таких ее функций, как правовая и методико-педагогическая. Это вовсе не означает невыполнение риторикой в
Древнем Риме характерных для нее следующих функций: политической,
эстетической, рекреативной.
В резюме по древнеримскому этапу эволюции риторики отметим
следующее. Изменение культурных потребностей в Древнем Риме (экономических, политических, социальных и других) привело к изменению
внутренних элементов структуры риторики, что в итоге обусловило наличие и реализацию ею следующих функций: 1) политической, 2) правовой,
3) эстетической, 4) методико-педагогической, 5) рекреативной (гедонистической).
Риторика была одним из последних ценных созданий античности,
однако ее не называют в числе тех античных наук и искусств, которые
признаны как основа современного развития. Риторика занимала исключительное место в системе римского образования, но помимо риторики в
систему воспитания входили независимая от нее философия, различные
виды литературы, которые много взяли от риторики, но полностью ею
58
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поглощены не были. Возросшее влияние риторики и ослабление других
элементов в римской культуре отразило упадок античного мира. При этом
нельзя еще раз не признать тот несомненный факт, что риторика занимала
значительное место в жизни и культуре античного Рима, что ее влияние,
особенно на первых порах, было во многом благотворно.
Подводя итоги данного параграфа, отметим следующее. Интерпретация риторики как системного объекта с присущей ему внутренней структурой и реализуемыми функциями позволяет зафиксировать зарождение
риторики, процесс ее становления и развития в античности. Формирование в античности государственности и гражданского общества обусловило возникновение и реализацию ряда экономических, политических,
социальных и других культурных потребностей. Одним из способов их
удовлетворения в духовно-практической сфере общественной жизни
была риторика. Наличие этих потребностей сформировало внутреннюю
структуру риторики, а их удовлетворение через интересы и мотивы людей обусловило социокультурные функции риторики.
В абстрактном виде по отношению к античности, но с позиции современного знания, внутренняя структура риторики была представлена
нами следующим образом: 1) цель ораторского выступления, 2) субъективный фактор, 3) социально-психологическая установка, 4) сверхзадача,
5) методическая стратегия, 6) аргументация и демонстрация, 7) лингвистическая форма, 8) художественная форма, 9) творчество, 10) репрезентанты социально-культурных потребностей. В принципе, можно укрепить элементы внутренней структуры, объединив пункты 2), 3), 4) или
5) и 6), или 7) и 8). Но в целях эффективности дальнейшего исследования
целесообразней остановиться на первоначальном варианте.
В зависимости от доминирования на конкретно-историческом этапе
развития общества тех или иных потребностей возникает доминация тех
или иных структурных элементов во внутренней структуре, что, в свою
очередь, ведет к реализации в ораторском искусстве определенных социокультурных функций как уже наличных, так и новых.
В Древней Греции возникновение рабовладения, становление полисного устройства общества, слабая дифференциация государства и гражданского общества, зарождение философии, науки, искусства, господство
олимпийской религии обусловили, прежде всего, экономические, социальные, политические, религиозные, художественно-эстетические, этические потребности. Наличие указанных потребностей обусловило их
удовлетворение и доминанту во внутренней структуре риторики таких
элементов: субъективный фактор, социально-психологическая установка, методическая стратегия, лингвистическая и художественная формы.
59
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
То есть практически в древнегреческой риторике сформировалась полная
внутренняя структура риторики, по-видимому, за исключением сверхзадачи. Доминантными элементами являлись: субъективный фактор, социально-психологическая установка, методическая стратегия, лингвистическая и художественная формы, а также творчество. Преобладание
обозначенных элементов обусловило наличие таких функций риторики,
как социально-политическая, правовая (в большей степени судебная),
этическая, эстетическая, методологическая, гедонистическая. Доминантными в этом случае следует признать также значительную роль остальных функций риторики в жизни древнегреческого общества.
В Древнем Риме изменился тип жизнедеятельности людей, его основы. Зрелое рабовладение переходит от полиса к империи, великодержавные претензии Рима, резкое имущественное расслоение и т. п. выдвинули
на передний план экономические и правовые потребности. Эти потребности, их удовлетворение обусловили доминирование во внутренней
структуре риторики субъективного фактора и методической стратегии.
Это вызвало к жизни в древнеримской риторике следующие функции:
1) политическую (в данном случае уже без использования термина «социальный», в отличие от Древней Греции), 2) правовую, 3) эстетическую,
4) методико-педагогическую, 5) гедонистическую. Доминантными социокультурными функциями риторики, несомненно, следует считать правовую и методико-педагогическую.
В заключение параграфа подчеркнем, что выполняемые риторикой
социокультурные функции детерминируются культурными и социальными потребностями общества, опосредование которых осуществляется
организацией и переструктурированием внутренней структуры риторики
как системного объекта.
§ 2. Эволюция риторики в средние века и Новое время
Риторика после своего зарождения и становления в античную эпоху, как и всякий культурный феномен, продолжает свое существование
в дальнейшей истории культуры и общества, испытывая их воздействие.
Поэтому риторика в средние века продолжала эволюционировать, выполняя при этом конкретно-исторический заказ.
Хронологические рамки средневековья в зависимости от занимаемой исследовательской позиции трактуются различным образом.
Искусствоведы их определяют так: V��������������������������������
���������������������������������
–�������������������������������
IX�����������������������������
вв. – раннее средневековье,
X�����
–����
XIV�����������������������������������������������������������
����������������������������������������������������������
вв. – позднее средневековье, до эпохи Возрождения. Истори60
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ки науки и техники следующим образом: конец ��
V����������������������
в.
���������������������
– первая половина
XI���������������������������������������������������������������������
в. – раннее средневековье; вторая половина XI�����������������������
�������������������������
в. и до конца XVI�����
��������
в. –
позднее средневековье, конец XVI����������������������������������������
�������������������������������������������
в. – последняя треть ������������������
XVIII�������������
в. – период
первоначального накопления капитала и т. п. Не вдаваясь в дискуссии по
данному вопросу, отметим, что эволюция риторики будет рассматриваться на более дробных, конкретных этапах, чтобы выявить ее эволюционные особенности.
Этап раннего средневековья характеризуется незначительным разделением труда в системе натурального хозяйства, когда все потребные
общественным единицам (усадьбам феодалов, монастырям, селам) продукты производились внутри этих единиц, а товарообмен носил случайный характер и обусловливался местными особенностями, определявшими отличия в характере производимых продуктов. Усиливается значение
христианства и власть Церкви. Отсюда экономические потребности практически не расширялись, религиозные (церковные) притязания и потребности вышли из собственно духовной сферы и стали главенствующими
в жизни народов Европы.
Этап позднего средневековья, с X�����������
������������
в. по ����
XIV�������������������������
������������������������
в., вплоть до эпохи Возрождения отмечен ростом городов, формированием первых национальных государств, углублением различий между городом и деревней, организацией обмена продукции сельского хозяйства на продукцию городского ремесленного производства. Христианство достигает высот своего
влияния на повседневную жизнь людей и на бурно развивающуюся общественную деятельность (политика, право, преднаука, искусство и пр.).
Более интенсивными становятся социальные коммуникации, формируется личность в западноевропейской культуре.
Характерные черты как раннего, так и позднего средневековья наложили отпечаток на функционирование риторики в этот период через те
экономические, социальные, культурные, религиозные (церковные) потребности, которые сформировались в указанное время.
В эту эпоху риторика как способность к искусной, убедительной
речи была, прежде всего, востребована Церковью, несмотря на то, что
первая реакция идеологов раннего христианства была вообще-то отрицательной.
Несмотря на официально негативное отношение к древнегреческой
и древнеримской риторике, их влияние было неоспоримо. Это явно наблюдается уже у Оригена (185–254 гг.). Ориген, характеризуя молитву
как часть пастырского богословия, обратил внимание не только на ее
составное членение, но и на условия ее функционирования, что было
61
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
накопительным для древнегреческого и древнеримского красноречия.
Он выделяет четыре части: прославление, благодарение, исповедание
грехов и прошение [39].
Ориген также разъясняет, каковыми должны быть душевное настроение, положение тела при молите, место и время для молитв. В сжатом
виде он изложил это в «заключении» к его работе «О молитве» [40].
Воспроизведя в памяти предложенную ранее внутреннюю структуру риторики и соотнеся с уже выкристаллизовавшейся в трудах Оригена
собственной структурой молитвы, отметим следующее. В молитве весьма
силен субъективный фактор, ибо целью христианства является достижение индивидуально-личностного спасения, индивидуально-личностного
бессмертия. Естественно, что данная цель организует молитву как целостное явление. Молитва совершается согласно установленным канонам
в определенных местах, в определенное время, в определенных иных,
указанных конкретно (например, Оригеном) условиях. Она опирается
при этом на конкретный текст: либо это фрагмент Священного писания,
либо иные церковные тексты. Не будет большой натяжкой, не нарушая
при этом сакрального содержания молитвы, сравнить молитву с театром
одного актера, где в качестве публики, прежде всего, Бог, а также члены
сакрального сообщества в горнем мире. В таком случае сверхзадачей молитвы является ее идейно-религиозная направленность, питающая собой
содержание молитвы. Более того, подготовительные действия – приготовления к молитве, например, очищение от дурных мирских помыслов
и т. п. – есть с формальной стороны формирование религиозной установки на молитву, или, в нашей терминологии, – формирование социальнопсихологической установки, которая выражает мотивацию верующего.
Членение молитвы, ее субординированность, несомненно, есть влияние
отрицаемой первоначально отцами Церкви античной риторики, что,
по сути, означает в молитве упрощенную методическую стратегию,
свойственную античной риторике.
Таким образом, в молитве как социально-культурном феномене явно
выражаются следующие элементы внутренней структуры риторики:
субъективный фактор, сверхзадача, социально-психологическая установка, методическая стратегия (в упрощенном виде). Они играли в этой
структуре на данном этапе – этапе раннего средневековья – доминирующую роль, что позволяло молитве эффективно выполнять религиозноидеологическую и религиозно-просветительскую функции в церковной
жизни.
Более показательным является влияние античной риторики на судьбу Августина Блаженного (354–430 гг.). До обращения в христианство
62
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
(386 г.) из манихеев Августин учился и сам учил риторике. Но после
принятия христианства его отношение к риторике резко меняется. Известный исследователь творчества Августина отечественный ученый
В. Л. Рабинович эту ситуацию описывает следующим образом: «Годы
учения в риторской школе в Карфагене еще больше укрепили (задним
числом, конечно) убеждение Августина-юноши в суетности римско-языческой учености. Ученое умение. Но все дело в том, что уметь! Уметь изготавливать обманного себя, а не прояснять себя – праведного. Обучение
слову, но слову полому. Но тут-то как раз и начинается вслушивание в
видимое слово Цицеронова «Гортензия». Не слог, а чувство. Точнее, слог
ради и во имя чувства. Пока, правда, еще не ясно, какого чувства и к кому
чувства» [41]. Отторжение греко-римской риторики у Августина было
неполным. Августин приспосабливает ее к нуждам Церкви. Это также
отмечается В. Л. Рабиновичем [42].
По-видимому, такое отношение к риторике во многом сформировалось из осознания того факта, что само христианское учение, данное через тексты Евангелия, Послания Апостолов, Откровения Иоанна
Богослова, представлено талантливыми образцами красноречия. Согласно Новому Завету, сам Иисус Христос был превосходным оратором: все его поучения и даже, казалось бы, обычные высказывания
лаконичны, аллегоричны, исключительно точно передают мысль, подчинены единому замыслу. Его Нагорная проповедь (10-я глава Евангелия от Матфея) построена на афоризмах: «Нет ничего сокровенного, что
не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано»; «У вас же и волосы на голове все сочтены»; на параллелизмах, аллегориях, обращениях и призывах. В Его речах представлены мастерские антитезы, например: «Еще слышали вы, что сказано древними “не преступи клятвы”...
А я говорю вам: “Не клянитесь вовсе: ни небом, потому что оно Престол
Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его”».
Учение, заложенное в Евангелии, стало основой теории и искусства
проповеди: в 10-й главе Евангелия от Матфея рассказывается, как Христос, собрав своих учеников – апостолов, дает им задание, развивает перед
ними программу их проповеднической деятельности. Он посылает их
к заблудшим овцам дома Израилева; проповедники должны быть скромными и не пытаться быть выше своего Учителя; они сами выбирают своих слушателей – это должны быть достойные люди. «Будьте мудры, как
змеи, и просты, как голу­би, – напутствует их Христос. – Не вы будете
говорить, но дух Отца вашего будет говорить в вас». Проповедник несет
людям новый идеал – «приближе­ние Царства небесного».
63
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, религиозные потребности вызвали к жизни ораторское красноречие, но, естественно, для выполнения несколько
иных функций, чем те, которые были свойственны античной риторике.
Оно в церковном устройстве христианства получило название гомилетики, как части пастырского богословия, излагавшего принципы церковного проповедничества.
Гомилии очень рано стали употребляться для обозначения христианской проповеди, произносимой в собраниях верующих. Впоследствии
гомилией стал называться особый вид проповедей, содержащих объяснение Священного Писания либо по отделам, читаемым на дневном
богослужении, либо же систематическое, по книгам и главам; этот вид
проповедей был установлен Оригеном и доведен до совершенства Василием Великим, Иоанном Златоустом и Августином. С них же начались
более или менее систематические размышления о церковном проповедничестве. Первым вопросом, возникшим в его практике, был вопрос об
отношении церковного проповедничества к правилам светской риторики.
В первое время предполагалось, что проповедничество есть дар Святого Духа и потому не имеет с риторикой ничего общего. Но уже Ориген
указывал на активную роль проповедника и на необходимость для него
общего образования. Августин дал схему будущей гомилетики. Он различал в деле проповедничества две стороны – правила выбора материала и
правила изложения.
Система гомилетики исходит из своеобразия церковной проповеди. Последняя предполагает в качестве своих слушателей общину верующих, перед которой она стремится раскрыть в полноте признаваемое
откровенным учение и уяснить смысл христианской веры. Этим, прежде
всего, определяется источник, откуда церковная проповедь должна черпать свой материал. Это, во-первых, Священное Писание как источник
веры и нравственного учения, а в дальнейшем и другие источники. Таким образом, намечается принципиальная или материальная часть гомилетики, трактующая о содержании проповеди. С другой стороны, цель
церковного проповедничества предполагает необходимость применения
его к слушателям, другими словами, активную роль в передаче учения
веры лица проповедующего. Последнее должно считаться, кроме того,
еще с тем фактом, что церковная проповедь в большинстве случаев органически связана с богослужением. Этими соображениями намечается
вторая часть гомилетики – формальная, трактующая о формах и приемах
церковного проповедничества. Следовательно, идеальной целью гомилетики является не только изложение технических правил последнего, но,
прежде всего, определение сущности, целей, происхождения и характера
64
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
церковного проповедничества, его источников и средств. Исходным пунктом гомилетики являются при этом не правила риторики, а понятие о
существе Церкви и церковного учительства [43].
При этом следует отметить, что еще до того, как гомилия становится лигитимизированным видом церковной проповеди, она существовала
как древнейший (со времен апостольских) вид христианской храмовой
проповеди, преимущественно речи тех пастырей-пресвитеров, которые
не получили школьного образования, но, глубоко уверовав в истины
христианства, излагали и объясняли их языком безыскусным и простым,
представлявшим прямую противоположность форме проповеди ораторско-искусственной.
Гомилетика формирует новый тип оратора, проповедника – бескорыстного, самоотверженного, полного сострадания к ближнему, абсолютно убежденного в своей правоте, чувствующего себя защищенным
силой самого Бога. Он должен быть готов к гонениям, страданиям, мукам
за свою проповедь, но верить в высшую награду.
Содержание проповеди уже дано апостолу во многих прошедших
беседах с Учителем. Проповедник должен знать, что граница веры в это
новое учение, может быть, пройдет через семью, разделит сына и отца.
И к этому он должен быть готов.
Известно, что такой тип ораторов, проповедников учения Христа,
действительно был, и не только в I�����������������������������������������
������������������������������������������
–����������������������������������������
II��������������������������������������
вв. н. э., в годы преследования христиан римлянами, когда выдвинулись тысячи проповедников, растерзанных и замученных по приказу властей. Этот тип оратора сохранялся еще
длительное время в истории европейской культуры. К их числу принадлежали в прошлом и некоторые священники, которые благодаря искусству проповеди приобретали огромную популярность, например, патриарх Константинополя Иоанн Златоуст (ок. 350–407 гг.). С тех пор имя
собственное – Златоуст – стало употребляться и в нарицательном значении, означающем выдающиеся ораторские способности.
И в прошлом, и в наши дни в среде духовенства высказывались возражения против использования риторических приемов, фигур и тропов,
ибо учение Христа сильно своей истиной и в украшениях не нуждается.
Однако сама практика духовной проповеди и богослужения никогда не
чуждалась этих средств. И само Евангелие, и тексты молитв не лишены
изысканных риторических приемов, более того, они могут служить примером риторического мастерства, например, в Ветхом Завете «Псалмы»
Давида, «Екклесиаст», «Песня песней» Соломона.
Многие тексты и формы общения, речи, введенные в церковную
традицию и хранимые ею, способствуют обогащению духовного мира
65
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
людей, пробуждению их нравственного чувства, совести, традиционной
человечности. Это молитва, идущая от души, обращенная верующим
к высшей справедливости, это исповедь как высшее очищение душевного
мира, как покаяние, как преодоление в себе зла.
Если говорить о чисто теоретических аспектах, то к теоретическому наследию античности средние века добавили не так уж много.
Что касается раннего средневековья в Западной Европе, то необходимо упомянуть имена испанского архиепископа Исидора Севильского
(560–635 гг.), англосаксонского летописца Беду Достопочтенного
(673–735 гг.), а также Юлия Руфиния. В их трудах систематизирован перечень фигур, упорядочена терминология. У исследователей до сих пор
пользуется популярностью сочинение Беды «Книга о тропах и фигурах».
О тонкости наблюдений этого автора, связывающего фигуры с определенным типом организации текста, свидетельствует, например, следующее
разграничение антифразиса и иронии: «Между иронией и антифразисом
такое различие: ирония указывает на то, что подразумевается, только интонацией, антифразис же не только изменением голоса, но и словами, показывающими источник контраста» [44].
В ту же эпоху на Востоке, в Византии, широко известен Георгий
Херовоск (Хиробоск), живший предположительно в IV��������������
��� или
�������������
���������
V��������
–�������
VI�����
вв.
в Константинополе, хранитель библиотеки и профессор, перу которого,
по-видимому, принадлежит сочинение «О тропах», насчитывающее уже
27 разновидностей тропов. Это сочинение было включено в сборник для
болгарского царя Симеона, позже переведено на славянский язык монахом Иоанном и включено в «Изборник Святослава» (1073 г.) под названием «Об образах». В гомилетике в целом по сравнению с молитвой усиливается методическая стратегия, чтобы религиозно-просветительская
функция церковного проповедничества реализовалась более полно.
При монастырях и церквях, начиная с ����������������������������
VI��������������������������
в., организовывались школы, обеспечивающие необходимый для священнослужителей уровень образования.
Считается, что средневековая соборно-школьная программа в составе семи свободных искусств вступила в силу на исходе «темных
веков» – к X����������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������
столетию. Она состояла из так называемого тривиума (грамматика, риторика, диалектика) и квадривиума (арифметика, астрономия,
геометрия, музыка). Но попытки реанимации риторики предпринимались еще в Каролингское Возрождение, исходной базой для этого являлся
центр монашеской педагогики – Опыт молитв, в которой языковой тренинг был чрезвычайно тщательным. Карл Великий распорядился: «Символ веры и молитву Господню должны знать все. Мужчин, которые их
66
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не знают, поить только водою, покуда не выучат. Женщин не кормить и
пороть розгами. Стыд и срам для людей, которые называют себя католиками, не умея молиться» [45]. Карл Великий – старательный ученик
великого просветителя средневековья Алкуина (ок. 730–804 гг.) – понимал, что за начертанным словом стоит Праслово – Бог, а также многовековая греко-римская традиция, хоть и языческая, но в высшей степени
почтенная. Эти два отношения к Слову, сойдясь в IV���
�����
–��
V�������������������
������������������
веках, сплотились
в последующих временах (до XI���������������������������������������
�����������������������������������������
–��������������������������������������
XII�����������������������������������
веков), составив культурно-историческое основание книжной учености именно в эти восемь столетий выработки канона. Иными словами, продолжает формироваться педагогическая функция средневекового ораторского искусства.
Для нас представляют наибольший интерес дисциплины тривиума.
Но прежде хотелось бы заметить, что апостольская жизнь с ее отказом
от осуществления личных устремлений в материальной сфере, выдвинутая в качестве нравственного идеала личной жизни, естественно укоренилась в средневековой учености в области Слова, идущего от Бога. И тривиум предполагал встречу ученика с текстом (Священным Писанием),
в котором на века зафиксировалось это чистое Слово.
Dictamen� �����������������������������������������������
metricum���������������������������������������
(сочинение стихов на латинском языке) –���������
предел
школьных грамматических штудий. Цель этого упражнения – прежде
всего, версификация во имя подлинного поэтического слова, в эту версификацию не умещающегося.
Риторика в соборной школе – это ���������
dictamen� ������������������������
prosaicum���������������
(искусство делопроизводства). Здесь форма деловой бумаги действительно составляла
все содержание этой дисциплины, которая коренилась в тексте, точнее,
в умении его правильно и красиво составить.
Диалектика, или логика – искусство рассуждать – была наиболее
важной вещью. Именно она была движущей пружиной универсального
механизма средневековой учености. Пьер Абеляр, цитирующий Августина, пишет: «Она (логика) – дисциплина дисциплин, она учит учить, она
учит учиться, в ней рассудок обнаруживает себя и открывает, что он такое, чего хочет, что видит. Она одна знает знание и не только хочет, но и
может делать знающим» [46]. Это вполне осознанный метод средневековой учености – мастерство рассуждать.
Положение несколько стало изменяться с появлением первых университетов, кардинально отличных от соборных школ, в которых учитель
подчинен капитулу. Университет – совершенно новая обитель учености,
которая относительно автономна: испытания, присуждение степеней учености (бакалавр – магистр – доктор), по крайней мере, в сфере первоначальной содержательной процедуры, – дело самой университетской кор67
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
порации. Но университет еще и самоуправляем, и потому самостоятельно
вырабатывает собственные правила и уставы; это его безусловное право.
В таких условиях роль городского епископа (канцлера собора) становится в некотором смысле факультативной. Во всяком случае, автономия собственно учительско-ученического дела, ради которого и существует университетское корпоративное ученое сообщество, гарантируется.
Название ������������������������������������������������������������
universitas�������������������������������������������������
обозначает университет как корпорацию, название
studium�����������������������������������������������������������
обозначает учебное учреждение с универсальной программой,
термин ��������
studium� �����������������������������������������������������
privilegiatum����������������������������������������
– освобожденная школа, подчеркивает те
преимущества и льготы, которыми они пользуются. Так, в средневековом социуме не только возникает, но и узаконивается особое, санкционирование светской и церковной властью социально необходимое
и социально обусловленное свободное, достаточно автономное пространство для ученого цеха – университета, относительно отгороженного от внеученой стихии средних веков. Именно в этом пространстве и
происходит постепенная реанимация риторики как специфического искусства убеждать и доказывать. Этими формами реанимации риторики
были лекция и диспут.
Лекция (�����������������������������
lectio�����������������������
– буквально «чтение») ���������������������������
первоначально представляла
собой чтение изучаемого текста и пояснение этого текста в форме комментариев к нему или же к отдельным его частям. Студентам теологического
факультета читали Священное Писание и «Сентенции» («�������������
Sententiarum�
libri� ����������
quatuor���
») �����������������������������������������������������
Петра Ломбардского (���������������������������������
XII������������������������������
век). Эти «Сентенции» и были
комментарием к христианской доктрине, ставшим основой схоластики.
Но со временем дело лектора как бы упрощалось: сочинялись комментарии к этим комментариям, которые потом свелись к так называемым
«вопросам» (��������������������������������������������������������
questiones����������������������������������������������
). Именно они и составили содержание «устной»
лекции в более поздние времена.
Resumptio��������������������������������������������������������
– диспут, который был обязан дать магистр, переходящий
в другой университет. Это как бы испытание на право работы в новой
для этого магистра ученой корпорации. Право учить завоевывается демонстрацией учености в деле, то есть в поединке встречных аргументов.
Степень истинности тех или иных представленных на диспут тезисов не
так уж важна: важна техника их защиты либо опровержения. Ученость
как техника ее применения в дидактических сферах обретения этой учености. Здесь и оттачивались красноречие и риторические приемы.
Монолит веры – с одной стороны, с другой – бесконечные диспуты против тех, кто эту веру желает поколебать. Таково средневековье:
уверенное в себе, молчаливо основательное, но и бесконечно острое на
язык, ежесекундно готовое вступить в спор, чтобы продемонстрировать
68
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
словесно-аргументированный жест во имя смысла, в который должно
уверовать. Кажется, что это беспредметное словопрение и есть предмет,
владеющий всеми помыслами средневекового ученого человека. Но беспредметное – значит влекущее к запредельному смыслу, должному воплотиться в последнее слово спора. Если угодно, споры о бесспорном, обсуждения необсуждаемого, о чем угодно, обо всем, возвысившемся до
безглагольного Ничто.
Жар словесных баталий должен был контрастировать с бесстрастностью риторических оборотов, вроде: «не нахожу истинным», «это
недопустимо», «немыслимо», «невероятно». Ярлыки идеологического свойства, вроде: «еретик», «подозрительной веры», «заблудившийся
в вере», площадная брань, топика телесного низа воспрещались неукоснительной инструкцией всякого уважающего себя диспута. Каждый старался установить свои положения в строго логической форме, извлечь из
них выводы и развить аргументы, поймать всякий формальный промах
противника, всякое его прегрешение против правил логики и диалектики,
уверенный, что и за каждым его словом следят с тем же напряженным
вниманием. Это был умственный турнир, конечная цель которого, очевидно, состояла не в том, чтобы содействовать раскрытию истины или
найти новое научное познание, а в том, чтобы ослепить противников искусными риторическими приемами и заставить замолчать ловкими логическими нападениями.
Приходилось аргументировать на обе стороны или защищать противоположные мнения, исходя из того, в какую форму желательнее было
оппонентам облечь свои возражения. Если, например, первый оппонент
утверждал, что люди суть животные, защищающийся должен был опровергать это, а если другой оппонент ставил тезис: «люди не суть животные», он должен был и это опровергать, чтобы показать свою ловкость
в дискутировании. Внимательному слушателю подобных словопрений,
не имевшему еще степени магистра, представлялись тут многочисленные образцы искусной речи, образцы для подражания. В этом случае мы
наблюдаем схоластическую ученость.
Таким образом, шаг за шагом в стенах университетов реанимировалось светское риторическое искусство на основе схоластических доктрин, то есть риторика становится средством схоластики. Ее методическая стратегия приобретает статус уже методологического средства
в рамках схоластики.
Особенности мышления средневекового человека обеспечивают
манипулирование со словами как с вещами, а не с самими вещами, но
во имя и ради постижения сокровенного смысла, призванного явиться
69
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не в книжном слове, но в слове, замешанном на личном опыте Мастераучителя. Этим смыслом может быть и запредельный смысл природного,
естественного, как бы мы сказали сейчас, объекта, но данный раз и навсегда – Божий мир. При этом исходной предстает космология Ветхого завета, являющегося первой записью творческого слова Бога, сотворившего мир. Именно это слово становится предметом различных толкований.
Умение же толковать это слово – определяющий признак средневековой
книжной учености, оказавшейся, как и должно, один на один с текстом.
Все это известно и почти очевидно, но показать это необходимо.
Мир, данный в тексте Писания, представлен как запись творческого
Первослова. Буквальное толкование текста – это предметный указатель
Священной книги. Примечательно то, что инструментом толкования выступает Слово еще более значимого (для христианской средневековой
культуры, конечно) текста – Слово Нового завета. В результате явления
мира предстают как цепь подобий, восходящих к высшему, исходному
прототипу, но также светятся и собственным светом, свидетельствующим
о Свете божественном. Слово толкующее, пройдя искус комментирующих преобразований в конце собственного пути ученой жизни, оказывается избытым, сознательно и преднамеренно волею книжника, схоласта и
школяра, слитым с божественным Первословом.
Бог изрек Слово, но Слово и есть Бог. Оно, Слово, чревато всем –
жизнью, а жизнь – свет человеческий. Апостол Иоанн, например, послан свидетельствовать о Свете. Иначе говоря, сделать Свет таким, чтобы
не столько услышать его, сколько увидеть. Слово-свет, Единородный от
Отца, свидетель-посредник дал власть верующим быть божьими чадами.
И тогда Слово-Свет, будучи увиденным, стало плотью, но плотью, полной благодати и истины, то есть плотью просветленной.
Оно, это Слово, и есть тот сокровенный, за пределами лежащий
смысл, вовне пребывающий, который может быть определен, сказан
лишь апофатически, светясь во тьме и не объемлясь тьмою. Но это только один вид слова.
Между тем этот же Иоаннов текст дает не меньшие основания отнестись к этому же слову катафатически – наделить его положительными
характеристиками: в Слове была жизнь, и жизнь была свет человеческий. Так это Слово представимо в мире людей, а точнее, представлено,
хотя и не явлено, не просветлено. Но не свет вообще, не слово вообще,
а Слово-Свет в предельно личном, индивидуальном своем воплощении:
в виде Иоанна-человека, пришедшего свидетельствовать о свете, «дабы
все уверовали чрез него». Но сам Иоанн не есть свет, а лишь свидетельствует о нем.
70
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Однако надо не просто сказать сокровенное Слово в его всеобщеобобщенном звуке, но сообщить его в общительном собеседовании и потому научить ему. А это поистине сложнейшая задача, цель Евангелия –
учить. Евангелие учит уже много веков, хотя его «логология» свидетельствует о тщете евангельского учительства как ученого предприятия. Но
это – свидетельство лишь того, что идея учительства и идея учености в
сути своей несовместимы. А как раз текст учит, но только как устойчивый жанр, обладающий своей – евангельской – поэтикой, свидетельствующей, впрочем, все о той же трудности: как преподать слово всеобщей
Истины и при этом ухитриться воплотить это всеобщее Слово в опыт
личной жизни, а личную жизнь представить всеобщезначимым словом?
Говорится Слово (такова сверхзадача этой евангельской педагогики),
а сообщается о конкретных перипетиях жизни Иисуса Христа. Поведать
поучительное вневременное иносказание-притчу, а убедить разъяренную
толпу не забивать камнями эту грешницу, чем и возвести эту историю
в ранг убедительнейшего поучения на все будущие века. Рассказать
насчет смерти одного зерна, а намекнуть на посмертную жизнь Учителя
в божьих чадах, причастившихся к Слову-истине.
Слово Божие стоит за всеми вещами мира, за миром вещей в целом. Оно заключено в священном тексте. Поэтому самый верный способ познания истины – в постижении смысла Священного Писания,
ибо в нем Богооткровенное слово, Божественное откровение (������������
revelatio���
).
Обнаружение смысла текста и есть раскрытие тайны бытия, а стало быть,
и божественной воли. Исследуется не мир, а слово о мире, призванное
высветить в самом себе запредельный смысл этого слова. Слово о смысле мира – первый и последний предмет исследовательского делания.
Это ревеляционистский метод познания – толкование текстов о мире, всецело открывающихся в откровении, – разрабатывается очень тщательно.
Истина каждой вещи соотнесена со словом Бога и может быть явлена в свете высшей истины. Свет божественной истины формирует, лепит
слово о вещи, о ее смысле, делает это слово «удобоперевариваемым».
Истинное слово, слово истины, в расчете на «услышанность» и «увиденность» противостоят друг другу. Но противостоят таким образом, что
слово о вещах есть слово, о божественной правде, а вещь – если не обман, то, по крайней мере, тень правды, и как тень правды оглашена словом. Слово вещает, а вещь гласит словом. Иными словами, слово вещно,
а вещь оглашена, озвучена.
Любое слово свято, но степень этой святости различна в зависимости от того, в какой текст встроено это слово: от Священного Писания
71
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
до цехового регламента. Но слово – независимо от степени его священности – обращено ко всем, всему миру, но и к каждому в отдельности,
неся в себе мир как творение Бога.
Подведем кратко итог вышесказанного в логической последовательности, чтобы понять, что значило слово для средневекового ученого человека (школяра или священника): Божие Первослово – мир – Священный
текст о мире – слово о священном тексте (комментаторское толкование).
А затем, если опережать события, в позднее средневековье и Возрождение: слово о священном тексте (комментаторское толкование) – разночтение, разноречие (снятие священности) – текст как разномыслие – идея
о мире – мир как предмет исследования.
А. В. Ахутин пишет о средневековье: «Предмет мысли выступает ...
как необходимо и глубоко обусловленный формой слова. Он открывается
на скрещении формально-грамматического анализа и глубинно-символического толкования. Слово – наглядное воплощение этого скрещивания –
и есть то, как предмет выступает для мысли, мысленный предмет» [47].
Средневековье, в частности �������������������������������������������
VIII���������������������������������������
век Алкуина, выразило это так: всякое
рассуждение или спор раскрывает три стороны вопроса: предмет, смысл
и звуки. Предмет – это то, что мы познаем разумом, смысл – то, чем мы
познаем предметы, звуки – то, чем выражаем понятия. Слово как грамматическая категория дидактически определимо, но как божественный
смысл переживаемо всею полнотой жизни праведника, желающего им
стать. «Символическим» толкованиям слов научиться можно. А жить хорошо и красиво, учась только в школах и университетах, невозможно.
Нужно воспитать и самовоспитать душу. Нужно уметь слушать слово и
иметь талант души, чтобы его слышать. «Слушание-послушание» – главный императив монашества.
Таким образом, слово обретает онтологический смысл, ибо слово
есть мир, в слове и через слово Бог сотворил человека и мир. Риторика
в этом плане есть онтология бытия. Следовательно, средневековая риторика выполняет онтологическую функцию в жизни средневекового религиозного общества. В своей действенности независимо от того, в какой
форме она реализуется – церковной или светской (схоластической), – она
представляет бытие в целом.
Проповеди в средние века имели силу общественного воздействия
лишь постольку, поскольку они рецептурны, то есть содержат некоторую
сумму моральных правил-запретов, исполнив которые следующий им
получает возможность достичь вечного блаженства после смерти. Этот
репертуарно-моральный аспект красноречия в устах проповедников был
весьма эффективным, ибо он выражал, обозначал не только само по себе
72
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бытие, взятое в целом, но и указывал правила поведения для верующих
как их внутренних элементов, принадлежавших к тварному миру, а значит законы его поведения и нравственности в целом санкционированы
свыше – Богом.
Правда, наука рассуждения и слова проповеди, как мыслилось людям
средневековья, могла предстать в двух обличиях: обманном (софистическом) и истинном (надо думать, диалектическом). Слово учителя должно
быть словом значимым, исполненным мысли. Вот так Пьер Абеляр, который литературу сделал проповедью, охарактеризовал своего современника Ансельма Ланского: «Он изумительно владел речью, но она была
крайне бедна содержанием и лишена мысли. Зажигая огонь, он наполнял
свой дом дымом, а не озарял его светом» [48]. Абеляр считал, что слово
должно быть не только «высказано», но и «понято». Но чтобы оно было
понято, должна быть понята персона проповедника. В качестве таковой
можно указать на Франциска Ассизкого (�������
XII����
в.)
В отличие от методик Августина и Абеляра, именно пению и молитве предстоит составить в высшей степени содержательную форму
принципиально неученой жизни подвижника из Ассизии. Это был тип
бескнижного действователя-проповедника, своеобразного тринадцатого ученика Христа, но только из ������������������������������������
XII���������������������������������
века. Франциск учился у Христа,
а Христос через Франциска вещал миру. Франциск в «Приветствии добродетелям» говорит: «Радуйся, царица премудрость, Господь храни тебя,
с сестрой твоей, святой и чистой простотой» [49].
Совсем не книгочей и вовсе не ученый человек, Франциск лелеет
и бережет всякую бумажку с буквами, потому что из букв может быть
сложено имя Божье. Хвалить Бога – дело гордынное, а вот творения
Божьи – дело другое, потому что они – тоже Христос.
Проповеди Франциска начались, как это тогда водилось, с чуда:
он приказал «распевавшим ласточкам, чтобы они молчали, пока он будет проповедовать, и ласточки послушались его». Чудо – непременный
компонент францисканской педагогики. Птицы и другая живность – знамение Божие: природный феномен, знаменующий начало всемирного
урока, начатого проповедью Франциска и должного быть подхваченным
братьями-францисканцами как «проповедь креста Христова», обновленная (пусть подражательно, но обновленная) Франциском. Урок всем
и всяческим, миру и морю, долам и далям, всем и каждому.
Г. К. Честертон писал: «...Франциск ходил по миру, как Божье прощение. Он пришел – и человек получил право примириться не только
с Богом, но и природой и, что еще трудней, с самим собой. Он открыл
73
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ворота темных веков, как ворота тюрьмы или чистилища, где люди очищали себя покаянием или подвигами в бою. Он передал им, что они могут
начать сначала, то есть разрешил им забыть» [50].
Франциск проповедует как певец совершенной радости, а совершенная радость есть Христовы муки – человеческие муки. Испытав эти муки,
человек, индивид становится личностью и только так испытывает совершенную радость. Учит Франциск как посредник, кому поручено учить
Природой и Богом, каждой природно-явленной вещью, чудодейственно,
как дар Божий, живущей-бытующей каждый раз полным присутствием в
ней Бога. В этом случае наблюдаем церковную педагогику в действии, что
оказывалось эффективным. Тем самым еще раз риторика в средние века
демонстрирует свою просветительскую и педагогическую функцию.
На примерах Августина, Абеляра, Франциска и других можно увидеть, как ученость христианских средних веков осуществляла себя в движении к истине, в постижении ее, в умении отождествить эмпирически данную видимость вещи с ее невидимым (до поры) Божественным
смыслом. Иначе говоря, видение мира вещей с помощью идей – слов о
вещах; схватывание реальности посредством идей о ней, но также и видение самой идеи – смысла, представимость овеществленной идеи вещи,
овеществленного слова о ней.
В качестве итога эволюции риторики в средние века можно отметить
следующее. Первоначальное неприятие риторики в начале средних веков
можно понимать как неприятие собственно античной риторики, а если
еще точнее, то античной формы ораторского искусства. Но ораторское
искусство, то есть искусство слова – объективно-необходимый культурный и социальный компонент жизнедеятельности людей, в отличие от
жизнедеятельности животных. «Язык так же древен, как и сознание; язык
есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым
существующее также и для меня самого действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной
необходимости общения с другими людьми» [51].
Падение Западной Римской империи, упадок хозяйственной деятельности, государственная и этическая раздробленность народов Западной Европы, зарождение и доминирование христианства в борьбе с
языческими формами религиозности, населявшими ее народами и т. п. –
все это привело к эволюции риторики как феномена культуры в средние
века. В этот период риторика в своем существовании облекается в две
формы – церковную и относительно светскую. В первой форме – церковной – риторика выражается в молитве и проповедях. Реализуемое в этом
74
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
случае ораторское красноречие приобретает свои специфические характеристики, которые обслуживают интересы и цели христианской религии
и христианской Церкви в форме молитвы, проповеди, гомилетики. В них
очень силен субъективный фактор, представленный через обнаружение в
молитве и проповеди сверхзадачи и социально-психологической установки. Это позволяет эффективно выполнять религиозно-идеологическую и
религиозно-просветительскую функции, а также функцию в упрощенном
виде – методическую функцию.
В относительно светской форме риторики под влиянием возникшей
схоластики несколько меняется ее внутренняя структура. Помимо субъективного фактора, выражающего религиозные потребности, религиозной
сверхзадачи – достижения личного бессмертия, имеющей под собой индивидуально-личностную мотивацию, а также социально-психологической установки на защиту христианской религии и Церкви, собственной
жертвенности, добавляются к методической стратегии элементы схоластической рефлексии, то есть своеобразной «методологической» оснащен­
ности, что проявляется в лекциях, в первых университетах и в диспутах.
В этом случае риторика со всем имеющимся в то время арсеналом реализовывала онтологическую функцию, что, несомненно, являлось новым по отношению к античной риторике и стало немаловажным фактом
в дальнейшем «открытии» природы как части бытия, независимой от
трансцендентного существа. Все это вместе взятое не мешало средневековой риторике (как церковной, так и относительно светской) исправно
брать на себя педагогическую функцию в качестве развития ее просветительской функции.
В переходный период от средних веков к Просвещению меняется характер функционирования риторики под влиянием ряда экономических,
социальных, культурных и религиозных фактов.
Развитие ремесла, переход к мануфактурному производству, развитие торговли, образование национальных и межнациональных рынков
подточили устои феодального общества. Из среды городских ремесленников, предпринимателей и купцов сформировался новый класс:
буржуазия, вступившая в борьбу против феодальных привилегий и возглавившая движение общего недовольства народных масс феодальным
гнетом. Идеологической опорой феодальной системы по-прежнему оставалась католическая Церковь.
Об этой эпохе Энгельс писал: «Это был величайший прогрессивный
переворот из всех, пережитых до того времени человечеством, эпоха, которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли,
страсти и характеру, по многосторонности и учености» [52].
75
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так, начиная с конца ����
XIV�����������������������������������������
����������������������������������������
в., в экономической, социальной и духовной жизни Западной Европы происходит ряд изменений, ознаменовавших начало новой эпохи, получившей название Возрождение. Петрарка, Салютати и Джованни Пико делла Мирандола – заложили важнейшую для всего учения Возрождения мысль: творение человеком самого
себя. Ее ярко выразил Джованни Мирандола в своей знаменитой речи
«О достоинстве человека». По его мнению, Бог обнаружил, что у Него
больше не осталось архетипов, по которым Он мог бы создать человека,
и поэтому Он обратился к своему последнему творению с такими словами: «Ни определенного места, ни принадлежащему одному лишь тебе
обличья, ни какой-либо особой обязанности не дали Мы тебе, о Адам,
и посему ты можешь обладать и распоряжаться, следуя своему желанию
и суждению, любым местом, любым обликом и любыми обязанностями,
какими ты сам пожелаешь. Естество же прочих тварей, будучи определено, ограничивается предписанными Нами пределами. Ты же, не ограниченный никакими пределами, сам определишь себе собственное естество, сообразуясь с собственной свободной волей, в руки коей Я отдал
тебя» [53].
Иными словами, в эпоху Возрождения человеческая жизнь в этом
мире вновь обрела присущую ей непосредственность, самостоятельную
ценность, некую волнующую экзистенциальную значимость, уравновесившую и даже вовсе вытеснившую прежнюю средневековую точку зрения, заострявшую внимание на загробной участи человеческой души.
Главную роль в формировании данной эпохи сыграли четыре технических изобретения в Западной Европе – магнитный компас, порох, механические часы, печатный станок. Все эти изобретения способствовали
сильнейшим преобразованиям во многих областях жизни и прогрессирующему обмирщению.
С того времени, когда дух возрожденческого индивидуализма в лице
Мартина Лютера, немецкого монаха-августинца, проник в царство теологии и потряс основы религиозных убеждений Церкви, в Европу ворвался
исторический ветер протестантской Реформации. Наиболее важным элементом Реформации был зарождающийся дух мятежного и своевольного
индивидуа­лизма, в особенности же растущая потребность в интеллектуальной и духовной независимости, достигшей теперь той решающей точки, когда можно было занять прочную позицию в противостоянии высшему культурному авторитету Запада – римско-католической Церкви.
Для эпохи Просвещения, начиная с ����������������������������
XVII������������������������
века, характерной была
вера в человека и его разум, требование его освобождения от суеверий,
догм и предрассудков путем критического пересмотра всех ценностей образования и воспитания.
76
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Человека нужно было научить пользоваться своим умом. И потому
в общем, политическом и философском движении этого времени, постепенно охватывавшем основные европейские страны, педагогические
движения занимают важное место. Создаются различные педагогические
концепции: как формирования и воспитания широких масс, которые, по
мнению идеологов Просвещения, должны были постепенно втягиваться
в общий процесс, так и идеального представителя новой элиты Просвещения.
У Возрождения, Реформации, Просвещения есть общая черта –
уменьшение влияния религии и Церкви на светские процессы жизни людей, увеличение ориентации на научные открытия и достижения, претензии на культурное господство.
Французская буржуазная революция окончательно утвердила переход к капитализму как некоему общественному идеалу, на пути к которому Возрождение, реформация были естественными ступенями. Утвердившись в экономике, буржуазия неизбежно стремилась к политической
власти, утверждая новую буржуазную культуру, тем самым, оформившись, экономические, социальные, культурные потребности оказывали
влияние на духовную сферу общества, частью которой была и остается
риторика.
В эпоху Возрождения схоластика начинает отрицаться и, как следствие, быстро терять свои позиции. Риторическое искусство, высвободившись из схоластического канона, получает новый импульс: воскрешается
судебное красноречие, появляются торговая и парламентская его разновидности. Набирают силу и бунтарские проповеди в лоне самой католической церкви, примером чему могут служить речи итальянского монаха
Дж. Савонаролы, в которых он гневно обличал богатство и роскошь католической Церкви, критиковал Ватикан. Его проповеди способствовали
народному восстанию 1494 года, приведшему к изгнанию из Флоренции
тиранов Медичи и восстановлению республики. Дж. Савонарола был обвинен инквизицией в ереси и казнен, но сама жизнь этого блестящего
проповедника стала примером убедительного Слова.
Чтобы определить роль риторического искусства в эпоху Ренессанса, необходимо заметить, что древние греки создали не только свою
собственную культуру – конкретную, исторически неповторимую, со
своими специфическими характеристиками и локальными ограничениями, одновременно в двуедином творческом процессе, – они создали парадигму культуры вообще. Парадигма эта, отрешась от греческой «почвы»
еще в эпоху эллинизма, а от обязательной связи с греческим языком –
в Риме, оставалась значимой и для средневековья, и для Ренессанса,
77
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и далее, вплоть до эпохи индустриальной революции. Значимой, но
отнюдь не неизменной. Однако пока парадигма не была отменена как
принцип, все изменения исходили из нее, соотносились и соизмерялись
с нею. Необходимо отчетливо видеть эту константу, чтобы, в свою очередь, увидеть новизну Ренессанса.
Греческая парадигма имела очень определенный строй, и строй этот
не похож на образ, встающий за привычной рубрикацией наших изложений общей истории культуры, в том числе и греческой, где безразличной
чередой следуют друг за другом «литература», «искусство», «риторика», «философия» и «наука», как пункты единой анкеты, предложенной
для заполнения различным эпохам. То, что мы называем «культурой»,
греки называли «пайдейя», собственно «воспитание разума». В центре
«пайдейи» – две силы, пребывающие в постоянном конфликте, но и в
контакте, в противостоянии, но и во взаимной соотнесенности: воспитание мысли и воспитание слова – философия, ищущая истины, и риторика, ищущая убедительности. Они ближе друг к другу, чем мы это себе
представляем, у них общий корень в архаической мыслительно-словесной культуре. В феномене софистики они являли неразделимое единство.
Как раз, поэтому они непрерывно ссорились. Каждая из них стремилась
восстановить нераздельность мысли и слова, истины и убедительности
на своей собственной основе, то есть поглотить свою соперницу и вобрать ее в себя.
Философия претендовала на то, что она и есть, наряду со всеми
остальными, «истинная» риторика: отсюда риторические штудии Аристотеля, стоиков и неоплатоников. «Риторика» Аристотеля начинается с
фактического приравнивания риторики тому, что Аристотель называет
диалектикой. На тех же позициях стояли и поздние неоплатоники, риторическими занятиями которых очень подробно занимался греческий
исследователь Г. Л. Кустас [54].
Иначе говоря, философия и риторика – не части культуры античного
типа, не ее «провинции» и «домены», которые могли бы размежеваться
и спокойно существовать каждая в своих пределах, вступая разве что в
легкие пограничные споры. Античный тип культуры дает и философии, и
риторике возможность попросту отождествлять себя с культурой в целом,
объявлять себя принципом культуры. Лицо культуры двоится: это «пайдейя» под знаком философии и «пайдейя» под знаком риторики.
Двойственность заложена в самой основе созданного греками склада
культуры и воспроизводится вместе с самим этим складом и в средние
века, и в эпоху Ренессанса. Победа «искусств» над «авторами» на переходе от XII���������������������������������������������������������������
������������������������������������������������������������������
к ������������������������������������������������������������
XIII��������������������������������������������������������
веку, реванш «авторов» в выступлении гуманистов против
78
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
схоластики, спор Пико делла Мирандолы с Эрмолао Барбаро – все эти
сложные события истории идей, каждое из которых имеет свое идеологическое наполнение, укладывается в рамки старого конфликта философии
и риторики, хотя, разумеется, не могут быть сведены к нему.
Конечно, ренессансная культура риторики кардинально отличалась
от классической античной, однако в результате пристального ее исследования можно обнаружить между ними множество связей генетического
характера.
В знаменитом антиаверроистском памфлете 1367 года «О невежестве своем собственном и многих других» Франческо Петрарка обсуждает
очень интересный для нашего исследования вопрос: в какой мере христианину дозволено быть «цицеронианцем». На слово «���������������������
Ciceronianus���������
» падала
тень укоризненных слов Христа, услышанных во сне блаженным Иеронимом без малого тысячу лет тому назад: «�����������������
Ciceronianus�����
es��
����, ����
non� Christia���������
nus�����������������������������������������������������������������
». «Конечно, – заявляет Петрарка, – я не цицеронианец и не платоник, но христианин, ибо нимало не сомневаюсь, что сам Цицерон стал
бы христианином, если бы смог увидеть Христа, либо узнать Христово
учение» [55].
Этот условный модус ирреального допущения, выраженный в потребности как бы посмертно крестить античных авторов, – черта явно
средневековая, и тому можно отыскать множество примеров. Представления о том, что если бы только языческий классик мог узнать Христово
учение, он стал бы христианином, обнаруживаются в словах апостола
Павла о поэте Мароне, в размышлениях блаженного Августина над тем,
чьи именно души, помимо ветхозаветных праведников, были выведены
Христом из ада, в патристическую эпоху Вергилия за его IV�����������
��� эклогу
����������
нередко именовали «христианином без Христа». Именно потребность воплотить в исторический факт этот условно-ирреальный модус допущения
породило, как известно, фиктивную переписку римского стоика Сенеки
с апостолом Павлом, известную еще Иерониму и популярную в средние
века. А. ����������������������������������������������������������
X���������������������������������������������������������
. Горфункель по этому поводу пишет: «Подобная «христианизация» языческого мыслителя означала высшую меру оправдания. Данте
избавил античных поэтов и мудрецов от адских мучений. Петрарка готов включить их в свой «пантеон» [56]. «Пантеон», конечно, в данном
контексте слишком сильное слово: сказать, что если бы языческий мудрец ознакомился с христианством, он признал бы его превосходство над
своей мудростью, – не совсем то, что поставить его мудрость наравне
с христианством или хотя бы в один ряд с ним. Но самый важный практический вопрос при выяснении историко-культурной специфики Петрарки
79
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
как человека Ренессанса сравнительно с его средневековыми предшественниками – это вопрос о том, как выглядит данное место на фоне аналогичных мест христианской литературы предыдущих эпох.
Но разница между вышеперечисленными допущениями и допущением Петрарки огромна. Платон и Плутарх – строго идеалистические
философы с сильным мистическим пафосом. Первый учил созерцанию
духовной реальности и предвосхитил многие черты средневекового сакрального авторитаризма – начиная с утопии теократического владычества
«философов», одновременно похожих на западных doctores�������������
���������������������
и православных «старцев», которым их уподобил А. Ф. Лосев: «Платонизм есть философия монашества и старчества. Монашество и старчество – диалектически необходимый момент в платоновском понимании социального
бытия» [57]. Плутарх разрабатывал мистическую онтологию, сильно повлиявшую на средневековые представления, а в своей моральной доктрине действительно «приблизился к законам Христа». Сенека, о котором
говорили Лактаций и Тертуллиан, – моралист, как и Плутарх, беспокойный, раздвоенный в самом себе, он явно искал каких-то новых оснований
нравственности. Вергилий, возвещавший в ���
IV������������������������
�����������������������
эклоге рождение всемирного Спасителя и начало нового цикла времени, – самый мистический из
римских поэтов. С этими персонажами все ясно. Но вот Петрарка говорил не о философе и моралисте, и даже не о поэте, а об ораторе, политике
и адвокате. Сравнительно с Платоном и Плутархом, Вергилием и Сенекой, Цицерон предстает как человек вполне мирской, без мистических
глубин, который может вызвать восхищение, но отнюдь не благоговение.
Замеченная Лактанцием, которого гуманисты называли «христианским
Цицероном», прагматическая и житейская заурядность нравственной позиции римского оратора, уж очень явно противопоставлена христианскому нравственному максимализму.
И тем не менее, культ Цицерона взят у Петрарки в одни скобки с
культом Платона и вместе с ним противопоставлен культу Аристотеля –
комбинация, столь характерная для Ренессанса в целом и универсальная
по своему историко-культурному значению. Что бы это значило? Чтобы
ответить на этот вопрос, надо вспомнить, что Цицерон во времена Петрарки был не столько адвокатом и политиком, сколько зеркалом, в котором созерцали пока еще недоступного, но такого притягательного Платона. Лактанций называл Цицерона «первейшим подражателем Платона»,
а Августин, при всей своей блестящей образованности не расположенный читать по-гречески и этим предвосхитивший языковую замкнутость
средневековой латинской культуры, обратился к философским, а через
80
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
них и к религиозным интересам под действием цицероновского диалога
«Гортензий»; в своей «Исповеди» он укоряет заурядных ценителей, хвалящих язык Цицерона и не замечающих его ума [58]. Петрарка замечает, что «Платон восхваляем лучшими авторитетами, Аристотель – большинством» [59]. Лучшие авторитеты для него – Цицерон и Августин; это
опять-таки характерная для Ренессанса апелляция к патристике, то есть к
христианской античности против схоластики.
За 22 года до написания памфлета «О невежестве своем собственном и многих других» Петрарка познакомился с перепиской Цицерона
и был разочарован тем, что увидел перед собой не мудреца, а «вечно
беспокойного и тревожащегося старца». Что до авторитета патристики,
то Петрарке, в свою очередь, хорошо были известны изобличения Цицерона Лактанцием, который поставил вопрос о серьезности его отношения к философии как таковой. Критика Лактанция исходит от сопоставления двух высказываний римского оратора. В «Тускуланских беседах» Цицерон восклицает: «О философия, руководительница жизни!»
(�����������������������������������������������������������������������
Tusc�������������������������������������������������������������������
.,�����������������������������������������������������������������
V����������������������������������������������������������������
, 2, 5). Но в одном из его утраченных сочинений говорилось: «Веления философии надо знать, но жить надо согласно гражданскому обыкновению». Это превращение заветов «руководительницы жизни» в предмет чисто теоретический, чисто интеллектуальной осведомленности, ни
к чему не обязывающей, не мешающей жить той же жизнью, какой живут все прочие римские граждане, философами не являющиеся, как раз
и вызывает энергичный протест у Лактанция, для которого философия,
не преобразующая нашего способа жить, – не жизненное дело, а словесность, и называть ее руководительницей жизни нет никаких оснований.
Но обличаемая Лактанцием позиция Цицерона есть не продукт недомыслия, а именно позиция, продуманная и последовательная, то есть, как
мы уже говорили выше, философия Цицерона есть философия под знаком риторики. Поэтому так важно, что Петрарка избрал Цицерона своим «вождем», патроном и кумиром, а за ним последовали все остальные
гуманисты. Эпоха Возрождения прошла под знаком изобразительного
искусства, и как раз в этом пункте Возрождение далеко отошло от античности. Философия и риторика – сердце культуры античного типа, однако, изобразительное искусство, для нас, без всякого сомнения, входящее
в понятие «духовная культура», для греков не было включено в понятие
«пайдейя». Только культура философская и культура риторическая являют собой «культуру». Античность полагала, что представитель любого
«технэ», «�������������������������������������������������������������
mechanici����������������������������������������������������
», «������������������������������������������������
py����������������������������������������������
коремесла» исключен из культуры, из мира, где
есть книги. Каждый философ, каждый поэт и каждый ученый должен
81
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
протестовать против такой ужасной перспективы, когда люди ручного
труда возьмутся за перья. Античность, любуясь шедеврами Фидия и Поликтета, тем не менее, противопоставляла ремесло ваятеля «пайдейе».
Чтобы оценить произведенную Ренессансом революцию, обратим
внимание на то, какое место занимает Витрувий в культуре Возрождения.
Его книга оказалась в исключительном положении единственного дошедшего от античности и освященного авторитетом античности пособия по
архитектуре. Благодаря Ренессансу произведение Витрувия для барокко и классицизма перешло от статуса практического пособия к статусу
некоего культурного символа, духовной ценности, значимость которой
не ограничена профессиональными рамками.
Мало того, достаточно сравнить контраст тона, в которых имена
живописцев, ваятелей и зодчих вводятся в античных текстах по истории
искусства, скажем, у Вазари. Этой связи важно употребление эпитета
«божественный» (���������������������������������������������������
divinus��������������������������������������������
). В античном обиходе эпитет этот нормально
применялся к прославленным мастерам искусства слова – к выдающимся ораторам и поэтам. «Божественный» оратор (Гальба, Красе, Теофраст,
Цицерон и т. п.) и «божественный» поэт (Вергилий и др.) стоят рядом с
«божественным» мудрецом и «божественным» цезарем. Цицерон называет Платона «богом философов», еще более яркий пример – поэтическое
обожествление Эпикура у Лукреция. Что касается «божественного» цезаря, то в самом центре мира поздней античности стоят фигуры мудреца и
монарха как образы соотносительные и как раз поэтому соперничающие,
ведь уже на пороге эпохи стоит многозначительный «агон» легендарной
встречи Александра Великого и Диогена Синопского. Но вот рядом с
ними «божественный» художник попросту отсутствует, это ему было «не
по чину».
Иначе дело обстоит под конец Ренессанса. Еще при жизни Микеланджело привычно называли «божественным», это стало относиться
и к другим художникам. Именно здесь мы можем уловить очень важную
деталь: лексический ряд, применяемый с эпохи Ренессанса к художникам, взят из древней практики восхваления поэтов и особенно риторов.
Ритор для античности часто выше поэта, даже Цицерон называл поэзию
в сравнении с риторикой более легковесным видом словесного искусства.
А в эпоху Ренессанса эпитет «божественный» переходит к художнику от
поэта, а еще ранее – к поэту от оратора. Без «божественного» Элия Аристида и «божественного» Либания, «божественного» Цицерона и всех
прочих был бы невозможен «божественный» Микеланджело. Обожествление ритора послужило первостепенным прецедентом для обожествления живописца, ваятеля и зодчего.
82
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтому сопоставление живописи, ваяния и зодчества с ораторским
искусством для Ренессанса вполне сознательно и принципиально.
По утверждению Энея Сильвия Пикколомини, «любят друг друга взаимно сии два художества, красноречие и живопись». По старой памяти
античной традиции, искусства, имеющие дело с материальными объектами и постольку не «свободные», субординированы искусством «свободным», прежде всего, риторикой. Но субординация эта – дружеская, в ней
сохраняется близость, и момент близости важнее момента субординации.
«Художества, ближе сего подходящие к свободным, каковы суть художества живописи, ваяния в камне и бронзе и зодчества», говорится у Лоренцо Валлы в предисловии к его «Красотам языка латинского» [60].
Описание внутреннего членения пластических искусств приноравливается и прилаживается к риторическим схемам. В этом смысле
характерно замечание Лудовико Дольчи, принадлежащее уже постренессансной эпохе (1557 г.): «Вся сумма живописи, по суждению моему,
разделяется на три части: Нахождение, Рисунок и Колорит (������������
Invenzione��,
Disegno���e��� �������������������������������������������������������
Colorito�����������������������������������������������
)» [61]. Нельзя не вспомнить, что труд оратора
с античных времен делится на Inventio����������������
������������������������
, Dispositio����
��������������
��� ����������
et�
Elocutio��.
Этому сближению ручного художества и риторической культуры
соответствовал, как известно, новый, специфический для Ренессанса
тип человека, в своей собственной особе совмещающий словесность
и занятия живописью, ваянием и зодчеством: гуманист как художник и
художник как гуманист. По мнению Вазари, ярким таким примером служит утонченная личность Леона Баттисты Альберти, который отменно
владел и словесной культурой.
Но этот тип нового человека, �����
uomo� �������������������������������
universale���������������������
, разумеется, не мог
возникнуть на пустом месте. Его передала Ренессансу античная традиция, которая имела в своем распоряжении идеал утонченного человека,
далекого от «низких» замашек простого профессионала, но при этом
умеющего самостоятельно сделать «все», то есть адепта словесно-мыслительной культуры и мастера на все руки. Мы находим его в области так
называемой софистики, в той зоне, которая наиболее очевидным образом
подчинена верховенству риторики. Апулей, римский софист II�����������
�������������
в. н. э.,
восхваляет Гиппия, своего греческого собрата, жившего за шесть веков
до него, за то, что он, никому не уступая в красноречии, всех произошел
многообразием своих умений и навыков. Предмет изумления для Апулея – studia�
������� ��������������������������������������������
varia���������������������������������������
, пестрота интересов и занятий Гиппия.
Исходя из этого, можно сделать вывод, что словесно-мыслительное
освоение колоссального феномена античного искусства в большей мере
шло в сфере позднеантичного риторического экфрасиса, который нашел
свое прямое отражение в культуре Ренессанса.
83
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вообще говоря, для античности вышеприведенное утверждения
Энея Сильвия Пикколомини о взаимной любви риторики и живописи
себя оправдывает. Их соединяли: а) статус «технэ», то есть установка на
вероподобие и б) момент гедонизма, такой подозрительный для всей античной философской мысли, включая даже эпикурейство, которое было
озабочено минимализацией человеческих потребностей.
Почтение к живописцу, скульптору и зодчему как человеку «божественному» вошло в эпоху Ренессанса в плоть культуры, как нечто
новое, чего прежде не было, но вошло оно через старую дверь – дверь
риторического идеала.
Столь характерный для Ренессанса идеал uomo�
����� ����������������������
universale������������
, человека,
который знает все, умеет все, пробует себя во всем – идеал, выраженный
в программе обучения Пантагрюэля, есть идеал риторический. Философия, конечно, знала пропедевтические науки: Платон воспретил вход
в Академию тому, кто не изучил геометрии. Философия могла давать методологический импульс и программу для собирания и обработки фактов
в самых различных областях знания: так было с Аристотелем и перипатетиками. Но философ едва ли не антипод uomo�
����� �����������������������
universale�������������
, его дело –
глубина, а не широта.
Совсем иное дело ритор. Оратор, по Цицерону, должен уметь говорить обо всем, а Апулей хвалился, что он с одинаковым усердием трудится на ниве каждой из девяти муз. Ибо ритор – дилетант в высшем смысле
этого слова, его дело не «единое», но «все», не самососредоточение, но
саморазвертывание личности.
Когда речь заходит о ренессансном идеале uomo�
����� universale���������
�������������������
, трудно
обойти такую тему, как «достоинство и превосходство человека». И здесь
мы еще раз можем видеть, насколько именно риторика была орудием,
посредством которого Ренессанс определял и утверждал себя перед лицом прошлого. В самом деле, для Ренессанса, как впрочем, и для античности, риторика – это искусство хвалы и хулы, «энкомия» и «псогоса»:
такой подход ко всем на свете вещам есть неотъемлемая черта ритора.
Кроме устных выступлений и полемик, в эпоху Ренессанса становятся широко известными и письменные полемики – такие, как принципиальный спор между основателем лютеранской церкви Мартином Лютером и писателем-гуманистом Эразмом Роттердамским.
Затронув важнейшие вопросы действительности (правовые, политические, экономические, религиозные), риторика Возрождения обогатилась и живой национальной речью, отойдя от латыни старых учебников.
В конце XVI�����������������������������������������������������
��������������������������������������������������������
века в Англии появляются быстро ставшие популярными
«Сад красноречия» Генри Пичема (1577 г.) и «Искусство английской
84
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поэзии» Джорджа Путтенхема (1589 г.). Во Франции в этом же направлении идут искания всемирно известного поэта и теоретика классицизма
Николо Буало (1636–1711).
Резюмируя результаты эволюции риторики в культуре Возрождения,
можно отметить следующее: «...уникальное положение, которое эпоха
Возрождения занимает в истории культуры, не в последнюю очередь объясняется ее способностью уравновешивать и синтезировать многие противоположности: христианство и язычество, новизну и древность, мирское и священное, искусство и науку, науку и религию, поэзию и политику.
Ренессанс одновременно был и самостоятельной эпохой, и переходной
стадией. Совмещая в себе черты средневековья и Нового времени, он оставался веком в высшей степени религиозным» [62].
Следовательно, риторика, которая в средние века пребывала в двух
ипостасях – церковной и светской, в значительной мере сохранила свои
позиции. В церковной риторике выделяется особый вид проповеди –
постиллы, которые были доведены до совершенства Бонавентурой и Николаем де Лира. Продолжает существовать традиционная храмовая
риторика.
В светской риторике наблюдаются большие изменения: меняется ее
стиль, формы, адресаты. Так, большое распространение получил экфрасис – жанр блестящего, самоценного отрывка из целого, посвященный
описанию места, времени, вышедший из гомилий. По-прежнему в риторике Ренессанса значительное место занимает искусство хвалы и хулы,
экономии и псогоса. Риторические схемы служат основой описания внутреннего членения пластических искусств. Почитается риторика Цицерона. Термин «божественный», характерный для античной риторики, переходит от ритора к поэту, художнику, скульптору. В античности философия
и риторика взаимосвязаны. Авторитет Цицерона как философа снизился,
но авторитет как ритора остался высоким, особенно у Петрарки.
Таким образом, можно сказать, что риторика во многом была образцом для культуры Ренессанса.
Под влиянием потребностей эпохи доминантными в ее внутренней
структуре становятся такие элементы, как цель, что вытекает из речи
Мирандолы – творение человека самим человеком; субъективный фактор, обусловленный антропоцентризмом человека эпохи Возрождения;
лингвистические формы, отражавшие литературу эпохи; художественность, которая выражала высокий уровень развития таких искусств, как
живопись, скульптура, архитектура. Все это вместе взятое определяло
следующие функции риторики: эстетическую, просветительскую, ретроспективную («охристианивание» язычников – Цицерона, Платона и др.),
85
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
эпистолярную (например, спор между Мартином Лютером и Эразмом
Раттердамским), лингвистическую, то есть переход от латыни к национальным языкам.
Приведенное изменение (в данном случае доминирование) внутренних элементов структуры риторики как системного объекта, детерминация ими соответствующих функций ораторского искусства как адаптация
риторики к потребностям эпохи Возрождения действительно подтверждают переходный этап Ренессанса. Этот этап синкретически сочетал античность и позднее средневековье. Но одно из важных следствий осуществления этой эпохи в истории Западной Европы заключается в том,
что она послужила исходной основой для последующей исторической
эпохи – Реформации.
Реформация – широкое религиозное и социально-политическое движение, направленное на преобразование христианской религии. Начавшееся в начале ������������������������������������������������������
XVI���������������������������������������������������
века в Германии, это массовое движение окончательно пришло к победе в странах Центральной и Северной Европы.
Важнейшее структурное изменение духовной жизни состояло в том,
что, отвергнув принципы церковного централизма, Реформация подчинила церковь общине верующих, которая сама называла пасторов. Каждый верующий, состоящий в такой общине, опираясь на Библию и свою
совесть, обязан проводить свое мнение в жизнь, активно участвовать как
в церковных, так и в мирских делах, в том числе определять свое отношение к государству.
Выдающийся реформатор католической церкви Мартин Лютер был,
по свидетельству современников, поистине блестящим оратором. Его
проповеди в качестве священнослужителя убедили многих в правильности его идей, создавших основу нового течения в христианстве – лютеранскую церковь. Помимо убедительности речей, красноречие М. Лютера
характеризовало использование эмоциональных жестов. Об этом говорит
такой факт: во время одной из своих страстных проповедей он с такой
силой обрушил кулак на кафедру, что расколол 8-сантиметровую доску
[63]. Именно публичное обличение с кафедры и критика в сочинениях неблагочестия Церкви во главе с римским первосвященником перед лицом
Бога привлекло на сторону М. Лютера всех недовольных всевластием
развращенного Рима. Нравственное негодование и возмущение получили
здесь сильнейшее религиозное подкрепление, что обеспечило быстрый
рост популярности реформаторских идей.
Реформация превратила Священное Писание в орудие развивающегося правосознания. М. Лютер продемонстрировал, как успешно можно
им пользоваться для критики папской духовной тирании и в отстаивании
86
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
свободы совести. Это с неизбежностью должно было повести к попыткам
библейско-евангельского обоснования всех интуитивно осознаваемых
прав, всех ущемленных интересов, поднять на новый уровень средневековую практику их легитимации. Вместе с тем Реформация, поскольку
она настаивала на святости «только одного Писания» и акцентировала
его сотериологический смысл, не могла не отделять библейско-евангельских заповедей от всех других встречающихся в обществе нормативных
установлений (от церковного канона, «обычного права», государственных законов и т. д.) и не требовать для этих установлений чисто мирских
обоснований. Данное требование относилось и к уже господствующим
в обществе порядкам, и к программам его преобразования. В идеале –
пусть еще очень далеком – это была тенденция к освобождению социально-политических движений от их «религиозной оболочки».
27 июня 1529 года М. Лютер прочел свою знаменитую публичную
проповедь, темой которой был взят не текст Священного Писания, а изречение язычника Цицерона «Лень – мать всех пороков». Реформатор критиковал тунеядство в верхах и низах общества, называл трудоспособных
нищих «ленивыми шельмами», доказывал, что богатства, нажитого трудом, никто не должен стыдиться, что оно уже само по себе радует Бога
и не нуждается в благотворительных искуплениях.
Не будучи раннебуржуазным гуманистом, М. Лютер своим нравственным возвышением труда и публичным категорическим осуждением
праздности подготовил одну из важнейших установок демократической
и гуманистической культуры. Одновременно он создал исходные предпосылки и для религиозно-нравственного возвышения частнопредпринимательского успеха, что в XVI��������������������������������������������
�����������������������������������������������
–�������������������������������������������
XVIII��������������������������������������
веках соответствовало, прежде всего,
потребностям развития капиталистического хозяйственного уклада.
Уже столетие спустя отдаленные наследники М. Лютера – пуританские и пиетистские проповедники – обращались к своей пастве с назиданиями о том, что, если указан путь, следуя которому вы можете без
ущерба для души своей и не вредя другим, законным образом заработать
больше, чем на каком-либо ином пути, а вы отвергаете его и выбираете
менее доходный путь, то вы тем самым препятствуете одной из целей
призвания. Не для утех плоти или грешных радостей, но для Бога и спасения следует трудиться и богатеть [64].
В своих публичных выступлениях М. Лютер указывал, что спасение
оказывается возможным только посредством перенесения человеческих
устремлений из сферы внешнего, показного благочестия во внутреннее
пространство сознания, в личное верование человека.
87
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Реформация означала индивидуализацию ответственности человека за свои поступки. Не столько Церковь и священник, сколько он сам
должен отдавать себе отчет в их соответствии Священному Писанию.
Для этого, прежде всего, надо было знать Священное Писание, поэтому протестантизм ввел чтение Библии и размышление над ее текстами
в ранг обязательного предписания и вменил в обязанность пасторам
разъяснять Библию прихожанам. Чтобы этого добиться, нужно было, вопервых, перевести Библию на живые язы­ки, во-вторых, распространить
грамотность.
Перевод Библии на живые европейские языки не замедлил сказаться на характере западной культуры. Именно в этот период, в XVII�
�����–
XVIII��������������������������������������������������������������
веках, формируется национальная литература Англии, Франции и
Германии. Именно Реформация с ее идеей личной ответственности породила критическое отношение к действительности, что в конечном итоге
сформировало бурный облик эпохи Просвещения, когда просветительство и реализм постепенно переняли у духовной литературы функции социализации и выработки ценностных ориентаций.
Фактически в протестантизме проповедь окончательно вытеснила
на вторые роли культ (богослужение), именно проповедническое красноречие (протестантская гомилетика) становится основным орудием
воздействия на массы. Сам М. Лютер, а также последователи его идей
(У. Цвингли, Ж. Кальвин, Д. Нокс и многие другие) являлись великолепными и талантливыми ораторами-проповедниками, заложившими основы нового витка в развитии этого искусства.
Наиболее удачным оружием папства против возрастающей роли
реформаторского движения стал вновь созданный орден «Общество
Иисуса» – иезуитов, основателем которого был испанский дворянин Игнатий Лойола. Иезуиты – «духовное войско, сражающееся за славу Божию под знаменами креста Господня», представляли собой настоящую
боевую организацию, связанную суровой дисциплиной и ведущую активную борьбу с противниками католической церкви. Миссионерству и
связанному с ним проповедничеству в «Обществе Иисуса» отводилось
отнюдь не второстепенное значение, и вскоре иезуитские проповедники
уже на равных противостояли своим врагам из протестантского лагеря,
оказывая воздействие на паству и отвоевывая утерянные ранее позиции.
Они призывали к исправлению нравов и обличали еретичество в самой
резкой и беспощадной форме, напоминавшей проповеди Д. Савонаролы.
Успех иезуитов, подхваченный и другими католическими организациями, был очевиден. Неудивительно, что вскоре этот орден стал играть
88
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
руководящую роль не только в религиозной жизни, но и оказывать громадное влияние на европейскую политику.
Иезуиты приняли активное участие в подготовке и созыве Тридентского собора (1545–1563 гг.), принявшего ряд решений, ознаменовавших
формальное начало Контрреформации. На соборе, учитывая причины
влияния протестантизма на умы современников, было признано, что для
успешного противостояния наступлению протестантизма недостаточно
одних угроз и запретов, а необходимо повысить общую грамотность и
религиозную образованность католического духовенства за счет расширения и укрепления системы религиозного образования. В свою очередь
для малограмотной паствы было принято решение издавать катехизис
веры, то есть краткое и понятное изложение основ католического вероисповедания в форме вопросов и ответов.
В результате этих решений в Риме был создан целый ряд учебных
заведений – коллегий для специальной подготовки католического духовенства, что и способствовало активизации миссионерской деятельности римской Церкви. Из стен коллегий теперь стали выходить священники, поистине обладавшие даром слова, обученные не только искусству
проповеди, но и хорошо знавшие светское красноречие (риторику), что
позволяло им успешно противостоять в конкурентной борьбе со своими
идеологическими противниками.
Таким образом, можно сказать, что контрреформация своими потребностями в значительной степени реанимировала церковную риторику наряду со светской риторикой. Главнейшие функции риторики в эпоху
Возрождения практически не изменились. Несколько меняется ситуация
с риторикой в последующую эпоху – Просвещения.
Кризис риторики начинается вместе с Возрождением, с воскрешением судебного и парламентского, с появлением торгового красноречия,
с его полемической заостренностью против академического, с возникновением моды на письменную полемику, аналогичную той, которую устроили между собой М. Лютер и Эразм Роттердамский. Но рост реальных
потребностей еще раз обнажает практическую несостоятельность претензий риторической науки. Потеряв опору в гомилетике, она ищет ее
в практике художественной речи, и на первых порах это приносит успех:
риторика, пытаясь уйти от мертвой латыни старых учебников, обогащается мощными течениями живой национальной речи. Как мы уже упоминали выше, в конце �������������������������������������������������
XVI����������������������������������������������
века в Англии появляются быстро ставшие популярными «Сад красноречия» Г. Пичема и «Искусство английской поэзии»
Д. Путтенхема, а во Франции в том же направлении идут искания всемирно известного поэта и теоретика классицизма Никола Буало (1636–1711)
89
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в его знаменитом труде «������
L�����
,����
art� ���������������������������������������
poetique�������������������������������
». Обогащается и теоретическая
риторика. Так, в это время у английских стилистов появляется важное
понятие амплификации как особой группы риторических средств. И хотя
это понятие, к сожалению, было оценено далеко не сразу, по существу
оно позволяло завершить деление, начатое античной риторикой, и объединить в рамках фигур мысли амплификации и тропы. Но сближение
с теорией художественной речи приносит риторике лишь временный
успех, ибо художественная речь подчиняется своим законам. Фигуры и
тропы нужны и оратору, и писателю. Но разные и по-разному. Поэтому
фигура и троп не могут быть вырваны из художественного текста и механически приспособлены к понятийному аппарату риторики и практическим потребностям убеждающей речи. По мере того как это становится
ясным в эпоху Просвещения, кризис риторики усугубляется.
Но это совсем не значит, что риторика конструктивно не развивалась.
Великие французские моралисты �������������������������������������
XVII���������������������������������
столетия – Ф. Ларошфуко, Б. Паскаль и Ж. Лабрюйер – обогатили риторику новым жанром – максимами.
Так назывались краткие изречения, формулирующие нравственные или
житейские правила в лаконичной, законченной форме. Ф. Ларошфуко полагал, что «истинное красноречие состоит в том, чтобы сказать все, что
необходимо, но сказать только то, что необходимо». Б. Паскаль иронично
замечает: «И самая блестящая речь надоест, если ее затянуть». Ж. Лабрюйер утверждает, что «в устную речь можно вложить еще более тонкий
смысл, чем в письменную».
Значение вклада французских моралистов в европейскую культуру
речи того времени как раз именно в такой новой, концентрированной подаче материала. Если до них было принято ссылаться на церковные догматы или классиков античности, теперь для доказательства можно было
использовать максимы.
 XVII�������������������������������������������������������
�����������������������������������������������������������
–������������������������������������������������������
XVIII�������������������������������������������������
веках в Европе наблюдается расцвет академического красноречия. Как известно, слово «лекция» происходит от латинского
lectio��������������������������������������������������������������
и означает «чтение». Лекция как особая коммуникативная форма
зародилась примерно в �����������������������������������������������
XIII�������������������������������������������
веке и представляла собой чтение с комментариями научных трактатов и других сообщений. С того периода лекция
стала основной формой академического красноречия, широко распространенной и в настоящее время. Именно в ���������������������������
XVII�����������������������
–����������������������
XVIII�����������������
веках с развитием наук и общим кризисом религиозного мировоззрения в раннебуржуазной европейской культуре лекция вырывается из узких рамок чтения с
комментариями и становится родом ораторского искусства. В это время
и появляется первый тип лектора – просветитель, пропагандист научных
знаний. Многие крупные ученые были выдающимися просветителями.
90
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
 ����������������������������������������������������������
XVIII�����������������������������������������������������
веке в Англии и Франции, правда, еще появляются, но
быстро исчезают из научного обихода риторики: Г. Хоума, Дж. Кемпбелла, X���������������������������������������������������������������
����������������������������������������������������������������
. Блера, О. Батте, Лагарпа, Дюмарсе. Их время исторически было
сочтено.
Специфическими чертами ораторское искусство было наделено произошедшей в XVIII���������������������������������������������
��������������������������������������������������
столетии Французской буржуазной революцией.
Французская революция воспользовалась предложением врача
Ж. Гильотэна и ввела новое орудие казни. Нож гильотины уравнял
всех – красноречивого Ж. Дантона и расчетливого М. Робеспьера, страстного К. Демулена и трезвого Лавуазье. Маховик террора, запущенный
казнью короля, набирал обороты, обезглавливание стало рутинным событием и, как это ни кощунственно звучит, стилистически и даже эстетически сблизилось с возникшей тогда манерой риторики и театрального
лицедейства.
Многие исследователи этой эпохи отмечают, что гильотина стала
орудием равенства в сфере смерти. Огромный поток экзекуций превращает гильотину в средство серийного производства, предвосхищающее
новые индустриальные технологии. Казнь перестает быть экстраординарным событием и становится «обыденным» фактом. Но, может быть,
самое главное – это замена фигуры палача, со всей его противоречивой
мифологической аурой, машиной – безличной, действующей мгновенно
и безошибочно, заменяющей механикой своего функционирования драму
человеческого жеста.
Новый ритуал казни лишает это событие действующих лиц, чья инициатива наделяет их ответственностью за происходящее. Морис Бланфо заметил, что сама по себе легалистская и эгалитаристская риторика
М. Робеспьера и Сен-Жюста «отменяет их собственное существование»
и предвосхищает их смерть. Универсальность их риторических терминов вступает в противоречие с реальностью их жизни. Они «еще живы,
но действуют не как живые люди среди живых людей, а как существа,
лишенные бытия, как всеобщие мысли, чистые абстракции...» [65].
Это исчезновение экзистенциальной глубины смерти – событие исключительной важности: действующих лиц как носителей суверенной
воли и психологической глубины больше не существует. Они заменены
пустотой по обе стороны эшафота. Существование заменяется зрелищем,
чисто внешним и слепящим проявлением чего-то поверхностного.
Не механический момент казни оказывается центральным, а жест
демонстрации ее результата. Не казнь оказывается подлинным событием, но следующее за ней «шоу», что мы можем увидеть, обратившись
к гравюре О. Сарсифера, изображающей казнь короля Людовика и пре91
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вратившейся впоследствии в своего рода канон. Она была многократно
скопирована, использовалась для виньеток и воспроизводилась на многих предметах быта (посуда, шкатулки и т. д.). Изображенная на гравюре
фигура выражает ужас и порыв, протягивая толпе голову монарха.
Отчетливо ощутимая в этом изображении казни тенденция к театрализации вообще характерна для эволюции зрелищности экзекуций.
К этой театрализации относится появление высоких эшафотов, имитирующих сцену, сокращение времени казни, концентрирующее эффект
в «моменте истины», более последовательное отделение зрителей от пространства экзекуции и т. д. Речь здесь идет о процедурах концентрации
внимания на некой «точке» казни, которая символически уподобляется
демонстрируемой голове жертвы.
Значение этой демонстрации обнаруживается в жесте подручного
палача, держащего в вытянутой руке голову жертвы. Жест этот в такой
форме появляется в иконографии казни именно в конце XVIII����������
���������������
века, посвоему отражая некие изменения эпохи.
Эти изменения могут быть прослежены на примере истории ораторского искусства во Франции. Уже в ������������������������������������
XVII��������������������������������
веке Боссюэ подвергает критике
церковное красноречие, в котором риторическое мастерство и желание
понравиться зрителям заслоняют собственно предмет проповеди – страсти Господни. Он противопоставляет велеречивости проповедников «грубый» и «прямой» стиль апостола Павла. В надгробной проповеди над телом Луи де Бурбона, принца Конде, Боссюэ прямо выражает, но, конечно,
еще в рамках традиции, недовольство утерей чувства ужаса, которое он
стремится ввести в свою риторику. Вот цитата из этой проповеди: «Христиане больше не знают святого ужаса, который охватывал их когда-то при
виде жертвы. Можно подумать, что она перестала быть страшной, как
называли ее святые отцы, и что кровь нашей жертвы все еще не течет так
же подлинно, как она текла на Голгофе» [66].
Реформа ораторской техники начинается с освоения технологии эффектов ужаса, страха, якобы возрождающей это «утерянное», согласно
Боссюэ, чувство. XVII�������������������������������������������������
�����������������������������������������������������
век еще более усиливает эту тенденцию, которая,
прежде всего, понимается как перенос акцента со слова на тот визуальный образ, который это слово порождает. Ученик Мальбранша оратор
Бернар Лами так формулирует принципы нового трибуна: «Тот красноречив, кто зачаровывает своих слушателей так, что они воображают, будто
видят то, что им говорится, столь жив образ, возникающий в их воображении» [67].
Обозначалось стремление разработать новую ораторскую технику,
которая определяется как «варварская», «древняя», «суровая» и, по мне92
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нию ее пропагандистов, восходит к эпохе Древнего Рима. Все больший
акцент делается на сильном образном квазиизобразительном ударе, заслоняющем словесную материю и трибуна. «Энциклопедия» указывает
на то, что красноречие питается «энергией великих или патетических сюжетов». Слова должны быть увидены, их принадлежность к языку должна
исчезнуть. Кульминацией речи в таком контексте становится выражение
ужаса, шок, который как бы разрушает словесную мишуру речи. В периоды, когда движение истории начинает переживаться как некая биографическая актуальность, античная мнемоническая техника чрезвычайно
важна. Речь идет о представлении истории как настоящего.
Подобная ораторская техника в момент оформления нового исторического сознания приобретает совершенно особое значение. К. Кинзбург
в своем проницательном анализе эволюции историографической «техники» противопоставляет два типа исторических источников – историю
в ее античном понимании как совокупность событий, непосредственно
засвидетельствованных «историком», и анналы – собрание свидетельств
о минувшем. Анналы ориентированы не на эффект присутствия, а на литературно-письменную традицию.
Показательно, что те же тенденции мы обнаруживаем и в философии языка Жан-Жака Руссо с ее акцентом на устном слове и личном присутствии, на наслоении квазивизуальных образов в речи. Согласно Руссо,
речь возникает из фигуральных выражений, метафор, которые порождаются чувством некоего первоначального ужаса. В знаменитом, многократно комментированном отрывке из «Опыта о происхождении языков»
Руссо писал: «Дикий человек, встречая других, первоначально будет испуган. Его ужас заставит его видеть этих людей большими и более сильными, чем он сам, он назовет их гигантами» [68].
Происхождение зримого языка из эффекта ужаса вписывается
в общую эволюцию ораторства. Современный французский философ
Ж. Деррида замечает по поводу этого фрагмента из Руссо, что в нем означающее – в данном случае слово «гигант» – отсылает одновременно
и к метафорически трансформированному объекту (встреченному человеку) и к тому эффекту, который оно производит (чувство ужаса). Ужас,
таким образом, становится неким первоозначаемым. Страсть, искажающая реальность, превращается в скрытый смысл высказывания. Сама эта
руссоистская метафора строится на утверждении дистанции между человеком и объектом, возникающей как коррелят чувства страха. Отсюда
неожиданное следствие для ораторствующего. В присутствии слушателей он должен сохранять по отношению к ним такую дистанцию, которая
позволит ему самому стать воплощением метафорической деформации.
93
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Оратор призван «ослепить» слушателей предъявлением некоей невыносимой истины. Сам он в таком контексте преобразуется в какое-то
сверхсущество, чье появление вызывает паралич, ужас.
Сравним два описания Габриэля Огюста Мирабо – живой инкарнации революционного трибуна, канонизатора новой риторики, которые
суммируют образ нового типа трибуна. Одно принадлежит Шатобриану,
другое – В. Гюго, и оба неожиданным образом подчеркивают парализующее превращение оратора в некое чудовище, монстра.
Шатобриан: «Когда он встряхивал гривой, глядя на народ, он останавливал его; когда он поднимал лапу и показывал когти, плебс в ярости
устремлялся прочь. Посреди чудовищного беспорядка заседания я видел его на трибуне, темного, уродливого и неподвижного: он напоминает хаос Мильтона – холодный и бесформенный в центре собственного
смятения» [69].
Виктор Гюго: «Едва усевшись, мы увидели, как на трибуне возникла
и встала необыкновенная фигура.
– Что это за чудовище? – говорили одни. – Что это за гигант? – говорили другие. Это было необычное создание, неожиданное, неизвестное,
вдруг вышедшее из тени, вызывавшее страх и гипнотизировавшее, отвратительная болезнь преобразила его лицо в подобие тигриной морды;
создавалось впечатление, будто все пороки отметили это лицо всеми возможными уродствами; все смотрели на него со своеобразным любопытством, к которому примешивался ужас...» [70].
Обычно Г. Мирабо начинал свои речи негромко и неторопливо, но
после паузы его голос, казавшийся равнодушным и однотонным, начинал
звучать резко, громко и прерывисто. «Эта рокочущая октава, громоподобная мощь голоса, способная, казалось, силой звуков затушить свечи,
гипнотизировала собравшихся. Когда на мгновение поток гремящих металлом звуков останавливался, оратор переводил дыхание или переходил
ненадолго к мягкой, плавной, как бы приглушенной интонации (то был
искусный ораторский прием многоопытного политического трибуна),
в коротких паузах было слышно, как тяжело дышат люди, невольно соучаствующие в этом удивительном колдовстве» [71].
Альфонс Олар в своей работе много внимания уделил анализу ораторского мастерства Г. Мирабо. Сегодня едва ли было бы уместно рассматривать по существу эту работу, написанную много десятилетий назад. Все же нельзя не отметить, что при рассмотрении своеобразия ораторского дара Г. Мирабо, А. Олар, на наш взгляд, упустил из виду одну из
самых важных сторон неповторимого таланта этого трибуна. От рожде94
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ния, от природы в Г. Мирабо был скрыт великий талант артиста. Это был,
по-видимому, один из самых крупных актеров своего времени. Г. Мирабо
обладал поразительным чувством аудитории, пониманием ее сокровенных мыслей, желаний, неосознанных стремлений. Но он был не рабом
своих слушателей, а их вождем. Чувствуя аудиторию, он инстинктивно,
в соответствии с ходом своей мысли, умел находить отвечавшие моменту
интонации, верные жесты, неожиданно рождавшие у него суммирующие,
обобщающие формулировки, подкрепляемые могучим размахом руки.
Г. Мирабо оставался непревзойденным оратором на протяжении всех
последующих десятилетий, больше всех к нему приблизился Жан Жорес.
Но, конечно, как ни велика была сила ораторского дарования Мирабо как
трибуна поразительной мощи, огромное политическое влияние, которые
он приобрел в последние два года своей жизни, объяснялось не столько
его силой трибуна, сколько политическим содержанием его выступлений.
Никто с такой убедительностью и силой не сумел обрисовать главные
задачи, стоящие перед Францией в тот момент, как Г. Мирабо. В этом разгадка тайны его ошеломляющего успеха. Каждая его речь заканчивалась
грандиозной овацией аудитории. Молодежь распрягала лошадей его экипажа и несла на руках. Банкиры, крупные купцы, базарные торговки рыбой, портовые рабочие окружали его в Марселе густой толпой, забрасывая цветами и выкрикивая: «Да здравствует Мирабо – отец отечества!».
Ж. Жорес в своей «Социалистической истории французской революции» объяснял такой стремительный рост популярности и политического
влияния Г. Мирабо тем, что все его практические предложения были политически наиболее разумными. Он лучше, чем кто-либо понимал задачи революции. Именно Г. Мирабо сумел проявить необходимый политический такт и разум, публично солидаризировавшись с трибуны Национального собрания с восставшим народом, штурмующим Бастилию.
Однако нетрудно заметить, что сам оратор оказывался своего рода
телесным воплощением того образа, который он должен предъявить
аудитории. Его внешность гипнотизировала и страшила. В каком-то
смысле такому оратору уже не нужно было говорить, он сам являл собой воплощенное слово. Г. Мирабо был не единственным монстром революционного ораторства. Ж. Дантона также постоянно описывали как
чудовище: выпученные глаза, лицо, перепаханное морщинами, складывающимися в маску. Его жест больше не кодирует словесное сообщение,
он как будто прорывает рукой словесную ткань речи. Губы плотно сжаты,
он молчит. Жест как бы покончил со словом, заменил его. Смысл жеста –
создать эффект максимального присутствия, вызвать ощущение, что речь
реализуется в настоящем. Но это присутствие парадоксально, оно требу95
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ет дистанции, оратор как будто одновременно и врывается в аудиторию,
и как бы отталкивает ее. Не случайно рука, вытянутая вперед в жесте
ужаса, обычно трактовалась как рука отталкивающая.
На многих гравюрах, изображающих Ж. Дантона, художники, обычно скупые на детали, все же передают отчетливый орнаментальный
мотив – вытянутую к толпе руку, которая фиксирует парадоксальную
несовместимость оратора и массы. Образ Ж. Дантона является отрицанием собственного тела и насыщен настоящим телесным саморазрушением.
По существу, на языковом уровне все это воплощает идею невыразимого словами монстра, чего-то ужасного и невыносимого, мильтоновского
хаоса.
Невыразимости на словесном уровне соответствует и неожиданное
вторжение преувеличенной мимики, которая практически не поддается прочтению и в целом ориентирована на максимальную деформацию
лица. Эрнест Дюшанж так описывает ораторское поведение М. Робеспьера: «...Робеспьер говорил о “слабости своего органа”, о “физической
неспособности сказать” и одновременно предавался простому мимированию: открывал свой сюртук и показывал сердце. Текст Лувье подтверждает, что Робеспьер к тому же производил тысячу движений, судорог и
гримас» [72].
Хаос мимики, телесные конвульсии – это, возможно, лучший показатель невыразимого в ораторской речи эпохи. Такого рода ораторство,
конечно, только подтверждало статус трибуна как «священного чудовища». Оно имитировало профетический транс и вместе с тем относилось
именно к сфере невыразимого, в которой монструозное физическое присутствие было призвано заменить артикулированное слово.
В этом контексте открывается смысл поразительного сходства между жестом Ж. Дантона на трибуне и жестом палача, протягивающего толпе отрубленную голову короля. Голова в данном случае выполняет ту же
функцию химеры, монстра, предъявляемых массе, а эшафот оказывается
подобием иного подиума – трибуны. Реакция зрителей в обоих случаях
похожа. После казни свидетели единодушно отмечали мгновение напряженного молчания, сменяющегося криком. Этот крик толпы как будто
отвечает страшному предсмертному крику короля. Артикулированная
речь отсутствует, она заменяется воплем – интенсивным, слышимым эквивалентом молчания. Все это по-своему иллюстрирует технику нового
ораторства: речь ужаса преобразуется в речь невообразимой стихии. Это
нечто родственное химере Ж. Дантона, воплощение визуального шока,
блокирующего речь, а следовательно, и того репрезентативного идеала,
который складывается в ораторской практике.
96
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сходные процессы проходили и в театре, оказывавшем в силу понятных причин влияние на ораторство. К XVIII�����������������������������
����������������������������������
веку в творчестве некоторых
влиятельных актеров наметился принципиальный отказ от ориентации на
декламацию текста [73]. Фундаментальную роль в выработке нового актерского стиля сыграл Д. Гаррик, сознательно ориентировавшийся в своем сценическом поведении на живопись. На него явно повлиял трактат
Шарля Лебрена «О выражении общем и частном» (1698 г.), где страсти
были разделены и классифицированы и предлагалась простая мимическая схема их выражения.
Нетрудно заметить разительное сходство между техникой оратора и
техникой актера. И тот и другой привлекают в качестве сопровождающего компонента демонстрацию чего-то ужасного – собственное преображение в монстра.
Френсис Хейман изобразил Гаррика в роли Ричарда III������������
���������������
(1760 г.).
В правой руке он держит кинжал, левая рука сжата в кулак и выброшена вперед на уровне его лица точно таким же жестом, какой мы можем
обнаружить на портретах и гравюрах, изображающих Ж. Дантона. Глаза широко раскрыты, и гипнотический взгляд актера направлен туда же,
куда и рука со сжатым кулаком. Портрет интересен тем, что он как бы
устраивает выброс актерского тела. Кулак, взгляд и кинжал по существу
дублируют друг друга.
Такое же энергичное и псевдоораторское движение руки, связанное с темой «режущей стали», мы обнаруживаем в «культовой» картине
Французской революции – «Клятве Горациев» Давида (1784 г.). По иронии судьбы эта картина была заказана Людовиком XVI����������������
�������������������
, который, судя
по всему, был от нее в восторге. Современники полагали, что «Клятва
Горациев» стала образцом для основополагающего гражданского акта
Французской революции – Клятвы в Зале для игры в мяч [74].
По мнению французских исследователей О. Кабанеса и Л. Несса,
на революционное красноречие того времени оказала громадное влияние
и радикальная журналистика [75].
Язык народа, язык правителей и политиканов, язык журналистов
и ораторов полны характерных оттенков, резко разграничивающих отличительные особенности каждого из них. Одни бичуют остроумной и
неотразимой сатирой, другие важно священнодействуют, третьи, отдаются вдохновенным порывам своего гения. Картинность языка от этого не
исчезает, чем француз пошлее, тем образнее его речь, пусть она непристойна, но зато смешна и забавна, вроде смеха Ф. Рабле. Журналистика
и ораторство, нашедшие себе пристанище в народной массе, если и не
97
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отличаются здесь афинской утонченностью, зато по-прежнему блещут
аттической солью. Если и можно в чем-то упрекнуть народный французский язык, то отнюдь не в банальности. Он остроумен и образен, каждая
площадная ораторская речь насыщена невиданными ранее в риторике метафорами и сравнениями. Гебер, издатель популярного журнала тех времен «Дяди Дюшена», специально старался распространить этот полуварварский жаргон, «наречие, милое толпе». И всякий совет, всякое правило,
изложенное на этом беззастенчивом и порочном языке, принимались
его читателями без сомнений. Ряд историков Французской буржуазной революции считает, что Гебер поступил гениально, создав оригинальную прессу, не замедлившую овладеть народным общественным мнением. Строго говоря, он сыграл весьма немаловажную роль в
деле осуждения сперва Людовика ��������������������������������
XVI�����������������������������
, а затем и «болотных жаб» –
жирондистов [76]. Неизменно льстя народовластию, он разъяснял черни
правительственные цели, задачи и даже самые отвлеченные политические виды и соображения.
Трудно установить резкую грань между «Дядей Дюшеном» Гебера и
«Другом народа» Ж.-П. Марата. За малыми исключениями они оба придерживались одинаковой политики, прибегали к тем же приемам, и если
их слог и внешний вид не были вполне одинаковыми, то, во всяком случае, их сущность была одна и та же.
Жан-Поль Марат – идеолог революции, журналист, пламенный оратор – представлял собой безгранично тщеславного человека, ревнивого
и завистливого, болезненно приближающегося к сумасшествию, которое
не замедлило им овладеть. В ряду исторических безумцев Ж.-П. Марату
принадлежит, конечно, весьма почетное место. Он и сам признает себя
зараженным «манией добродетели», которая была, в сущности, ни чем
иным, как «манией преследования». Везде и всегда ему мерещились
злодеи и крамольники, восстающие на его отечество, то есть, по его
понятию, на него самого, и он с неутомимой настойчивостью и упорством требует их голов. Он вечно выставлял себя мучеником революции
и вечно подчеркивал свое самопожертвование, хотя в действительности
принадлежал к тем немногим вожакам, которые редко решаются смотреть в глаза опасности и прячутся подальше в самую решительную
последнюю минуту. Как настоящий тип «преследуемого», он сумел не
поддаться мании самоубийства. Он в своих публичных речах вечно твердит о неблагодарности людей, которых во что бы то ни стало хотел облагодетельствовать. «Неблагодарный и легкомысленный народ, преклоняющийся перед тиранами и отворачивающийся от своих защитников,
98
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
я жертвую собой для тебя! Я отдам тебе свои труды, отдых, здоровье и
свободу; за тебя я дважды рисковал жизнью, а теперь ты молча смотришь,
как твои враги преследует меня и вынуждают бежать, чтобы избегнуть
их жестокости!» [77].
Как помешанный, твердивший бесконечно одно и то же, Ж.-П. Марат сам разжигает свою злобность. В его риторике нет ни разнообразия,
ни оттенков. Из его уст и из-под его пера вырываются одни и те же слова:
«Подлецы, злодеи, дьяволы». Ламартин видел в нем «непрестанное выражение народного гнева». Но, по нашему мнению, он поставил ошибочный диагноз. Ж. -П. Марат, несомненно, был душевнобольным, которого,
к несчастью, революция приняла «всерьез». Что всего удивительнее, однообразие его снотворных речей и прозы нисколько не умаляло увлечения народа своим «другом». В обыкновенное время слушать одно и то
же утомительно, но революция так настраивает умы людей, что они, напротив, находят даже в этом однообразии жгучее удовольствие, лишь бы
оно вечно разжигало их кровожадные инстинкты. Французский историк
революции Мишле заключает: «Марат играл роль вечного и монотоннооднообразного набата».
В «Друге народа» мы не встретим простонародного жаргона «Дяди
Дюшена», он говорит языком если и не благородным, то, во всяком случае, грамматически-правильным. Его ярость разражается всегда по всем
правилам риторики, злоупотребляя лишь избитыми старомодными и тяжелыми оборотами речи. Он сходится, впрочем, в этом с большинством
тогдашних журналистов, писателей, памфлетистов, ораторов, которые, не
желая «революционизировать» грамматику, тем не менее, считали аристократизмом употребление чисто академического языка. Но так как они
ни в чем не могли воздерживаться от крайностей, то легко теряли чувство
меры и сбивались на «высокий» стиль. Простота была всегда недругом
революции.
Но по странному противоречию (впрочем, из них соткана вся история революций) язык парламентарный был диаметрально противоположен народному. Здесь, на парламентской трибуне, не было слышно не
только брани и грубости, но даже никаких пошлостей. Ораторы, словно
«благородные отцы», выражаются самым изысканным, преувеличеннориторическим стилем; так как между ними много адвокатов, то они считают вопросом профессионального достоинства превзойти друг друга
в такого рода словесных состязаниях, устраиваемых ежедневно в Собрании и клубах [78].
М. Робеспьер является типичным представителем таких ораторов,
однообразная напыщенность которых вовсе не вяжется с их насильствен99
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ной и жестокой политикой. Провинциальные манеры и слащавый слог
напыщенных речей однажды явились причиной того, что ему пришлось
покинуть трибуну вследствие невероятного смеха в зале. В другой раз
он прервал свое выступление из-за шума, поднявшегося в аудитории.
Он тщетно пытался перекричать собравшихся, но, убедившись, что это
ему не под силу, сошел с трибуны, не закончив речь. Но прошло еще
немного времени, и каждая речь М. Робеспьера в Конвенте была уже
крупным политическим событием: ее встречали яростными возгласами
неодобрения на одной стороне Собрания и громовыми аплодисментами
на другой.
Постепенно, шаг за шагом, от выступления к выступлению он смирял и укрощал этот враждебный для него зал. Он приучал «представителей французской нации», из которых почти каждый претендовал на
первенствующую роль, считаться с ним как с силой и с настороженной
внимательностью прислушиваться к его словам. Эта непоколебимая
убежденность в истинности, то есть соответствии интересам народа отстаиваемой им политической линии, и придавали М. Робеспьеру такую
твердость и настойчивость в его выступлениях. М. Булуазо подсчитал:
в 1789 году отметили 69 выступлений М. Робеспьера в Учредительном
собрании, а в 1790 году – 125, в 1791 году – 328 выступлений за девять
месяцев его деятельности. Эти сухие цифры поразительны. За ними
скрываются непрерывно усиливающийся нажим, громадное напряжение
воли, преодолевающей сопротивление [79].
На прериальском празднике этот первосвященник «Верховного Существа» был как раз в своей роли, так как и без того он всю свою жизнь
священнодействовал. Все его речи, по свидетельству современников,
действительно сбивались на проповеди. В его глазах его последователи –
лишь неофиты, которых он обращает в истинную веру. Его «конек» – добродетель, и, как всякий ее проповедник, он вечно удручен печалью. Поэтому-то он и не импровизировал своих проповедей. Вдохновение на него
находило лишь в тиши кабинета, где он пишет лист за листом свои будущие речи, зазубриваемые потом наизусть. Как бы силен и горяч не был
его энтузиазм, он никогда не забудет разбить свою речь по всем правилам
риторики на вступление, предложение, доказательство, опровержение и
заключение. Словом, у него нет ни одного из достоинств настоящих политических ораторов, зажигательное красноречие которых электризует
массу и которые вдохновляются моментально, без подготовки. Истинный политический оратор всегда говорит с трибуны экспромтом, а речи
М. Робеспьера, напротив, тщательно готовились им заранее.
100
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Робеспьер был чувствительный, даже сентиментальный человек,
случайно подхваченный революционным вихрем. Не будь этого, он так
бы и остался скромным адвокатом в своем родном Аррасе, посвящающим свои досуги изящной словесности. Его склонность к мистицизму
удовлетворилась бы вполне одним изучением Руссо. Он не был рожден
для действия, но по злой иронии судьбы обстоятельства призвали его
именно к таковому [80]. Оценивая все это, отметим, что не люди создают
события, а, напротив, события сами управляют человечеством.
Таков был один из самых известных трибунов Французской революции, которому она дала наивысшую власть и незавидную долю. Какое
громадное расстояние лежит между скромным аррасским адвокатом и тем
гигантом, который немного времени спустя станет громить грехи самого
Провидения, допускает столь долго торжество преступной тирании и который смело берется создать из Франции украшение всей Вселенной.
Красноречие М. Робеспьера, хотя и искусственно-елейное, все же
нередко отмечено большим талантом, а порой приближается прямо к пафосу. Но, французский Оливер Кромвель если и замечателен, то никак
не своими боевыми, тактическими, активными речами: в них он умеет
только хитрить и лукавить, это-то и приводит его к гибели.
Мишле в своей работе «История Французской революции» (в «Предисловии к террору») говорит, что люди образованные способны чаще
всего увлекаться. Относительно М. Робеспьера французский историк отмечает: «...меня иногда поражает жестокость образованных людей; они
доходят до крайних излишеств, до нервного бешенства, чего почти никогда не встречается среди классов менее образованных» [81].
Революция требовала от тех, кто бросается в ее водоворот, выдающихся умственных способностей; они разжигают в них инстинкты разнородных страстей, и, чтобы создать противовес этому, нужен сильный и
точный ум. А между тем, как редки эти люди, обладающие гениальным
даром управления. Дюмурье в ущельях Арионы может вполне выдержать
сравнение с подвигом Леонида и его товарищей.
Несмотря на горячее стремление к новизне, современники 1789 года
все же ищут опорных точек в античном прошлом и словно не отваживаются двигаться в будущее без подражания славным примерам былого.
Они скорее согласны быть подражателями, чем творцами. Эта тенденция
заметна в большей части речей и поступков революционных политических деятелей: многим из них как будто не хватало собственной силы
и размаха, чтобы дать что-либо новое. Если им удавалось иногда провести красноречивую параллель между ними и Гракхами, между доблестями
Катона и их заслугами, их совесть была спокойна. Сколько раз этими сло101
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вами, сказанными вовремя, можно было бы призвать к действительности
ораторов, гипнотизируемых древней историей, и вернуть их к насущным
интересам государства.
Но некоторые, впрочем, были в силах бороться с этим стремлением
в сторону античного мира, примером чему может послужить личность
уже упоминаемого нами Ж. Дантона. Он был по духу настоящим французом. Он обладал живым и пламенным красноречием, его речи были,
может быть, не всегда грамматически правильны, но зато всецело проникнуты истинным вдохновением и самыми чистыми побуждениями.
Он избежал обычного упрека, который навлекали на себя многие из его
современников – ораторы, журналисты, республиканцы, монархисты,
монтаньяры и жирондисты, а именно: упрека в дурном вкусе. В его речах
нет никакой напыщенности, нет вычурных образов, неуместного мистицизма; его язык ясен и звучен, как победный марш революции, разносящий за пределы Конвента энтузиазм, их которого бьет глубокая вера
в судьбы родины.
У него, без сомнения, встречается подчас ересь и грамматическая,
и риторическая, и даже историческая, встречаются и длинноты, но что
во всем том, если цель достигнута.
История связывает имя Дантона с именем Камила Демулена. На одной, современной его эпохе, гравюре Камил изображен в позе оратора,
говорящего свою знаменитую речь к народу в Пале-Рояле 12 июля 1789
года. Существует почему-то мнение, будто он был настолько же блестящим оратором, насколько и остроумным журналистом. Но это грубая
ошибка, потому что в действительности он был заикой. Правда, это было
не то тяжелое и неприятное заикание, которое делает речь нестерпимой
для слушателя; это был, скорее, какой-то лепет взволнованного человека,
который будто старается оправиться от смущения и в начале каждой фразы как будто силою воли заставляет себя овладеть чувствами.
То, что речи К. Демулена пользовались успехом, покажется парадоксом. Однако не стоит забывать, что революционная риторика была
принципиально иной, нежели ее прошлые классические образцы. В то
бурное время слишком велика была сила энтузиазма. Когда настал час
героического решения, К. Демулен, этот застенчивый, запинающийся человек, высказывает вдруг беспредельную смелость. И он говорит на этот
раз не запинаясь, говорит с той заразительной страстностью, которая опьяняет толпу и заражает восторгом. Он сумел вдохновить целый народ, как
одного человека, на завоевание свободы.
В наши намерения не входит обрисовывать здесь всех ораторовгероев Французской революции. Ограничив наше исследование несколь102
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кими определенными типами – Гебером, Ж.-П. Маратом, Ж. Дантоном,
М. Робеспьером, Г. Мирабо, К. Демуленом, – мы хотели лишь указать,
какое влияние имело на их мыслительные и ораторские способности состояние невроза, если говорить языком психоанализа, в котором находилось окружающее их общество. Сами ораторы, если они хотели, чтобы
их услышала и приняла толпа, были вынуждены идти на поводу у массы,
потворствуя их далеко не гуманным желаниям и кровожадным инстинктам. Ораторское искусство времен Французской революции является ярким и показательным примером негативной риторики. И другие ораторы,
к какой бы они партии не принадлежали, тоже были подвержены этому
«революционному психозу». От него не избавились ни жирондисты, ни
монтаньяры. Может быть, разве некоторые члены Учредительного собрания, например, Г. Мирабо, умели сохранять нужное хладнокровие и
свободу суждения.
Видимо, Французская буржуазная революция являет собой, чуть ли
не первый прецедент, когда отдельные индивидуальности попадают под
тираническое господство коллективной массы. Все люди революции бессознательно испытали на себе ее воздействие. Они подчинялись ей тем
легче еще и потому, что политические вопросы дебатировались не только в Национальном собрании, но во всевозможных комитетах, клубах и
секциях, и повсюду безымянное и деспотическое общественное мнение
предписывало властно свою анонимную волю и накладывало свой отпечаток на самих законодателей. Последние, а революционные трибуны в особенности, бессознательно воспринимали психическую окраску
народной толпы – публики. В то время не было человека, который мог
бы похвалиться, что он ведет толпу за собой; напротив, толпа стихийно
толкала перед собой даже своих «лидеров».
Интересно в этом смысле замечание известного французского философа и социолога Альфреда Фуллье, взятое нами из его труда «Психология французского народа»: «Иностранцы единодушно констатируют нашу традиционную способность удовлетворяться прекрасными
словами вместо фактов и аргументов. В то время как итальянец играет
словами, – говорил аббат Галиани, – француз одурачивается ими. Один
немецкий психолог сказал про нас, что риторика, простое украшение
для итальянцев, составляет для французов аргумент» [82].
Укротить революционный пыл народной массы сумел только генерал Бонапарт, а спустя столетие, в �����������������������������������
XX���������������������������������
веке, появятся изощренные технологии манипулирования общественным мнением и огромными массами
людей.
103
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Резюмируя итоги эволюции риторики в эпоху Просвещения, констатируем следующее. В церковной риторике по-прежнему бытуют проповеди, хотя они приобрели другое название. Теперь гомилии во Франции
стали называться проной. Но суть их не изменилась.
Больше изменений наблюдаются в светской риторике. В Англии
вводятся представления об амплификации, что позволяет их объединить тропами. Французские материалисты обогатили риторику новым
жанром – максимами, которые становятся инструментом доказательства.
Помимо того разрабатывается новая ораторская техника – «варварская»,
«древняя», «суровая», в которой делается акцент на сильном квазиизобразительном ударе, заслоняющим словесную материю и самого трибуна
(ритора). В словесную ткань вторгается преувеличенная мимика, которая практически не поддается прочтению и в целом ориентирована на
максимальную деформацию лица. Ораторская техника начинает ассимилировать технологию эффектов ужаса, страха, как якобы утерянные
чувства. Тем самым происходит сближение риторики с театральным лицедейством, то есть риторика и театр сближаются на не­гативных основах, в отличие от подобного сближения, но на положительных основах
в античности или религиозных основах в средние века.
Следовательно, совершается технологическая эволюция риторики,
и к уже указанным компонентам внутренней структуры риторики как
системного объекта добавляются новые. Но они носят, скорее, конкретизирующий характер, нежели принципиальный. Максимы дополняют
систему аргументов так же, как и «варварская» техника. Гипертрофированная мимика дополняет субъективный фактор, выражая его экспрессию. Амплификация как накопление нескольких сходных определений,
усиливающих характеристику явлений; фигура как оборот речи, усиливающий выразительность, троп как слово или оборот речи в переносном,
иносказательном смысле – все это расширяет методическую стратегию
риторики, ее операциональные возможности. Сближение риторики с театром в негативном плане расширяет художественные (скорее, антихудожественные) формы, используемые в риторике.
Таким образом, можно сказать, что Просвещение внесло новые технологические возможности в функционирование риторики как культурного феномена. Изменение внутренней структуры риторики под влиянием новых экономических, социальных, политических, культурных потребностей детерминировало специфические функции риторики в эпоху
Просвещения.
Прежде чем указать на те функции, которые выполняла риторика,
следует отметить, что эпоха Просвещения была эпохой широкого распро104
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
странения книжности. Этому способствовали два факта. Первый – изобретение книгопечатания (1440). Книга из предмета роскоши постепенно
с улучшением процесса книгопечатания превратилась в могучий фактор
западноевропейской культуры. Второй фактор – внедрение образования
(особенно в эпоху Просвещения) в культуру повседневности народов Западной Европы. В силу вышесказанного ораторское выступление становится не только устным выступлением, но слово становится печатным
словом. Это во многом способствует сближению риторики с журналистикой, а значит, в ораторское искусство начинает проникать обыденная
речь, площадные выражения и т. п.
Таким образом, во внутренней структуре риторики в эпоху Просвещения возникает доминирование следующих элементов: субъективного фактора (гипертрофированная мимика, жест и т. п.); аргументации и
демонстрации вследствие введения амплификации и объединения ее с
тропами, а также использования максимов; методической стратегии благодаря применению «варварской» техники и негативной риторики; художественности, ибо, как отмечалось ранее, ораторы в своем выступлении
часто его оформляли как театральное действие (например, казни на гильотине).
Указанные изменения внутренней структуры риторики во времена
Французского Просвещения позволили ей эффективно выполнять революционно-политическую функцию, тесно связанную с ней в этот период
правовую функцию и, наконец, просветительскую. Благодаря деятельности просветителей во Франции в XVIII����������������������������
���������������������������������
столетии, издании «Энциклопедии» риторика также выполняла критическую функцию по отношению
к религии.
В качестве выводов по второму параграфу второй главы можно констатировать следующее.
Интерпретация риторики как системного объекта сразу же позволила вычленить информационное пространство риторики от иной совокупности общественных явлений и сделать акцент в исследовании риторики на ее внутренней структуре. Сама внутренняя структура объекта
выступает как система при наличии внутреннего системообразующего
фактора – цели ораторского искусства, в то время как репрезентация по
отношению к иным феноменам в ней самой есть внешний системообразующий фактор.
Цель и репрезентанты внешнего мира по отношению к риторике –
вещи подвижные и динамичные. Через них и посредством них риторика
связана и реагирует на социокультурную жизнь общества.
105
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В каждый конкретно-исторический период репрезентации в структуре риторики акцентируют внимание как на ее отдельных внутренних элементах, так и на их влиянии, на переформировании динамических связей между ними, благодаря чему одни элементы внутренней структуры начинают играть доминирующую, субординирующую,
главенствующую роль по отношению к другим. Иными словами, они
становятся доминантами во внутренней структуре и соответственно
перестраивают наличные внутренние связи. Это позволяет риторике
как системе чутко реагировать на социально-исторический заказ к
ней, на ее адаптацию с целью выполнения определенных функций, то
есть восполнить или усилить связи между компонентами систем более
высокого порядка (либо социума, либо культуры) с целью придания
им устойчивости или, если это необходимо, придания ускорения социально-историческим процессам. Это наглядно продемонстрировал исторический материал второй главы настоящего исследования.
В самом деле, шесть столетий (с ���������������������������������
VIII�����������������������������
в. до н. э. по �������������
II�����������
до н. э.) �����
взлета, расцвета, заката Древней Греции акцентировали внимание на таких
внутренних элементах структуры риторики, как субъективный фактор,
социально-психологическая установка, методическая стратегия риторов,
привлечение лингвистических и художественных форм в целях эффективности и вписанности в саму древнегреческую культуру полисов, творческий характер ораторских речей. Эта акцентация была обусловлена
особенностями античного полиса, его культурой. Доминирование указанных элементов структуры переорганизовало внутренние связи между
всеми наличными ее элементами и позволило древнегреческой риторике не только реализовать такие функции, как социально-политическую,
правовую, этическую, эстетическую, отчасти методологическую по отношению к зарождающейся науке и философии античности, рекреативную
(в большей степени гедонистическую), но и во многом стать образцом в
последующей эволюции ораторского искусства.
Земледелец, воин с императорскими амбициями, естественно, требовал от риторики непосредственной пользы. В силу этого в древнеримской риторике был сделан акцент на субъективном факторе и развитии ее
методической стратегии. Это сделало их доминантами среди внутренних
структурных элементов. Как следствие древнеримская риторика исправно выполнила этот социальный заказ, эффективно реализовав на этом
этапе уже чисто политическую функцию, особенно успешно правовую
функцию и в необходимом объеме функции эстетическую, гедонистическую, методико-педагогическую.
106
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Средние века – это тысячелетний период в истории Западной Европы. Он примечателен тем, что в нем господствовало христианство. Религиозные и церковные потребности явились доминирующими в жизни
средневековья. Риторика как духовно-практическое явление реализовала указанные потребности. Эти потребности обусловили во внутренней
структуре риторики доминанту субъективного фактора, сверхзадачи,
социально-психологической установки, методической стратегии с простейшими элементами методологии (схоластика, диалектика, логика).
Доминанта этих элементов внутренней структуры риторики, перестройка
внутренних системных связей позволили риторике в эпоху средних веков
выполнять религиозно-идеологическую, религиозно-просветительскую,
религиозно-педагогическую функцию, функцию методической стратегии
и, наконец, онтологическую.
Реакция западноевропейского общества на притязания Церкви была
достаточно острой в XV��������������������������������������������
��� веке,
�������������������������������������������
что открыло новую страницу в истории
Западной Европы. Изменения в социальных отношениях по-иному сформулировали цель риторики, в корне отличающей ее от целей античной
и средневековой риторики – создание человеком нового человека. Резко
возрастает субъективный фактор, ибо эпоха Возрождения – это эпоха титанов мысли, страстей, практических стремлений. Результатом образования национальных языков, отхода от латыни как от общего западноевропейского языка стало увеличение значимости лингвистических форм в
риторике. Высокий уровень развития искусств также позволил в ораторском искусстве использовать результаты художественного освоения мира.
Все это обусловило реализацию риторикой эстетической, просветительской, ретроспективной («охристианивание» задним числом языческих
риторов), эпистолярной, лингвистической функций.
Последующее усиление негативного отношения к Церкви, в частности из-за индульгенций к католическому духовенству, поставило
в центр внимания во внутренней структуре риторики новую сверхзадачу:
Бог в душе отдельного человека, и он имеет право по-своему без посредника – священнослужителя – трактовать Библию. Доминанта сверхзадачи необходимым образом организовала внутренние элементы структуры
риторики. Это позволило эффективно выполнять ее следующие функции: антицерковную (то есть антиклерикальную, что, в свою очередь,
послужило образованию и отделению от католицизма протестантизма),
просветительскую, а также педагогическую. Просветительская функция
в этот период видоизменилась в пропагандистскую для нужд нового,
зарождающегося общественного строя – капитализма.
107
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Этот строй потребовал изменения своих новых адептов – ученых,
инженеров, техников, мастеровых людей. Это, в свою очередь, обусловило изменения в государственном устройстве Западной Европы: в идеале
республиканского устройства общества вместо монархического. Первопроходцем на этом пути была Франция. То есть к риторике как средству
формирования нового типа осознания общества были предъявлены новые требования. Доминантными в ее внутренней структуре стали методическая стратегия, субъективный фактор, новые формы аргументации и
демонстрации с привлечением театрального действа (то есть художественной формы). Переструктурирование в этом случае внутрисистемных
связей в таком объекте, как риторика определило выполнение ею следующих функций: революционно-политической, правовой, критической по
отношению к религии и Церкви, что, по-видимому, дает основание квалифицировать ее как атеистическую. Реализация последней невозможна
без серьезного просветительства и обращения к достижениям
Краткое изложение эволюции риторики за практически тысячелетнюю историю дает возможность определить роль риторики с общих исторических позиций. Прежде всего, следует учесть, что «язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого действительное сознание, и, подобно
сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми» [83]. То есть язык, а значит и ораторское искусство, являют собой важнейшую форму социальной коммуникации. Также с необходимостью следует подчеркнуть, что «Язык есть
непосредственная действительность мысли... Задача спуститься из мира
мыслей в действительный мир превращается в задачу спуститься с высот
языка к жизни..., ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого
царства, они только проявления действительной жизни» [84]. В этом плане ораторское искусство передает богатство мысли своими средствами в
нашу повседневную жизнь, позволяет разглядеть как через увеличительное стекло ее многообразные грани, а следовательно, особым образом
отнестись к ним, учесть их и, если необходимо, то принять достаточно
адекватное решение в любой области человеческой жизнедеятельности.
Иными словами, риторика объективно выступает интерсубъективно-мотивационным механизмом регуляции экономических, политических, правовых, социальных, культурных отношений в обществе, реализуя свои
возможности на каждом конкретно-историческом этапе своей эволюции.
Думается, что аргументация в пользу этого утверждения может быть
обнаружена через анализ функционирования риторики и на последующих исторических этапах ее эволюции.
108
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава ���������������������������������������
III������������������������������������
. КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ СПЕЦИФИКА
ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА В РОССИИ
§ I������������������������������������
�������������������������������������
. Исторические корни и самобытность ����������������
русской риторики
в ������������
XI����������
–���������
XVIII����
вв.
Представления о риторике на Руси имеют историческим источником греко-византийскую культуру. Сведения об этой науке на Руси
до �������������������������������������������������������������������
XVII���������������������������������������������������������������
века очень скудны, по крайней мере, нет данных о наличии учебников риторики. Тем не менее, можно говорить о существовании практической риторики как искусства владения убеждающим и действенным
словом. Эту практическую риторику приходится реконструировать, исходя из анализа тех сочинений, которые дошли до нас как наиболее авторитетные. Кроме того, отсутствие учебников риторики еще не говорит
о незнании самой науки – скорее, напротив, начиная с XI��������������
����������������
века на Руси
встречаются слова «ритор», «ритория», «ветий» (оратор), «ветийство»,
«глаголание», и это показывает, что вопросы правил построения речи и
обучения «ритории» не могли не ставиться, что существовал определенный стиль обращения со словом. Стиль этот во многом связан с проникновением на Русь христианства и его книжной культуры. Риторические
знания входили на Русь вместе с сочинениями христианско-византийской
учености. В «Изборнике» 1073 г. в «Начале притчам» Василия Великого
(христианский оратор IV�������������������������������
��� века,
������������������������������
один из «отцов Церкви») осуждаются
���������������
те,
кто «презрев слова божественного учения, ветийское и хитростное изобретение упразднения» [1]. «Изобретение» – основной термин риторики,
означающий создание замысла и содержания речи, а «хитростное» –
значит относящееся к искусству, мудрости, творчеству. Существует и
много других свидетельств, оценивающих силу ораторской речи: например, о Григории Богослове (также один из «отцов Церкви») в том же
«Изборнике» сказано: «Кто ветийством таков, будто огнем дышит» [2].
Риторика в Древней Руси рассматривалась как «высшая наука», приезжие ученые греки восхвалялись за знание не только грамматического,
но и «риторического художества». Об «историцах и ветиях» говорил Кирилл Туровский – блестящий оратор и представитель торжественного и
учительского красноречия на Руси, достаточно ясно намечая цели писателя и оратора («летописца» и «песнотворца»): внимательно изучить и
вслушаться в происходящее («преклоняют свой слух и бывшие между
царями рати...»), украсить деяния героев подобающими словами («ук109
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
расят словами и возвеличат царей... и, славя их, похвалами венчают») –
возвышенно-хвалебный, эпидейктический стиль речи позволяет назвать
их песнотворцами [3].
В древнерусском сборнике под названием «Пчела» (сборник пословиц и афоризмов �������
XIV����
–���
XV������
�����
вв.) ����������������������������������������
содержалось много изречений о житейской
мудрости и добродетели – почти половина из них может быть отнесена к
правилам практической риторики, то есть к нормам речевого поведения,
записанным в наставлениях античных и христианских писателей. Например, из кратких афоризмов, рассказов и наставлений выводятся следующие правила:
-����������������������������������������������������������
предпочтение говорения слушанию («Апостол рече: будь всяк
человек скор на послушание, а ленив на глаголание...»); совершенство
человека связано с уместностью и правильностью его речевых поступков
(«И если кто словом не согрешает, то свершен есть»);
-�����������������������������������������������������������
правильный выбор аудитории или собеседника, запрет на ведение диалога с глупыми людьми («Соломон рече: во уши безумного ничто же не глаголи, егда похулит мудрые твои словеса»); осторожность в
общении со словом, слово должно соответствовать делу – дело должно
быть правильно («негласное дело лучше, лучше слово несовершенное»);
- запрет на праздные и пустые слова («Пифагор рече: удобнее камень
всуе пустите, нежели слово праздно...») [4];
- учить должно не столько словом, сколько личностью учителя и
примером «доброго жития» соответствием мудрых слов хорошим делам
(«Уча учи нравом, а не словом; кто словом мудр, а дела его несовершенны,
тот хром есть...»; «Учитель нравом да покорит ученика, а не словом»);
- человек выявляется и просвечивается его речью (Фотий: «Слово
подобно зерцалу, как тем образ телесный и личный является, такоже и
беседою душевный образ выражается...»);
- именно словом человек отличен от прочих животных («То его
знаменье, то же его град, то же его сила, то же его оружье, то же и
стена...») [5].
Анализируя вышеприведенные афоризмы, следует отметить, что
рассуждения христианских писателей, переведенные на древнерусский
язык, рекомендовали определенный образ оратора, тип речевого поведения, общения с аудиторией. Конечно, за такой риторикой стоит определенная философия, в частности, философия «смиренномудрия», которой, как
известно, придерживался Андрей Рублев. Вот каковы рекомендации (их
вполне можно назвать риторическими) Василия Великого к достижению
«смиренномудрия»: «Да не будет у тебя софистических прикрас в слове, ...речей горделивых и решительных, но во всем отсекай величавость.
110
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Будь добр с другом, кроток со слугою, не памятозлоблив на дерзких, человеколюбив к смиренным, утешай злосчастных, посещай болезнующих,
совершенно никого не презирай, приветствуй с приятностию, отвечай
со светлым лицом, ко всем будь благосклонен, доступен, не пускайся
в похвалы к самому себе, не вынуждай и других говорить о тебе, прикрывай, сколько можно, свои преимущества, а в грехах сам себя обвиняй
и не жди обличения от других»; «Не будь тяжел в выговорах, обличай
не скоро и не со страстным движением, ибо это – признак высокомерия;
не осуждай за маловажное, как будто сам ты строгий праведник...» [6].
Анализируя этот тезис, следует заметить, что в нем отражена своеобразная программа речевого поведения и одновременно речевого воспитания, так как рекомендуемые действия имеют отношение или к речи
(«утешай», «приветствуй», «отвечай»), или к созданию образа говорящего, поскольку называют качества человека (будь «добр», «не памятозлоблив», «человеколюбив»), предполагающие определенный тип речи.
Отсюда следует, что уже на ранних этапах формирования риторики
как науки в Древней Руси она выполняет этико-нормативную функцию,
под которой мы понимаем регулирование поведения людей согласно традициям, общественному мнению, многовековому опыту. Соблюдение
нормативности поддерживает целостность сознания, является критерием человечности. В подтверждение сказанному обратимся к «Сказанию
о семи мудростях» – первому древнерусскому сочинению, систематизировавшему науки («свободные мудрости») и включавшему тривиум
гуманитарных наук (грамматика, риторика, диалектика) и квадривиум
естественных (физика, арифметика, геометрия, астрономия). Здесь риторика, наряду с диалектикой, предстает как высшая и всеобъемлющая
наука. Она характеризует сама себя: «...Ибо я есть, честна и велика,
свободная мудрость риторики нарицаюсь, то есть источник хитроречия
(хитрость – искусство, умение, знание). А потому примите меня с любовным вожделением. Я гнев отгоняю, и брань попираю, благостыню же ввожу, и совет составляю, я лукавые слова посекаю и ложь обличаю, лесть
отсекаю, а целомудрие утверждаю. Я – светлая слава и умная сила» [7].
Таким образом, риторика представлялась не просто как искусство
или умение «сладкогласно» говорить, но и как носитель нравственных
ценностей. С помощью риторики человек вселяет в других людей «светлую любовь», дает советы, обличает ложь и лесть, вводит благие и изгоняет дурные страсти, сущности, это философское и практическое значение языка для русского книжника �����������
XVII�������
века.
«Сказание о семи мудростях» в измененном виде вошло в первую
русскую «Риторику» 1620 г. Предполагаемый ее автор – митрополит
111
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
новгородский и великолуцкий Макарий. Многие исследователи считают это мнение ошибочным, утверждая, что «Риторика» не самостоятельное русское сочинение, а перевод латинской «Риторики» немецкого
ученого Филиппа Меланхтона в краткой переработке его ученика Луки
Лоссия. Но, как отмечает В. И. Аннушкин, отношение к тексту оригинала у древнерусского книжника было «творческим», поскольку он не
только ввел в свой перевод отрывка из главы о риторике «Сказание о
семи свободных мудростях», но и просто приспособил латинское сочинение к нуждам российского образования. Например, он «русифицирует» текст, заменяя античные имена и реалии отечественными: так, в иллюстрированных примерах «консул Меммий» стал «думным Федором»,
а «Ахилл» – «Иваном».
Жанр риторики как учебного руководства отличался большой традиционностью. Все средневековые европейские риторики, в том числе и
русские XVII��������������������������������������������������������
������������������������������������������������������������
века, в той или иной форме восходили к античной риторике, цитировали Исократа, Демосфена, Аристотеля, Цицерона, Квинтилиана и других теоретиков риторики, использовали греко-римскую терминологию.
Деление всякой речи, произносимой и письменной, в процессе ее разработки на пять частей – нахождение материала, расположение, словесное выражение, запоминание и произнесение – диктовалось не автором
речи, а всей традицией риторического искусства и являлось объективной
истиной для оратора и слушателя, для писателя и читателя, для учителя и
ученика. Составитель «Риторики», приписываемой Макарию, прекрасно
ориентировался в теории античного красноречия. Он неоднократно ссылается на сочинения Демосфена, Квинтилиана и Цицерона. Сложная природа текста русской «Риторики» начала ����������������������������������
XVII������������������������������
века отражается на ее языке.
В ней встречается много греческих, латинских и польских слов.
Первая глава начата определениями риторики и ритора. «Риторика
есть яже научает пути и жития полезного добрословия. �������������
C������������
ию же науку
сладкогласием или краснословием нарицают. Понеже красовито и удобно
глаголати и писати научает» [8]. Из этого определения следует, что, по
представлению автора, риторика в жизни общества выполняет большие
социально-культурные и просветительские задачи. Риторика рекомендует образцы житейского поведения. Ритор должен быть честным и отзывчивым человеком. Он должен откликаться на любое жизненное событие,
на любой человеческий поступок, на все, что представляет общественный интерес: «Будь бо, что ни есть бесчестнаго или пакы славы достойнаго, богатаго или убогаго, праведнаго или нечастиваго. Был бы, чтоб
умел рассуждать и ко всякому делу подобающие слова прилагати» [9].
112
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как видим, уже первая русская «риторика» направлена на выполнение
нравственных, этических задач, а следовательно, выполняет этико-нормативную функцию: «не убий», «не делай зла», «благодари за добро» и т.
п. Отсюда, риторика лежит в основе образования и оказывает влияние на
формирование нравственного облика человека.
Первая русская «Риторика» завершается главой, излагающей учение
о трех стилях речи («трегубые роды дел»). Эта глава «Риторики» Макария, как пишет В. В. Виноградов, свидетельствует о том, что в русском
литературном языке второй половины XVI����������������������������
�������������������������������
– начала ������������������
XVII��������������
века уже обозначились общие контуры трех стилей, трех родов «глаголания» [10].
В эпоху становления европейских национальных литературных языков
античный принцип выделения трех стилей используется для характеристики формирующихся языковых стилей в русском, немецком, французском, итальянском, польском и других языках. Сложные процессы
взаимоотношения между системами книжно-славянского и русского языков, начавшиеся со второй половины XVI������������������������������
���������������������������������
– начала XVII����������������
��������������������
века, приводят
к выделению в литературном языке общеупотребительного грамматического фонда и к формированию языковых стилей (высокого, среднего
и низкого). В структуре развивающейся национальной речи появляется
стилистическая дифференциация между языковыми средствами, которые
закрепляются за каждым из стилей. Первая русская «Риторика» отразила
эти языковые процессы и представила их описание. Отсюда можно сделать вывод, что автор «Риторики» является одним из предшественников
М. В. Ломоносова с его теорией «трех штилей».
«Риторика» Макария была популярна на протяжении всего ��������
XVII����
века, о чем свидетельствуют поздние списки. На ее основе в 1699 году
было составлено новое руководство, приписанное «Михаилу Иоаннову,
сыну Усачеву». Использовав план «Риторики» Макария, Михаил Усачев
значительно пополнил ее новыми сведениями. Он отказывается от вопросно-ответной формы и выбирает систематическое изложение материала. В результате возникает ценный для своего времени теоретический
труд, усвоивший, с одной стороны, имеющиеся достижения, а с другой,
отразивший последующие взгляды на задачу и содержание ораторской
прозы. Труд новгородского ритора сохраняет основной пафос «учебника» Макария – его светскую направленность и установку на простоту
и доходчивость.
К концу XVII��������������������������������������������������
������������������������������������������������������
– началу XVIII�����������������������������������
����������������������������������������
века теория красноречия пополняется рядом новых риторов. В 1698 г. появляется в переводе с греческого
трактат Софрония Лихуда. Переводчик – монах Чудовского монастыря
Косьма, который в 1710 г. создает новую риторику. По утверждению ис113
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
следователя древнерусской литературы А. С. Елеонской, трактат Софрония Лихуда «О силе риторической или о риторике» близок к риторикам
Макария и Усачева, – к последней в особенности [11]. Это светская книга,
предназначенная для учебных целей. Но в отличие от риторик Макария
и Усачева, Софроний Лихуд значительно больше проявляет эстетический подход к проблемам творчества. Прежде всего, он вводит понятия
«художественность», «красота», «сладость» произведения. По его мнению, именно этими особенностями отличаются сочинения «риторов» от
сочинений «историописателей». Если историку нужно лишь «чисто и
объявлено повествовати», то риторы должны «разделити и изъяснити»
события, о которых пишут, представить их в «образах», показывать «яко
дышуща и жива», а также влиять на слушателей «разными движениями
душевными» [12]. Отсюда заключаем, что уже первые русские «Риторики» направлены на выполнение не только этических, нормативных функций, но и эстетических задач. Следовательно, ранняя русская риторика характеризуется через компенсаторную функцию, обеспечивающую
различные формы духовной и психологической разрядки, отвлечения от
реальных трудностей и отдыха от жизненных проблем. Риторику следует
рассматривать как форму рекреации.
Кроме того, по мнению А. С. Елеонской, существование ораторской
речи в контексте церемониальных «действ» и литературных «ансамблей»
отразилось на структуре новых видов искусства, возникших в �����������
XVII�������
веке.
В частности, это касается театра, который вырос из церемониальных
«действ» [13].
В Древней Руси еще во времена Киевского княжества были приняты
политические речи князей. В период становления абсолютизма речи правителей становились важнейшей частью государственного церемониала,
имевшего своей целью возвеличить правящего монарха: церемониальные
акты получали хорошо продуманную организацию и структуру. Каждый
день дворцовой жизни был настоящим представлением, и праздничным,
и принудительным одновременно. К числу «действ» относятся: чин поставления на царство, церемония царского бракосочетания, выходы патриархов и другие официальные «торжества», в которых слово является
важным компонентом всей совокупности выразительных средств, включающих движения, жесты, мимику. Будучи заранее подготовленными, церемониальные речи предназначались для обязательных устных выступлений и, таким образом, они дают возможность в какой-то степени судить
об официальном светском красноречии в ������������
XVIII�������
веке.
Так, «Речи к патриархам» не просто элемент приветственной церемонии, но важнейшая часть политического «действа», задача которого –
114
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прославить, возвеличить русского самодержца. Например, в панегирической орации от лица патриархов, приуроченной к празднику Рождества, царевич Алексей уподобляется «победителю и обладателю»
Александру Македонскому, который начал «вселенныя широту своей державе подчиняти» [14]. Политическими «действами», обильно уснащенными орациями, являются также сборы, встречи послов. Определенный
интерес в этом плане представляет цикл приветственных речей, написанных Симеоном Полоцким в соавторстве с Паисием Лигаридом по случаю
приезда в Москву вселенских патриархов (1666 г.).
Соединением ораторского искусства и действа являются и торжественные ектеньи на победу над врагом. Слово включено в «действо»
и во многих бытовых церемониях – крещения младенцев, бракосочетания, погребения и других. Своеобразными церемониями, сочетающими
ораторское и сценическое действия, являются так называемые «службы»
в честь выдающихся исторических деятелей. Орации, включенные в эти
«действа», несут в себе черты эпидейктического красноречия, что помогает слушателям осознать величие дел героя. Орация как элемент сценического представления бытует и на протяжении всей истории школьного
театра, то есть вплоть до середины �����������������������������������
XVIII������������������������������
века. В пьесах придворного и
школьного театров орация как один из элементов структуры нашла свое
место, прежде всего, в прологах и эпилогах. Все это позволяет сделать
вывод, что ораторская речь в Древней Руси являлась элементом церемониальных «действ», а значит, сыграла немаловажную роль в становлении
и развитии такого вида искусства, как театр. В первых пьесах русского театра можно найти те же идеи и взгляды, которые были характерны для риторических произведений, проповедей. Театр был своего рода
светской проповедью «в лицах», он обладал такой же силой воздействия,
как и проповедь.
Что касается риторики, то к XVII�������������������������������
�����������������������������������
веку христианское красноречие
на Руси располагало тремя видами риторических произведений: 1) проповеди и экзегические произведения, толковавшие тексты Священного
Писания; 2) назидательные, наставительные проповеди; 3) богословские
проповеди.
Это разделение речей было установлено в Византии в ���
IV�����������
����������
веке столпом ортодоксального православия св. Василием Великим и стало основным содержанием гомилетической деятельности восточной христианской Церкви. Одновременно в конфессиональном обиходе трансформируются ораторские жанры, связанные с античной риторической
традицией: увещательные и утешительные речи, эпитафии, панегирики
богам и героям, торжественные речи. Искусству составления проповеди
115
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обучали в духовных семинариях и академиях. Существовали рукописные
руководства по гомилетике – теории церковного проповедничества. Первое печатное руководство по гомилетике было издано в 1659 году. Известный юго-западный проповедник, ректор Киевско-Могилянской академии
Иоанникий Галятовский опубликовал в Киеве сборник проповедей под
названием «Ключ разумения». Эта книга пользовалась большой популярностью на Украине, в Белоруссии и России как практическое руководство
для составления проповедей и как учебное руководство в академиях и
семинариях.
Необходимо отметить, что церковная проповедь как вид риторического произведения оказала огромное влияние на формирование и распространение общественно-политических идей и нравственных основ русского человека второй половины XVII����������������������������������
��������������������������������������
века. Как отмечает исследователь
Л. Н. Пушкарев, возрождение живой словесной проповеди на Руси было
связано с развитием богословской полемики на Украине между представителями православной церкви, с одной стороны, и католиками и униатами с другой [15]. Украинские проповедники выпускают сборники проповедей и поучений, выступают сами с амвона. Этот обычай обращаться с
живым словом проповеди к народу был перенесен в Москву Епифанием
Славинецким, которого современники называли «в философии и богословии изящным дидаскалом», то есть учителем. С разрешения патриарха Никона Славинецкий возродил в Москве обычай поучать народ живым
словом своего собственного сочинения. Темы его проповедей – это общий
предмет догматической христианской мысли или толкование признанного всеми правила христианской нравственности. Таковы его проповеди о
любви к ближнему, о посте, о соблюдении церковных заповедей. В них
нет живого обращения к слушателю, стремления поддержать его нравственность. Главное, что отличает проповеди Славинецкого, – это отвлеченные рассуждения и символические толкования различных тонкостей
христианского учения. Но вместе с тем, нельзя не отметить, что проповеди Епифания Славинецкого при всех их недостатках были первым опытом в области живого нравственного поучения в ������������������������
XVII��������������������
веке. Заметим, что
этот факт является подтверждением нормативного функционирования
русской риторики.
Ученой церковной проповеди Епифания Славинецкого были противопоставлены живые проповеди Симеона Полоцкого, произносимые им
в Москве и Подмосковье. Симеон Полоцкий являлся придворным проповедником и произносил свои проповеди без предварительной духовной
цензуры. Мало того, для усиления воздействия на общественное мнение,
для распространения заключенных в проповедях идей Симеон Полоцкий
116
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прибег к печатному станку и опубликовал в «верхней» типографии два
сборника. Первый из них – «Обед душевный» – посвящен воспеванию
недели, то есть воскресенья. Автор призывает всех читателей посвящать
воскресный день молитве и чтению церковных книг и объясняет, почему его книга называется «Обед душевный»: чтение этой книги насыщает душу, как обычный обед – тело. Вторая книга проповедей Симеона
Полоцкого – «Вечеря душевная», начатая еще при жизни автора, но вышедшая в свет уже после его смерти, содержит 78 проповедей и 29 поучений в приложении. Этот громадный по объему материал неравноценен
в общественно-политическом отношении. Среди этих проповедей встречаем слова чисто богословского содержания, посвященные толкованию
различных спорных вопросов христианского вероучения. Таковы, например, проповеди о Боге-отце, Боге-духе святом, о рае, аде и злых духах.
Но, трактуя эти обычные для христианского вероучения сюжеты, Симеон Полоцкий стремится нарисовать по возможности более конкретную
картину, в частности, страшного суда или адских мук, которых он насчитывает восемь: тщета, тьма, узы, вечный плач, скрежет зубовный (то������
�����
есть
вечные хлад и глад), огонь, общество «страшно скаредных демонов» и,
наконец, червь (угрызения совести).
Учение, образование в проповедях Симеона Полоцкого – панацея
от всех бед и несчастий. Он не ограничился богословской тематикой для
своих проповедей, а большое внимание уделил тем проблемам, которые
дискутировались при царском дворе, различным вопросам нравственности и нравственного воспитания. В соответствии с нормами христианской морали он проповедует смирение, терпение, послушание и милосердие. По мысли Симеона Полоцкого, человек от рождения греховен;
на всех членах его тела имеются язвы: в голове – язва гордости, на челе
(лице) – бесстыдство, в очах – язва зависти, в сердце – жестокости и т. д.
Кроме того, Симеон Полоцкий помещает в «Вечере душевной» проповеди на различные житейские, бытовые темы: сановитого мужа, воинского
человека, честной жены и др., в которых выступает с резкими нападками
на падение нравов, свойственное его времени. В одной из проповедей
находим отклик на крестьянскую войну под предводительством Степана
Разина – отклик с позиций царского двора, естественно, с осуждением
«крамольников» и похвалой тем, кто боролся с ними. Здесь же проповедник сурово осуждает скоморохов, народное веселье, древнерусскую
смеховую стихию как таковую. Исходя из принципов христианской морали, Симеон Полоцкий видит в играх, смехе, песнях, веселье лишь проявление дьявольской хитрости и лукавства. Особое негодование у автора
вызывает бытование в русском народе суеверных обычаев и обрядов.
117
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, проповеди Симеона Полоцкого подготавливали собою развитие проповеднического искусства и ораторской речи, получивших большое распространение в эпоху Петра Великого, в проповедях
и речах К. Истомина, Ф. Лопатинского, С. Яворского, Ф. Прокоповича,
И. Т. Посошкова. Придворные общественно-политические деятели использовали проповеди для формирования общественного сознания, а это
значит, что в начале и середине ��������������������������������������
XVII����������������������������������
века христианское красноречие выполняло нормативную и этическую функции, направленные на формирование идеи смирения и подчинения Богу и царю. Христианская риторика
в этот период явилась мощным средством воздействия на общественное
сознание России ��������������������������������������������������
XVII����������������������������������������������
века, средством воспитания, формирования нужных правительству взглядов, идей, понятий.
К началу ����������������������������������������������������
XVIII�����������������������������������������������
века искусство красноречия, сохраняющего в основном свой не конфронтационный характер, начинает все больше переориентироваться с гомилетики на художественные жанры, прежде всего, поэтику. В 1705 году появляется курс лекций Феофана Прокоповича
(1681–1736 гг.) «���
De� �����
arte� ������������������������������������������
poetika�����������������������������������
» («О поэтическом искусстве»), а в ��������
1706 году – также напи­санный на латинском языке «���
De� �����
arte� ��������������������
rhetorika�����������
» («О риторическом искусстве»). Как утверждает В. П. Вомперский, начиная с Феофана Прокоповича, «поэтика более и более стала терять свой характер
изолированности в отношении к риторике, более и более проникаясь риторическими правилами и, таким образом, мало-помалу стала подходить
под одно общее с риторикой понятие литературы» [16]. Ф. Прокопович
разрабатывает понятие о том, что поэтика не многим отличается от риторики и почти равна с нею. Риторика же в понимании Феофана превращается из учения о красноречии в общую теорию словесности, которая
становится культурным национальным достоянием всех восточнославянских народов: русских, украинцев и белоруссов. Ее культурное, эстетическое и лингвистическое воздействие передает границы того культурного (юго-западного) ареала, в котором она была создана.
«Риторика» Феофана Прокоповича состоит из 10-ти разделов, названных автором «книжниками». В них рассматривается общая теория словесности, ее ораторские и прозаические жанры и их языковые
средства. Открывается книга определением риторики, которую ученый
называет «царицей художеств». Приведя мнения Аристотеля, Платона,
Цицерона, Квинтилиана о риторике, Феофан Прокопович делает вывод,
что главное ее назначение – это выработка умения правильно и хорошо
говорить и писать, создавать речевые произведения, в которых бы выражалось содержание большого общественного звучания, убеждать своих
слушателей в истинности сообщенного. «Риторика» Феофана Прокопо118
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вича представляет собой нормативное руководство. Нормативные правила, как полагает автор, обладают универсальной значимостью. Реализуя
их, всякий пишущий или говорящий создает произведение литературы, в котором воссоздается модель повседневной речи. Границы между
ними указывают на различие культуры и быта как явления не культуры.
В своей «Риторике» Феофан Прокопович рассматривает природу и назначение трех стилей литературного языка – высокого, среднего и низкого, сообщает сведения о композиции произведений исторической прозы
и ораторских текстов, их языковом оформлении. Основное содержание
стилистической теории Ф. Прокоповича, изложенное им в «Риторике»
и в «Поэтике», составляет учение о литературном языке, о подражании
как эстетической категории, о стилях литературной речи, о функционально-жанровых разновидностях, об экспрессивной окраске выразительных средств. По какому пути следует развиваться новой литературе, каким должен быть новый литературный язык, как отразить доступ
живой русской речи в сферу государственно-правовых отношений,
в литературу, просвещение? Дать исчерпывающие ответы на эти вопросы
Феофану Прокоповичу не удалось, этому содействовали объективные
причины: методологическая ограниченность языкознания того времени,
состояние нового литературного языка, который переживал переходный
период своего становления. Но несомненно, что его «Риторика» явилась
также переходным звеном от проповеднической риторики к научной и
оказала огромное влияние на формирование национального литературного языка.
Исследования в этой области были продолжены великим русским ученым М. В. Ломоносовым (1711–1765 гг.). Анализ «Риторики»
М. В. Ломоносова позволяет сделать вывод о том, что риторика сыграла огромную роль в формировании национального литературного языка, а значит ей присуща лингвистическая функция. Кроме того, заслуга
М. В. Ломоносова заключается в том, что ораторская проза со стороны
формы становится сугубо светским видом литературы. Русский ученый и в теории, и на практике резко разграничивает светские и церковные речи. В систему традиционных ораторских жанров он включает
новый – «академическую речь», который предпочитает остальным, преобразуя научный документ в художественное произведение. Символикоаллегорических образов, характерных для средневековой традиции, лишены и панегирики М. В. Ломоносова, как бы возвращающие к лучшим
образцам античного искусства.
В эпоху становления русского национального языка и выработки его
норм, когда «чужой» книжнославянский язык вытесняется из всех сфер
119
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общения и когда народно-разговорная речь начинает все активнее выступать в качестве носителя единой общенациональной нормы, эта проблема приобретает огромное общественное значение. Сложные процессы
взаимоотношения между системами книжнославянского и русского языков, начавшиеся со второй половины ����������������������������������
XVI�������������������������������
– начала XVII�����������������
���������������������
веков, приводят
к выделению общеупотребительного, лексико-грамматического фонда и
формированию высокого и низкого стилей. В структуре развивающейся
национальной речи появляется стилистическая дифференциация между
языковыми средствами, которые закрепляются за каждым из трех стилей.
В лексике литературного языка Петровского времени происходят сложные
процессы, которые накладывают свой отпечаток на характер словоупотребления. Живая народная речь будто вторгается в атмосферу церковнокнижного языка, изменяя смысловую структуру церковнославянизмов.
Официально-деловая речь, вбирая в себя многочисленные заимствования
из европейских языков, заметно расширяет свои пределы. На «приказном
языке» пишут, на нем печатают многочисленные военные, технические
и научные книги. Все эти процессы протекают настолько интенсивно,
что словарный состав не представляет собой единства в системе литературного языка. Старые стилистические отношения, характерные для
языковой ситуации ����������������������������������������������
XVI�������������������������������������������
–������������������������������������������
XVII��������������������������������������
в., основанные на противопоставлении
и резком функциональном разграничении двух стихий литературного
языка – книжно-славянской и русской народно-разговорной, – в начале
XVIII���������������������������������������������������������������
века разрушаются. Созревает острая общественная необходимость
в нормализа­ции литературного языка.
Проблему взаимоотношения, взаимодействия русской и «славенской» стихий в литературном языке как раз и разрабатывает М. В. Ломоносов. Прежде всего, он рассматривает эту проблему в сравнительно-историческом плане и устанавливает, что русская и «славенская» стихии
представляют собой два разных, но близких, родственных языка. Ломоносовское разграничение русского и старославянского языков, принятое
современным языкознанием и ставшее традиционным, в то время было
важным научным открытием, так как ясного представления о различии
родственных языков не существовало. Разрешив с помощью сравнительно-исторического метода проблему разграничения русского и старославянского языков, Ломоносов обращается уже к другой проблеме – стилистической. Ломоносов доказывает объективное существование стилей
(«штилей») в русском языке, которые он представляет в виде системы,
разрабатывает критерии их выделения, деления и разграничения, определяет содержание и объем понятия стиля применительно к литературному
языку середины ����������������������������������������������������
XVIII�����������������������������������������������
века. Остановимся подробнее на этой проблеме.
120
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Для разграничения основных стилистических контекстов русского
литературного языка М. В. Ломоносов положил в основу своей теории
принцип трехчленного деления исследуемого объекта. Этот принцип он
исследовал на разных уровнях классификационных построений: на уровне предметов, тем, «родов речей», звуков, грамматических форм, синтаксических конструкций, «штилей» и жанров. С помощью этого метода
он создает научную теорию, раскрывающую сложные и динамические
процессы развития и становления новой стилистической системы русского языка. Ломоносов представляет «штили» литературного языка в виде
системы или, точнее говоря, системы систем (высокий, средний, низкий
«штили»). Высокий стиль – это система славянизированной речи, он воспринимает нормы, близкие к нормам церковнославянского языка, но не
тождественные ему. Средний стиль представляет собой такую же разновидность литературного языка, как высокий стиль, но его позиция на стыке между стилями делает состав средств неопределенными, а границы
очень зыбкими. «Низкий штиль», «простой штиль» – вот два основных
термина, которыми М. В. Ломоносов пользуется для характеристики последнего, третьего стиля в своей теории. Разделение языка на три стиля
вносило порядок в ту стилистическую простоту, которая была характерна
для литературного языка Петровской эпохи. Эта стилистическая реформа
сыграла выдающуюся роль в становлении и нормализации новой системы русского литературного языка и оказала громадное воздействие на
судьбы русской литературы и литературного языка вплоть до середины
1770-х – начала 80-х годов.
Таким образом, «Краткое руководство к красноречию» М. В. Ломоносова является значимым и определяющим трудом в области ораторского искусства России, так как:
- во-первых, дает определение риторики как искусства убеждать и
даже пе­реубеждать;
- во-вторых, обращает внимание не только на логическую аргументацию (силлогизмы), но и на письменные образцы публичной речи;
- в-третьих, что представляет особый интерес для данного исследования, формирует нормы национального языка во всем его стилистическом многообразии, прежде всего, через художественную речь. Следовательно, риторик реализуется через лингвистическую функцию.
Активная деятельность М. В. Ломоносова в области теории и практики ораторского искусства сыграла огромную роль в сфере образования.
Во второй половине XVIII�������������������������������������������
������������������������������������������������
века риторику стали преподавать не только
в духовных учебных заведениях, но и в обоих русских университетах.
В связи с этим получает развитие академическое красноречие, такой род
121
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
речи, который помогает формированию научного мировоззрения, отличающийся научным изложением, глубокой аргументированностью, логической культурой.
Подводя итог вышесказанному, можно сделать вывод о том, что риторика сыграла огромную роль в формировании и развитии русской культуры.
Становление и развитие российской государственности и культуры
с самого начала испытывало немалое влияние со стороны внешних факторов – набеги кочевников (�������������������������������������������
IX�����������������������������������������
–����������������������������������������
XI��������������������������������������
вв.), татаро-монгольское иго, практически постоянные оборонительные войны за целостность территории с
немцами, поляками, литовцами, шведами. Все это тормозило социальноэкономическое развитие Руси. Наличие патриархального быта, принятие
христианства, самодержавность не дали расколоться стране и народу.
В этих условиях говорить об интенсивном культурном развитии допетровской Руси вряд ли имеет смысл. Но, тем не менее, для русского народа
была характерна устойчивая духовная атмосфера, базировавшаяся на православии и традиционной народной культуре. Поэтому доминирующими
потребностями в русской культуре вплоть до �����������������������
XVIII������������������
века были потребности государственного устройства, укрепления власти и православной
веры. Петровская эпоха внесла кардинальные изменения в российскую
государственность, народный быт, традиционную культуру через процессы вестернизации (западничества), что в дальнейшем принесло свои плоды – как положительные, так и отрицательные.
Риторика как неотъемлемый элемент духовной культуры Руси, а затем России начала формироваться, по-видимому, еще в период Древней
Руси путем заимствования из византийской культуры. Пересадка риторики на древнерусскую почву началась, прежде всего, с придания доминанты методической стратегии как внутреннему элементу в структуре
риторики. Это объясняется, скорей всего, тем, что иная национальная
почва потребовала адекватных методов, приемов, способов ораторского
красноречия, чтобы достичь поставленных целей. Однопорядковое, если
не более, внимание при пересадке риторики с византийской на русскую
почву было уделено другому элементу ее внутренней структуре – сверхзадаче, ибо проблема смерти и бессмертия человека – это общечеловеческая, общекультурная проблема. Православие в своем ключе однозначно
решало эту задачу.
Богатство древнерусской и русской культуры с необходимостью
придало ораторскому искусству определенную изысканность, художественность. Поэтому немалое значение во внутренней структуре риторики
сыграла художественность, т. е. театральное детство и художественные
122
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
особенности традиционной русской культуры. Когда анализируем внутреннюю структуру русской риторики, не следует сбрасывать со счета большое значение такого ее элемента, как лингвистические формы.
Это выражается, во-первых, в формировании русского национального
языка, а затем русского литературного языка, отграничение его от церковного. В-третьих, в петровскую эпоху возникает академическое красноречие – официально-деловая речь («приказной язык»). Все это вместе
взятое приводит к изменению лингвистических форм в структуре риторики – от древнегреческого к русскому литературному языку. Ораторское
красноречие становится, несомненно, эффективным средством духовной
культуры Руси.
Доминирование указанных внутренних элементов структуры русской риторики – сверхзадача, методическая стратегия, художественность,
лингвистические формы, формирование между ними внутренних системных связей – позволило русской риторике выполнить культурные и социальные потребности в период возникновения, сохранения и дальнейшего
развития Русского государства, а затем Российской империи. Таким образом, удовлетворяя государственные, религиозные, социальные и культурные потребности Руси с начала ее возникновения и по �������������������
XVIII��������������
век, русская
риторика выполняет следующие функции:
- прежде всего, формирование духовного облика человека, его морали, нравственности, смирения и законопослушания Богу и царю.
Эта проповедническая риторика ориентирована на выполнение социально-политических задач и выполнение этико-нормативной функции (устремленность к добру);
- искусствоведческая функция, где русская ораторская речь сыграла
немаловажную роль в становлении и развитии такого вида искусства, как
театр;
- компенсаторная функция;
- лингвистическая функция, функция формирования национального
русско­го литературного языка;
- образовательная функция – формирование научного, прогрессивного ми­ровоззрения и логической культуры.
§ 2. Характерные черты русской риторики конца ��������������
XVIII���������
–��������
XIX�����
вв.
В период между 1800–1860 гг. издаются труды по риторике
Ф. Л. Малиновского, Н. Ф. Кошанского, А. Ф. Мерзлякова, А. И. Галича,
А. С. Никольского, М. М. Сперанского, Я. В. Толмачева, К. П. Зеленского
123
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и других. Их работы свидетельствуют о довольно высоком уровне развития риторической теории в России. Появляются и переводы на русский
язык риторических произведений древности, а также работ некоторых
европейских авторов того времени.
Особое место среди риторических сочинений занимают «Правила
высшего красноречия» М. М. Сперанского, по мнению которого, красноречие есть дар потрясать души, переливать в них свои страсти. Главный
предмет красноречия Сперанский видит в том, чтобы «…тронуть сердце,
то есть разрешить истину на чувствие удовольствия и досады» [17]. Ученый сравнивает риторику с философией, он говорит что «в риторике есть
своя метафизика: она есть наука изъяснять из природы души те поражения, которые мы испытываем при слове». М. М. Сперанский утверждает,
что риторике важна нравственная сторона предмета. Оратору необходимо «пройти к сердцу, тронуть начальную его пружину, и страсти примут
свой ход: вы сделаете, собственно, так называемое слово» [18].
Итак, главные задачи риторики Сперанский видит в том, чтобы
«просветить истиною ум» и «тронуть его сердце». Таким образом, можно предположить, что основная функция риторики, по М. М. Сперанскому, – это этическая функция, главным предметом которой является
нравственная сторона.
Об этическом предназначении ораторского искусства говорит и видный русский поэт, критик, теоретик риторики – А. Ф. Мерзляков. По его
словам, польза красноречия должна быть очевидна для всех. Оно научает нас избирать предметы, разбирать их и описывать прилично, порядочно и связно; оно дает самой истине большую силу убедительности
и самым страстям больше выражения и трогательности; оно образует
наши нравы» [19].
Цель риторики А. Ф. Мерзляков видит в стремлении к добродетели и истине. Он утверждает, что красноречие «обращается в искусство
ненужное и вредное, когда оставляет благородную цель свою, когда оно
устремлено будет не к выгодам истины и добродетели, но к распространению заблуждения и пороков, когда оно решится защищать правила и
мнения, противные чистой нравственности, если будет овладевать предметы, сами по себе пагубные и соблазнительные, в одежду приятную и
благовидную, чтобы заманить в свои сети неопытный и ослепленный ум
слушателя» [20].
Профессор русской и латинской словесности, составитель «Частной
риторики» и «Общей риторики» Н. Ф. Кошанский считает, что истинное
красноречие отличает «сила чувства, убедительность и желание общего
блага». Он пишет: «Пламенное желание добра, стремление к сей цели –
124
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вот благородный предмет истинного красноречия, достойный добродетели» [21]. Н. Ф. Кошанский в «Частной риторике» справедливо утверждает, что оратор, действуя на волю и разум других людей, не довольствуется
одним словом. Он заимствует и язык действий. Содержание ораторства он видит в речи, в которой «предлагаются: похвалы героям, монархам, любви к Отечеству, к добродетели, ко благу людей, или высокие
истины – нравственные, политические, ученые» [22].
К. П. Зеленецкий так определяет нравственную функцию риторики:
«Настоящей основой ораторского красноречия может служить только
стремление ко благу человечества. Это единственный источник всякого
одушевления со стороны оратора. Цели корыстные, порочные не могут
иметь такого нравственного основания и потому лишают оратора глубины собственных убеждений, а это не позволяет слушателям сочувствовать его основным мыслям и чувствам» [23]. Функция ораторского слова
здесь очевидна. Это побудительная, действенная функция, поднимающая
«нравственный дух» человека.
Таким образом, видные русские теоретики ораторского искусства
XIX���������������������������������������������������������������
века видели предназначение риторики в нравственном воспитании
человека. Как видим, риторика ������������������������������������
XIX���������������������������������
века продолжает традиции раннехристианского красноречия: его устремленность к «благому», добру,
а следовательно, выполняет этическую функцию.
В середине XIX����������������������������������������������
�������������������������������������������������
века своего расцвета достигают академическое
и судебное красноречие, поэтому рассмотрим их целевые установки.
Так, по мнению В. П. Чихачева, «отличительной чертой русского университетского или академического красноречия XIX�������������������������
����������������������������
– начала ХХ веков стало
усиление в нем гражданских тенденций. В стенах университетов зародились и укрепились прогрессивные традиции, позволившие поднять лекторскую деятельность передовых отечественных ученых на качественно
новую ступень в истории не только общественно-педагогической, но и
общественно-политической мысли России Х���������������������������
I��������������������������
Х века. Университетские и
особенно публичные лекции лучших представителей отечественной науки учили аудиторию мыслить широкими гражданскими категориями,
оценивать научное знание как общественную силу» [24].
Следовательно, русское академическое красноречие Х�����������
I����������
Х века выполняло не только просветительские задачи, но и играло определенную
общественную значимость в политической жизни страны. Отечественная лекторская школа XIX���������������������������������������
������������������������������������������
века стала открытой гражданской трибуной, центром лекторской пропаганды. Не случайно к началу Х��������
I�������
Х века
представители администрации, стоящие во главе органов просвещения,
начинают особенно остро ощущать опасность широкого народного об125
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
разования, видя в нем политическую силу, которая неминуемо проявит
себя, если в ней получат дальнейшее распространение демократические,
гражданские тенденции.
К началу Х�����������������������������������������������������
I����������������������������������������������������
Х века Россия имела только один Московский университет. К 60-м гг. их было уже семь, но объективные причины, способствующие их открытию, не меняли к ним отношения властей. Не особенно
доверяя русским ученым, администрация предпочитала прибегать к приглашению иноземной профессуры. По воспоминаниям современников,
на трех-четырех даровитых и ярких преподавателей приходилось двадцать-тридцать отставших от науки, не имевших ни призвания к педагогической деятельности, ни желания пробудить в слушателях стремление
к постижению научной истины. Как отмечает В. П. Чихачев, описывая
университетское преподавание тех лет, «узость взглядов большинства казенных профессоров придавала науке вид такой мертвой и законченной
схоластики, что, казалось, все доступное человеческому разуму уже постигнуто и изучено. Новым поколениям дальше идти некуда и работать
не над чем, остается лишь пережевывать своеобразную научную жвачку» [25]. Тем не менее, именно в этот период в стенах университетов воспитываются К. С. Аксаков, В. Г. Белинский, А. С. Грибоедов, А. И. Герцен, И. А. Гончаров, Т. Н. Грановский, М. Ю. Лермонтов, Н. И. Пирогов,
И. С. Тургенев, ставшие национальной гордостью. В этот период сформировалась их независимая критическая мысль, сложилась творческая
позиция. Прогрессивная молодежь группировалась вокруг своих более
образованных сокурсников: поселялись коммунами, снимали общие
квартиры, ставшие центрами дискуссий. Студенческие диспуты, горячее
обсуждение последних научных и общественных идей, беседы, в которых оттачивалось и крепло критическое мышление, немало способствовали воспитанию нового поколения русской интеллигенции. Если университетская кафедра тех лет зачастую была догматична и не отвечала
развивающимся запросам передовой молодежи, то полемические кружки
помогали ее научному и гражданскому становлению.
В первой трети �����������������������������������������������
XIX��������������������������������������������
века в России еще не сложились объективные
условия для активного развития общественно-гражданских тенденций
университетского преподавания, заложенных Ломоносовским уставом.
Но с пробуждением общественно-политической мысли в 40–60-х гг.
XIX����������������������������������������������������������������
века, когда назревают задачи коренного преобразования существующего строя, университеты включаются в политическую жизнь и вскоре становятся центрами идейной борьбы, в них закладываются основы
гражданских идеалов, пробуждая общественное самосознание личности.
Именно в эти годы слово «студент» начинает отождествляться царскими
властями с опасной силой, враждебной устоям самодержавия.
126
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В 1840–1860-е гг. одновременный приход на многие (главным образом, естественнонаучные) кафедры молодых ученых – общественных
деятелей, воспитанных на идеалах декабристов и европейских революций, совпадает с мощным общественно-политическим подъемом в стране. С этого времени университетская кафедра становится открытой общественной трибуной для передовых умов, возникают реальные условия
для развития нового в России вида ораторского искусства, принимающего
на себя функции политического – университетское или лекторское красноречие. Во второй половине ��������������������������������������
XIX�����������������������������������
века появляется плеяда выдающихся
отечественных ученых, общественных деятелей, талантливых мастеров
слова, создавших и укрепивших прогрессивные традиции русского университетского лекторского красноречия, которое послужило основой
создания самостоятельной лекторской школы, воспитывавшей гражданственность, то есть закладывавшей в российском государстве основы
гражданского общества.
Таким образом, русская лекторская школа заложила основы принципиально нового явления – лекционной пропаганды, которая впитала в себя лучшие национально-демократические традиции. Основными
принципами русского академического красноречия второй половины
XIX������������
века стали:
1. Принцип воспитания гражданственности, утверждения идеи служения обществу.
2. Принцип гармонии мысли и слова, обеспечивающий активность
восприятия содержания лекции, а тем самым закладывающий основы
активной гражданской позиции.
3. Принцип воспитания самостоятельного творческого мышления
молодежи.
Эти принципы в полной мере проявились в деятельности, например,
Тимофея Николаевича Грановского – одного из ярких ученых и лекторов первой половины XIX��������������������������������������������
�����������������������������������������������
века. Именно в его лекторской деятельности
гражданские тенденции проявились наиболее отчетливо. «К концу тяжелой эпохи… когда все было прибито к земле, одна официальная низость
громко говорила, литература была приостановлена, а вместо науки преподавали теорию рабства…, в то время, встречая Грановского на кафедре,
становилось легче на душе. “Не все еще погибло, если он продолжает
свои речи”, – думал каждый и свободнее дышал» [26]. Т. Н. Грановский
одним из первых оценил возможности университетской кафедры как общественной трибуны. Для него история была наукой, воспитывающей
гражданские устремления молодежи. Т. Н. Грановский «думал историей и историей, впоследствии, делая пропаганду» [27]. Он читал лекции
127
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
по истории средних веков, но рамки этой эпохи раздвигались в его лекция, становились фоном для размышлений по вопросам современной
ему жизни. Основным принципом лекторской деятельности Грановского
было отчетливое стремление искать в историческом прошлом объяснение настоящему, тщательно анализируя минувшее, показывая пути, ведущие в будущее. Современники подчеркивали, что Т. Н. Грановский ставил перед собой задачу сделать историческую науку воспитательницей
не только студентов, но и всего общества, добиться того, чтобы она могла
активно влиять на общественную жизнь современной ему России.
Выдающийся русский историк и замечательный лектор В. О. Ключевский подчеркивал: «Это Грановский научил свою аудиторию ценить
научное знание как общественную силу… Он смотрел на свою аудиторию, как на школу гражданского воспитания» [28]. Лекции Т. Н. Грановского, в особенности его публичные чтения, стали крупнейшим общественно-политическим явлением России первой половины ����������
XIX�������
века.
Резюмируя эволюцию русской риторики в первой половине XIX����
�������
века, отметим, что в своем функционировании она реализовывала следующие функции: 1) этическую; 2) общественно-политическую или функцию воспитания гражданина, гражданских идеалов; 3) образовательную
или педагогическую – распространения прогрессивных научных взглядов, формирования научного критического мышления.
Заложенные в 1840-е гг. гражданские традиции русской лекторской
школы, несмотря на реакцию 50-х гг., продолжают развиваться и крепнуть, чему содействует новая волна общественно-политического движения, прокатившаяся по России в 60-е гг. Немаловажным фактором является и то обстоятельство, что революция в естествознании, произошедшая в
середине ����������������������������������������������������������
XIX�������������������������������������������������������
века, приводит к утверждению материалистического мировоззрения в сознании многих естествоиспытателей. Центр идейной борьбы в университетах перемещается из философско-гуманитарной области
в естественнонаучную, где на кафедрах появляется целая плеяда замечательных ученых-естественников, отстаивающих материалистические
идеи в борьбе с философией идеализма. Среди них первый пропагандист
идей Ч. Дарвина в России профессор К. Ф. Рулье, А. Н. Бекетов, С. П. Боткин, П. Ф. Лесгафт, Н. И. Лобачевский, Д. И. Менделеев, М. А. Мензбир, И. И. Мечников, А. Н. Северцов, И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев,
Н. А. Умов, С. А. Усов и многие другие. Идеи материализма, распространяемые этими учеными-естествоиспытателями, принимают все более яркий пропагандистский характер. Их лекции, особенно публичные,
нередко превращаются в общественно-политические события. В лекторской деятельности русских ученых-естествоиспытателей второй полови128
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ны ��������������������������������������������������������������
XIX�����������������������������������������������������������
века получили свое дальнейшее распространение гражданские
традиции, утвержденные Т. Н. Грановским. Так, Дмитрий Иванович Менделеев, ученый-химик, не чуждый проблемам экономики и социологии,
вносил в свои лекции гражданский пафос, возбуждая в слушателях стремление к знанию и активному его применению в жизни общества. Благодаря Менделееву химия воспринималась как наука, раскрывающая природные возможности земли, которые могут быть обращены на благо людей;
именно на это обращал внимание аудитории лектор. Выступления знаменитого ученого воспитывали в юношестве дух свободы и оппозиционного настроения. Задачу университетского знания Д. И. Менделеев видел
в стремлении постигнуть истину.
Таким же страстным борцом за утверждение научной и общественной истины был Николай Алексеевич Умов. В течение почти сорока лет
он, видный представитель отечественной физики, читал свои блестящие
лекции, гармонично сочетая в себе талант ученого и общественного
деятеля, философа, художника и оратора. Духовный облик Н. А. Умова
формируется в 1860-е годы. Еще дома он слышит разговоры о неизбежном крахе крепостнической системы, о неудачах Крымской войны, в которых, прежде всего, винили царское правительство. Все это не могло не
сказаться на характере мировоззрения молодого ученого. В его лекциях и
статьях всегда выделялись идеи, созвучные демократическим настроениям аудитории, допускались резкие выпады против ограничений свободы
слова, печати, собраний, полицейского произвола в науке и просвещении.
Ученый обрушивал свое негодование на любое проявление косности и
застоя в науке. Современники называли его «революционером мысли».
В квартире Н. А. Умова устраивались студенческие собрания, на которых
присутствовали и профессора. Вместе с В. О. Ключевским, К. А. Тимирязевым и другими передовыми учеными он входит в состав комиссии
по выработке форм протеста против возмутительной статьи князя Мещерского, позволившего себе выпады по отношению к студенчеству.
И. М. Сеченов, К. А. Тимирязев и Н. А. Умов перестают читать лекции,
проводя студенческие сходки протеста.
Интерес к личности человека, ее становлению и развитию, всегда
оказывается в центре научно-педагогической и лекторской деятельности прогрессивных отечественных ученых. Не был исключением
в этом отношении и видный ученый-медик, общественный деятель
Петр Францевич Лесгафт. Анатомия была для него наукой о человеке,
педагогика – наукой о становлении личности. П. Ф. Лесгафт стал духовным наставником, своеобразным учителем жизни для целого поколения
юношей и девушек конца XIX�������
����������
века.
129
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Изучая традиции лекторского красноречия в России XIX����������
�������������
века, закономерности формирования русской лекторской школы, приходишь к
выводу, что гражданская устремленность не является случайным субъективным выражением узколичных взглядов и индивидуальных оценок
отдельных прогрессивных ученых России. Гражданственность стала с
этого времени основным идейным принципом русской лекторской школы. Чем активнее сила власти попирала справедливость, тем энергичнее
передовые русские ученые выступали со своим вдохновенным словом в
защиту демократических свобод», – заключает В. И. Чихачев [29].
Борьба за гражданские идеалы, стремление своими лекциями формировать общественное сознание молодежи должны были вызвать у ученых-ораторов потребность в развитии активного отношения слушателей.
Гражданская оценка научных фактов требовала от аудитории самостоятельного творческого мышления, что привело к становлению в русской
риторике важнейшего дидактического принципа – понимания лекции как
школы самостоятельного творческого мышления, развития, познавательной активности слушателей, о чем говорилось выше. Эта линия в развитии риторики продолжалась и далее.
В середине Х��������������������������������������������������
I�������������������������������������������������
Х века передовые отечественные ученые-ораторы начинают активную борьбу за утверждение лекции как школы самостоятельного творческого мышления аудитории. Информативная функция
лекции, не раскрывающая общественную значимость науки, не выявляющая творческую природу живого познания, все более превращается во
вспомогательную, уступая первую позицию функции, развивающей мыслительную активность слушателей. Во второй половине Х������������
I�����������
Х века лекции выдающихся ученых превращаются в метод приобщения аудитории
к процессу познания. Они не только обогащают ум слушателей научным
знанием, но и побуждают к соразмышлению, к творческому поиску, к
практическому применению полученных сведений. По словам В. И. Чихачева: «Главную задачу передовые ученые-лекторы видели не столько в
том, чтобы сообщить слушателям научные данные, сколько развить в них
способность самостоятельного суждения о научных предметах» [30].
Побуждение к собственному творчеству, призыв к самостоятельной работе критической мысли отличали лекторский поиск всех лучших представителей новой плеяды русских профессоров. Их усилиями
утверждается принцип понимания лекции как метода развития логики,
самостоятельного мышления. У аудитории воспитывается привычка
критического осмысления материала, вырабатывается стремление глубоко осознавать, а не принимать на веру излагаемое с кафедры. Отбрасывая манеру, привычную для догматического изложения научных ис130
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тин, передовые отечественные ученые стремились превратить лекцию
в акт научного творчества, видя в слушателе не объект педагогического воздействия, а равноправного партнера по совместной мыслительной
деятельности. Прием постановки проблемных вопросов, мыслительных
задач и их разрешения в ходе лекции при активном участии аудитории
характерен для лекторского творчества всех видных русских ученых
XIX��������������������������������������������������������������
века. Тем самым лекторское выступление как разновидность ораторского выступления побуждало творчество в научной и социальной его
формах. Можно утверждать, что российская риторика во второй половине XIX����������������������������������������������������������
�������������������������������������������������������������
века выполняла с успехом функцию формирования и развития
творчества, т. е. свою креативную функцию.
Таким образом, с 40–60-х гг. �����������������������������������
XIX��������������������������������
века, с пробуждением общественного сознания, университетские кафедры становятся трибуной для передовой мысли. Русское академическое красноречие эффективно выполняло вышеуказанные функции – этическую, общественно-политическую,
образовательно-педагогическую, креативную.
Судебное же красноречие в России достигает своего расцвета, начиная со второй половины XIX���������
������������
века. В ����������������������������
1864 году в России была проведена судебная реформа, которая ввела суд присяжных, основанный на
принципе гласности, и адвокатуру. В связи с введением гласного судопроизводства в русской риторике стала развиваться ее новая разновидность –
судебное красноречие. Публичные состязания между обвинением и защитой, вызывающие интерес слушателей, их освещение в печати способствовали быстрому развитию и совершенствованию судебной риторики.
Выдвинулась целая плеяда талантливых судебных ораторов: А. Ф. Кони,
В. Д. Спасович, К. К. Арсеньев, С. А. Андреевский, Ф. А. Александров,
А. И. Урусов, Ф. Н. Плевако, В. И. Жуковский, Н. П. Карабчевский и многие другие. Их судебные речи привлекали пристальное внимание общественности, так как в них поднимались злободневные вопросы, волнующие умы и чувства людей.
Анализ судебного красноречия XIX������������������������������
���������������������������������
века позволяет выделить одну
его существеннейшую особенность: убеждающий характер судебной
речи, цель которой – установление истины.
Убеждающее воздействие судебных речей строится на рациональном и эмоциональном началах. Первое проявляется в том, что для судебной речи характерно широкое использование логических доводов,
фактов, доказательств. Выступающие в суде стремятся оказать воздействие на разум и чувства слушателей, убеждают аудиторию соглашаться с мнением оратора. Чтобы преодолеть недоверие, ораторы стараются
сделать аудиторию соучастником формирования вывода. Эмоциональная
131
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
окраска судебной речи вызывает чувства у слушателей. Оратор старается создать то настроение слушателей, которое поможет их убедить в
его правоте. Отсюда можно предположить, что одной из целей судебной
риторики является идеологическое, правовое и нравственное воспитание
граждан. По мнению русского юриста, оратора ����������������������
XIX�������������������
века, А. Ф. Кони,
«суд… есть школа для народов, из которой, помимо уважения к закону,
должны выноситься уроки служения правде и уважения к человеческому
достоинству» [31].
В связи с судебной реформой 1864 года наибольшее влияние на суд
стали оказывать речи государственного обвинителя и защитника. Основная задача обвинительной речи заключалась в том, чтобы доказать факты преступления и виновность подсудимого, обосновать правильность
предъявляемого ему обвинения. Для достижения этой цели прокурор в
своей речи должен подвергнуть тщательному анализу весь материал, собранный по делу. Оценивая с позиции обвинения, имеющиеся в деле данные, отвергая все недостоверные и сомнительные, прокурор обязан помочь суду установить истину и принять правильное решение. Защитник,
в свою очередь, анализирует правовую оценку, приводит доказательства,
опровергающие предъявленное подсудимому обвинение, либо смягчающее его вину. Защитительная речь направлена на охрану прав и законных
интересов подсудимого. Ее цель – обеспечение правильного применения
закона, исключение осуждения невиновного. Защитник помогает суду объективно оценить обстоятельства дела, найти истину, вынести справедливое решение. Речи прокурора и адвоката, как правило, противостоят друг
другу, рассматривая обстоятельства дела с различных сторон. Публичные
состязания между обвинением и защитой в России стали возможны в
середине XIX�����������������������������������������������������
��������������������������������������������������������
века, после судебной реформы. Ораторы-юристы �������
XIX����
века, в сущности, создали современное русское ораторское искусство.
Особенности ораторской, в том числе и защитительной, речи во многом определялись интонационным рисунком. Но печатный (или письменный) текст не дает возможности судить об этих особенностях. Привлекая
печатный текст, мы имеем право говорить лишь о специфике письменной речи, а не устной. Интересны в нашем случае языковые особенности
выступлений известных русских адвокатов конца XIX����������������
�������������������
– начала XX����
������
века, опубликованные в сборнике «Судебные речи известных русских
юристов». Эти речи представляют собой высокие образцы ораторского
искусства, и вопрос о причинах их эффективного воздействия на аудиторию может быть в значительной степени разрешен при рассмотрении
приемов, которые использовали ораторы.
Выразительность и яркость речи, во многом определяющие ее действенность, принято считать неотъемлемым качеством художественной
132
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
литературы. Но в ораторской речи эти качества приобретают специфику, продиктованную условиями ее применения. Оратор более стеснен
в выборе изобразительных средств, чем писатель. Он действует в границах тех приемов, которые одновременно можно рассматривать и как
риторические, и как художественно-литературные. Здесь образность
имеет менее самостоятельное значение, чем в художественном произведении, потому что она не составляет единого целого, подчиненного авторскому замыслу, как это свойственно любому жанру художественной литературы. Образность ораторской речи более эпизодична и
вместе с тем более подчеркнута, эффектна, чем образность художественного произведения. Именно в образности – в степени использования тех
или иных приемов, в разных способах их сочетания, в предпочтительном
употреблении одних тропов и игнорировании других – индивидуальность
ораторской речи.
Восставая против банальных выражений, видный теоретик и практик русской юриспруденции П. Сергеич (П. С. Пороховщиков) ратовал
за «новые, неожиданные метафоры и сравнения» [32]. Различие в индивидуальном использовании одних и тех же приемов можно проследить
в речи разных адвокатов, но особенно показательно это различие тогда,
когда ораторы говорят по одному и тому же вопросу, оперируя одними и
теми же фактами, задаваясь одной и той же целью. Два блестящих русских юриста С. А. Андреевский и Н. П. Карабчевский, например, выступали по одному и тому же делу некоего Мироновича. Есть необходимость
обратить внимание на начало их выступлений.
Н. П. Карабчевский: «Господа присяжные заседатели! Страшная и
многоголовая гидра – предубеждение, и с нею-то, прежде всего, приходится столкнуться в этом злополучном деле. Злополучном с первого судебного шага, злополучном на всем дальнейшем протяжении процесса».
С. А. Андреевский: «Господа судьи! Господа присяжные заседатели! Процесс, действительно знаменитый, ждет, чтобы вы сказали свое
слово – на этот раз, вероятно, последнее. В этом важном и запутанном
деле мы вовсе не желали бы уйти в благоприятные для нас потемки, чтобы в них найти выигрыш дела. Нет! Мы желали бы предложить вам честное пособие нашего опыта, дать вам в руки ясный светильник, с которым
бы вы вместе с нами обошли все дебри следственного производства
и вышли бы из него путем правды» [33].
Оба оратора прибегают к метафоре, но у Н. П. Карабчевского она
строится по способу «свернутого» сравнения (предубеждение – многоголовая гидра), а у С. А. Андреевского она организована по способу целого
периода, несущего определенную композиционную нагрузку. При одина133
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ковом отношении адвокатов к подсудимому, при их общей убежденности
в его невиновности они как бы подходят к делу с двух противоположных
сторон. Смысл выступления Н. П. Карабчевского – как не должно свершаться судопроизводство, смысл выступления С. А. Андреевского – как
оно должно свершаться. Интересно то, что Н. П. Карабчевский как бы
отстраняется от существа дела, в начале его речи нет прямых «личных»
адресатов, тогда как выступление С. А. Андреевского строится на прямых обращениях «вы» – «мы» и, наконец, «вы вместе с нами». Наряду
с указанными приемами в речи С. А. Андреевского содержится и прием,
нередко используемый и другими юристами в судебной практике: определение процесса как «знаменитого», по которому присяжные должны
сказать «последнее слово». Подобное высказывание – и также в начале
выступления – находим у Н. И. Холева в деле Максимовича: «Господа
присяжные заседатели! Уголовное дело, о котором вы призваны сказать
ваше авторитетное, решающее слово – на этот раз, вероятно, последнее, –
бесспорно, представляется редким, исключительным и выдающимся в
судебных летописях последнего десятилетия [34].
Подчеркивая важность, значительность того или иного процесса,
оратор стремится повысить ответственность лиц, которые решают исход
судебного разбирательства. И здесь вопрос об эффективности подобных
приемов зависит от того, насколько этот прием действительно отвечает
существу дела, и от того, насколько он стал привычным в судебной практике. Возможно, именно поэтому подобного «зачина» защитительной
речи избегал знаменитый русский юрист Ф. Н. Плевако. Начало его речи
обычно лишено каких-либо языковых эффектов; он не начинает с самой
«высокой» ноты, избирает начало повествовательное, но не риторическое. Сравним, например, его речь по тому же делу Максименко, по которому выступал и Н. И. Холев.
Ф. Н. Плевако: «Завтра в этом часу вы, вероятно, дадите нам ваше
мнение о свойстве настоящего дела и об отношении к нему предстоящих
подсудимых» [35].
Но такое будничное начало у Ф. Н. Плевако нередко контрастирует с
дальнейшим изложением, причем контраст идет не по линии эмоции, а по
линии содержания, например, как это было в деле Грузинского: «Как это
обыкновенно делают защитники, я по настоящему делу прочитал бумаги,
беседовал с подсудимым и вызывал его на искреннюю исповедь души,
прислушался к доказательствам и составил себе программу, заметки, о
чем, как, что и зачем говорить перед нами… Но вот теперь, когда прокурор свое дело сделал, вижу я, что мои заметки надо бросить, программу
134
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
изорвать» [36]. Если сравнить речи Ф. Н. Плевако с речами других адвокатов, то нетрудно убедиться, что ему значительно менее свойственны
приемы, характерные для ораторского искусства его времени. Писатель
В. В. Вересаев писал о Ф. Н. Плевако: «Главная его сила заключалась
в интонациях, в подлинной, прямо колдовской заразительности чувства,
которыми он умел зажечь слушателя» [37].
Среди образных приемов, к которым прибегал Ф. Н. Плевако, следует назвать противопоставление, построенное близко к формам сказа:
«То, что с ним случилось, беда, которая над ним стряслась, – понятны
всем нам, – он был богат – его ограбили; он был честен – его обесчестили;
он любил и был любим – его разлучили с женой…; он был мужем – его
ложе осквернили; он был отцом – у него силой отнимали детей» [38].
Если в языке Ф. Н. Плевако противопоставляются отдельные понятия, то
в языке Н. И. Холева можно встретить антитезу, построенную на противопоставлении фраз: «Три года назад она была счастлива, любима, богата,
здорова, цветуща… Взгляните же, что сталось с ней теперь: несчастна,
одинока, разорена, обесславлена, заточена в тюрьму, где стала жертвой
неумолимого недуга» [39]. Эмоциональное воздействие на аудиторию,
имеющее целью вызвать сочувствие, поддерживается приобщением слушателей к ситуации: «понятны всем нам» (Ф. Н. Плевако) и «взгляните
же» (Н. И. Холев).
Защитительные речи Ф. Н. Плевако строились главным образом на
глубоком анализе психологии подсудимого и потерпевшего. В этом отношении широко известна его речь по делу Бартенева, где факты жизни Бартенева и убитой им актрисы Висновской ставятся в прямую связь
с их внутренним миром. Язык Ф. Н. Плевако здесь отличается четкостью
и строгостью, сближаясь с публицистическим стилем: «Ее (Висновской)
сценическим эффектами воспитанная фантазия развила в ней привычку
переносить в действительную жизнь театральные формы: блеск, бьющий
в глаза наряд, трагические позы – она не оставляла и дома» [40].
Психологический метод использовался в различных формах и, пожалуй, к одной из таких форм допустимо отнести тот прием, который
в риторике носит название «��������������������������������������������
sermocinatio��������������������������������
». Прием заключается в том, что
оратор говорит от имени того лица, о котором идет речь, и использует
такие средства языка, которые действительно могли быть употреблены
этим лицом. Прием «�����������������������������������������������
sermocinatio�����������������������������������
» часто встречается в выступлениях
С. А. Андреевского: «Более всех заинтересовал сам хозяин кассы – Миронович – человек осторожный и скупой. Он ошеломлен: как его обошли?
Он, кроме того, растерян и огорчен: ведь убили девочку, которую ему в
135
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
некотором роде доверил ее отец!.. Тогда Миронович кипятится и торжествует: это, наверное, Грязнов; о, господа, это такой мошенник! Он на все
способен. Это он сделал! Нужно заметить, что Миронович всех непоправимых должников привык считать злодеями и мошенниками» [41].
Там, где другой юрист может ограничиться упоминанием писателя или литературного персонажа (для аналогии), С. А. Андреевский
строит целый монолог от имени такого персонажа. В выступлениях и
Н. П. Карабчевского и С. А. Андреевского по делу Мироновича используется имя Достоевского, причем привлекается оно в совершенно одинаковой ситуации: когда речь идет о Семеновой, настоящей убийце девочки.
Но насколько различны сами способы этого использования!
Н. П. Карабчевский: «В этой простой схеме и вылилось первое признание Семеновой, полное такой жизненной правды, полное таких психологических черточек и подробностей, которых не выдумать самому
Достоевскому».
С. А. Андреевский: «Что бы сказал себе, получив это известие, знаменитый следователь Порфирий – идеальный следователь Достоевского?
Он сказал бы: «Наконец-то! Я знал, что отсюда получится свет… Я был
уверен, что это дело может разъяснить только какая-то женщина, исчезнувшая из-под глаз полиции» [42].
Характерность данного приема для С. А. Андреевского совсем не
случайна и объясняется в первую очередь его теоретическими воззрениями на мастерство оратора, которое он считал сродни искусству писателя. С. А. Андреевский писал, что «приемы художественной литературы
должны быть внесены в уголовную защиту полностью, смело и откровенно, без всяких колебаний». Художественно-публицистический стиль
речи С. А. Андреевского проявляется и в том, как слово, переходя из употребления в переносном значении в прямое, выражает противоположный смысл: «неожиданным союзником обвинения выступил профессор
Сорокин. Экспертизу его назвали блестящей: прилагательное это я готов
принять только в одном смысле – экспертиза эта, как все блестящее, мешала смотреть и видеть». Карабчевский���������������������������������
��������������������������������
Н. П., касаясь того же вопроса,
ограничивается четкой и лаконичной формулировкой, где противоположность смысла указанного слова графически обозначается кавычками, а
при произнесении – интонацией: «Именно такую «блестящую» гипотезу
дал нам эксперт по судебной медицине профессор Сорокин» [43].
Вышеприведенные нами примеры из судебных речей известных русских юристов имели целью показать, как некоторые языковые приемы
использовались ими в качестве средств воздействия на аудиторию.
136
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По мнению исследователей, русское судебное красноречие смогло избежать двух крайностей: словесной пышности французов и сухого формализма немецких ораторов. Его отличало точность, простота и
выразительность речи. Выдающиеся судебные ораторы стали вскрывать
общественно-политические корни преступлений, пороки общества, отстаивать моральные принципы.
Огромную общественную роль в конце XIX����������������������
�������������������������
века играла судебная
риторика А. Ф. Кони. Выдающийся юрист и судебный оратор в своих речах давал тонкий психологический анализ обстоятельств дела. Выражал
свои мысли простыми, тщательно подобранными словами, которые не
оставляли равнодушными ум и сердце слушателей. Судебная риторика
А. Ф. Кони служила интересам общества, его прогрессу. А. Ф. Кони, по
словам современников, проявлял большое гражданское мужество, когда
в условиях жесточайшей реакции, рискуя карьерой и собственной репутацией, оставался неподкупным и верным идеалам справедливости
и гуманизма.
Одним из самых известных выступлений А. Ф. Кони стала его обвинительная речь по делу земского начальника В. Протопопова. По приговору Харьковской судебной палаты, земский начальник Харьковского
уезда В. Протопопов был приговорен к исключению из службы за превышение власти. Самоуправство земского начальника В. Протопопова стала
яркой иллюстрацией произвола земских начальников, которых царское
самодержавие наделило неограниченными полномочиями. Из процесса над В. Протопоповым следовало, что, несмотря на явный произвол и
жестокую расправу с крестьянами, земские начальники к уголовной ответственности не привлекались. А. Ф. Кони решительно выступил за ограничение прав земских начальников и за изъятие из них судебных функций. Благодаря принципиальной и содержательной речи А. Ф. Кони, дело
В. Протопопова приобрело в России широкую известность. К нему
А. Ф. Кони возвращался неоднократно. Выступая в феврале 1912 года в
Государственном Совете, он обратил внимание на то, что дело В. Протопопова было единственным, которое дошло до суда. После этого процесса дела по обвинению начальников до суда уже больше не допускались,
и не было ни одного случая, когда земской начальник был предан суду
в общеустановленном порядке. Царское правительство не давало санкций на привлечение к уголовной ответственности земских начальников,
творивших произвол. Делу В. Протопопова суждено было стать историческим и единственным делом такого рода.
На жизненном непростом пути юриста встречались ситуации сильнейшего психологического давления со стороны властей. А. Ф. Кони
137
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
с честью выдерживал испытания, завоевав этим огромный авторитет в
обществе. Так, например, характерен эпизод, связанный с громким делом Веры Засулич. Председательствующий в этом процессе А. Ф. Кони
был приглашен к царю Александру II�����������������������������������
�������������������������������������
, который не скрывал, что надеется
на суровый приговор обвиняемой. И, тем не менее, А. Ф. Кони, провел
слушание дела с присущей ему предельной объективностью и беспристрастностью. Оправдательный вердикт присяжных стал пощечиной
властям, они посчитали выдающегося юриста причастным к оправданию
революционерки.
Таким образом, А. Ф. Кони обращает внимание на нравственную
сторону судебной деятельности. В течение ряда лет он разрабатывал курс
судебной этики. Он писал: «Все главные приемы судоговорения следовало бы подвергнуть, своего рода, критическому пересмотру, с точки зрения нравственной дозволенности их. Мерилом этой дозволенности могло
бы послужить то соображение, что цель не может оправдывать средства
и что высокие цели правосудия… должны быть достигаемы только нравственными средствами» [44]. Нравственным долгом А. Ф. Кони считал,
прежде всего, уважение к человеческому достоинству и справедливое
отношение к человеку. Он видел нравственную сторону в деятельности
не только судьи, но и обвинителя и защитника. Прокурор, по мнению
А. Ф. Кони, не должен озлобляться против подсудимого, обвинять его во
что бы то ни стало; для него должна быть характерна опрятность приемов
обвинения. Еще в большей степени А. Ф. Кони подчеркивал важность
этических основ в деятельности адвоката. Защитник не слуга своего клиента и не пособник в его желании уйти от заслуженного наказания. Защита преступника не должна превращаться в оправдание преступления.
Проблема нравственных принципов в ораторском искусстве возникла еще на заре риторики. Так, Сократ боролся с беспринципностью софистов, для которых не существовало моральных запретов в стремлении
победить оппонента. Аристотель говорил о необходимости «нравственного характера говорящего». Речи, написанные Лисием, отличались деликатностью, уважительным отношением к оппоненту. Высокие моральные
принципы исповедовали и лучшие русские судебные ораторы. Они были
общественными деятелями в самом полном значении этого слова.
Таким образом, русская судебная риторика �����������������������
XIX��������������������
века содействовала
установлению истины; лучшие судебные ораторы стремились убедить
суд в правильности своей позиции, в том, что согласие с их выводами
позволило объективно и справедливо разрешить дело. Следовательно,
русская судебная риторика ���������������������������������������
XIX������������������������������������
века имела общественную значимость
и выполняла правовую функцию, функцию нравственного воспитания и
формирования юридической грамотности граждан.
138
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Итак, конец XVIII�����������������������������������������������
����������������������������������������������������
– начало XIX����������������������������������
�������������������������������������
вв. в России характеризуется признаками приближающегося кризиса общественной феодально-крепостнической системы, первыми попытками социальных реформ. Характерная черта этого времени – нарастающий интерес к красноречию в сферах
академической, педагогической речи. Жизнь начинает предъявлять к теоретическому аппарату риторики свои практические требования: ответом
на них послужили риторические труды М. М. Сперанского, А. Ф. Мерзлякова, Н. Ф. Кошанского, Я. В. Толмачева и других. С 60-х гг. XIX������
���������
века
в названиях учебных пособий риторику вытесняет словесность. Престиж
риторики начинает падать, несмотря на расцвет конфронтационного по
своей сути судебного красноречия, когда в золотой фонд русского ораторского искусства входят речи известных юристов – Ф. Н. Плевако,
В. Д. Спасовича, П. А. Александрова, А. Ф. Кони и многих других. Конец века характеризуется бурным всплеском академического красноречия, представленного именами виднейших ученых: И. С. Сеченова,
Д. И. Менделеева, Т. И. Грановского, П. Ф. Лесгафта и других.
Резюмируя, отметим, что феноменологическое описание характерных черт русской риторики позволяет проделать более глубокий анализ
с тем, чтобы выявить связь между внутренними структурными элементами риторики как системного объекта и теми функциями, которые
она выполняет в этот период.
Предыстория русской риторики до ��������������������������������
XVIII���������������������������
столетия, знакомство с образцами древнегреческой, древнеримской, западноевропейской риторики, естественно, сформировали значительный потенциал русской риторики к началу �����������������������������������������������������������
XIX��������������������������������������������������������
века. Он, прежде всего, выразился в том, что появились
многочисленные труды русских авторов по риторике, появилось осознание необходимости риторики как специфического явления культуры как
таковой, сформировались теоретики и практики ораторского искусства
и т. п. Тем самым возрос и усилился субъективный фактор в структуре
русской риторики в XIX��������������������������������������������
�����������������������������������������������
веке. Как следствие риторика продолжала более эффективно, чем в XVIII���������������������������������������
��������������������������������������������
веке выполнять свою традиционную функцию – этическую.
Ораторское искусство в России в XIX����������������������������
�������������������������������
веке достигло своих вершин
в университетском (академическом) и судебном красноречии. Этому есть
свои причины и объяснения.
Становление высшего образования в России в этот период в силу
необходимости развития экономической и политической сфер жизни
в России, знакомство с западноевропейским высшим образованием естественным образом повлияло на риторику. Она оказалась востребована в
форме академического красноречия. На этот процесс повлияло состояние
139
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гражданского общества в России после войны с Наполеоном, восстания
декабристов. Поэтому академическое красноречие приобрело не свойственные ему черты. Во внутренней структуре риторики стали приобретать все больше значение такие ее элементы, как сверхзадача, социальнопсихологическая установка, креативность. Доминирование сверхзадачи
в академическом красноречии нацеливало университетскую лекцию на
формирование не только профессионала – ученого, а, прежде всего, на
формирование гражданина. Социально-психологическая установка настраивала на активное, критическое отношение к существующим государственным и гражданским установлениям и институтам, что зачастую
приводило к актам государственного и гражданского неповиновения. Тем
самым академическое красноречие реализовало функцию воспитания
гражданина, формирование демократических идеалов.
Весьма существенным элементом академического красноречия было
изложение в университетских лекциях идей, взглядов ученых с мировым
и европейским именем, их отношения к науке, их критическое восприятие научного наследия, а также тех социальных условий, в которых наука развивается. Это необходимое условие развития не только научного
творчества, но и социального творчества также. Тем самым риторики
формировала основы критического мышления, как в науке, так и в обществе в целом.
Поэтому следует отметить, что характернейшей чертой педагогической функции риторики в России XIX���������������������������������
������������������������������������
века было формирование критического мышления, что было не свойственно в то время западным европейским университетам. Более того, можно выделить в качестве самостоятельной функции академического красноречия функцию творческую, ибо
крупнейшие русские ученые �����������������������������������������
XIX��������������������������������������
века видели в студентах равноправных
научных партнеров.
Судебное красноречие, особенно второй половины XIX�������������
����������������
века, приобрело свои особенные черты как ответ на социальные и политические потребности российского общества этого периода. Доминирующим элементом во внутренней структуре риторики, несомненно, явились сверхзадача
и методическая стратегия. Если первый элемент выражался в формировании юридической грамотности населения, то второй включал в себя ряд
интересных приемов, которые квалифицировали уровень русских адвокатов, присяжных и других участников судебного процесса – А. Ф. Кони,
С. А. Андреевский, В. Д. Спасович, Н. Карабческий и др. Благодаря этому
в судебном красноречии риторика выполняла достаточно успешно правовую и просветительскую в области права функцию.
140
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Таким образом, многообразные потребности бурно развивающейся
России поставили ряд задач перед русской риторикой XIX��������������
�����������������
века, что отразилось в доминировании в ее внутренней структуре таких элементов,
как субъективный фактор, сверхзадача, социально-психологическая установка методическая стратегия, креативность (творчество). Их наличие
как доминант привело к переорганизации внутренних связей русской
риторики как системного объекта, что позволило реализовать потребности социальной российской действительности того периода через выполнение ею следующих функций: этической, общественно-политической (воспитания гражданина), педагогической, творческой, правовой,
просветительской.
Итак, можно сделать следующие выводы по данному параграфу.
Несмотря на небольшой рассматриваемый исторический период
эволюции риторики в России (с XVII��������������������������������
������������������������������������
по XIX�������������������������
����������������������������
вв.), эволюция риторики
отразила все исторические особенности развития России в указанный
период. Допетровская Русь, Петровская Россия, просвещенное правление Екатерины �����������������������������������������������������
II���������������������������������������������������
, война с Наполеоном, реформы в различных областях
жизни в ��������������������������������������������������������
XIX�����������������������������������������������������
веке – все они выражали различные потребности экономического, политического, религиозного, социального, культурного характера развития России. Эти потребности предъявляли определенные
задачи к существованию и эволюции русской риторики. Адаптация риторики происходила всякий раз через изменение доминирования одних элементов внутренней структуры над другими, что приводило к перестройке внутренних системных связей риторики. В самом деле, в риторике
до XVIII���������������������������������������������������������
��������������������������������������������������������������
века доминантную роль играли такие ее внутренние элементы, как сверхзадача, методическая стратегия, художественность, лингвистические формы. Это позволило риторике этого периода выполнять
такие функции: социально-политическую, религиозную, этическую,
искусствоведческую, компенсаторную, лингвистическую, образовательную. В риторике в XIX���������������������������������������������
������������������������������������������������
века преобладающее значение имели субъективный фактор, сверхзадача, социально-психологическая установка, методическая стратегия, креативность (творчество). Вследствие этого русская
риторика ��������������������������������������������������������
XIX�����������������������������������������������������
века реализовала следующие функции: этическую, общественно-политическую (воспитания гражданина), педагогическую, творческую, правовую, просветительскую.
Вышеприведенное иллюстрирует тот факт, что с изменением общественных потребностей меняются доминанты внутренней структуры
риторики, что, в свою очередь, в силу возрастающей адаптационной возможности риторики позволяет ей выполнять те функции, которые востребованы от нее конкретными социально-историческими условиями.
141
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава �����������������������������������
IV���������������������������������
. ЭВОЛЮЦИЯ ОРАТОРСКОГО ИСКУССТВА
 XIX�������������������
����������������������
– ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ �������
XX�����
ВВ.
§ 1. Особенности риторики в Западной Европе ����������
XIX�������
–������
XX����
вв.
К началу XIX��������������������������������������������������
�����������������������������������������������������
века риторика в Западной Европе повсеместно перестает рассматриваться как наука и устраняется из сферы образования.
Причиной кризиса риторики был тот факт, что в начале XIX�������������
����������������
века идеология Просвещения оказалась скомпрометированной в самой Европе в результате террора Французской революции и наполеоновских войн. Вера
в универсализм разума сменилась, прежде всего, под влиянием философии Шеллинга и романтиков, ориентацией на уникальные национальные
культуры, каждая из которых рассматривалась как вносящая оригинальный и нередуцируемый ни к какой абстрактной истине вклад в общечеловеческую культуру.
Реакцией на дискредитацию идей Просвещения в Европе явился романтизм, а в России – славянофильство. И это ни в коем случае не могло
не коснуться и риторики. Ее главным оппонентом такие исследователи,
как Н. А. Безменова и С. С. Аверинцев называют романтизм, характеризующийся отказом от классицизма, борьбой против «благородного
стиля», против перечня рецептов, – чем представлялась риторика с точки зрения свободы художника. Критику риторики возглавляет В. Гюго,
по мысли которого идея доминирующего порядка и разума заменяется
идеей порыва страсти и преклонения перед гениальностью. В это время у термина «риторика» появляется второе, крайне пренебрежительное значение – «внешне украшенное пустословие». По этому поводу
С. С. Аверинцев пишет: «Умение владеть словом с античных времен называлось «риторикой»; формализованная мыслительная работа с соблюдением школьных (латинское scholasticus����������������������
����������������������������������
означает «школьный») ������
технических правил в средние века называлась схоластикой. Позже, особенно
в Х��������������������������������������������������������������������
I�������������������������������������������������������������������
Х веке, оба слова употреблялись как бранные, они употребляются так
и до сих пор» [1].
Отказ от риторики подчас носил лишь внешний характер. Тем более
что отказ от школьной риторики не привел к упадку ее частных ветвей.
Конечно, со времен романтиков действие риторической нормативности заканчивается, все более слово «риторика» применяется в обычном
обиходе для обозначения декоративных приемов, так сказать, «подсвечивающих» речь. Но подцветка эта сама по себе весьма нередко именно
142
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
у романтиков и их продолжателей играет чрезвычайно большую роль.
Если держаться расхожего словоупотребления, то, конечно, В. Гюго –
один из самых «риторичных» авторов. Просто «риторичность» В. Гюго
нисколько не мешает тому, что его творчество, его теоретико-литературная мысль (знаменитое предисловие к «Кромвелю» 1827 года, как раз и
провозглашающее войну «деспотизму систем, кодификаций и правил»)
были важными симптомами конца риторики как универсалии европейской литературы и культуры вообще. ХХ век ярко продемонстрирует,
как далеко ушло время подобных универсалий, в том числе и риторики,
по точному выражению А. В. Михайлова, «культуры готового слова».
С. С. Аверинцев по этому поводу заметил, что «условно говоря,
“конец риторики”, конец длинного ряда эпох, когда идея нормы определенным образом формировала даже самые эксцентрические явления и
ставила свои задачи рефлексии, – это не совсем “конец”, просто потому,
что мы оказываемся в пости�����������������������������������������
c����������������������������������������
торическом состоянии культуры, что риторика никуда не исчезла, никуда не делась, а просто “снята” (�����������
aufgehoben�
в гегелевском смысле слова), что открытая шокировавшая не одного
Аристофана софистами рефлексия остается навсегда с нами, как наша
судьба и наше достояние» [2]. По мнению С. С. Аверинцева, в наше время
можно говорить об «индивидуальной риторике», которая предполагает
место для индивидуального стиля только внутри дедуктивно определяемой и решительно надличной, даже надвременной нормы.
Следует отметить, что в большинстве развитых стран мира кризисные явления не привели к гонениям на риторику, в тех или иных вариантах она преподавалась в образовательных системах США, Великобритании, Германии, Франции и других странах Европы на протяжении всего
��������������������������������������������������������
I�������������������������������������������������������
Х века и не потеряла своей значимости и в ХХ столетии.
В Новое время в западном мире, в период буржуазно-демократических преобразований и революций расцветает особый вид политического
красноречия – парламентское. Первый в мире парламент как представительный орган возник в Англии в Х��������������������������������������
III�����������������������������������
веке. С тех пор и до нашего времени ни в одном парламенте мира речь не имела и не имеет столь большого
значения, как в английском. Неудивительно поэтому, что в стенах этого
английского представительного института блистали выдающиеся ораторы своего времени – Питт, Фокс, Шеридан, Ллойд Джордж, Уинстон Черчилль, Маргарет Тэтчер и другие.
Как мы уже говорили выше, во времена французской революции
1789–1794 гг. в Конвенте (французском парламенте) гремели речи Мирабо, Марата, Робеспьера, Дантона, Сен-Жюста, Талейрана, Фуше.
143
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Немецкая парламентская практика сохранила немало имен видных
ораторов, самым ярким из которых в Х�����������������������������
I����������������������������
Х веке являлся Отто фон Бисмарк – первый канцлер объединенной им Германии.
Важной политической традицией в США стали обращенные к народу выступления президентов при вступлении их в должность (инаугурации). Инаугурационные речи таких выдающихся государственных деятелей США, как Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн или Франклин
Рузвельт, яркие, образные, наполненные глубоким смыслом, составили
«золотой фонд» американского ораторского искусства и вошли в американские учебники истории и риторики.
Исследователи заметили, что расцвет политического (парламентского) красноречия возможен только в определенном типе общества, в
котором существует так называемая публичная сфера. Такой тип общества начинает складываться на Западе уже в X�������������������������
VIII���������������������
веке – США, Великобритания, отчасти Франция. Согласно классическим представлениям политической теории, то место в обществе, где осуществляется гласность,
называется общественной, или публичной сферой. Это – особая сфера,
отдельная и от общества в целом как совокупности частных индивидов, и
от государства как средоточия власти. Возникнув в ���������������������
XVIII����������������
веке, раннебуржуазная публичная сфера стала как бы посредником между обществом и
государством. Ее субъект – специфическая общность, называемая «публикой».
«Публику» формирует, прежде всего, постоянное, систематическое
заинтересованное обсуждение определенного круга вопросов и посещение определенных мест (кафе, салоны, театры, бульвары и т. д.), где
свободно общаются между собой представители различных сословий.
Последнее очень важно, поскольку в процессе дискуссии весомым становится уже не социальное происхождение или статус, не размер собственности, а сила лучшего аргумента. Юрген Хабермас считает, что буржуазная публика появляется тогда, когда коммуникация принимает рациональную форму. Таким образом, в отличие от других социальных образований, «публику» конституирует не классовая или профессиональная
принадлежность, а постоянная вовлеченность в критическое обсуждение
общезначимых вопросов в известных и доступных всем местах [3].
«Публика» высказывает мнение, выносит оценки, которые по-своему являются окончательными. Роман, спектакль, новый государственный
закон или королевский указ, отношения с соседней страной – вполне
типичные темы дискуссий в кофейнях и салонах конца ����������������
XVIII�����������
века и на
всем протяжении ���������������������������������������������������
XIX������������������������������������������������
столетия. Здесь же прочитывалась и обсуждалась
основная масса газет. То, что обсуждает публика, не есть уже готовые
144
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вопросы общественного значения. Наоборот, именно проблемы, принятые к обсуждению, становятся общезначимыми. Публика артикулирует
интересы общества.
Вместе с тем публика полиморфна, неустойчива, не имеет четких
границ и признаков, кроме определенного стиля поведения, одежды
и разговора. Однако ее влияние на политику и государственную жизнь
в ������������������������������������������������������������������
XVIII�������������������������������������������������������������
–������������������������������������������������������������
XIX���������������������������������������������������������
веках в странах Европы было огромно. Это происходит тогда, когда мнение, которое она формирует, становится законом. Это и есть
общественное мнение, �������
public� ���������������������������������������
opinion��������������������������������
в строгом смысле. Идеальная демократия – это общественное мнение, превращаемое в закон или используемое для его совершенствования. Однако такое мнение непременно
должно быть «просвещенным». А для этого нужно, чтобы оно сформировалось в процессе рационально-критических дебатов (кульминацией
которых являются парламентские прения), освятивших его, это мнение,
авторитетом Разума. Э. Берк одним из первых увидел в общественном
мнении законодательную инстанцию и потенциальный источник разумного общественного устройства. И. Кант усмотрел в публичном использовании разума и сформированном таким образом мнении одновременно
и главный принцип законодательства, и метод просвещения общества.
В целом именно публичная дискуссия по всем правилам риторического
искусства как специфическая форма рациональной коммуникации должна была служить и инструментом превращения voluntas���
�����������в ��������������
ratio���������
, и средством достижения согласия.
Сам Н. М. Карамзин ввел в употребление слово «общественность»
в качестве русского литературного языка. Суть реформирования –
в сближении письменного языка с устным, принятым в свободной разговорной речи. Отныне литература, в отличие от науки, становится сферой
изящной словесности, belles���������������������������������������������
���������������������������������������������������
-��������������������������������������������
lettres�������������������������������������
, поскольку в нее добавлялся элемент
живой салонной дискуссии. Письменный язык сблизился с устным. Одновременно формировался язык, на котором стала говорить русская просвещенная публика Х���������
I��������
Х века.
То, что удалось наблюдать Н. М. Карамзину в конце X������������
VIII��������
– начале Х��������������������������������������������������������������
I�������������������������������������������������������������
Х веков в Париже и Лондоне, – оживленные публичные дискуссии
в салонах и кафе, – можно было бы назвать первой институциональной
формой гласности. Впоследствии под влиянием средств массовой информации, повышения роли государства в процессах воспроизводства и других изменений конца Х�����������������������������������������������
I����������������������������������������������
Х – начала ХХ веков, о чем будет вестись речь
ниже, буржуазная публичная сфера изменилась или даже совсем исчезла
как институт по выработке независимого общественного мнения.
145
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С начала функционирования так называемого «массового общества»
возник вопрос, каким же образом отделить именно рациональное, или
просвещенное общественное мнение от предрассудков или просто стереотипов массового сознания? И чем отличается мнение отдельных людей, полученное в качестве статистической обработки данных специальных опросов, от действительно общественного мнения как социальной
силы?
Во-первых, важен способ, каким это мнение формируется. Только
принцип предпочтения более весомого рационального аргумента, последовательно воплощенный в публичную дискуссию, может гарантировать
общественному мнению «разумность» и «просвещенность», необходимые для его законодательной функции. Именно коммуникативная сторона определяет генезис �������
public� ����������������������������������������
opinion���������������������������������
в строгом смысле этого понятия.
Во-вторых, за спецификой общественного мнения в его классическом понимании стоит различие между «публикой» и «массой» – носителями, соответственно, общественного мнения и скрытых предрассудков
(последние, как правило, выявляются посредством опросов). «Публику»
и «массу» эмпирически разграничил Ч. Р. Милтс. Приведем его критерии,
отличающие «публику».
1. Количества людей, выражающих свое мнение и прислушивающихся к чужому мнению, потенциально равны.
2. Общественная коммуникация устроена таким образом, что имеется возможность быстро и эффективно ответить на любое высказываемое
мнение.
3. Мнение, сформированное в условиях такой дискуссии, способно
трансформироваться в практическое действие, даже если оно направлено
против власти.
4. Публичная сфера отделена от сферы государственной власти.
Соответственно, по мере того, как эти критерии переходят в свою
противоположность, мнение перестает быть «общественным» и приближается к массовым предрассудкам. В массе:
1. Гораздо больше людей являются потребителями чужого мнения,
основной источник которого – средства массовой информации.
2. Диалогичность коммуникации крайне низка.
3. Масса не расположена к свободному действию, а лишь к такому,
которое инициируется властью.
4. Процесс обмена мнениями, если таковой происходит, опосредуется структурами государственной власти, которые инфильтрируются в
массу [4].
146
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Итак, в парламентских республиках XVIII�����������������������
����������������������������
–����������������������
XIX�������������������
веков, особенно в
«верхах» общества, красноречие и ораторское искусство являлись специально культивируемыми практиками, без использования которых практически невозможно было сделать общественную и политическую карьеру.
Однако данные практики на протяжении XIX����������������������������
�������������������������������
века в очень быстром темпе
завоевывают прочные позиции и в социальных «низах». Основываясь на
работах Р. Михельса и А. Грамши, рассмотрим подробнее эти процессы.
Именно в странах развитой парламентской практики в Х�����������
I����������
Х веке ускоренно формируется «четвертое» сословие – рабочий класс. Это связано с необходимыми процессами индустриализации – процессами перекачки социальных ресурсов из села в город для нужд расширяющегося
капиталистического производства: вчерашние крестьяне превращались в
новоиспеченных пролетариев. Постепенно в результате усиливающегося
противостояния труда и капитала пролетарские массы, уже вооруженные
идеологически марксистскими и социал-демократическими идеями, стали представлять из себя внушающую уважение силу, с которой нельзя
было не считаться. Интересы рабочих и примыкавшей к ней мелкой буржуазии в обществе стали представлять социал-демократические партии
и партии с социалистическим уклоном. При условии, что первоначально
подавляющее большинство рабочих не обладало достаточной грамотностью, единственным механизмом воздействия на пролетарскую массу
являлось искусство слова.
Рабочее движение в ���������������������������������������������
XIX������������������������������������������
веке имело для пролетариев той эпохи примерно такое же значение, что и католическая церковь для крестьянства
и определенных слоев мелкой буржуазии. Подобно тому, как Церковь
обеспечивает сыну крестьянина подъем по социальной лестнице, закрытый в других областях, так и социал-демократия делала это в отношении
просвещенных рабочих, выступая в качестве машины классового возвышения. Это наблюдение не простое совпадение, исследователи уже давно
обнаружили генетическую связь между католической доктриной и социалистическими идеями: вторые являются прямыми порождениями первой [5]. Поэтому значимость публичного выступления лидера перед рабочими кроется в значимости католической проповеди перед паствой.
Как известно, в середине XIX�����������������������������������
��������������������������������������
столетия сформировалась философия
марксизма, которая стала претендовать на открытие грандиозных и универсальных законов развития человеческого общества. Открытие К. Маркса, бывшего свидетелем ожесточенных классовых войн своего времени, сразу же переопределило ситуацию взаимодействия рабочего класса
и капиталистов. Более того, рабочий класс как целостное образование,
147
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
имеющее особые интересы, возник именно в силу этого нового определения ситуации: до этого времени были просто рабочие, не осознававшие ни своей общности, ни своих особых интересов как целого, ни своей
исторической миссии. Крупномасштабное переопределение ситуации
(вроде К. Марксова или того, о котором писал М. Вебер в «Протестантской этике и духе капитализма») – не однократный и мгновенный акт.
Оно предполагало «борьбу за умы», пропаганду, убеждение, что само
по себе – довольно длительный процесс. Идея становится материальной
силой, когда овладевает массами. Вот именно в этот момент ораторское
искусство в рабочей среде начинает набирать свою силу. И когда идея
овладела массами, возникает новая объективная ситуация. Далее происходит институционализация идеи, структурирование масс и все прочее,
благодаря чему новая ситуация становится объективной для каждого члена общества [6].
Практически каждый лидер рабочего движения или какой-либо организации должен был непременно быть талантливым оратором. История
социалистического и коммунистического движений сохранили для нас
такие имена: Ф. Лассаль, А. Бебель, Ж. Жорес, К. Либкнехт, Р. Люксембург, Г. Димитров, А. Зегерс и многие другие.
Среди всех рабочих вождей наибольшей благожелательностью в
прессе и литературе обычно пользовался профсоюзный вождь. И это естественно. Литература, в том числе и социальная, и особенно производство книг является делом ученых и литераторов. Последние относились к
профсоюзным вождям с большими симпатиями, чем к вождям политического рабочего движения, потому что первые в отличие от вторых не
столь часто вмешивались в их дела и нарушали сферу влияния их идеологий.
Действительно, роль буфера между рабочими и предпринимателями
воспитала в профсоюзном вожде великолепные и редкие качества: величайшую изворотливость и добросовестность, терпение и энергию, твердость характера и личную честность. Профсоюзных лидеров сознательно
противопоставили буйным крикунам и революционным на словах вождям политического рабочего движения, признав за ними без преувеличения исчезающее у последних политическое чутье, то есть постижение невероятной сложности политической и экономической жизни и истинное
понимание политически достижимого. Вожди профсоюзов представляли
собой такой тип, который во многих отношениях значительно отличался
от социал-демократических вождей.
148
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Качества, делающие пригодным для руководства организацией, в
финансовом отношении еще слабой и занимающейся главным образом
распространением идей и управлением забастовками, включают в себя,
прежде всего, энтузиазм и проповеднический талант. При этом не является препятствием даже самое вопиющее невежество. Способ пропаганды
романтический и сентиментальный, ее направленность поначалу имеет в
большей степени моральную, чем материальную основу.
Но в последующем периоде все меняется. Комплекс задач и приобретаемая профсоюзами структура, все более ориентированная на финансы и технику управления, ставят на место агитатора обученного, вооруженного специальными знаниями чиновника, специализирующегося
по товару «классовая борьба». В связи с этим ораторская деятельность
также все более отступает на второй план, на первое место выходит управленческая. Поэтому и руководство профсоюзных лидеров во второй
период развития тред-юнионов является менее шумным, лишенным внешнего блеска, отмеченным меньшим великолепием, но внутренне более
прочным, поскольку оно опирается главным образом на профессиональное знание [7].
К концу �������������������������������������������������������
XIX����������������������������������������������������
века в западном мире традиционная коллективистская
ментальность отмирает, хотя победа индивидуалистического мироощущения происходит в разных странах с разной скоростью, во многом сохраняя пережитки старого. Но на рубеже �����������������������������
XIX��������������������������
и �����������������������
XX���������������������
веков индивидуализм
сталкивается с новым, незнакомым доселе противником. Таким противником стал новый тип коллективистской ментальности – массовый.
Быстро меняющийся мир, стандартизация производства, потребления и всех сторон жизни, теснота больших городов в результате концентрации в них миллионов людей, оторвавшихся от сельской и церковной
общин, от своих сословий и цехов, трудящихся на огромных заводах, служащих в гигантских армиях, в рамках которых мнение, желание и воля
отдельной личности не решали ровно ничего, непривязанность людей к
определенной социальной группе и социальному статусу, десакрализация
политики и доступность политической информации и другие причины
приводили к тому, что человек-индивидуалист XIX���������������������
������������������������
века, сам творивший
свою судьбу, нередко уступал место человеку «массового» типа, социально одинокому, не способному на индивидуальную самостоятельность.
Из этих атомизированных индивидов и возникал материал для толпы.
Человек большого города более рационален и скептичен, более грамотен и ловок, чем его деревенский собрат. Однако именно из таких людей
149
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
состоят толпы, совершающие подчас совершенно неразумные действия.
И при определенных политических обстоятельствах, как справедливо полагал Х. Ортега-и-Гассет в своем известном труде «Восстание масс», масса могла стать серьезным и опасным фактором общественной жизни [8].
А отсюда логически вытекает политизация. Но как только массовая
ментальность переходит на политический уровень, то есть становится
осознанной и выраженной в идеологических формулах, возникает необходимость в авторитете, который смог бы возглавить то или иное массовое движение. Как раз в это время роль и значение ораторского политического искусства неизмеримо возрастает. Помимо этого, для массовой
ментальности характерна потребность именно в вожде, как бы наделенном благодатью («харизмой»), вожде, которого в психологии и социологии принято называть харизматическим лидером. Как правило, появление
подобных харизматических лидеров переводит массовую ментальность
из состояния бытового в состояние политизированное и активное.
В этих новых условиях оказалось, что классические риторические
методы в отрыве от остальных методов воздействия на массы далеко не
так эффективны, как считали поклонники риторики на заре возникновения искусства публичного выступления и вплоть до конца XIX������������
���������������
века. Кстати, исследования, проводившиеся в 60-х годах ХХ века Йельской школой
экспериментальной риторики, подтвердили этот факт и признали правоту
рекомендации Г. Лебона, учитывающей психологию толпы: «Оратор, желающий увлечь толпу, должен злоупотреблять сильными выражениями,
преувеличивать, утверждать, повторять и никогда не пробовать доказывать что-нибудь рассуждениями» [9]. Дело в том, что основа убеждения
в классической риторике – это рациональное убеждение, основанное на
осознании и принятии аргументов. Однако политическая история ХХ века привела к пониманию того, что человек в своих поступках и оценках
руководствуется не только одной логикой, а политические отношения определяются отнюдь не стремлением найти истину. Поэтому специалисты
в этой области стали говорить о новой модификации ораторского искусства – неориторике, которая имела отношение к довольно узкой области
политического языка, опираясь на совершенно другие могущественные
механизмы влияния на слушателей. Сама по себе классическая риторика в области политики уступает место пропаганде и агитации. Элементы
неориторики можно обнаружить в выступлениях ораторов Французской
буржуазной революции и трибунов-социалистов периода ожесточенных
классовых битв середины и второй половины ���������������������������
XIX������������������������
века, но тогда они еще
150
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не были явно выражены. Если забежать несколько вперед, во второй половине ХХ века неориторика проникает и в другие сферы общественной
жизни.
Выяснилось, что человека массы довольно трудно убедить с помощью логических аргументов, если человек не хочет в них поверить. Он
скорее поверит тому, что соответствует его системе убеждений или интересам, подкреплено его опытом и воспитанием. Политический субъект ХХ века – это не логическая машина, а личность, наделенная определенными базовыми верованиями, с которыми приходится считаться.
При этом психологический анализ постепенно становится неотъемлемой
частью исследований политической коммуникации.
В целом, психолингвистика, теория коммуникации, семиотика, герменевтика, социолингвистика и другие новейшие теории в области проблем языка, общения и воздействия речи на массы как раз и дали основу
возрождению древнего искусства в виде неориторики.
Исследования психологического воздействия политического языка
в неориторике обнаружили, что он довольно сложен и многомерен.
Политический язык обычно передает информацию на двух уровнях.
Первый – это лингвистический смысл, он определяется значениями слов
и речи в целом, ее предметом и т. д. Второй – это те комплексы устойчивых политических верований, которые вызываются в памяти посредством языка.
Для того чтобы язык превратился из средства передачи информации
в некую последовательность «опорных сигналов», он должен отвечать
определенным требованиям. В первую очередь – состоять из привычных
слов и предложений, словесных формул и образов, вызывающих определенные реакции публики. Опытные политики почти перестали использовать в своих речах необычные слова и экзотические выражения, приковывающие внимание аудитории к самим этим словам. Слушатель должен
как можно меньше задумываться над ними, но воспринимать речь в целом
как знаковый стимул, вызывающий автоматическую реакцию – реакцию
на символы. Члены одной и той же социальной группы имеют общее понимание социальных символов и одинаково реагируют на них. Поэтому
современный политик-оратор старается всегда подчеркнуть нечто общее,
что объединяет его со слушателями.
Символы, придающие политическому языку его властную силу, творят для публики картину политической реальности, которая кажется ей
единственно подлинной и достоверной, но на самом деле являющейся
151
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не чем иным, как политическим мифом. Примеры политических мифов
ярко демонстрируют и отчасти объясняют необыкновенную роль языка
в политике.
Конечно, политические мифы лишь одна из возможных символических форм, воздействующих на общественное сознание посредством
языка. Другие возможности языка реализуются посредством обращения
к символам, входящим в систему ценностей, например, избирателей.
Немаловажное значение в неориторике играло обращение к чувствам и инстинктам слушателей. Выдающиеся политики ХХ века мастерски пользовались словом, чтобы вызвать желаемую реакцию аудитории.
Например, Мао Цзэдун всегда апеллировал к эмоциям народа и говорил
с людьми самыми простыми словами. Сам он имел прекрасное образование, много читал, но метафоры, которые он использовал в своих речах,
взывали к примитивным инстинктам, пробуждая у людей их затаенные
тревоги и провоцируя всплески эмоций на массовых митингах.
Было бы заблуждением думать, что такой популистский подход срабатывает только с безграмотными и непросвещенными людьми. Особая
дисциплина – психолингвистика, занимающаяся интересующей нас проблемой, с достаточной степенью убедительности доказала, что он в определенных условиях действует на всех и каждого.
В политическом языке значительно реже используется остроумие,
так как использование этого приема требует чрезвычайно высоких интеллектуальных способностей. Казалось бы, оно апеллирует лишь к рассудку, но при этом выражает чувство восхищения остроумцем. И это чувство
нередко оказывало решающее влияние на исход политического противостояния, чем в свое время прославился британский премьер-министр
У. Черчилль.
Воздействие на слушателей ораторы стали производить не только
словами, но и неязыковыми (невербальными) средствами: жестами, мимикой, позами, всем своим видом и поведением. В частности, по оценке
американского психолога Дж. Руша, только язык жестов насчитывает 700
тысяч четко различимых сигналов, в то время как самые полные словари
английского языка содержат не более 600 тысяч слов. Признанный мастер
пропаганды Б. Муссолини признавал: «Вся жизнь есть жест». Среди тысяч невербальных сигналов, посылаемых оратором во время речи, существуют такие, по которым слушатели судят о степени его убежденности.
Итак, публичные выступления превратились в подобия произведений искусства, стали яркими, захватывающими и даже развлекающими,
152
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что, в свою очередь, породило целые системы манипулирования общественным сознанием с помощью искажения и утаивания информации, а
также частичного освещения проблем.
Основоположником научного направления, посвященного роли слова в пропаганде, а затем и в манипуляции сознанием, считается американский социолог Г. Лассуэлл. Начав свои исследования еще в годы Первой
мировой войны, он в 1927 году обобщил их результаты в книге «Техника
пропаганды в мировой войне». Г. Лассуэлл разработал методы семантического анализа текстов – изучения использования тех или иных слов для
передачи или искажения смысла сообщения. Политическая семантика
использует ключевые термины, лозунги и доктрины под углом зрения
народа. Лассуэлл создал целую систему, ядром которой стали принципы
создания с помощью подбора целых политических мифов.
Пропаганда была нацелена на то, чтобы убедить адресатов своего
воздействия, используя все имеющиеся для этого средства и изобретая
новые. То есть пропаганда превратилась в элемент информационной
войны за умы граждан.
Одно из самых важных правил манипуляции сознанием является тот
момент, что успех зависит от того, насколько полно удалось изолировать
адресата от постороннего влияния. Идеальной ситуацией этого является
тотальность воздействия – полное отсутствие альтернативных, неконтролируемых источников информации и мнений, так как манипуляция несовместима с диалогом и общественными дебатами. Сложность выполнения этого правила состоит, прежде всего, в том, чтобы создать у адресата иллюзию независимости, иллюзию плюрализма каналов информации.
Для этого создается видимость многообразия СМИ – по типу организации, политической окраске, жанрам и стилям – при условии, что реально
вся эта система подчиняется единым главным установкам.
Специалисты по пропаганде много почерпнули из «языковой программы» фашистов и нацистов. Б. Муссолини заявлял, что «слова имеют огромную колдовскую силу». А. Гитлер писал в своей книге «Майн
кампф»: «Силой, которая привела в движение большие исторические потоки в политической или религиозной области, было с незапамятных времен только волшебное могущество произнесенного слова. Большая масса
людей всегда подчиняется могуществу слова» [10].
В этом плане важно остановиться подробнее на проблеме нацистской риторики и попытаться рассмотреть ее разнообразные аспекты.
Победе нацизма в Германии в 30-годы ХХ века способствовало множество причин – политических и экономических. В ряду этих причин
153
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
немаловажное место занимает и ораторское искусство вождей националсоциализма, которые умело использовали психологию массы. Известно,
что у человека, находящегося в массе, восприятие значительно отличается от восприятия индивида: эмоции превалируют над рассудком, ослаблено критическое отношение к услышанному. На массу более эффективно
можно влиять, если ей внушаются примитивные, базирующиеся на инстинктах идеи, такие, например, как «образ врага». А. Гитлер, вероятно,
величайший демагог в мировой истории, успешно использовал эти особенности для утверждения в Германии идей национал-социализма.
Эрих Фромм в своей известной работе «Бегство от свободы» отмечал,
что, изучая психологические предпосылки победы нацизма, необходимо
с самого начала провести различие между двумя группами населения.
Часть народа склонилась перед нацистским режимом без сколько-нибудь
значительного сопротивления, но и без восторга от идеологии или политической практики нацизма. Другая часть была чрезвычайно увлечена
новой идеологией и фанатически предана тем, кто ее провозглашал. Первая группа состояла в основном из рабочего класса, а также из либеральной и католической буржуазии. Но хотя эти слои относились к нацизму
враждебно с самого момента его зарождения и до 1933 года, хотя они
имели прекрасную организацию, особенно рабочий класс, они не проявили такого внутреннего сопротивления, какого можно было ожидать.
В противоположность отрицательному или равнодушному отношению рабочего класса, либеральной и католической буржуазии слои среднего класса (мелкие лавочники, ремесленники, служащие) восторженно
приветствовали нацистскую идеологию. В этой второй группе населения,
составившей массовую социальную опору нацистского движения, люди
старшего поколения формировали более пассивный слой, их сыновья и
дочери стали активными борцами.
Крушение прежних символов власти и авторитета – монархии и государства – отразилось и на личных символах авторитета, то есть на родителях. Родители требовали от молодежи почтения к тем авторитетам,
но раз они оказались несостоятельны, то и родители потеряли престиж и
власть. Другая причина состояла в том, что в новых условиях инфляции
старшее поколение растерялось и оказалось гораздо менее приспособленным, чем более «гибкая» молодежь. В результате молодое поколение
ощущало свое превосходство и уже не могло принимать всерьез поучения старших.
Усиление социальной фрустрации вызвало психологические последствия, ставшие важным фактором в развитии национал-социализма,
представители среднего класса не сознавали, что экономический и соци154
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
альный упадок затрагивает именно их общественный слой. Они считали,
что их судьба – это судьба всего народа. Поражение Германии и Версальский договор стали теми символами, которыми они подменили свою подлинную фрустрацию – социальную.
Негодование против Версальского договора имело главную основу
в низах среднего класса, причем националистические страсти были рационализацией, переводившей чувство социальной неполноценности в
чувство неполноценности национальной.
Чувство тревоги, бессилия и социальной изоляции, которыми был
охвачен прежний средний класс, и вытекающие из них разрушительные
тенденции – не единственный психологический источник нацизма. Крестьяне были возмущены своими городскими кредиторами, у которых были
в долгу. Рабочие были обескуражены постоянным отступлением, начавшимся сразу же после их первых побед в 1918 году, разочарованы своими
руководителями, полностью утратившими стратегическую инициативу.
Огромное большинство народа было охвачено чувством собственного
ничтожества и бессилия.
Эти психологические условия не были причиной нацизма, но они
сформировали ту человеческую основу, без которой нацизм не смог бы
развиться. Однако полный анализ возникновения и победы нацизма
должен опираться не только на психологические, но и на чисто экономические и чисто политические факторы [11].
Приведем несколько цитат из публичных речей А. Гитлера, чтобы
понять, чем он привлекал на свою сторону огромные массы людей:
«Мы хотим произвести отбор слоя новых господ, чуждого морали жалости, слоя, который будет сознавать, что он имеет право на основе своей лучшей расы господствовать, слоя, который сумеет установить и сохранить без колебаний свое господство над широкой массой…
Я освобождаю людей от отягощающих ограничений разума, от грязных и
унижающих самоотравлений химерами, именуемыми совестью и нравственностью, и от требований свободы и личной независимости, которыми могут пользоваться лишь немногие… Речь идет для нас о расширении
жизненного пространства на востоке и обеспечении продовольственного снабжения, о разрешении балтийской проблемы. В продовольственном снабжении можно рассчитывать только на малонаселенные районы.
Наряду с плодородием почвы на многократном увеличении продовольственной продукции скажется основательное ведение хозяйства немцами… Это вечная проблема создать необходимые соотношения между
численностью немцев и территорией, обеспечить нужное пространство.
155
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Никакая умничающая скромность здесь не поможет. Решать надо только
с помощью меча… Мы должны развивать технику обезлюживания. Если
вы спросите меня, что я понимаю под обезлюживанием, я скажу, что
имею в виду устранение целых расовых единиц. И это – то, что я намерен
осуществить, это, грубо говоря, моя задача. Природа жестока, поэтому и
мы можем быть жестокими. Если я могу послать цвет германской нации
в пекло войны без малейшего сожаления о пролитии ценной германской
крови, то, конечно, я имею право устранить миллионы низшей расы, которые размножаются, как черви!» [12].
А. Гитлер признавался: «В массовых собраниях мышление выключено. И я использую это состояние, оно обеспечивает моим речам величайшую степень воздействия, и я отправляю всех на собрание, где они
становятся массой, хотят они того или нет. Интеллектуалы и буржуа также хороши, как и рабочие. Я перемешиваю народ. Я говорю с ним, как
с массой» [13]. В книге «Майн кампф» идеолог национал-социализма
открытым текстом говорит об использовании для целей пропаганды потребности каждого человека принадлежать к некой общности: «Массовые собрания необходимы, чтобы человек ощутил, что он член и боец
всеохватывающей корпорации. На таком собрании человек захвачен
мощным воздействием внушающего гула и воодушевления трех-четырех
тысяч других людей… Он сам попадает под колдовское влияние того, что
мы обозначаем словом “самовнушение”. Человек, пришедший на такое
собрание, сомневаясь и колеблясь, покидает его внутренне укрепленным:
он стал членом сообщества» [14].
А. Гитлер использовал идею, высказанную еще Никколо Макиавелли
(1469 – 1527), утверждавшим, что «чем многочисленнее толпа, к которой
ты обращаешься, тем проще для восприятия должна быть твоя речь» [15].
Фюрер в своем сочинении совершенно верно заметил: «Способность
восприятия масс очень ограничена и слаба. Принимая это во внимание,
всякая эффективная пропаганда должна быть, сведена к минимуму необходимых понятий, которые должны выражаться несколькими стереотипными формулировками… Чем скромнее ее (то есть пропаганды) научный
балласт, чем исключительнее она принимает во внимание только чувства
массы, тем полнее успех» [16]. Отсюда требование к нацистским пропагандистам находить наиболее простые слова и мысли, максимально упрощать речь, произносимую «на площади», и многократно повторять одну
и ту же мысль. Принцип «бесконечного повторения» одного и того же
сформирован как одна из основ пропаганды в «Майн кампф» и воспринят
соратниками фюрера.
156
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Если мы попытаемся выяснить причины, лежавшие в основе его
таланта влиять на людей, выделявшего его из числа прочих удачливых
демагогов того времени, то мы, прежде всего, столкнемся с необычайной одаренностью А. Гитлера как политического оратора. Она сочеталась
в нем с явным актерским талантом. Огромные ораторские способности
были важнейшим инструментом на пути к власти, а его политический
дар состоял в том, что он умел, пользуясь весьма ограниченным набором
тем, соединить эти темы со специфическими условиями своего времени
и окружить их чем-то вроде псевдорелигиозного мифа.
Он довольно успешно пользовался в своих речах так называемыми «эмоциональными словами», которые, по утверждениям психологов,
дают при общении наибольший результат. Он выбрал несколько ключевых слов – таких, как «сила», «раздавать», «ненависть» и «жестокий».
Алан Булок в своей книге «Гитлер. Школа тирании» пишет о том, что эта
стратегия срабатывала: «Мужчины страдали и шипели сквозь зубы, женщины всхлипывали против воли, находясь под чарами могучих чувств
ненависти и экзальтации» [17].
Дар убеждения действовал не только на наивных и невежественных
людей. А. Гитлер очаровал самого крупного промышленника, американца немецкого происхождения, Э. Ханфштенгля, который стал его другом,
доверенным лицом, спонсором и секретарем по связям с зарубежной
прессой. Э. Ханфштенгля прислал в Германию американский атташе, и
гость был настолько околдован А. Гитлером и его феерической риторикой, что вступил в нацистскую партию.
Герман Геринг, способный и знающий человек, пал жертвой чар
А. Гитлера, услышав в 1922 году его речь, после чего сразу же вступил
в его партию. Сын любимого А. Гитлером композитора Рихарда Вагнера, Зигфрид Вагнер и его жена Винифред также вступили в НДСАП и
поддерживали его деньгами, после того как послушали речь А. Гитлера.
Владелец нефтяной компании «Шел Ойл» Генри Детердинг также был
околдован будущим фюрером и на первых порах щедро финансировал
партию.
Мастерское владение словом имело у А. Гитлера три источника:
начитанность, феноменальную память и нестандартность мышления.
Однако «Застольные беседы» Генри Пиккера выдают в А. Гитлере, несомненно, талантливого, но в принципе лишь полуобразованного человека
без прочных основ в какой-либо конкретной области. Однако благодаря
интеллекту он мог связывать между собой почерпнутые из беспорядоч157
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ного, поверхностного чтения и удерживаемые памятью факты и так ловко вплетать их в разговор, что у собеседников создавалось впечатление
о его всесторонней образованности.
Адольф Гитлер предпочитал выступать перед многотысячными
аудиториями, и главным в его речах был эмоциональный накал. Будучи
знатоком симфонической музыки, Гитлер строил свои выступления на
манер четырехчастной симфонии. Постепенно повышая напряжение, он
заканчивал речь на самой высокой эмоциональной ноте, буквально доводя слушателей до экстаза [18]. И это не пустые слова: документальные
кадры старой немецкой кинохроники запечатлели для потомков эти ораторские «триумфы» фюрера.
Теперь остановимся чуть подробнее на личности А. Гитлера как мастера слова. Действительно, многие авторы ищут объяснение огромного
воздействия фюрера на людей в своеобразных приемах его ораторского
искусства. В принципе, так думал и он сам. Вот полный текст соображений, которыми А. Гитлер поделился однажды с гауляйтером Данцига
Раушнигом:
«Мои противники глядят на меня с презрением. Они с завистью
спрашивают себя: почему этот человек завоевывает успех у толпы? Социалисты и коммунисты считают, что масса является их монополией.
Они держали в своих руках залы для собраний, господствовали на улице.
И вот однажды является человек и тотчас же создает крупное народное
движение. Может быть, это дело случая или ошибка масс? Пусть простят
меня эти господа, но они заблуждаются.
Очевидное объяснение – отсутствие у массы критического мышления, но не в том смысле, как понимают его наши марксисты и отупевшие
реакционеры. У массы есть свои органы критики. Только функционируют они не так, как у отдельного человека. Масса подобна животному,
которое подчиняется своим инстинктам. Для нее логика и рассуждения
не имеют значения. Если мне удалось создать крупнейшее национальное
движение всех времен, то только потому, что я никогда не входил в противоречие с психологией толпы, не задевал чувствительность массы. Эта
чувствительность может быть примитивной, но она имеет постоянный и
неизменный характер природной силы. Если масса пережила что-то неприятное, как, например, в период хлебных карточек и инфляции, она не
может этого забыть. Масса имеет очень упрощенный мыслительный и
эмоциональный аппарат. Ее страшит все, что она не может понять. Только
следуя естественным законам, я в состоянии овладеть ею. Меня обвиняют, что я возбуждаю массу, довожу ее до фанатизма. Знатоки психологии
158
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
советуют успокаивать массу, держать ее в состоянии сонного равнодушия. Нет, господа, необходимо как раз обратное. Я могу руководить массой только тогда, когда она становится фанатичной» [19].
Причина, позволившая Гитлеру превращать народ в аморфную,
некритическую, бездумную массу и толпу, кроется не в его ораторских
способностях, а, скорее, в тоталитарном государстве. На самом деле оно
превращает народ в толпу, лишая его политических партий и организаций, оппозиционной прессы, публичности, общественного мнения, свободных выборов, оно заталкивает его в казенные массовые организации,
функционирующие целиком под контролем фашистского государства,
оно превращает его в толпу, унифицируя мышление, вкусы, идеалы.
Следовательно, ключ к разгадке влияния А. Гитлера на толпу следует искать в самой природе тоталитарной системы. Сила его злого гения
состоит не в искусстве вести за собой массы, а в созданном им тоталитарном государстве.
В сущности, и сам А. Гитлер мог превратить народ в огромную массу фанатично преданных варваров, лишь, когда пришел к власти и создал
послушную государственную машину.
Превращение немецкого народа в толпу и его политическое развращение имеет и обратную сторону: сами развратители оказываются
развращенными. Таков один из самых важных показателей порочности
принципов, на которых базируется система, когда фанатичные толпы величают своего вождя, и он сам начинает верить в то, что приписывает
ему обезумевшая толпа. Он старается подкрепить любой ценой сверхъестественное представление о себе, порожденное терроризированным
сознанием толпы, становится столь же ослепленным и фанатичным, как
и его поклонники.
Немного раньше, чем А. Гитлер заявил о себе, что он божественным
провидением ниспослан немецкому народу, его объявили посланцем Бога
другие. Еще в 1933 году, когда А. Гитлер только-только пришел к власти,
фон Папен предсказывал: «Милосердный Господь благословил Германию, дав ей в очень тяжелые времена руководителя, который, уверенно
полагаясь на свой инстинкт государственного деятеля, проведет ее через
трудности и опасности к светлому, счастливому будущему…» [20].
Образ нацистского лидера, олицетворявшего ценности своеобразной гражданской религии, играл роль религиозного символа, высшего
существа – совершенного, вездесущего, бессмертного, что нашло свое
отражение и в языке, и в стереотипах поведения, и в ритуалах. Сводки
о настроениях в Третьем рейхе сообщали о сооружении домашних алта159
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рей с фотографией А. Гитлера на месте дароносицы. Журнал «����
Das� ������
Freic�
Wort��������������������������������������������������������������
» даже наставлял граждан таким образом: «Нежная рука и сердце
должны предлагать ему (то есть портрету фюрера) маленькие дары каждый день – цветы или растения» [21]).
В 1932 году очевидцы подчеркивали, что впечатление вездесущности фюрера создавали его предвыборные полеты, разрекламированные
под лозунгом «Фюрер над Германией». Пользуясь самолетом, А. Гитлер
за шесть дней смог выступить на массовых митингах в двадцати городах. В четырех вылетах между апрелем и ноябрем 1932 года А. Гитлер
выступил на 148 митингах и был увиден лично и услышан миллионами
немцев. Трудно переоценить значение личного контакта участников этого
митинга с фюрером, спустившимся с небес, особенно в то время, когда
все это было в новинку.
В целом религиозное измерение было очень важным компонентом в
мифе о А. Гитлере. Участники массовых митингов в присутствии фюрера
отмечали, что их атмосфера была ближе к атмосфере богослужений, чем
к политическому собранию. В своем дневнике за 1945 год Йозеф Геббельс
помечал: «Когда говорит Фюрер, это как религиозная служба» [22].
Но все же надо отдать должное фашистским лидерам Германии в
одном, в чем они начисто переиграли своих конкурентов из коммунистического и социал-демократического лагеря. В противовес им фашистские
ораторы старались говорить только о насущном, что непосредственно
волновало народ или льстило его самолюбию. Цель деятельности партии НДСАП, как ее формулировал ее основатель Дрекслер, заключалась
в том, чтобы обеспечить всем «хорошую работу, всегда полный кухонный
горшок и многодетную семью». При А. Гитлере ставились демагогически
сформулированные требования полной «конфискации военных прибылей», проведение аграрной реформы, ликвидации крупных универсальных магазинов и «процентного рабства», «огосударствление трестов»,
«участия» трудящихся в прибылях на крупных предприятиях, «открыть
дорогу дельным людям», принятия мер к улучшению народного здравоохранения, охраны прав материнства и детства и т. п. [23]. Все эти моменты выступили немаловажной причиной того, что национал-социалистическая партия пользовалась огромной популярностью среди народных
масс.
Йозеф Геббельс как литератор был значительно слабее, чем как
оратор, умевший срывать аплодисменты. Действительно, он был незаурядный пропагандист. Ему принадлежит пальма первенства в создании
современной политической манипуляции. Им был сформулирован ряд
160
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ее принципов, которые и поныне считаются классическими. Среди них
принцип размаха и концентрации, согласно которому заранее отобранные
лозунги должны внедряться в сознание населения последовательно и методично. Принцип простоты, исходящий из того, что массовое сознание в
наибольшей степени открыто примитивным постулатам, освобожденным
от нюансов и не требующим аргументации, и некоторые другие.
Одним из первых Й. Геббельс оценил огромные возможности манипуляции общественным мнением, открывавшиеся в связи с прогрессом в
области средств информации и связи. Он широко использовал на практике пропагандистскую силу радио и кино. Большой эффект дала осуществленная им концентрация контроля над средствами массовых коммуникаций с помощью созданного впервые в истории министерства пропаганды
[24].
В ведомстве фашистского министра пропаганды были, например, отработаны основные методы фабрикации фактов. Они были во многом новаторскими и ставили в тупик западных специалистов. Так, Й. Геббельс
ввел прием подстраховки ложных сообщений правдивыми, даже очень
для него неприятными. В такой «упаковке» ложь проходила практически
безотказно.
Религиозный дискурс был очень характерен для нацистского языка.
Рядовой нацист в интервью американскому социологу Т. Абелю в 1934 году говорил: «Моя вера – в том, что наш вождь, Адольф Гитлер, дан судьбой немецкой нации как наш Спаситель, несущий свет в темноту». Другой рассказывал о впечатлении от речи А. Гитлера: «Его слова подействовали на меня как обращение пророка». Гамбургская учительница писала
об одном из митингов: «Какое множество людей взирали на него, ощущая
веру в него как в своего защитника и помощника, своего спасителя, своего избавителя от невыносимых невзгод; на того, кто спасает прусского
принца, ученого, священника, фермера, рабочего, безработного, который
объединяет их разрозненных в единую нацию» [25].
Приступая к «фанатизации масс», нацисты сделали шаг к разрыву связи между словом и его первоначальным смыслом. Их программу
иногда называют «семантическим терроризмом», который привел к разработке «антиязыка». В этом языке применялась особая, «разрушенная»
конструкция фразы с монотонным повторением не связанных между
собой утверждений и заклинаний. Этот язык очень сильно отличался
от обыденного языка.
Но при всей своей эффективности воздействия на массы специалисты отмечают обеднение немецкого языка в условиях фашистской дикта161
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
туры. Виктор Клемперер, профессор по романо-германской филологии
и сравнительному литературоведению, с своем труде «Язык Третьего
рейха» зафиксировал звучащую в то время речь, подметив характерные
лингвистические обороты. Он указывал, что после перехода власти к нацистам в 1933 году их «партийный язык» вдруг превратился в язык народа, вторгся во все общественные и частные сферы жизни: политику,
экономику, юрисдикцию, искусство, науку, образование, армию, спорт,
семью, детские сады и ясли. По идее, групповой язык обычно охватывает
только те сферы, для которых действенны групповые связи, а не жизнь в
целом. Но парадокс ситуации заключался в том, что в фашистской Германии почти до последнего дня ее существования печаталась масса всяческой литературы на этом языке: листовки, газеты, журналы, школьные
учебники, научные труды, произведения прекраснодушной литературы.
Незаметно для самих себя люди усвоили клише, навязываемые пропагандой, и начали говорить на безликом, убогом, унифицированном языке.
«Я читал романы и стихотворения, которые могли появляться в эти
годы; на улицах и в машинном зале я слышал, как разговаривают рабочие, – пишет В. Клемперер, – и везде и всюду встречались одни и те же
клише, слышались одни и те же интонации – и в печати, и в устной речи,
и у образованных, и у необразованных. Даже у наиболее жестоко преследуемых жертв, которые неизбежно становились смертельными врагами национал-социализма, даже у евреев – в разговорах, в письмах, в их
книгах, пока они еще могли издаваться – господствовал «язык Третьего рейха», столь же всемогущий, сколь и нищий, всемогущий благодаря
своей нищете» [26]. Разумеется, такой язык звучал и с трибун, неизменно
оказывая фанатизирующее воздействие на массы.
Нацистский язык был беден не только потому, что принуждал каждого следовать единым образцам, а, прежде всего потому, что в избранной
им самим ограниченности постоянно выражал только одну сторону человеческой сущности.
Язык служит всем потребностям человека, его чувству и разуму, он
одновременно – сообщение и диалог, разговор с самим собой и молитва,
просьба, приказ и заклинание. «Язык Третьего рейха» выполнял только
роль заклинания, к какой бы частной или общественной области ни относилась тема. Он точно так же не признавал различия между сферой
частного и общественного, как и между письменной и устной речью.
Это означало, что человек никогда не оставался наедине с самим собой,
с близкими тебе людьми, он все время находился на виду у своего народа. Такой язык был полностью нацелен на то, чтобы лишить отдельного
162
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
человека его индивидуальной сущности, одурманить, усыпить личность,
сделать его тупой и безвольной частицей гонимого в определенном направлении стада.
Резюмируем итоги данного параграфа.
Формальный отказ от риторики действенного средства культурного общения, низведение ее понимания как внешнему украшению речи,
конечно, можно считать нормальным. Риторика вступила в новую фазу
своей эволюции. Парламентское красноречие, инаугурационные речи
представителей власти, роль риторики в пропаганде, агитации – все это
говорит о новом этапе эволюции ораторского красноречия – этапе неориторики. Условия функционирования риторики меняются. Сначала просвещенная публика, затем социально-психологически управляемая масса, при том, что ни первая, ни вторая не представляют общества в целом,
предъявили новые требования к ораторскому искусству как таковому, а
также формам и степени его участия в агитации и пропаганде в основном
политической.
Рассматривая взаимосвязь структуры и функции риторики (неориторики), прежде всего, обратим внимание на субъективный фактор. Если
в предшествующие периоды он выражался в одном лице – ораторе с присущими ему индивидуальными качествами, то уже в ХХ веке наблюдается раздвоение субъективного фактора на индивидуальный и корпоративный. И тот и другой проходят строгий социальный, психологический,
культурный конкурсный отбор в зависимости от той роли, на которую
они претендуют. В список индивидуальных ораторов, оказавших влияние своим словом на историю XIX�����������������������������������
��������������������������������������
и XX������������������������������
��������������������������������
вв., следует занести, прежде
всего, государственно-политических деятелей, парламентариев, служителей религиозного культа, например, мать Терезу (Италия), священнослужителя Мартина Лютера Кинга (США), отца Александра Меня (Россия), представителей культуры, спорта, науки. В списке корпоративных
субъектов риторики, когда она стала частью идеологических организованных структур, – министерство пропаганды нацистской Германии и
др. В арсенале коллективного субъекта риторики находятся печатные и
электронные СМИ и т. п. В зависимости от поставленных целей и тот
и другой субъективный факторы в структуре риторики реорганизуют ее
внутреннюю структуру, вовлекая в эту реорганизацию практически все
ее элементы – субъективно-психологическую установку, сверхзадачу,
методическую стратегию, художественные и лингвистические формы.
Все это позволяет риторике ����������������������������������������
XIX�������������������������������������
и неориторике ХХ века выполнять ряд
новых функций. Прежде всего, это политическая функция, затем вытека163
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ющая из нее функция агитации и пропаганды (в которой, как правило, доминирует представительство экономических и политических потребностей), которая трансформировалась в дальнейшем в функцию идеологическую. В этот перечень можно ввести лингвистическую составляющую
как формообразующую, как психологическое условие для реализации
вышеперечисленных функций. В неориторике ХХ века следует отметить
наличие также функции просветительской и функции экологической в
силу остроты стоящей перед обществом социально-экологической проблемы. Приведенный перечень можно продолжить, но в данном случае
представлены те основные функции, которые реализует современная неориторика.
§ 2. Риторика в России в первой половине ������
XX����
в.
Несмотря на успехи русского судебного и академического красноречия в XIX������������������������������������������������������������
���������������������������������������������������������������
– начале XX������������������������������������������������
��������������������������������������������������
веков, риторика не могла развиваться далее всесторонне, в связи с тем, что идеологи русской дворянско-монархической
буржуазии резко выступали против распространения публичной речи,
усматривая в этом удар по существующему строю. Однако после событий 1905 года, когда царь вынужден был «даровать» конституционные
свободы и пойти на создание Государственной Думы, в речах думских
трибунов проявилось подлинное ораторское искусство. В это время в Петербурге была издана книга философа М. Н. Попова «Политическое красноречие», где провозглашалась необходимость развития в России ораторского искусства как орудия общественного прогресса и парламентской
демократии. Следует отметить тот факт, что именно в этот период в России зарождается политическое красноречие, которое до начала XX������
��������
века
было развито довольно слабо. В отличие от античной риторики, русское
ораторское искусство не функционировало в жизни государства. Причиной тому служила монархическая форма правления, ограничивающая демократические свободы.
В центре внимания I�������������������������������������������
��������������������������������������������
Государственной Думы стояла земельная проблема, которую разрешить было чрезвычайно трудно в огромной разноплеменной стране с целым рядом местных особенностей быта и правосознания. Именно по поводу этого вопроса в Думе шли настоящие ораторские баталии. В частности, запомнилась дуэль между председателем
земельной комиссии М. Я. Герценштейном и товарищем министра внутренних дел В. И. Гурко.
164
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Князь В. А. Оболенский, депутат �������������������������������
I������������������������������
Государственной Думы в своих
воспоминаниях пишет: «После первого дня блестящих речей по аграрному вопросу потянулись бесконечно скучные заседания в течение почти
двух недель. Дума просто тонула в косноязычных речах крестьян, на все
лады варьировавших тему из «Плодов просвещения» о курёнке, которого
некуда выпустить.
Но среди массы скучных и однообразных крестьянских речей была
произнесена одна, произведшая на нас потрясающее впечатление. Это
была речь тамбовского крестьянина Лосева. Серенький мужичок, невзрачный, с редкой белокурой бородкой, он заговорил тихим, мягким
голосом. И от первых его слов глубокое волнение охватило Думу. Он рассказал историю Самсона, ослепленного филистимлянами и прикованного
к колонне храма. Русский народ – это слепой Самсон. Он чувствует свою
силу, но, прикованный, не может себе помочь… И вот настал последний
срок развязать руки могучему Самсону. А то повторится библейская история: когда у Самсона отросли волосы, он сказал: «Умри душа моя вместе
с филистимлянами», и потряс колонну, к которой был прикован. И храм
рухнул, погребя под своими развалинами и филистимлян, и Самсона…
Впечатление от этой речи было так сильно и так неожиданно, что с
минуту мы все сидели как зачарованные, и никто не аплодировал. Может
быть, предчувствовали, что будем свидетелями почти буквального исполнения этого страшного предсказания…» [27].
Лидером фракции кадетов в ������������������������������������
I�����������������������������������
Думе был Иван Ильич Петрункевич –
человек блестящего ума, широкого образования и исключительного благородства чувств, один из лучших представителей старого либерального дворянства с традициями, ведущими свое начало от декабристов,
через кружки Грановского и Герцена к деятелям Великих Реформ. Его
речи были классическим образцом красноречия: очень содержательные, построенные из безукоризненно правильных фраз, без лишнего
крикливого пафоса, но с подъемом настроения в определенных местах,
с легким переходом от бичующего сарказма к неподдельному негодованию, но всегда корректные по отношению к противнику, без резких
и грубых слов.
Многие ораторы из других фракций Думы также отличались глубоким талантом убеждать аудиторию и отстаивать свои позиции. А в целом средний культурный уровень депутатов �����������������������
I����������������������
Государственной Думы
был чрезвычайно высок, чем не могли похвастаться Думы последующих
созывов. Ведя борьбу с правительством за власть, думцы еще продол165
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жали жить психологией дореволюционной интеллигенции, боявшейся
«осквернить» себя властью и для которой не власть, а «жертва» была подсознательной целью политической борьбы [28].
Октябрьская революция 1917 года нарушила традицию развития
российского ораторского искусства. В первые годы Советской власти
происходит становление советской риторики, хотя сам термин «риторика» утрачивает свое истинное, первоначальное значение. Ораторское
искусство приобретает пропагандистскую направленность, становится
действенным средством убеждения и воспитания масс, оружием политической и идеологической борьбы.
Революционное движение в Росси выдвинуло ряд блестящих ораторов. Есть смысл упомянуть наиболее известных. Например, выдающимся
оратором был вождь большевиков В. И. Ленин. Речи его отличала убедительность. О сложнейших вещах он умел сказать просто и доходчиво.
Ораторское мастерство В. И. Ленина и других большевистских лидеров
было одним из факторов привлечения на их сторону многих их тех, кто
был недоволен своей жизнью.
О манере ленинского красноречия Л. Троцкий в своих воспоминаниях пишет: «Но вот оратор приводит предполагаемое возражение от
лица противника или злобную цитату из статьи врага. Прежде чем он
успел разобрать враждебную мысль, он дает вам понять, что возражение
необосновательно, поверхностно и фальшиво. Он высвобождает пальцы
из жилетных вырезов, откидывает корпус слегка назад, отступает мелкими шагами, как бы для того, чтобы освободить себе место для разгона,
и – то иронически, то с видом отчаяния – пожимает крутыми плечами
и разводит руками, выразительно отставив большие пальцы. Осуждение
противника, осмеяние или опозорение его – смотря по противнику и по
случаю – всегда предшествует у него опровержению. Слушатель как бы
предуведомляется заранее, какого рода доказательство ему надо ждать и
на какой тон настроить свою мысль. После этого открывается логическое
наступление. Левая рука попадает либо снова за жилетный вырез, либо –
чаще – в карман брюк. Правая следует логике мысли и отмечает ее ритм.
В нужный момент левая приходит на помощь. Оратор устремляется к аудитории, доходит до края эстрады, склоняется вперед и округленными
движениями рук работает над собственным словесным материалом. Это
значит, что дело дошло до центральной мысли, до главнейшего пункта
всей речи» [29].
Критические замечания противников из зала Ленин предпочитал не
замечать, отклоняться в сторону он не очень любил, так как беглая наход166
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чивость была не свойственна его натуре. Иногда он слишком стремительно взбегал по лестнице своих мыслей, и аудитория оставалась в недоумении, но, поняв свою оплошность, он начинал свое восхождение заново,
но уже более спокойно и соразмерено, с обволакивающей убедительностью. После чего в зале, по свидетельствам очевидцев, устанавливалась
благодарная радость, в которой разрешается удовлетворенное напряжение коллективной мысли. Обычно Ленин еще несколько раз подчеркивал вывод, для крепости давал ему простое и ясное образное выражение.
А потом давал себе и другим передышку: принимался шутить. В конце
речи он, как правило, имел вид работника, который умаялся, но дело свое
выполнил, время от времени проводил по голому черепу рукой. Концовки
его выступлений не имели того венчающего речь подъемного финала, без
которого, казалось бы, невозможно было сойти с трибуны: другим было
нельзя, а Ленину можно. Старался очень быстро покинуть кафедру, чтобы не попасть под шквал бурных и восторженных аплодисментов.
Ярчайшим оратором, без сомнения, был Л. Д. Троцкий, председатель
Петербургского Совета во время Октябрьской революции.
Действительно, главными дарованиями Л. Троцкого являлись его
ораторский дар и писательский талант. А. Луначарский считал его самым
крупным оратором своего времени, рядом с ним можно было поставить
только А. Бебеля и Ж. Жореса. «Эффектная наружность, красивая широкая жестикуляция, могучий ритм речи, громкий, совершенно не устающий голос, замечательная складность, литературность фразы, богатство
образов, жгучая ирония, парящий пафос, совершенно исключительная,
поистине железная по своей ясности логика – вот достоинства речи Троцкого. Он может говорить лапидарно, бросить несколько необычайно метких стрел и может произносить те величественные политические речи,
какие я слыхал до него только от Жореса. Я видел Троцкого говорящего
два с половиной – три часа подряд перед совершенно безмолвной, стоящей при том же на ногах аудиторией, которая как зачарованная слушала этот огромный политический трактат. То, что говорил Троцкий, мне
в большинстве случаев было знакомо, да при том же, конечно, всякому
агитатору приходится очень много своих мыслей повторять вновь и вновь
перед новыми массами, но Троцкий одну и ту же идею каждый раз преподносит в новом одеянии» [30].
После 1917 года большая часть образованной буржуазной и дворянской «публики» дореволюционной России исчезла из социального ландшафта страны. На смену ей постепенно пришла «общественность» – совокупность людей, принимающих активное участие в жизни общества.
167
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Правда, границы «общественной сферы» не поддаются определению.
Они размыты как «сверху», на стыке с государством, так и «снизу», переходе в область частной жизни советского человека.
В 1917–20 годах XX�������������������������������������������
���������������������������������������������
века термин «риторика» заменяется словами
«пропаганда» и «агитация». Обращение к этим формам публичной речи
1917–20 годов помогает раскрыть значение ораторского искусства в переломные годы становления Советского государства.
Специфической особенностью обстановки, сложившейся в России
в послеоктябрьский период, было обращение к устному слову, лекциям,
массовым митингам. В самый трудный период, в жесточайших условиях гражданской войны, нищеты, разрухи, голода, методике устной агитации и пропаганды молодое советское правительство уделяло большое
внимание. В Советской республике на государственном уровне был поставлен вопрос об обучении методике агитации и пропаганды. 15 ноября
1918 года в Петрограде начал действовать Институт Живого слова, в задачу которого входило обучение ораторскому мастерству и разработка его
научных основ. Почти одновременно в Москве был открыт Государственный институт слова с четырьмя факультетами: декламационным, художественного рассказывания, ораторским и литературно-творческим. Огромная сеть школ и курсов по подготовке советских и партийных активистов практически во всех звеньях предполагала изучение науки убеждать.
Так, в программу Коммунистического университета им. Я. М. Свердлова
включалось изучение искусства публичных выступлений, использования
технических средств пропаганды.
В послеоктябрьский период ораторское искусство находило применение в следующих формах агитации:
1. ����������������������������������������������
Митинги, митинги-дискуссии, митинги-концерты.
2. ���������������������������������������������������������
Устная пропаганда в виде, так называемой «Живой газеты»,
лекций.
3. ��������������������������������������������������
Полемические вечера, «вечера вопросов и ответов».
4. Театрализованные агитсуды, диспуты, агиткинопоходы.
Заметим, что перед каждой из форм агитации стояла главная задача – идеологическая пропаганда. Отсюда следует, что свою политическую функцию риторика в России начинает выполнять после революции
1917 года.
Революция создала школу политического ораторского мастерства,
свой стиль и свои методы работы. На характер любого пропагандистского выступления накладывала отпечаток идеологическая борьба, широко
развернувшаяся в духовной сфере. Задача пропагандиста заключалась
168
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в том, чтобы внести в массы новую философию и новую мораль. Каждое публичное выступление рассматривалось как наступательный бой
с «враждебной» идеологией, с религиозно-церковным, частнособственническим мышлением.
Успеху пропаганды первых лет Советской власти способствовали
постоянный творческий поиск новых и активных форм, методов массовой агитации и пропаганды. В процессе этого поиска в арсенал средств
массовой агитации и пропаганды на государственном уровне были введены технические средства (радио, агитфильмы, «волшебный фонарь», советская пластинка). Значительные успехи устной пропаганды первых лет
Советской власти во многом связаны с особым вниманием, которое уделялось в те годы методическим вопросам вообще и проблемам использования средств наглядности, в частности. Так, в истощенной гражданской
войной стране, не хватало бумаги. В 1921 году тираж газеты «Правда» для
всей огромной России едва достигал 250 тысяч экземпляров. Тем не менее, в условиях бумажного голода, Советское правительство находит целесообразным и возможным не только издавать, но и переиздавать книги,
в которых раскрывается методика активных форм устной агитации и пропаганды; методика использования в агитации и пропаганде диапроекции
и кино, включая работы, обобщающие частную методику использования
«волшебного фонаря» в производственной и политической пропаганде.
В послереволюционные годы специфическая языковая компетентность приобретается и воспроизводится через освоение грамоты, то есть
приобретение навыков письма и чтения. В 30-е годы этот процесс создания новой образованной «общественности» становится массовым. Как
показывает анализ программ ликвидации неграмотности в СССР, политическая грамотность и грамотность как умение читать и писать неотделимы друг от друга. Поэтому формирование советской «общественности», которая призвана сменить «старорежимную» публику, начинается
с массового освоения грамоты по стандартизированной программе. Обучение письму способствовало изменению устной речи. Устная речь сама
по себе едва ли поддается перекодированию, поскольку, с одной стороны, хранит все прошлые предрассудки и привычки неграмотных людей,
а с другой, в отличие от письма, несет в себе большой субъективный момент. Письмо же есть нечто внешнее, объективное, воспроизводимый
и хранимый канон легитимного языка, который через обучение грамоте
и через практики чтения переводится в план повседневной жизни. Кодифицируя устную политическую коммуникацию, письмо одновременно
создает просвещенную советскую общественность.
169
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Письмо и чтение становится едва ли не главной жизненной потребностью. «Жажда чтения у советских людей с трудом поддается вообще
представлению, – писал в своих знаменитых воспоминаниях 1937 года
Лион Фейхтвангер. – Газеты, журналы, книги – все это проглатывается,
ни в малейшей степени не утоляя этой жажды» [31]. Мир текста представлял собой как бы вторую реальность, между ней и реальностью
повседневной жизни нет четко очерченной и осознаваемой границы.
В этой «второй реальности» и рождается советская общественность.
Тот же Л. Фейхтвангер с изумлением отмечает, что «для читателя Советского Союза как будто не существует границ между действительностью,
в которой он живет, и миром его книг. Он относится к персонажам своих
книг как к живым людям, окружающим его, спорит с ними, отчитывает их, видит реальность в событиях книги и в ее людях» [32]. В этом
наблюдении отмечена не просто мифологичность мышления, а, скорее,
особенности восприятия письменного текста. В литературном тексте оно
двояко: вымышленный герой перемещается в реальный мир или читатель
«уходит» в мир вымысла. Видимо, дело в том, что определенная перцептивная конвенция, на которой основано восприятие художественной литературы как набора допущений и условностей, формируется у человека
позднее, чем сами навыки и чтение. Отсутствие такой конвенции можно
наблюдать в детском возрасте, когда книжный мир приключений совмещается с повседневным. Взрослые, недавно обучившиеся грамоте и начинающие много читать, а сверх того сталкивающиеся с другими культурными технологиями, основанными на определенных конвенциях (кино,
театр, массовые инсценировки), еще долго будут воспринимать мир текста или инсценированный мир непосредственно, то есть без той дистанцированности, которая способствует рационально-критической оценке или
эстетическому суждению. В этом смысле соцреализм – попытка минимизировать перцептивную конвенцию.
Восприятие художественной литературы наделяет читаемое статусом реальности. Восприятие же идеологического или информационного текста придает печатному слову статус истинности: оно подобно
восприятию документа. Можно сказать, что сама печатная форма воспринималась как материальное свидетельство истинности высказывания, а высказывание – как документ, удостоверяющий сам себя. Поэтому
монополия на печатное слово и монополия на истину – суть одно и то же.
Доверие к печатному слову как особенность восприятия (а не сознания)
выступало в качестве основополагающей нерефлексируемой установки,
разделяемой советской общественностью («газеты не врут!»). Фигура
170
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
писателя приобрела в обществе небывалый вес во многом потому, что
советская общественность формировалась как аудитория читателей. Такая практика ее формирования не нуждалась в определенных местах, где
бы происходил постоянный обмен мнениями, критическая дискуссия или
другие формы горизонтальной коммуникации, формирующей гражданское общество. Ведь практика чтения безразлична к месту и времени. Поэтому в пределе она может становиться повсеместной.
В дальнейшем политическая коммуникация приобретает ритуальные
формы. Она формируется за счет исключения всего того, что им противоположно: из сферы публичного политического общения уходят речевые
экспромты, эмоциональность, полемичность. К 70-м годам в СССР в общественной сфере, где встречается государство общество, окончательно
утверждается ритуал – набор повторяющихся и легко узнаваемых высказываний и действий. Складывается и специфический жанр коммуникации – казенная речь. Она как раз и отличается тем, что лицо, ее произносящее, следует либо реальному тексту (зачитывает), либо идеальному,
то есть говорит, таким образом, как если бы такой текст присутствовал.
В этом жанре происходит максимальная деперсонализация говорящего:
выражение личного отношения через стиль или эмоциональную окраску
сведено к минимуму. Это – коммуникация, основным принципом которой
является письмо [33].
Таким образом, трансформация языка, принятого в общественной
сфере, противоположна той, которая происходила в начале ����������
XIX�������
века.
Начиная с 1930-х годов устная речь в общественной сфере все более
приближается к определенному канону письменного языка, принятому
в сфере официальной политики. Свободная разговорная речь уходит
из общественно-политической сферы в частную, устные политические
дебаты становятся маргинальным явлением, несущим его участникам
большой риск вне зависимости от содержания. Ведь сама форма коммуникации не имеет легального статуса.
Вот тут-то и возникла специфическая для нашей страны маргинальная общественная сфера, существующая в частном пространстве, –
интеллигентская кухня. Интеллигентская кухня – это одновременно и
частное пространство, и практика критических устных дискуссий исключительно по вопросам общественно-политического устройства, истории,
литературы и т. д.
В сталинский период не было четких границ между частной, общественной и государственной сферой. Интимные чувства привносились
и в надличностную сферу («как невесту, Родину мы любим»), государс171
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
твенная сфера обладала качествами частной сферы и по степени секретности, неприкосновенности, исключительности («частное», понимаемое
как «отдельное», «исключительное»). В брежневский период постепенно
обозначалась граница между общественно-государственной сферой (пространство официального ритуала) и частной (интимной) сферой, внутри
которой, тем не менее, возникали элементы общественной. Произошел
целый ряд удвоений. Удвоение общественной сферы, удвоение секретности (кабинетное пространство и пространство кухни, где свободомыслие тоже несет печать секретности) и, наконец, удвоение морали – цинизм как новое качество общественной жизни. Одной из особенностей
этого периода было сосуществование двух общественных пространств:
одного, являвшегося продолжением государственной сферы, и другого,
являвшегося продолжением частной сферы. Официальные общественные
помещения обслуживались мощной системой средств массовой коммуникации, были приспособлены для ведения публичных дебатов, но функционировали чисто ритуально. Кухонные пространства были ограничены
возможностями устной синхронной коммуникации (плюс «самиздат»),
были просто кухнями, но функционировали как салоны или дискуссионные клубы. Номинально кухня является лишь подсобным помещением,
обслуживающим социальное и интимное пространство жилища – гостиную и спальню. Спальню нелегко превратить в общественное пространство. Гостиная, хотя, казалось бы, для этого и предназначена (вспомним
гостиные XIX�������������������������������������������������������
����������������������������������������������������������
века), была чересчур формальной, ритуализированной по
условию: она наделяла собравшихся статусом «гостей», стесняла и требовала «приема». Иное дело кухня: тесноватое, немного неряшливое,
курительное помещение, действительно маргинальное пространство без
всяких условностей, полный антагонист парадно-официальным залам.
Но за различием пространств и различием практик коммуникации
стояло еще одно важное различие: между устной речью и письменным
текстом, между «голосом» и «письмом». Там, где дело касается постоянства, повторения того же самого, узнаваемости и объективности, в политической коммуникации господствует «письмо» как универсальная модель
или стратегия этой коммуникации. Там, где происходит диалог (пусть
даже письменный), где есть место случайности, субъективности и сопротивления, дает о себе знать стратегия, условно называемая «голос».
Сосуществование двух антагонистических общественных пространств стало нормальным явлением 1980-х годов. В одном господствовал ритуал, текст, маска – все, что способствовало деперсонификации.
Здесь репрезентация личности через эмоциональное отношение, экс172
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
промт, даже интонация сводились к минимуму, а «расшифровка» политических речей требовала довольно тонкой герменевтической техники –
«чтения между строк». Вместе с тем, было понятно, что за этим официальным фасадом происходит тоже нечто вполне человеческое, бытовое,
земное. На этом контрасте родился и процветал еще один особый жанр –
политический анекдот [34].
В другом общественном пространстве, возникшем в сфере частной
жизни, господствовали преимущественно устные формы коммуникации – от шепота до песни – культивировавшие как раз самовыражение,
которое становилось ценностью тем более, чем более оно изгонялось
из официальной сферы. Заметим, что и те и другие практики в одинаковой мере формировали определенный тип субъективности, названной
homo� �������������������������������������������������������������
soveticus����������������������������������������������������
и с антропологической глубиной исследованный А. Зиновьевым. Кроме того, в этих различных пространствах формировалась
различная общественность и, соответственно, мнение. Общественное
мнение как мнение советской общественности совпадало с официальной
точкой зрения, оно было преданным («есть мнение»). У общественности
в силу особенностей ее генезиса как бы не было мнения. Частное мнение,
могло быть каким угодно, но оно едва ли выходило за пределы кухни,
хотя «кухонный человек» и «общественник» вполне могли сочетаться
в одном лице. Была, условно говоря, общественность без мнения и мнение без общественности.
Можно предположить, что возникновение гласности (после соответствующей санкции «сверху», естественно) – результат слияния двух
этих пространств или перенесения неформальных практик в официальную общественную сферу. Гласность стала такой коммуникативной практикой, которая одновременно формировала и общественность, и общественное мнение.
«Гласность» – одно из тех слов, смысл которых нельзя определить,
оставаясь в границах языка. Вобрав в себя множество значений и ценностных окрасок, оно превратилось в эпоху «перестройки» в привычный
символ, уже не требующий понимания. А став, к тому же, «конвертируемой валютой» международной коммуникации, оно потеряло не только изначальный смысл, но и свою фонетическую идентичность – стало
коверкаться при произношении, выговариваться с акцентом. Довольно
быстро «гласность» превратилась в простой рекламный щит перестройки, и сегодня о ней уже почти забыли.
А ведь этим словом попытались обозначить новый принцип функционирования всей политической сферы, противопоставляя «гласность»
173
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
секретности, как воплощению традиционных механизмов власти. К тому же, термин «гласность» смог стать универсальным означающим –
знаком – лишь постольку, поскольку отразил определенные перемены в
сфере политической коммуникации. Прежде всего – изменение повседневных практик коммуникации и появление новых институциональных
форм политического общения, в рамках которых и делалось то, что называлось «гласностью». Смысл этого слова связан и с контекстом, в котором
оно употреблялось на практике, и с его этимологией, и с особенностями
предшествующей эпохи. Ведь «гласность» – это лишь одно из событий
в истории политической коммуникации нашей страны, и только в контексте всей этой истории можно понять всю неслучайность такого термина.
В действительности это слияние двух общественных сфер (официальной и маргинальной) происходит не прямо, а через различные промежуточные формы – уже не «кухонные», но еще не официальные. Одной
из первых протоинституциональных форм публичного политического
дебата стали дискуссионные клубы. Точное количество неформальных
дискуссионных клубов определить трудно. Можно, однако, с уверенностью сказать, что к 1988 году каждый крупный город или областной
центр имел, по крайней мере, 2–3 влиятельных клуба, а союзные столицы – по нескольку десятков таких объединений [35]. Хотя, по некоторым
данным, в Москве к весне 1989 года насчитывалось около 200 политических клубов, но клубов, которые действительно получили широкую
огласку и влияли на общественное мнение столицы, было едва ли более
пяти. Однако публика, которая циркулировала в сети неформальных
дискуссионных клубов, была в основном одна и та же, по некоторым подсчетам – 3,5–4 тысячи человек [36].
При ознакомлении со стенограммами регулярных дискуссий в московском и ленинградском клубах «Перестройка» периода 1988–1989 годов можно обнаружить полную смену жанра, риторики, способов аргументации. Диалог, конечно, велся с присутствующими в зале, но, прежде всего, – с властями, которые были главным «подспудным» адресатом полемических выступлений. Это предопределяло коммуникативную
ситуацию, причем сами участники дебатов это сами хорошо понимали.
«Появление сообществ, говорящих “от своего лица”, не спрашивающих
на то дозволение властей, ставят советского управленца в совершенно
новую и непривычную для него ситуацию – ситуацию необходимого и
публичного диалога», – писал самиздатовский журнал московского клуба
«Перестройка» [37].
174
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Новизна ситуации заключалась в том, что, во-первых, менялись правила публичного общения, они задавались другими способами и не поддавались контролю властей. Во-вторых, само участие властей в диалоге
уже означало признание альтернативных форм организации и точек зрения как факта общественной жизни. В-третьих, набор традиционных ритуальных аргументов не выдерживал критики с позиции здравого смысла, а способам рациональной аргументации в политической сфере власть
еще не обучилась. Поскольку авторитет власти во многом основывался на
«письме» – коммуникативной стратегии, имманентной этому типу власти,
изменения в характере коммуникации неизбежно способствовали эрозии
ее авторитета. Это убедительно показала избирательная кампания весны
1989 года, которой впервые предшествовали интенсивные публичные дебаты. Они предполагали другие навыки и языковую компетентность другого рода: способность воздействовать на слушателей или зрителей при
помощи устного слова, яркого образа, жеста, умения ориентироваться
в сиюминутной ситуации, в «горизонте» сегодняшнего дня. Образно говоря, в тот период вновь начинал доминировать «голос».
Апофеозом слияния официального и маргинального («кухонного»)
общественных пространств стал первый Съезд народных депутатов
СССР, транслировавшийся на всю страну. Дискуссионный клуб, охватывавший 1/6 часть земной суши… Что же значил Съезд как коммунистическое событие?
Во-первых, он завершил процесс формирования новой общественности, который до этого шел достаточно фрагментарно в рамках дискуссионных клубов. Во-вторых, он «обобществил» те мнения, которые
сталкивались в процессе обсуждения, и тем самым окончательно создал
общественное мнение, которое последующем задавало направленность
политических перемен. В-третьих, с помощью авторитета власти, то есть,
используя все ее символические ресурсы, Съезд узаконил новые практики политической коммуникации, снял с них клеймо маргинальности.
«Гласность» этимологически происходит от слова «голос».
 ����������������������������������������������������������������
I���������������������������������������������������������������
Х веке в России «гласными» назывались выборные члены городских
дум – органов местного самоуправления. Тогда «гласность» – это то, что
делали гласные. Голосили, голосовали, приходили к согласию или единогласию, принимали решения. Писали закон с помощью голоса.
Практическое содержание этого понятия, естественно, шире чем
деятельность местных органов самоуправления. Но «гласность» не есть
«открытость», «прозрачность», «общедоступность» – качественные характеристики демократического общества. «Гласность» отличается тем,
175
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что она есть живая практика. В таком понимании она началась у нас примерно в 1987–1988 годах и закончилась в 1991 году, – когда дискуссии
стали товаром, производимым государственными средствами массовой
информации, а бывшая дискутирующая общественность – новым слоем
официальных людей.
Однако перестройка инициировала то, что в конце ХХ века ораторское искусство вновь стало востребованным, как никогда ранее. Это было
связано, конечно, с процессами демократизации общественной жизни
в бывшем СССР, а затем в России. Демократические выборы президентов, парламентариев, органов самоуправления вовлекли в политическую
жизнь миллионы людей.
М. Р. Львов указывает на следующие причины возрождения ораторского искусства в России: «1. Влияние зарубежного опыта: Франции,
США, Великобритании, Германии – тех стран, где кризис риторики был
менее заметен, чем в России, и возрождение началось раньше. 2. Осознание потребности ораторских умений в связи с демократическими преобразованиями в стране. 3. Пробуждающийся интерес молодежи к ретро,
к забытым и особенно «гонимым» наукам. 4. Осознание потребности
такого учебного предмета в системах образования, который не только
бы объяснял структуру изучаемого языка, но и приобщал обучаемых к
его социальным функциям. 5. Высокий уровень наук о речи в ХХ веке:
появление теории речи (Ф. де�������������������������������������
������������������������������������
Соссюр), психологии речи (Ж. Пиаже,
В. Штерн, Л. С. Выготский), психолингвистики (Н. И. Жинкин, Д. Слобин, Д. Грин, А. А. Леонтьев и др.), социолингвистики, теории коммуникации, успехи стилистики, семантики, фонологии, функциональной
грамматики» [37].
Кроме того, в ХХ веке складываются в своей классической форме
средства массовой информации. По мнению В. Ю. Рождественского, это
техническое достижение, то есть создание механических и электронных
средств передачи и хранения речи, впервые ставит вопрос о том, что «создатель речи есть коллектив, снабженный техникой, а получатель речи
не может владеть техникой создания речи, а может только распоряжаться этой техникой; время получателя речи на ее восприятие ограничено;
поэтому и способность общества к речевому управлению имеет границы; речь средств массовой информации и информатики однонаправлена.
Диалог между создателем речи и ее получателем в том же виде словесности невозможен. Это возрождает проблематику риторики» [39].
Интерес к риторике в наши дни естественно и гармонично согласуется с возрождением сокровищ отечественной культуры. Ренессанс
176
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
риторики, наблюдающийся в отечественной лингвистике (В. П. Вомперский, Ю. В. Рождественский, С. С. Аверинцев и др.), поддерживается достижениями неориторики в США и в Европе. В современной риторике
от прежних риторических учений в основном сохранились два аспекта
научного поиска: 1) организация языкового материала, ориентированное
на современные проблемы аргументации; 2) развитие орнаментального
раздела риторики (искусства украшения речи), близкого к проблемам
художественной стилистики и поэтики.
В 70–90-е годы ХХ века в отечественной учебной и научной литературе «прорастали» идеи новой риторики в недрах лингвистики текста,
теории типов речи, речевой деятельности и психолингвистики. Казалось,
что октябрь 1917 года окончательно и навсегда похоронил многое из того,
что было в русской словесности XIX�������������������������������������
����������������������������������������
века. Однако знаменателен тот факт,
что появившиеся после 1985 года идеологические послабления сразу же
были восприняты лингвистами, и впервые после длительного перерыва
стало выходить в свет большое количество современных отечественных
книг по риторике.
Такое большое количество научных изданий за последние годы позволяет сделать вывод о том, что риторика начинает занимать одно из ведущих мест в современной лингвистике и культурологии. Этот процесс
закономерен: либерализация и демократизация общественной жизни
проявляются, прежде всего, в расширении свободы пользования словом
и требуют эффективного использования всех видов прозаической деловой речи.
Сегодня проблемы риторики находятся в центре внимания не только лингвистов, психолингвистов, но и лингвокультурологов и культурологов. Как уже отмечалось, на протяжении многовековой истории
своего развития ораторское искусство всегда было пронизано культурно-историческим содержанием и являлось продуктом, феноменом
культуры. Функционируя в различных сферах общественной жизни
(социально-политической, морально-этической, идеологической, правовой), риторика на переходных этапах развития общества становилась
движущей силой прогрессивных идей и являлась показателем культурной зрелости общества.
Современная риторика – это неориторика, которая развивается в рамках социокультурной среды. Термин «неориторика» был введен профессором Брюссельского университета Хаимом Перельманом. Неориторика – это наука, которая находится на стыке лингвистики, теории литературы, логики, философии, культурологии. Исследованием проблем неори177
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
торики в России занимаются Н. А. Безменова, М. Р. Львов, М. И. Пано,
Ю. В. Рождественский, З. С. Смелкова и другие ученые.
Появление неориторики как науки придало самому термину риторики два смысла: 1) узкий – как обозначение комплексной дисциплины,
изучающей ораторское искусство; 2) широкий – как наука, объектом изучения которой являются любые разновидности речевой коммуникации,
рассматриваемые сквозь призму осуществления заранее выбираемого
воздействия на получателя сообщения.
По мнению М. Р. Львова, отечественная неориторика представляет
собой прямое продолжение риторики классической. Общие черты классической и современной риторики он видит в ее цели – в эффективном
и убеждающем воздействии на слушателей [40].
Композиция ораторской речи, ее стилистика, способы воздействия на
слушателей, законы речи, жанровые особенности, чистота языка, то есть
проблемы, которые не выходят за рамки филологического знания, были в
центре внимания классической риторики, сформировавшейся благодаря
исследованиям М. В. Ломоносова, М. М. Сперанского, И. С. Ржевского,
К. П. Зеленецкого и других.
В сфере интересов неориторики находятся не только гипотезы, объясняющие, как происходит выбор слова, как конструируется предложение, как строится и совершенствуется текст, но и рассматривается взаимосвязь ораторского искусства с социальными, культурологическими
науками, с теорией коммуникации. Сегодня неориторика становится объектом изучения культурологии, прежде всего потому, что является носителем культурной информации и выполняет социокультурные функции.
Социокультурный аспект неориторики прослеживается в теории и
практике массовой коммуникации, в частности, в журналистике и компьютерных программах. Социокультурная роль массовой коммуникации
не только возросла, но изменилась и в качественном отношении. Массовая коммуникация стала мощным фактором социальной жизни, она
оказывает влияние на политическую жизнь, культурное развитие как отдельных стран, так и всего мирового сообщества. Общепризнанно, что
массовая коммуникация прямо обусловливает нормальное функционирование общества, оказывает влияние на формирование мышления и общественного мнения. Ораторское слово, звучащее на радио, с телеэкрана
обладает сильнейшим средством воздействия на поступки и поведение
людей, определяет их политические взгляды, позиции, влияет на формирование культурного уровня человека, следовательно, неориторика выполняет социально-политическую функцию.
178
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Политический язык – это особая знаковая система, предназначенная
именно для политической коммуникации: для выработки общественного
консенсуса, принятия и обоснования политических и социально-политических решений в условиях множественных общественных интересов.
Как утверждают А. Н. Баранов и Е. Г. Казакевич, «проблемы современной
политики неожиданно становятся проблемами чисто лингвистическими
и культурными. Неумение доходчиво и логично излагать свои мысли, откровенно неуклюжие попытки языкового манипулирования общественным сознанием привели к явному падению общественного престижа некоторых политических деятелей. Проблема состоит в том, что у нас нет
действенного языка публичной политики» [41]. Таким образом, одной из
проблем ораторского искусства является проблема функционирования
риторики в публичной среде.
Проблемы публичной ораторики поднимал и М. М. Бахтин. В своей
концепции он актуализирует то, что ранее лишь потенциально содержалось в классической теории: социальный и политический смысл речи.
М. М. Бахтин распознал диалогический характер риторического высказывания и провозгласил важность изучения риторических принципов
и форм в лингвистике, в философии языка и литературной теории. Для
исследователя язык, речь и личность социальны и материальны. Он определяет слова как идеологический знак, имеющий материальную оболочку. Единственная функция слова – быть знаком. Отсюда, семиотический
знаковый аспект слова равен идеологическому, то есть все, облаченное в
знаковый материал, имеет значение или обладает оценочной силой. И наоборот, чтобы значение состоялось, оно должно воплотиться в знаковом
материале. Для М. М. Бахтина значение речи не индивидуально, а социально, так как индивид рассматривается в качестве продукта социального
общения.
Проблему связи и взаимодействия речи, художественного творчества, с одной стороны, и власти, социальной иерархии, с другой, рассматривает А. К. Михальская. С ее точки зрения, эта проблема приобрела в
конце ХХ века актуальность потому, что формы борьбы людей за власть
и влияние заметно обострились и приобрели серьезные масштабы. «Современная риторика возвращает себе предмет отношения речи и власти и рассматривает три типа речевого оружия, к которым относятся:
1. Превращение речи в демонстрацию силы (власти) с использованием
специальных риторических приемов. Этот тип можно описать как агональный, имеющий целью борьбу и победу. 2. Второй тип включает в
себя превращение речи в оружие власти, стратегию исключения более
179
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«слабого» участника речевой ситуации из диалога «сильных». Эта стратегия «лишения слова», или стратегия превращения личности, или социальной группы в пассивный объект манипулирования со стороны субъекта речи и власти. 3. Уверенность, решительность, категоричность в речевом поведении. В риторике власти эти поведенческие черты проявляются
даже в особенностях построения фразы. Этот тип связан с присвоением
истины в речи: речь делается демонстрацией обладания не только другим
человеком, но и истиной. Отсюда следует, что существуют значительные
различия в речи и речевом поведении «вельможных» и «безвластных»
членов социума» [42].
А. К. Михальская вводит понятие «социальная позиция» – это,
прежде всего, социальная функция, возможное «место» в социальной
системе. Социальная роль – конкретная реализация этой функции. Социальная роль предполагает определенные типизированные формы речевого поведения, исполнения речевой роли. По мнению автора, степень
жесткости иерархической организации социума накладывает отпечаток и на речевые роли: чем сильнее выражена асимметрия социальной
структуры, тем более отчетливо различными будут речевые роли для разных по статусу социальных позиций. Если человек не владеет речевой
ролью, которая предусмотрена для его социальной позиции и которая
соответствует сложившимся в культуре речевым идеалам, неминуемы
проблемы. В любой культуре доминирующий статус человека в той или
иной степени выражается в его речи и речевом поведении именно совокупностью следующих черт: определенностью смысла речи, отсутствием недосказанностей, колебаний, завершенностью и категоричностью
высказываний, четкостью их смысловой и синтаксической структур.
А. К. Михальская считает, что социальная структура сообщества фиксируется с помощью речевого этикета. «Этикет – это система средств
борьбы за власть в речи, не оружие, а напротив, система средств социально-речевого “успокоения” и “примирения”» [43]. Автор справедливо утверждает, что этикет предусматривает иные средства закрепления
и выражения социальной иерархии в речи. Это, прежде всего регуляция
обладания «правом на речь» в речевом общении. Так, старший по статусу
практически в любой культуре имеет «первоочередное» право на речь: он
говорит первым и может по своему усмотрению распоряжаться правом
на речь – передавать его другому или «оставить при себе», то есть, как
резюмирует А. К. Михальская, «власть – это право на речь» [44]. Это еще
одно доказательство того, что неориторика недвусмысленно выполняет
социально-политическую функцию.
180
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Одним из социокультурных направлений неориторики является ее
функционирование в системе изучения языка. Неориторика становится составной частью гуманитарного образования человека, в ней (как и
в классической риторике) интегрируются языковое знание и литературная теория, свой родной и интернациональный речевой опыт, грамматика
и стилистика, структура языка и механизма речи, мир социальных отношений и индивидуальный мир мыслей и чувств человека.
Неориторика изучает процессы и движения силы речевого развития
человека от рождения до старости: фактор речевой (языковой) среды, потребности общения, номинации обобщения собственного личного опыта
ребенка и взрослого, роль речевой активности человека в его интеллекте,
феномен «языкового чутья» (интуиции), тенденции речевого развития человека на различных возрастных ступенях.
Это направление неориторики дает основу для речевого развития и
самовоспитания. Неориторика становится вершиной языкового образования, а следовательно, выполняет образовательную функцию.
Неориторика занимается поиском своего практического применения, поэтому одной из ее социокультурных функций является профессиональная направленность, ориентированная на совершенствование
риторической культуры современного делового человека. Деловая риторика – составная часть неориторики, практическое применение делового
общения в профессиональной и общественной деятельности человека.
К основным задачам деловой риторики относятся: а) формирование навыков устного делового общения; б) повышение риторической культуры;
в) изучение и применение речевого этикета в сфере делового общения;
г) формирование представления об имидже делового человека.
Реализация этих задач является значительным вкладом в воспитание
и совершенствование профессиональной культуры человека как составной части его общей культуры.
Деловая риторика является одним из средств формирования личностных качеств делового человека. К ним относятся: безупречная деловая
репутация, умение компетентно вести беседу, переговоры, обмен мнениями к взаимоприемлемым для сторон результатам, обоснованное выдвижение тезисов, изложение необходимых аргументов, верно подобранные
доводы, доказательство достоверности своих суждений, то есть выстраивание тактики и самого процесса делового общения, владение интонационной культурой. Деловая риторика – это сложный и многоплановый
процесс общения между людьми в служебной сфере. Его участники выступают в официальных статусах и ориентированы на достижение цели,
181
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
конкретных задач. Специфической особенностью названного процесса
является его регламентированность, то есть подчинение установленным
ограничениям, которые определяются национальными и культурными
традициями, профессиональными и этическими принципами.
Сегодня неориторика становится профессионально ориентированной. Одной из задач неориторики является теоретическое обоснование
и экспериментальная разработка профессионально-ориентированного учебного предмета. Профессионально-ориентированная риторика –
это риторика филологов, преподавателей, юристов, бизнесменов, журналистов, социологов, общественных деятелей и т. д.
Исследованием профессионально-ориентированной риторики в России занимаются Т. А. Ладыженская, А. К. Михальская, Л. Е. Тумина,
З. С. Смелкова, Л. В. Салькова, Н. Г. Грудцына, Н. А. Ипполитова,
М. И. Панов и другие. По мнению большинства исследователей, это направление неориторики формирует взгляды, вкусы, идеи, имеющие общекультурную ценность, например, императивы уважительного и толерантного отношения к людям, желание контактировать, сотрудничать,
искать взаимопонимание. Прививается вкус к овладению приемами речевой самооценки, стремление к овладению речью, раскрепощению личности – все это задачи профессионального общения, то есть неориторика
становится не только инструментом овладения речью, но и средством
самовыражения человека.
Интересными представляются современные исследования гендерного фактора в неориторике (М. И. Панов). Исследуется сложный комплекс вопросов, связанный с проблемами общения мужчины и женщины;
в частности, генетические различия, программирующие разные жизненные установки, типы поведения, виды общения и т. п. Например, установлено, что для мужчин характерны: 1) ориентация на солидные, логически обоснованные аргументы; 2) стремление видеть картину в целом;
3) ориентация на существенные для дела аспекты и результаты, а не на
слова и эмоции; 4) стремление к оценке возможных (как позитивных, так
и негативных) последствий делового общения.
Для женщины, в первую очередь, важны: 1) эмоциональность восприятия в процессе коммуникации; 2) реагирование на детали и частности; 3) ориентация на чувства, эмоцию, интуицию; 4) привнесение страстей («пафоса», по определению риторики) в любые виды общения.
Как известно, в современном мире существует устойчивая тенденция глобализации. Она оказывает серьезное влияние на процессы объединения людей, представляющие разные народы, религии, страны
182
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и континенты, будь то в рамках транснациональных корпораций, либо
посредством все более и более унифицирующейся массовой культуры,
либо при помощи средств массовой коммуникации и особенно Интернета. В связи с этим трудно переоценить значимость этноконфессиональных и социокультурных факторов в неориторике.
Резюмируя содержание настоящего параграфа, подчеркнем следующее. ������������������������������������������������������������
XX����������������������������������������������������������
век в истории, по-видимому, самый динамичный век. Революции, войны, крупнейшие открытия в науке, гигантские скачки в технике,
медицине и пр. Все это формировало разнообразные экономические, политические, социальные, культурные потребности. В той или иной мере
вышесказанное либо прямо, либо косвенно касалось России (Российской
империи, Советского Союза, Российской Федерации), ее духовной атмосферы, ее интеллектуальной сферы, ее культурного состояния.
В разрешенных царем Государственных думах вплоть до Октябрьской революции 1917 риторика была востребована в качестве парламентского красноречия. Известны блестящие имена ораторов-думцев, которые
своими интеллектуальными и моральными качествами завоевали авторитет, то есть в парламентской риторике весьма высоко ценился субъективный фактор. Но эти ораторы были не только профессионалы-парламентарии, но и творцы в области парламентского красноречия. Они находили,
изобретали новые приемы и способы парламентского красноречия, тем
самым, расширяя арсенал методической стратегии риторики. Доминирование во внутренней структуре риторики субъективного фактора и методической стратегии позволило ораторскому искусству достаточно эффективно реализовать правовую (законодательную) функцию.
Первая мировая война, великая Октябрьская революция, гражданская война 1918-1922 гг. в России, восстановление разрушенного хозяйства вплоть до 1925 года выдвинуло иные задачи в духовной сфере
общества, в частности, в риторике. Политические вожди, крупные ученые, оставшиеся в России, своим авторитетом, своей кипучей деятельностью способствовали решению поставленных задач. Налицо мощный
субъективный фактор, который если представить списком, то займет не
одну страницу текста. Во всех их устных выступлениях, посвященных
конкретной теме, всегда присутствовала сверхзадача – создать общество,
лишенное тех противоречий, которые были характерны для капитализма
и его высшей на то время фазы эволюции – империализма. Сверхзадача
была далеко не простая. Методическая стратегия их устных выступлений
обусловливалась не только их индивидуальными талантами, но и способностью творить, создавая новые приемы и средства. В одних случаях ак183
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
цент делался на лингвистические формы, в других – на художественные,
но те и другие всегда были в центре внимания ораторов. Доминирование
субъективного фактора, сверхзадачи лингвистических и художественных
форм в речевой деятельности позволили риторике в указанный период,
а затем и в последующие периоды советской истории вплоть до перестройки с успехом выполнять политическую и идеологическую функции.
В этот же период риторика, особенно начиная с 30-х годов ��������������
XX������������
в., в СССР
с не меньшим успехом выполняла образовательную и просветительскую функции как в плане уничтожения безграмотности населения, так
и в плане доведения информации до советских людей (об успехах в науке,
культуре, спорте, экономике).
В эпоху гласности и демократии, начатую в 80-х XX����������������
������������������
века М. С. Горбачевым, риторика вновь возрождается, дистанцируясь собственно от
пропаганды и агитации, т. е. от идеологической функции. Обращение
к такому внутреннему элементу, как методическая стратегия, расширение ее возможностей (политических, культурных, религиозных), не опасаясь преследований со стороны государства, обусловлено стремлением
к демократическому диалогу с целью поиска путей дальнейшего развития Отечества. Для эффективности гражданского диалога привлекаются
всевозможные средства, но особенно акцент делается на художественных
средствах – спектакли, романы, кинофильмы и пр. Но это превалировало на первых этапах – до 1989 года. Затем в бой вступают печатные и
электронные СМИ, которые в качестве корпоративного субъекта риторики используют язык, т. е. лингвистические формы внутренней структуры
риторики. Это нашло отражение в реализации риторикой политической,
правовой, коммуникативной функций.
Внутренние закономерности эволюции риторики обусловили ее новый этап – неориторику, которая, первоначально возникнув в США и Западной Европе, перекочевала в Россию. В неориторике доминантными
в ее внутренней структуре явились субъективный фактор, лингвистические и художественные формы. Их доминирование лежит в основе реализации неориторикой, прежде всего, коммуникативной функции (деловая риторика, профессионально ориентированная риторика, учет гендерных отношений и учет влияния процессов глобализации). По-прежнему
неориторика на современном этапе выполняет политическую функцию
с таким же успехом, как и образовательно-педагогическую.
Выводы по данной главе представим в виде сравнительного анализа
роли риторики в западноевропейской и российской культурах в период
XIX�����������
–����������
XX��������
веков.
184
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эволюция риторики в Западной Европе и России протекала несколько различными путями, особенно в ХХ веке. В Западной Европе в связи
с установлением парламентаризма и возникновением и развитием рабочего движения ораторское искусство, несмотря на формальный отказ
от него, продолжало развиваться в русле парламентского красноречия –
в силу необходимости публичных выступлений политических и профсоюзных лидеров перед собраниями рабочих. В этой ситуации большое значение играл субъективный фактор, то есть тип темперамента оратора, его
образовательный и культурный уровень, осознание прагматизма в речи,
идейная и идеологическая напряженность. Эффективность выступления
непременно зависела от учета знания психологии аудитории, ее социальных (а вовсе не моральных) проблем. С точки зрения технологии речи,
выступающий либо применял традиционную методическую стратегию,
либо ему приходилось изобретать новые приемы и средства. Тем самым
создавались основы реализацией риторикой политической, идеологической функций. Их исполнение не отменяло других функций, которые традиционно выполняла риторика, например, к просветительской функции
ХХ век добавил необходимость разрешения других проблем – социально-экологических. Тем самым риторика стала выполнять экологическую
функцию.
Риторика в России XIX������������������������������������������
���������������������������������������������
и ���������������������������������������
XX�������������������������������������
веков в значительной мере повторяла
траекторию эволюции риторики в Западной Европе. Но есть одна особенность, которая обусловлена существованием иного социально-экономического и политического устройства в России – Советского Союза. Так же
как, и в Западной Европе, риторика здесь выполняла свои традиционные
функции – политическую, образовательно-педагогическую, просветительскую и др.
На примере эволюции риторики в ��������������������������������
XIX�����������������������������
–����������������������������
XX��������������������������
вв. наблюдаем, как в связи с изменением экономических, политических, социальных, культурных
потребностей риторика с целью адекватного выполнения ею социальных
функций меняет свою внутреннюю структуру, обнаруживая при этом значительный адаптационный потенциал, который выявляется при ее системной интерпретации. Это лишний раз подчеркивает методологическую
значимость системного подхода и его конкретизации – структурно-функционального анализа в исследовании риторики.
185
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Риторика, будучи феноменом культуры, прошла в своем историческом развитии большой путь. Культурные и социально-исторические
изменения формировали различные общественные потребности, лежавшие в основе социального заказа к духовной сфере общества, частью
которой является риторика. Удовлетворяя предъявлявшиеся к ней требования, риторика сама изменялась и в процессе этого изменения совершенствовалась через изменение своей внутренней структуры и внешнего
функционирования.
Уловить, зафиксировать и проанализировать существенные черты
риторики позволяет адекватная исследовательская позиция. В нашем
исследовании она выражена системным подходом и структурно-функциональным анализом. Сформулированная цель исследования, заключавшаяся в фиксации и анализе социокультурного потенциала риторики
в культурно-историческом процессе, достигалась именно с этой позиции.
Разумеется, выбранный метод исследования всегда оставляет вне поля
зрения определенные проблемы, но в то же время в рамках выделенной
проблемной области позволяет получить конкретные результаты, которые
всегда по этой причине относительны. Однако их конкретность позволяет более глубоко и содержательно судить об исследованной выбранной
предметной области.
Результаты проведенного исследования феномена риторики в сжатом виде можно представить следующим образом.
1. Обосновано, что адекватной философско-методологической основой исследования выступают системный подход и в качестве его конкретизации – метод структурно-функционального анализа.
2. Предложена и аргументирована культурно-философская модель
риторики как системного объекта, в которой в качестве внутренних элементов ее структуры выступают: а) цель ораторского выступления как
внутренний системообразующий фактор; б) субъективный фактор, включающий общекультурные характеристики субъекта; в) социально-психологическая установка субъекта; г) сверхзадача, в которой имплицитно,
но содержательно представлена идейная стратегия выступления; д) методологическая стратегия, включающая в себя совокупность методов,
способов, приемов, а также ситуативно сформировавшихся новых методов и приемов речевой деятельности; е) аргументация и демонстрация в
качестве способов конкретизации методологической стратегии; ж) линг186
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вистическая форма ораторского искусства – язык с его национальными
особенностями и возможностями, собственно речь, стиль речи, параязык
и т. п.; з) художественная сторона ораторского искусства, имеющая целью
непосредственное социально-психологическое воздействие на аудиторию; и) креативный фактор, творческий характер ораторского искусства;
к) репрезентанты культурных, социальных, экономических и других потребностей, играющих главную роль в конкретно-исторической ситуации и тем самым выступающих в качестве внешних системообразующих
факторов.
3. Доказано, что доминирование определяющих конкретно-историческую ситуацию потребностей обусловливает перестройку или возникновение новых системных связей между элементами внутренней
структуры риторики, и тем самым формируется новая функция, либо выдвигается на первый план одна или несколько прежних функций. Таким
образом, происходит адаптация риторики к конкретной социально-исторической ситуации.
4. Выявлены и обоснованы в процессе эволюции ораторского искусства его существенные особенности: а) обусловленность социокультурными потребностями; б) пластичность риторики как системного объекта;
в) широкие адаптационные возможности ораторского искусства, что позволяло и позволяет ему быть востребованным в различные культурно-исторические эпохи; г) возрастание роли субъективного фактора как за счет
формирования личностных качеств оратора, так и за счет увеличения его
технологических возможностей – печать, радио, ТВ, появление и распространение индивидуальных средств общения (телефон, видеотелефон,
мобильный телефон, факс, электронная почта и т. п.).
Изучение заявленной проблемы указывает также на перспективы
дальнейших исследований в области ораторского искусства, которые
можно представить в виде ряда научных проблем: во-первых, анализ неориторики как феномена ХХ века; во-вторых, исследование самого механизма репрезентации общественных потребностей в мышлении и речевой
деятельности оратора; в-третьих, насколько исчерпываются внутрисистемные связи во внутренней структуре риторики набором тех социокультурных функций, которые реализовала риторика в своем историческом
развитии или, иными словами, насколько исчерпан социокультурный
потенциал риторики и каковы ее исторические перспективы. Все это
указывает на то, что у будущих исследователей риторики нет недостатка
в наличии нерешенных проблем. Они ждут своих первооткрывателей.
187
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1. Холтон, Дж. Тематический анализ науки. – М., 1981. – С. 15.
Глава I
1. Словарь современного русского литературного языка. – М., 1991. – С. 521.
2. Там же. – С. 437.
3. Цит. по: Карташев, В. А. Система систем. Очерки общей теории и методологии. – М., 1995. – С. 31.
4. Каган, М. С. Системный подход и гуманитарное знание: избр. ст. – Л., 1991 –
С. 19–20.
5. Карташев, В. А. Система систем. Очерки общей теории и методологии. – М.,
1995 – С. 386.
6. Каган, М. С. Системный подход и гуманитарное знание: избр. ст. – Л., 1991 –
С. 35.
7. Философский энциклопедический словарь. – М., 1999. – С. 498.
8. Жюлиа, Д. Философский словарь. – М., 2000. – С. 486.
9. Философский энциклопедический словарь. – М., 1989. – С. 498.
10. Ожегов, С. И. Словарь русского языка. – М., 1981. – С. 763.
11. Малиновский, Б. Функциональный анализ // Антология исследование культуры. – СПб., 1997. – Т. 1. – С. 681–702.
12. Белик, А. А. Культурология. Антропологические теории культур. – М.,
1998. – С. 67.
13. Культурология XX век. Словарь. – СПб., 1997. – С. 430.
14. Ерасов, Б. С. Социальная культурология. – М., 1999. – С. 35.
15. Филос. энц. словарь. – М., 1989. – С. 708.
16. Захава, Б. Е. Мастерство актера и режиссера. – М., 1978. – С. 243.
17. Каган, М. С. Человеческая деятельность. – М., 1974. – С. 98–179.
18. Русский язык и культура речи. – М., 2002. – С. 8–9.
19. Ивин, А. А. Основы теории аргументации. – М., 1992. – С. 2.
20. Пикер, Г. Застольные разговоры Гитлера. – М., 1993. – С. 187.
21. Русский язык и культура речи. – М., 2002. – С. 112–114.
22. См. например: филос. энц. словарь. – М., 1983. – С. 518.
23. Батенин, С. С. Человек в его истории. – Л., 1976. – С. 67.
24. Архангельский, Л. М., Иванчук, Н. В. Формирование потребностей социалистической личности // Социализм и личность. – М., 1979. – С. 78–79.
25. Савич, М. Б. Основные движущие силы развития общества // Очерки по историческому материализму. – М., 1981. – С. 155.
26. Спиркин, А. Г. Основы философии. – М., 1988. – С. 373.
27. Аверинцев, С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. –
М., 1996. – С. 9.
28. Орлова, Э. А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.,
1994. – С. 63.
188
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Глава II
1. Энгельс, Ф. Диалектика природы. – М., 1955. – С. 25.
2. См. Каган, М. С. Философия культуры. – СПб., 1996. – С. 339.
3. Вернан, Ж. П. Происхождение древнегреческой мысли. – М., 1998. – С. 80–81.
4. Фролов, Э. Д. Факел Прометея. – Л., 1991. – С. 12.
5. См., например: Зайцев, А. И. Культурный переворот в Древней Греции.
VIII–V вв. до н. э. – Л., 1985. – С. 118–119.
6. Там же. – С. 118–119.
7. Там же. – С. 139–140.
8. Корнилова, Е. Н. Риторика – искусство убеждать. Своеобразие публицистики
античной эпохи: учеб. пос. – М., 1998. – С. 21.
9. Маркс, К., Энгельс Ф. Соч., Т. 23. – С. 338.
10. Фролов, Э. Д. Указ. соч. – С. 142.
11. Демосфен. О венке // Демосфен. Речи. – М., 1954. – С. 302.
12. Аристотель. Риторика // Античные риторики. – М., 1978. – С. 26.
13. Лисий. Речи. – М., 1994. – С. 123.
14. Корнилова, Е. Н. Указ. соч. – С. 36–37.
15. Демосфен. Против Тимократ // Демосфен. Речи. – М., 1954. – С. 208.
16. Лисий. Указ. соч. – С. 141.
17. Корнилова, Е. Н. Указ. соч. – С. 42.
18. Аристотель. Указ. соч. – С. 17.
19. Корнилова, Е. Н. Указ. соч. – С. 81.
20. Платон Федр. – М., 1989. – С. 62.
21. Аристотель. Указ. соч. – С. 16.
22. Богомолов, А. С. Античная философия. – М., 1985. – С. 239.
23. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – Т. 21. – С. 129.
24. Сергиенко, М. Е. Жизнь Древнего Рима. – СПб., 2000. – С. 172.
25. Там же. – С. 180.
26. Цицерон. Об ораторе (II, 5, 21) // Цицерон Марк Туллий. Три трактата об ораторском искусстве. – М., 1972. – С. 131.
27. Зелинский, Ф. Ф. История античной культуры. – СПб., 1995. – С. 274.
28. Гаспаров, М. Л. Цицерон и античная риторика // Цицерон Марк Туллий. Три
трактата об ораторском искусстве. – М., 1972. – С. 15–16.
29. Корнилова, Е. Н. Указ. соч. – С. 169, 30.
30. Кузнецова, Т. П., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. – М., 1976. – С. 13–14.
31. Утченко, С. Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения Республики. – М., 1952 – С. 221.
32. Стрельникова, И. П. Риторическая теория и ораторская практика Цицерона //
Кузнецова Т. П., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. –
М., 1976. – С. 92–136.
33. Гаспаров, М. Л. Указ. соч. – С. 48.
189
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
34. Кузнецова, Т. И. Практическое и парадное красноречие. Сенека Старший //
Кузнецова Т. П., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. –
М., 1976. – С. 136–137.
35. Там же. – С. 141.
36. Цит. по: Кузнецова, Т. И., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем Риме. – М., 1976. – С. 141–142.
37. Рождественский, Ю. В. Теория риторики. – М., 1999. – С. 39.
38. Там же. – С. 131.
39. Творения учителя церкви Оригена. О молитве и увещевание к мученичеству. – СПб., 1897. – С. 161.
40. Там же. – С. 151–164.
41. Рабинович, В. Л. Урок Августина: жизнь-текст // Августин Аврелий. Исповедь: Абеляр Пьер. История моих бедствий. – М., 1992. – С. 242.
42. Там же. – С. 227–228.
43. См. Христианство. Энциклопед. словарь. – М., 1993. – Т. 1. – С. 423–424.
44. Цит. по: Хазгерова, Т. Г., Ширина, Л. С. Общая риторика. Словарь риторических приемов. – С. 21.
45. Цит. по: Рабинович, В. Л. Исповедь книгочея. – С. 22.
46. Абеляр, П. История моих бедствий // Августин Аврелий Исповедь; Абеляр П.
История моих бедствий. – М., 1992. – С. 282.
47. Ахутин, А. В. История принципов физического эксперимента. – М., 1976. –
С. 117.
48. Абеляр, П. Указ. Соч. – С. 270.
49. Цветочки святого Франциска Ассизского... – С. 28.
50. Честертон Г. К. Вечный человек. – С. 62.
51. Маркс К., Энгельс Ф. Фейербах. Противоположность Материалистиче­ского
и идеалистического воззрений. – М., 1966. – С. 39.
52. Энгельс, Ф. Диалектика природы. – М., 1955. – С. 4.
53. Цит. по: Тарнас Р. История западного мышления. – М., 1995. – С. 181.
54. Кустас Г. Л. Kusta C. L. Studies in Byrantine Rhetoric. Thessaloniki, 1973.
55. Цит. по: Аверинцев, С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. – М., 1996. – С. 347.
56. Горфункель, А. Х. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. – М, 1977. – С. 72.
57. Лосев, А. Ф. Очерки античного символизма и мифология. – М., 1993. –
С. 804.
58. Августин Аврелий. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь: Абеляр Пьер
История моих бедствий. – М., 1992. – С. 32–33.
59. Цит. по: Аверинцев, С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. – М., 1996. – С. 349.
60. Там же. – С. 356.
61.Там же. – С. 356.
62. Тарнас, Р. История западного мышления. – М., 1995. – С. 192.
190
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
63. Шейнов, В. П. Психология власти. – М., 2003. – С. 287.
64. См., например: Вебер, М. Избранные произведения. – М., 1990. – С. 190–191.
65. Цит. по: Ямпольский, М. Жест палача, оратора, актера // Знание-сила. –
1994. – № 11. – С. 124.
66. Там же. – С. 125.
67. Там же. – С. 126.
68. Руссо, Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков // Руссо, Ж.-Ж. Трактаты. – М.,
1969. – С. 325.
69. Шатобриан Ф. Р. Замогильные записки. – М., 2000. – С. 251.
70. Гюго, В. Наполеон Малый // Гюго, В. Собр. соч.: в 15 т. – М., 1958. – С. 104.
71. Манфред, А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. – М.,
1989. – С. 91–92.
72. Цит. по: Ямпольский, М. Жест палача, оратора, актера // Знание-сила. –
1994. – № II. – С. 128.
73. См. Кабанес, О., Насс, Л. Революционный невроз // Революционный невроз: Фулье А. Психология французского народа; Кабанес О., Насс Л. Рево­
люционный невроз. – М, 1998. – С. 490–506.
74. Документы истории Великой французской революции. – М., 1990. – Т. 1. –
С. 471–484.
75. Кабанес, О., Несс Л. Указ. соч. – С. 471.
76. Буржуазия и Великая Французская революция. – М., 1989. – С. 75–77.
77. Цит. по: Кабанес, О., Насс Л. Указ. соч. – С. 478.
78. Буржуазия и Великая Французская революция. – М., 1989. – С. 57.
79. Манфред, А. З. Указ. соч. – С. 293.
80.См. Кабанесс, О., Несс, Л. – С. 296.
81. Цит. по: Кабанесс, О., Несс, Л. Революционный невроз... – С. 482.
82. Олар, А. Политическая история французской революции. – М., 1938. –
С. 601–605.
83. Фуллье, А. Психология французского народа // Революционный невроз. – М.,
1988. – С. 153.
84.Маркс К., Энгельс Ф. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений. – М., 1966. – С. 39.
Глава III
1.
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
Аннушкин, В. И. Первая русская «Риторика». – М., 1989. – С. 13.
Там же. – С. 14.
Там же. – С. 17.
Аннушкин, В. И. История русской риторики. Хрестоматия. – М., 1998. –
С. 300.
Аннушкин, В. И. Первая русская «Риторика». – М., 1989. – С. 16–17.
Там же. – С. 17–18.
Там же. – С. 22.
Вомперский, В. П. Риторика в России XVII–XVIII вв. – М., 1988. – С. 15.
191
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
9. Там же. – С. 15.
10. Виноградов, В. В. Основные проблемы изучения образования и развития
русского литературного языка // Виноградов В. В. История русского литературного языка. Избранные труды. – М., 1978. – С. 140.
11. Елеонская, А. С. Русская ораторская проза в литературном процессе XVII в. –
М., 1990. – С. 47–49.
12. Там же. – С. 50.
13. Там же. – С. 213.
14. Там же. – С. 213.
15. Пушкарев, Л. Н. Общественно-политическая мысль в России: Вторая половина XVII в. – М., 1982. – С. 238.
16. Вомперский, В. П. Риторика в России XVII–XVIII вв. – М., 1988. – С. 15.
17. Сперанский, М. М. Правила высшего красноречия // Аннушкин В. И. История
русской риторики. – М., 1998. – С. 216.
18. Сперанский, М. М. Указ. соч. – С. 216.
19. Мерзляков, А. Ф. Основные правила краткой риторики // Аннушкин В. И.
История русской риторики. – М., 1998. – С. 244.
20. Мерзляков, А. Ф. Указ. соч. – С. 245.
21. Кошанский, Н. Ф. Частная риторика // Аннушкин В. И. История русской риторики. – М., 1998. – С. 306.
22. Кошанский, Н. Ф. Указ. соч. – С. 310.
23. Зеленецкий, К. П. Риторические труды // Аннушкин В. И. История русской
риторики. – М., 1998. – С. 386.
24. Чихачев, В. П. Лекторское красноречие русских ученых ХIХ века. – М.,
1987. – С. 7.
25. Чихачев, В. П. Там же. – С. 12.
26. Герцен, А. И. Былое и думы. – Л., 1947. – С. 277.
27. Там же. – С. 279.
28. Ключевский, В. О. Сочинения. – М., 1959. – Т. 8. – С. 391–392.
29. Чихачев, В. И. Указ. соч. – С. 30.
30. Чихаче,в В. И. Там же. – С. 30.
31. Кони, А. Ф. Избранные сочинения. – М., 1980. – С. 58.
32. Михайловская, Н. Г. Об ораторской речи. Из истории русского судебного красноречия // Русская речь. – 1972. – № 4. – С. 65.
33. См.: Судебные речи известных русских юристов. – М., 1958. – С. 42, 56.
34. Там же. – С. 112.
35. Там же. – С. 101.
36. Там же. – С. 90.
37. Михайловская, Н. Г. Указ. соч. – С. 67.
38. См.: Судебные речи известных юристов. – М., 1958. – С. 92.
39. Там же. – С. 114.
40. Там же. – С. 120.
41. Там же. – С. 58.
192
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
42. Там же. – С. 44, 59.
43. Михайловская, Н. Г. Указ. соч. – С. 68–69.
44. Кони, А. Ф. Указ. соч. – С. 346.
Глава IV
1. Аверинцев, С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. –
М., 1996. – С. 115.
2. Там же. – С. 11–12.
3. Волков, В. В. Гласность как практика. К истории политической коммуникации
в СССР // Человек. – 1994. – № 1. – С. 120–121.
4. Millis C. W. The Power Elite. – N. Y., 1956. – P. 33–34.
5. Грамши, А. Тюремные тетради: в 3 ч. – М., 1991. – Ч. 1. – С. 331
6. Ионин, Л. Г. Социология культуры: путь в новое тысячелетие. – М., 2000. –
С. 53–55.
7. Михельс, Р. Социология политической партии в условиях демократии // Диалог. – 1990. – № 18. – С. 54–55.
8. Ортега-и-Гассет, Х. Восстание масс. Дегуманизация искусства. – М., 2003. –
С. 12, 16, 52–55.
9. Лебон, Г. Психология масс и народов. – М., 1998. – С. 166.
10. Гитлер, А. Моя борьба. – М., 1998. – С. 222.
11. Фромм, Э. Бегство от свободы; Человек для себя. – М., 1998. – С. 256–260;
271–289.
12. Цит. по: Я освобождаю людей от отягчающих ограничений разума. Из речей
Адольфа Гитлера // Диалог. – 1990. – № 11. – С. 101.
13. Гитлер, А. Указ. соч. – С. 197.
14. Там же. – С. 202.
15. Макиавелли, Н. Государь. – М., 1990. – С. 34.
16. Гитлер, А. Указ. соч. – С. 199.
17. Цит. по: Шейнов, В. П. Психология власти. – М., 2003. – С. 378.
18. Шейнов, В. П. Риторика. – Минск, 2000. – С. 41.
19. Цит по: Желев, Ж. Фашизм. Тоталитарная держава // Диалог. – 1991. –
№ 6. – С. 63.
20. Там же. – С. 63.
21. Цит. по: Шейнов, В. П. Психология власти. – М., 2003. – С. 66.
22. Геббельс, Й. Дневники 1945 года. Последние записи. – Смоленск, 1993. –
С. 171.
23. См.: Бланк, А. С. Старый и новый фашизм. – М.,1982. – С. 26, 36.
24. Геббельс, Й. Указ. соч. – С. 11–12.
25. Цит. по: Шейнов, В. П. Психология власти. – М., 2003. – С. 67.
26. Клемперер, В. Язык Третьего рейха // Человек. – 1995. – № 3. – С. 141
27. Оболенский, В. А. Первая Дума // Наука и жизнь. – 1990. – № 8. – С. 95.
28. Там же. – С. 100.
29. Луначарский, А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты: Политические портреты. – М., 1991. – С. 99–100.
193
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
30. Там же. – С. 348.
31. Фейхтвангер, Л. Москва 1937. – Таллин, 1990. – С. 33.
32. Там же. – С. 17.
33. Волков, В. В. Гласность как практика. К истории политической коммуникации
в СССР // Человек. – 1994. – № 1. – С. 124–125.
34. Руднев, В. В. Словарь культуры ХХ века. – М., 1999. – С. 27–29
35. Россия: партии, ассоциации, союзы, клубы. – М., 1991. – Т. 1. – С. 48.
36. Игрунов, В. О неформальных политических клубах Москвы // Проблемы
Восточной Европы. – 1989. – № 27. – С. 74.
37. См.: Открытая зона. – 1988. – № 4. – С. 14.
38. Львов, М. Р. Основы теории речи. – М., 2000. – С. 105–109.
39. Рождественский, Ю. В. Теория риторики. – М., 1999. – С. 83.
40. Львов, М. Р. Указ. соч. – С. 106.
41. Баранов, А. Н., Казакевич Е. Г. Парламентские дебаты: традиции и новации. – М., 1990. – С. 6.
42. Михальская, А. К. Русский Сократ. Лекции по сравнительно-исторической
риторике. – М., 1986. – С. 88.
43. Там же. – С. 75.
44. Там же. – С. 86.
ЛИТЕРАТУРА
1. Абеляр П. История моих бедствий / пер. с лат. – М.: Республика, 1992. – 335 с.
2. Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. – М.: Соdа,
1997. – 343 с.
3. Аверинцев С. С. Риторика и истоки европейской литературной традиции. – М.:
«Школа Языки русской культуры», 1996. – 448 с.
4. Августин Аврелий. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь. Абеляр П.
История моих бедствий / пер. с лат. – М.: Республика, 1992. – 335 с.
5. Александров Д. Н. Риторика: учеб. пос. для вузов. – М.: ЮНИТИ, 1999. – 534 с.
6. Алексеев Н. С., Макарова З. В. Ораторское искусство в суде. – 2-е изд., испр.
и доп. – Л.: ЛГУ, 1989. – 192 с.
7. Андреев И. Деловая риторика: практ. курс делового общения и ораторского
мастерства. – М.: Народное образование, 1995. – 208 с.
8. Аннушкин В. И. История русской риторики. Хрестоматия: учеб. пос. – М.:
Издательский центр «Академия», 1998. – 416 с.
9. Аннушкин В. И. Первая русская «Риторика» XVIII века: Текст. Перевод.
Исследование. – М.: Добросвет; Че Ро, 1999. – 362 с.
10. Античная поэтика: Риторическая теория и литературная практика (сборник) /
отв. ред. М. Л. Гаспаров. – М.: АН СССР, 1991. – 256 с.
11. Античные риторики: Собрание текстов, статьи, коммент. / под общ. ред.
А. А. Тахо-Годи. – М.: Изд-во МГУ, 1978. – 352 с.
12. Античные теории языка и стиля. Антология текстов / под общ. ред.
О. М. Фрейденберг. – Л.: Ладомир, 1996. – 425 с.
194
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
13. Антология русской риторики / отв. ред. и сост. М. И. Панов. – М.: Изд-во МГУ,
1997. – 497 с.
14. Апресян Г. З. Ораторское искусство. – 3-е изд. – М.: Изд-во МГУ, 1978. –
278 с.
15. Ариарский М. А. Прикладная культурология. – СПб.: Изд-во «ЭГО», 2001. –
278 с.
16. Аристотель. Поэтика // Аристотель. Соч.: в 4 т. – М.: Мысль, 1983. – Т. 4. –
830 с.
17. Аристотель. Риторика // Античные риторики / переводы: собр. текстов, статьи,
коммент. под общ. ред. А. А. Тахо-Годи. – М.: Изд-во МГУ, 1978. – 352 с.
18. Арнольдов А. И. Введение в культурологию: учеб. пос. – М.: Народная академия культуры и общечеловеческих ценностей, 1993. – 352 с.
19. Архангельский Л. М., Иванчук Н. В. Формирование потребностей социалистической личности // Социализм и личность. – М: Мысль, 1979. – 357 с.
20. Ахутин А. В. История принципов физического эксперимента. – М.: Наука,
1976. – 355 с.
21. Баранов А. Н., Казакевич Е. Г. Парламентские дебаты: Традиции и новации. – М.: Знание, 1990. – 64 с.
22. Батенин С. С. Человек в его истории. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1976. – 295 с.
23. Бахтин М. М. Тетралогия. – М.: «Лабиринт», 1998. – 608 с.
24. Безменова Н. А. Очерки по теории и истории риторики. – М.: Знание,
1991. – 251 с.
25. Бек У. Общесто риска. На пути к другому модерну / пер. с нем. – М.: ПрогрессТрадиция, 2000. – 384 с.
26. Белик А. А. Культурология. Антропологические теории культур. – М.: Изд-во
РГГУ, 1999. – 241 с.
27. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: в 13 т. / ред. Н. Ф. Бельчиков. –
М.: Изд-во АН СССР, 1955. – Т. 8. – 728 с.
28. Белостоцкая Н. Г. Ораторское искусство: хрестоматия. – М.: Политиздат,
1978. – 190 с.
29. Бернацкий Г. Г. Культура политической дискуссии. – Л.: Знание, 1991. – 32 с.
30. Бланк А. С. Старый и новый фашизм. – М.: Политиздат, 1982. – 256 с.
31. Блауберг И. В., Садовский В. Н., Юдин Э. Г. Системные исследования и
общая теория систем // Системные исследования: Ежегодник. – М.: Наука,
1968. – 460 с.
32. Богомолов А. С. Античная философия: учебник. – М.: Изд-во МГУ, 1985. –
368 с.
33. Буржуазия и Великая Французская революция / Э. Е. Гусейнов, Е. М. Кожокин, А. В. Ревякин, Д. М. Туган-Барановский. – М.: Изд-во Моск. ун-та,
1989. – 216 с.
34. Бурлацкий Ф. М. Мао Цзэдун, Цзян Цинн и cоветник Дэн. – М.: Изд-во
ЭКСМО-Пресс, 2002. – 384 с.
35. Введенская Л. А., Павлова Л. Г. Культура и искусство речи. – Ростов н/Д:
Феникс, 1995. – 573 с.
195
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
36. Введенская Л. А., Павлова Л. Г. Человеческое слово могуче. – М.: Знание,
1984. – 231 с.
37. Вебер М. Избранные произведения / пер с нем. – М.: Прогресс, 1990. – 808 с.
38. Вежбицкая Анна. Язык. Культура. Познание / ред.-сост., отв. ред. М. А. Кронгауз. – М.: Русские словари, 1997. – 411 с.
39. Вернан Ж.-П. Происхождение древнегреческой мысли / пер. с фр. – М.:
Прогресс, 1998. – 221 с.
40. Виноградов В. В. О художественной прозе // Виноградов В. В. Избранные
работы по русскому языку: О языке художественной прозы. – М.: Наука,
1980. – С. 56–175.
41. Виноградов В. В. История русского литературного языка. Избр. тр. – М.:
Наука, 1978. – 450 с.
42. Виноградов В. В. Очерки истории русского литературного языка XVII–XIX:
учебник. – 3-е изд. – М.: Высшая школа, 1982. – 240 с.
43. Волков В. В. Гласность как практика. К истории политической коммуникации в СССР // Человек. – 1994. – № 1. – С. 120–129.
44. Вомперский В. П. Риторика в России XVII–XVIII вв. – М.: Наука, 1988. –
180 с.
45. Вомперский В. П. Стилистическое учение М. В. Ломоносова и теория трех
стилей. – М.: Изд-во МГУ, 1970. – 210 с.
46. Гаспаров М. Л. Античная риторика как система // Античная поэтика: Риторическая теория и литературная практика / отв. ред. М. Л. Гаспаров. – М.:
АН СССР, 1991. – С. 27–59.
47. Геббельс Й. Дневники 1945 года. Последние записи / пер. с нем. – Смоленск:
Русич, 1993. – 416 с.
48. Герцен А. И. Былое и думы. – Л.: Лениздат, 1947. – 544 с.
49. Гитлер А. Моя борьба / пер. с нем. – М.: Витязь, 1998. – 598 с.
50. Голуб Н. Б., Розенталь Д. Э. Секреты хорошей речи. – М.: Культура и спорт;
ЮНИТИ, 1997. – 268 с.
51. Горбатов А. В., Михайлов Ю. И. Основные школы и концепции культур:
учеб. пос. – Кемерово: КемГУ, 2000. – 83 с.
52. Горфункель А. Х. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. – М.: Мысль, 1977. – 359 с.
53. Грамши А. Тюремные тетради: в 3 ч. / пер. с ит. – М.: Политиздат, 1991. –
Ч. 1. – 560 с.
54. Грант М. Классическая Греция / пер. с англ. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб,
1998. – 336 с.
55. Граудина Л. К. Русская риторика: хрестоматия. – М.: Наука, 1996. – 558 с.
56. Граудина Л. К., Миськевич Г. И. Теория и практика русского красноречия. – М.: Наука, 1989. – 256 с.
57. Гюго В. Наполеон Малый // Гюго В. Собр. соч.: в 15 т. – М.: Гос. изд-во
худ. лит., 1954. – Т. 5. – 720 с.
58. Демосфен. Речи. / пер. с древнегреч., вступ. ст. и примеч. С. И. Радцига. – М.:
Изд-во АН СССР, 1954. – 608 с.
196
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
59. Документы истории Великой Французской революции: в 2 т.: учеб. пос. –
Т. I / тв. ред. А. В. Адо. – М.: Изд-во Московского университета, 1990. – 528 с.
60. Дольник В. Естественная история власти // Знание – сила. – 1994. – № 11 –
С. 36–45.
61. Елеонская А. С. Русская ораторская проза в литературном процессе XVII в. –
М.: Наука, 1990. – 224 с.
62. Ерасов Б. С. Социальная культурология: пособие для студентов высших учебных заведений. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Аспект Пресс, 1997. – 591 с.
63. Ефимов А. И. История русского литературного языка: учеб. пос. для ст-тов
филологических спец. университетов и пединститутов. – 3-е изд., испр. – М.:
Высшая школа, 1971. – 295 с.
64. Желев Ж. Фашизм. Тоталитарная держава // Диалог. – 1991. – № 6. –
С. 56–66.
65. Живое слово науки: Очерки об ученых-лекторах / сост. Н. Н. Митрофанов. –
М.: Знание, 1980. – 224 с.
66. Жюлиа Д. Философский словарь / пер. с фр. – М.: Международные отношения, 2000. – 538 с.
67. Зайцев А. И. Культурный переворот в Древней Греции VIII–V вв. до н. э. /
под ред. Э. Д. Фролова. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1985. – 208 с.
68. Зарецкая Е. Н. Риторика: Теория и практика речевой коммуникации. –
2-е изд. – М.: Дело, 1999. – 480 с.
69. Захава Б. Е. Мастерство актера и режиссера. – М.: Просвещение, 1978. –
334 с.
70. Зелинский Ф. Ф. История античной культуры. – 2-е изд. – СПб.: Школа-Пресс,
1996. – 416 с.
71. Иванова С. Риторика: Экспериментальная программа для классических
гимназий // Частная школа. – 1995. – № 1. – С. 19–24.
72. Ивин А. А. Основы теории аргументации. – М.: Просвещение, 1992. – 237 с.
73. Игрунов В. О неформальных политических клубах Москвы // Проблемы
Восточной Европы. – 1989. – № 27–28. – С. 70–82.
74. Ильинский М. М. Жизнь и смерть Бенито Муссолини. – М.: Вече, 2000. –
464 с.
75. Ионин Л. Г. Социология культуры: Путь в новое тысячелетие: учеб. пос. –
3-е изд., перераб. и доп. – М.: Изд. центр «Логос», 2000. – 432 с.
76. Исаева В. И. Античная Греция в зеркале риторики: Исократ. – М.: Наука,
1994. – 225 с.
77. История Византии: в 3 т. / отв. ред. акад. С. Д. Сказкин. – М.: Наука, 1967. –
Т. 1. – 523 с.
78. История греческой литературы / под. ред. С. И. Соболевского, М. Е. ГрабарьПассек, Ф. А. Петровского. – М.: АН СССР, 1960. – Т. 3. – 325 с.
79. История литературного образования в Российской школе: Хрестоматия для сттов филологических фак-тов пед. вузов / авт.-сост. В. Ф. Черто. – М.: Кафедра,
1999. – 665 с.
197
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
80. Каган М. С. Системный подход и гуманитарное знание: избр. ст. – Л.: Изд-во
ЛГУ, 1991. – 384 с.
81. Каган М. С. Философия культуры. – СПб., ТОО ТК «Петрополис», 1996. –
416 с.
82. Каган М. С. Человеческая деятельность. – М.: Политиздат, 1974. – 328 с.
83. Кара-Мурза С. Г. Манипуляция сознанием. – М.: Изд-во «Эксмо», 2003. –
832 с.
84. Карамзин Н. М. Письма русского путешественника / под ред. Д. С. Лихачева. – Л.: Наука, 1987. – 717 с.
85. Карташев В. А. Система систем. Очерки общей теории и методологии. – М.:
«Прогресс-Академия», 1995. – 325 с.
86. Касаткина С. Ф. Обратная связь в устном выступлении. – М.: Мысль, 1984. –
116 с.
87. Клемперер В. Язык Третьего рейха // Человек. – 1995. – № 3. – С. 140–156.
88. Ключевский В. О. Сочинения: в 8 т. – М.: Госполитиздат, 1957. – Т. 8. – 490 с.
89. Кони А. Ф. Избранные произведения. – М.: Юридическая литература,
1980. – 506 с.
90. Корнилова Е. Н. Риторика – искусство убеждать. Своеобразие публицистики
античной эпохи: учеб. пос. – М.: УРАО, 1998. – 208 с.
91. Кохтев Н. Н. Ораторская речь: стиль и композиция. – М.: Изд-во МГУ,
1992. – 174 с.
92. Кохтев Н. Н. Основы ораторской речи. – М.: Изд-во МГУ, 1992. – 238 с.
93. Кохтев Н. Н. Риторика: учеб. пос. для учащихся. – 2-е изд. – М.: Просвещение,
1996. – 340 с.
94. Кравченко А. И. Культурология: учебник. – М.: Академический Проект,
2002. – 640 с.
95. Кроче Б. Теория и история историографии / пер. с ит.; послесл. Т. В. Павловой; науч. редактирование М. Л. Андреева. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. – 192 с.
96. Куделин Е. Г. Диалектика производства и потребностей. – М.: Политиздат,
1977. – 360 с.
97. Кузнецова Т. П., Стрельникова И. П. Ораторское искусство в Древнем
Риме. – М.: Наука, 1976. – 287 с.
98. Кулаковский Ю. А. История Византии: в 3 т. – М.: Алетейя, 1996. – Т. 1. –
450 с.
99. Культура Древнего Рима / отв. ред. Е. С. Голубцова: в 2 т. – М.: Наука, 1985. –
Т. 1. – 431 с.
100. Культура русской речи: учебник для вузов / под ред. проф. Л. К. Граудиной и проф. Е. Н. Ширяева. – М.: Изд-во НОРМА (Издательская группа
НОРМА-ИНФРА), 2000. – 560 с.
101. Культурология. ХХ век. Словарь / сост. А. Я. Левит; отв. ред. Л. Т. Мильская. – СПб.: Университетская книга, 1997. – 640 с.
102. Культурология. ХХ век. Энциклопедия: в 2 т. / гл. ред., сост. С. Я. Левит. –
СПб.: Университетская книга, 1998. – Т. 2. – 447 с.
198
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
103. Купина Н. А. Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции. – Екатеринбург; Пермь: ЗУУНЦ, 1995. – 144 с.
104. Курбатов Г. Л. История Византии (от античности к феодализму): учеб.
пос. для исторических фак-тов вузов. – М.: Высшая школа, 1984. – 207 с.
105. Ладыженская Т. А. Живое слово: устная речь как средство и предмет обучения. – М.: Просвещение, 1986. – 124 с.
106. Ладыженская Т. А., Ладыженская Н. В., Никольская Р. И., Сорокина Г. И.
Детская риторика в рассказах и рисунках. 2 класс. – М.: Просвещение,
1996. – 286 с.
107. Лебон Г. Психология масс и народов / пер. франц. – М.: Планета, 1998. –
580 с.
108. Леонтьев А. А. Психологические особенности деятельности лектора. – М.:
Знание, 1981. – 90 с.
109. Липатова В. Ю. Развитие коммуникативно-речевых умений на основе знаний
по риторике: автореф. дис. … канд. пед. наук. – М.: МНКПИ, 1993. – 16 с.
110. Лисий. Речи / пер., ст. и коммент. С. И. Соболевского; предисл. Л. П. Маринович, Г. А. Кошеленко. – М.: науч.-изд. центр «Ладомир», 1994. – 370 с.
111. Лосев А. Ф. История античной эстетики (ранняя классика): Софисты. Сократ. Платон / учеб. пособие для институтов и вузов искусств. – М.: Высшая
школа, 1963. – 583 с.
112. Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. – М.: Мысль,
1993. – 959 с.
113. Лотман Ю. М. Об искусстве. – СПб.: «Искусство – СПБ», 2000. – 704 с.
114. Лотман Ю. М. Риторика // Лотман Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. – Таллин:
Александра, 1992. – Т. 1. – 480 с.
115. Луначарский А. В., Радек К., Троцкий Л. Д. Силуэты: политические портреты. – М.: Политиздат, 1991. – 463 с.
116. Львов М. Р. Риторика. Культура речи: учеб. пособие для студентов гуманитарных фак-тов вузов. – М.: Издательский центр «Академия», 2003. – 272 с.
117. Львов М. Р. Основы теории речи: учеб. пособие для студентов высших педагогических учебных заведений. – М.: Издательский центр «Академия»,
2000. – 248 с.
118. Макиавелли Н. Государь. – М.: Планета, 1990. – 79 с
119. Манфред А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. – М.:
Мысль, 1989. – 432 с.
120. Маркичева Т. Б., Ножин Е. А. Мастерство публичного выступления: учеб.
пос. – М.: Знание, 1989. – 176 с.
121. Маркс К., Энгельс Ф., Фейербах Л. Противоположность материалистического и идеалистического воззрения. – М.: ИПЛ., 1966. – 62 с.
122. Марченко О. И. Ораторское искусство как явление гуманитарной культуры:
автореф. дис. … канд. философ. наук. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 1992. – 16 с.
123. Марченко О. И. Риторика как норма гуманитарной культуры. – М.: Просвещение, 1996. – 220 с.
199
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
124. Мастера красноречия: сборник / сост. Н. И. Митрофанов, Ю. Л. Кириллов. –
М.: Знание, 1991. – 144 с.
125. Меерсон Б., Прокудин Д. Лекции по истории западной цивилизации ХХ в.
Ментальность нового общества // Знание – сила. – 1994. – № 11. – С. 82–87.
126. Мельник В. Как произнести убедительную судебную речь // Уголовное право. – 1999. – № 4. – С. 55–63.
127. Миллер Т. А. От поэзии к прозе. Риторическая проза Горгия и Исократа //
Античная поэтика: Риторическая теория и литературная практика / отв. ред.
М. Л. Гаспаров. – М.: АН СССР, 1991. – С. 122–141.
128. Минеева С. А. Полемика – диспут – дискуссия. – М.: Знание, 1990. – 64 с.
129. Михайличенко Н. А. Риторика: учеб. пос. – М.: Новая школа, 1995. – 95 с.
130. Михайлов А. В. Античность как идеал и культурная реальность XVIII–
XIX вв. // Античность как тип культуры / отв. ред. А. Ф. Лосев. – М.: Наука,
1988. – 333 с.
131. Михайловская Н. Г. Об ораторской речи. Из истории русского судебного
красноречия // Русская речь. – 1972 – № 4. – С. 64–69.
132. Михальская А. К. Основы риторики: Мысль и слово // Михальская А. К.
Педагогическая риторика. История и теория: учеб. пос. для студентов педагогических университетов и университетов. – М.: Академия, 1998. – 432 с.
133. Михальская А. К. Русский Сократ. Лекции по сравнительно-исторической
риторике: учеб. пос. для студентов гуманитарных фак-тов. – М.: Академия,
1986. – 190 с.
134. Михельс Р. Социология политической партии в условиях демократии //
Диалог. – 1990. – № 3. – С. 54–60; № 11. – С. 56–62; № 13–С. 44–49; № 8. –
С. 52–56.
135. Неориторика: Генезис, проблемы, перспективы: сборник научно-аналитических обзоров. – М.: ИНИОН, 1987. – 216 с.
136. Ножин Н. Н. Мастерство устного выступления. – 3-е изд. – М., 1989. –
255 с.
137. Об ораторском искусстве. – 4-е изд. / сост. А. Толмачев. – М.: Политиздат,
1973. – 367 с.
138. Об ораторском искусстве: сборник изречений и афоризмов. – М.: Знание,
1980. – 160 с.
139. Оболенский В. А. Первая Дума // Наука и жизнь. – 1990. – № 8. – С. 95–107.
140. Ожегов С. И. Словарь русского языка. – М.: Русский язык, 1998. – 900 с.
141. Олар А. Политическая история французской революции / пер. с франц. – М.:
Гослитиздат, 1938. – 730 с.
142. Ораторы Греции / пер. с древнегреч. / сост. и научная подготовка текстов
М. Л. Гаспарова. – М., 1985. – 495 с.
143. Ораторское искусство лектора: хрестоматия / сост. А. Е. Михневич. – М.:
Знание, 1986. – 255 с.
144. Орлова Э. А. Введение в социальную и культурную антропологию. – М.:
МГИИК, 1994. – 214 с.
200
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
145. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. Дегуманизация искусства: сборник /
пер. с исп. – М.: АСТ, «Ермак», 2003. – 269 с.
146. Оруджев З. М. Диалектика как система. – М.: Политиздат, 1973. – 352 с.
147. Основы марксистско-ленинской философии / авторский коллектив:
Ф. В. Константинов (рук.) и др. – М.: Политиздат, 1976. – 464 с.
148. Открытая зона. – 1998. – № 4. – С. 2–27.
149. Очерки по историческому материализму. – М.: Наука. – 359 с.
150. Панкратова Е. Еще о пользе риторики: Как преподавать риторику // Литературная газета. – 1996. – № 32. – С. 5.
151. Пегина Т. П. Речевая культура на рубеже тысячелетий: проблемы и перспективы // Стандарты и мониторинг в образовании. – 2000. – № 4. – С. 46–47.
152. Педагогическое речеведение. Словарь-справочник. – Изд. 2-е, испр. и доп. /
под ред. Т. А. Ладыженской и А. К. Михальской; сост. А. А. Князьков. – М.:
Просвещение, 1998. – 312 с.
153. Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера / пер. с нем. – Смоленск: Русич,
1993. – 496 с.
154. Платон. Собрание сочинений: в 4 т. / общ. ред. А. Ф. Лосева. – М.: Мысль,
1990. – Т. 1. – 860 с.
155. Платон. Федр: Беседы с Сократом / пер. А. Н. Егунова, ред. Ю. А. Шичалина. – М.: Мысль, 1989. – 131 с.
156. Плевако Ф. Н. Избранные речи. – М.: Юридическая литература, 1993. –
544 с.
157. Позднее античное ораторское и эпистолярное искусство II–V вв.: переводы /
отв. ред. М. С. Грабарь-Пассек. – М.: Наука, 1964. – 234 с.
158. Почепцов Ф. Н. Теория и практика коммуникации: От речи президентов
до переговоров с террористами. – М.: «Центр», 1998. – 352 с.
159. Предмет риторики и проблемы ее преподавания: Материалы Первой Всероссийской конференции по риторике: Москва 1997 год 28–30 января /
ред.-сост.: В. И. Аннушкин, А. А. Волков, Г. В. Карпюк. – М.: Изд-во МГУ,
1998. – 289 с.
160. Проблемы культурологии: учеб. пос. – Новокузнецк: НГПИ, 1998. –
Ч. 2. – 167 с.
161. Пушкарев Л. Н. Общественно-политическая мысль России: Вторая половина XVII в. – М., 1982.
162. Рабинович В. Л. Исповедь книгочея, который учил букве, а укреплял
дух. – М.: «Книга», 1991. – 496 с.
163. Революционный невроз: Фуллье А. Психология французского народа; Кабанес О., Несс Л. Революционный невроз / пер. с фр. – М.: Институт психологии
РАН, издательство «КСП +», 1998. – 576 с.
164. Риторика в системе культуры. – Пермь: ЗУУНЦ, 1997. – 117 с.
165. Риторика в современном образовании: Тезисы докладов 3-й Международной
конференции по риторике. – М.: Флинта, 1999. – 109 с.
166. Риторика. Специальный проблемный журнал. – 1995. – № 1–2; 1996. – № 1;
1997. – № 1.
201
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
167. Рождественский Ю. В. Риторика (или как избежать ошибок при общении). – Грозный: издательство ЧИАСР, 1992. – 48 с.
168. Рождественский Ю. В. Теория риторики. – 2-е испр. изд. – М.: Академкнига,
1999. – 482 с.
169. Российская социологическая энциклопедия. – М.: Норма-ИНФРА-М,
1998. – 664 с.
170. Россия и Германия: Опыт философского диалога. – М.: Политиздат,
1993. – 360 с.
171. Россия: партии, ассоциации, союзы, клубы: справочник / сост. В. Березовский, Н. Кротов. – М., 1991. – Т. 1. – 480 с.
172. Руднев В. П. Словарь культуры ХХ века. – М.: Аграф, 1999. – 384 с.
173. Русский язык: Энциклопедия. – 2-е изд., перераб. и доп. / гл. ред. Ю. Н. Караулов. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1998. – 970 с.
174. Русский язык и культура речи: учебник / под ред. проф. И. Максимова. – М.:
Гардарики, 2002. – 413 с.
175. Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков // Руссо Ж.-Ж. Трактаты [Переводы] / подготовили В. С. Алексеев-Попов, Ю. М. Лотман, Н. А. Полторацкий,
А. Д. Хаютин. – М.: Наука, 1969. – 703 с.
176. Салагаев В. Культура делового общения. Деловая риторика. Деловые документы. – Алматы: Паритет, 2000. – 200 с.
177. Семенов Ю. И. Всемирная история как единый процесс развития человечества во времени и пространстве // Философия и общество. Научно-теоретический журнал. – 1997. – № 1. – С. 89–155.
178. Сергиенко М. Жизнь Древнего Рима. – СПб.: Летний сад; журнал «Нева»,
2000. – 366 с.
179. Словарь современного русского литературного языка / АН СССР, Институт
русского языка. – М.: Русский язык, 1991. – 864 с.
180. Смелкова З. С. Азбука общения: Книга для преподавателя риторики в школе. – Самара: ВИТА, 1994. – 204 с.
181. Смелкова З. С. Деловая риторика. – М.: Знание, 1998. – 320 с.
182. Смолярчук В. И. Гиганты и чародеи слова: (Русские судебные ораторы второй половины XIX века). – М.: Юридическая литература, 1994. – 272 с.
183. Соболевский С. И. Лисий и его речи // Лисий. Речи / пер., ст. и коммент
С. И. Соболевского; предисл. Л. П. Маринович, Г. А. Кошеленко. – М.: научноиздательский центр «Ладомир», 1994. – 370 с.
184. Совершенствование навыков устной речи // Консультант директора. –
1997. – № 1. – С. 35–48.
185. Современный словарь по культурологии / авт.-сост. В. В. Юрчук. – Минск:
Современное слово, 1999. – 732 с.
186. Соловьев Э. Ю. Прошлое толкует нас: (очерки по истории философии и культуры). – М.: Политиздат, 1991. – 432 с.
187. Социализм и личность / под ред. Л. М. Архангельского. – М.: Мысль,
1979. – 357 с.
202
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
188. Суд присяжных в России: Громкие уголовные процессы 1864–1917 гг. / сост.
С. М. Казаков. – Л.: Лениздат, 1991. – 512 с.
189. Судебные речи известных русских юристов. – М.: Юридическая литература,
1958. – 270 с.
190. Суханов Н. Н. Записки о революции: в 3 т. – М.: Республика, 1992. –
Т. 3. – кн. 5, 6, 7. – 415 с.
191. Сычев О. А. Обучение риторике в эпоху компьютеров: Введение в опыт
США. – М.: Знание, 1991. – 138 с.
192. Тарнас Р. История западного мышления / пер. с англ. – М.: КРОН-ПРЕСС,
1995. – 448 с.
193. Творение учителя церкви Оригена. О молитве и увещевание к мученичеству / пер. Н. Корсунского. – 2-е изд. – СПб., изд-е книгопродавца И. Л. Тузова., 1897. – 240 с.
194. Тодоров Л. Искусство слова и этнокультура // Клуб. – 2000 – № 1. –
С. 13–14.
195. Тумина Л. Е. Повествование в истории русского риторического учения
XVII–XX вв. – М.: Наука, 1998. – 128 с.
196. Управление, информация, интеллект / под ред. А. И. Берга и др. – М.: Мысль,
1976. – 383 с.
197. Утченко С. Л. Идейно-политическая борьба в Риме накануне падения
Республики (из истории политических идей I в. до н. э.). – М.: Издательство
АН СССР, 1952. – 300 с.
198. Утченко С. Л. Цицерон и его время. – М.: Мысль, 1973. – 390 с.
199. Ушакин С. А. Речь как политическое действие // Политические исследования
(ПОЛИС). – 1995. – № 5 – С. 142–153.
200. Фейхтвангер Л. Москва 1937. – Талин: Александра, 1990. – 220 с.
201. Философский энциклопедический словарь / ред.-сост. Г. В. Кораблева,
Е. Ф. Губский, В. А. Лутченко. – М.: ИНФРА-М, 1997. – 576 с.
202. Флиер А. Я. Культурология для культурологов: учеб. пос. для магистрантов
и аспирантов, докторантов и соискателей, а также для преподавателей культурологии. – М.: Академический Проект, 2000. – 496 с.
203. Фрейд З. Психология масс и анализ человеческого «Я» // Фрейд З. «Я»
и «Оно». Труды разных лет: в 2 кн. / пер. с нем. – Тбилиси: «Мерани»,
1991. – кн. 1. – 400 с.
204. Фролов Э. Д. Огни Диоскуров. Античные теории переустройства общества
и государства. – М.: Изд-во ЛГУ, 1984. – 193 с.
205. Фролов Э. Д. Факел Прометея: очерки истории античной общественной
мысли. – Л.: ЛГУ, 1991. – 471 с.
206. Фромм Э. Бегство от свободы. Человек для самого себя / пер. с англ. – Минск.:
ООО «Попурри», 1998. – 672 с.
207. Фромм Э. Адольф Гитлер: клинический случай некрофилии; Генрих
Гиммлер: клинический случай садизма / пер. с англ. – М.: Издательская
группа «Прогресс» – VIA, 1992. – 256 с.
203
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
208. Хазгерова Т. Г., Ширина Л. С. Общая риторика: Курс лекций; словарь риторических приемов. – 2-е изд., перераб. и доп. / отв. ред. Е. Н. Ширяев. – Ростов
н/Д: Феникс, 1999. – 320 с.
209. Христианство: Энциклопедический словарь: в 3 т. / ред. кол.: С. С. Аверинцев
(гл. ред.) и др. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1993. – Т. 1. – 863 с.
210. Цветочки святого Франциска Ассизского / пер. с лат. – М.: СП «Вся Москва»,
1990. – 208 с.
211. Цицерон Марк Туллий. Три трактата об ораторском искусстве / пер. с латин.
Ф. А. Петровского и др.; под ред. М. Л. Гаспарова; вступ. ст. М. Л. Гаспарова;
коммент. М. Л. Гаспарова и И. П. Стрельниковой. – М.: Наука, 1972. – 471 с.
212. Честертон Г. К. Вечный человек / пер. с англ. – М.: Политиздат, 1991. –
544 с.
213. Чихачев В. П. Лекторское красноречие русских ученых XIX века. – М.:
Знание, 1987. – 96 с.
214. Шатобриан Ф. Р. Замогильные записки / пер. с фр. – М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2000. – 410 с.
215. Шейнов В. П. Психология власти. – М.: Ось-89, 2003. – 528 с.
216. Шейнов В. П. Риторика. – Минск: Амалфея, 2000. – 592 с.
217. Шенберг В. А. Полемика как способ духовного противоборства. – Л.: Знание,
1991. – 32 с.
218. Школьная риторика. Развитие речи: пособие для учащихся / под ред.
Т. А. Ладыженской. 6 класс. – М.: Высшая школа, 1997. – 191 с.
219. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории:
в 2 т. – М.: Мысль, 1998. – Т. 1. – 663 с.
220. Штаерман Е. М. От гражданина к подданному // Культура Древнего Рима:
в 2 т. / отв. ред. Е. С. Голубцова. – М.: Наука, 1985. – Т. 1. – 428 с.
221. Энгельс Ф. Диалектика природы. – М.: Политиздат, 1965. – 358 с.
222. Юнина Е. А., Сагач Г. М. Общая риторика (современная интерпретация). – Пермь: ЗУУНЦ, 1992. – 195 с.
223. «Я освобождаю людей от отягчающих ограничений разума» (Из речей Адольфа Гитлера) // Диалог. – 1990. – № 11 – С. 97–112.
224. Яйленко В. П. Архаическая Греция и Ближний Восток / АН СССР, Институт
всеобщей истории. – М.: Наука, 1990. – 270 с.
225. Яковлева Р. А. Краткий словарь основных понятий и терминов риторики. – Пермь: ЗУУНЦ, 1992. – 86 с.
226. Ямпольский М. Жест палача, оратора, трибуна // Знание – сила. –1994 –
№ 11. – С. 123–131.
227. Burkert W. The Orientalizing Revolution: Near Eastern Influence on Greek Culture
in the Early Archaic Age. Cambridge, Mass., 1992.
228. Kustas G. L. Studies in Byzantine Rhetoric. Thessaloniki, 1973.
229. Mills C. W. The Power Elite. N. Y., 1956.
230. Murray O. Early Greece. L., 1993.
231. Woolly L. The Sumerians. Oxford, 1928.
204
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОДЕРЖАНИЕ
Введение............................................................................................................. 3
Глава ��������������������������������
I�������������������������������
. Риторика как системный объект..................................................
5
Глава ������������������������������������������������������
II����������������������������������������������������
. Историческая динамика взаимосвязи структуры и фун�
кций ораторского искусства Западной Европы от античности
до XVIII�����
����������
века
§ 1. Зарождение и формирование риторики в античности............................ 27
§ 2. Эволюция риторики в средние века и Новое время...............................
60
Глава ������������������������������������������������������������
III���������������������������������������������������������
. Культурно-историческая специфика ораторского искусства
в России
§ 1. Исторические корни и самобытность русской риторики
в ���������������������������������������������������������������������������������������������������������������
XI�������������������������������������������������������������������������������������������������������������
–������������������������������������������������������������������������������������������������������������
XVIII�������������������������������������������������������������������������������������������������������
вв. .................................................................................................. 109
§ 2. Характерные черты русской риторики конца �����������������������������
XVIII������������������������
–�����������������������
XIX��������������������
вв. ............... 123
Глава �������������������������������������
IV�����������������������������������
. Эволюция ораторского искусства в ����������������������
XIX�������������������
– первой половине
ХХ вв.
§ 1. Особенности риторики в Западной Европе XIX������������������������������
���������������������������������
–ХХ вв. ......................
142
§ 2. Риторика в России в первой половине ХХ в. .........................................
164
Заключение........................................................................................................
186
Примечания........................................................................................................ 188
Литература......................................................................................................... 194
205
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Научное издание
Балабанов Павел Иванович
Зауэрвайн Лариса Теодоровна
СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ
АНАЛИЗ РИТОРИКИ
Монография
Редактор канд. филол. наук Т. В. Сафарова
Компьютерная верстка М. Б. Сорокиной
Дизайн обложки М. Иноземцев
Подписано в печать 12.03.09. Формат 70х901/32.
Бумага офсетная. Гарнитура «Times New Roman».
Усл. уч.-изд. л. 12,8. Тираж 500 экз. Заказ № 274
________________________________________________________
Издательство КемГУКИ. 650029, г. Кемерово, ул. Ворошилова, 19.
Тел. 73-45-83
206
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
119
Размер файла
1 177 Кб
Теги
972
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа