close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

218

код для вставкиСкачать
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Серия «Классика русской юриспруденции»
П. Котляревский
РУССКАЯ АДВОКАТУРА
И ЗАКОН
Очерк судоустройства
КИЕВ
Типография Штаба Киевского
Военного Округа, Банковая ул., д.11
1905 год
МОСКВА
Издательство «ЮРКОМПАНИ»
2010 год
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
УДК 347.254
ББК 67.404 (2 Рос)
К 45
К 45
Котляревский П. Русская адвокатура и закон. Очерк судоустройства. – М.:
ЮРКОМПАНИ, 2010. – с. – (Серия «Классика русской юриспруденции»).
ISBN 978-5-91677-030-8
Книга П. Котряревского «Русская адвокатура и закон.
Очерк судоустройства» посвящена исследованию места и
роли адвокатуры и адвокатского сословия в дореволюционном судопроизодстве и судоустройстве.
Книга будет интересна юристам, адвокатам, судьям, государственным служащим, студентам, аспирантам и преподавателям юридических вузов и факультетов, а также всем,
кто интересуется вопросами дореволюционного состояния
русской юриспруденции и традициями русской адвокатуры.
Сочинение П. Котряревского «Русская адвокатура и закон. Очерк судоустройства» издано в соответствии с орфографическими нормами современного литературного русского языка, но с сохранением авторской пунктуации.
Издательство выражает искреннюю благодарность литературному редактору Елене Николаевне Петровой за помощь в подготовке текста книги к изданию и интеллектуальную поддержку в создании этой серии.
УДК 347.254
ББК 67.404 (2 Рос)
ISBN 978-5-91677-030-8
© ООО «ЮРКОМПАНИ», 2010
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Оглавление
Предисловие ………………………………………………..…….
I. ………………………………………….....……………...
II. ……………………………………………………..……
III. …………………………………………………………
IV. …………………………………………………………
IV. …………………………………………………………
Заключение ……………………………….................……………
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Подробное оглавление
Предисловие ……………………….................……………………….
Издание предлагаемого очерка, написанного полгода тому назад,
замедлилось по не зависящим от автора причинам, чем оправдываются и некоторые отдельные выражения очерка, от времени утратившие
свое значение: они не имели существенного влияния в логическом
строе очерка и потому не исправлены. Но нет худа без добра, и последовавшие события внутри и вне нашего отечества, поскольку они находятся в связи с правовым строем, еще раз оправдали основную идею
очерка, что npaвocyдиe есть фундамент государств…
I. ..............................................…………………………………………
Учреждением судебных установлений Императора Александра II
вызвана новая политическая сила — свободная привилегированная адвокатура. Ее назначение, по мысли Законодателя: наиболее всесторонним разъяснением дела содействовать раскрытию истины пред судом
«для лучшего, в интересах правосудия, направления в мнениях судей».
И так как суд есть важнейший орган правительственной власти,
влияющий на деятельность всех остальных, как страж законов, то разумеется, что взывать (по этимологическому значению слова «адвокат»)
о правде не только в суде, но и во всех правительственных учреждениях, в интересах своих доверителей, есть профессиональная обязанность адвоката...
II. …………………………..................................................………..
В протоколе судебного заседания 1 уголовного отделения С.-петербургского окружного суда, под председательством товарища председателя г. Камышанского, как видно из судебных отчетов (№ 8 «Суд.
Об.» 1904 и др.), значится:
Подсудимый С. признал себя виновным и объяснил обстоятельства, при которых совершил кражу. Когда защитник, помощник присяжного поверенного Петров, разъяснял присяжным заседателям смысл
754 ст. уст. уг. суд., говоря, что слова «совершил» и «виновен» не синонимы, что «вопрос о вменении служит связью между преступлением и наказанием», и что, поэтому, присяжные имеют право оправдать
сознавшегося подсудимого, председатель остановил его вопросом,
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
имеет ли в виду он, защитник, возбудит вопрос о сомнении в событии
преступления, или о наличности причин невменения его в вину подсудимому…
III. ………………………………................................................……
По первому из внесенных на рассмотрение сената вопросу – о праве защиты, находя действия товарища председателя, выразившиеся в
стеснении и удалении защиты, безусловно неправильными, мы, конечно, присоединяемся к мнениям всех защитников и разделяем все то,
что, по поводу, именно, стеснения защиты, сказано и написано ими и
г. обер-прокурором, кроме некоторых подтасовок, не изменяющих, впрочем, сути вопроса.
Так, напр., выводимое из 746 и 801 ст. уст. уг. положение, что ни
защитник, ни председатель, и вообще никто из участвующих в процессе с присяжными заседателями не вправе касаться применения закона об угрожающем подсудимому наказании и даже «говорить о наказании», – не что иное, как подтасовка, хотя и вошедшая во всеобщее
употребление наших юристов, но вовсе не оправдываемая ни догматическим смыслом закона, ни утилитарным его значением, как закона
процессуального...
IV. ………………………………..................................................….
В протоколе судебного заседания 1 уголовного отделения С.-петербургского окружного суда, под председательством товарища председателя г. Камышанского, как видно из судебных отчетов (№ 8 «Суд.
Об.» 1904 и др.), значится:
Подсудимый С. признал себя виновным и объяснил обстоятельства, при которых совершил кражу. Когда защитник, помощник присяжного поверенного Петров, разъяснял присяжным заседателям смысл
754 ст. уст. уг. суд., говоря, что слова «совершил» и «виновен» не синонимы, что «вопрос о вменении служит связью между преступлением и наказанием», и что, поэтому, присяжные имеют право оправдать
сознавшегося подсудимого, председатель остановил его вопросом,
имеет ли в виду он, защитник, возбудит вопрос о сомнении в событии
преступления, или о наличности причин невменения его в вину подсудимому…
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
V. ……………………………………….......................................….
Свобода адвокатуры – единственно положительная сторона всей
разобранной нами полемики юристов по поводу дела С. Остальное –
ложные ассоциации фразеров, рассчитанные на то, что людей легче
убедить энергией выражений, чем правильностью идей. «Вместо того,
чтоб исследовать законы с точки зрения их последствий и рассмотреть, не приносят ли они больше страданий, чем удовольствий, софисты рассматривают закон с односторонней точки зрения соответствия
его мнимому «естественному праву», т.е. рассуждают не на основании опыта, а на основании прихотей собственного воображения». Но
когда заблуждения, и тем болee недобросовестные, прикрываются
маской величия, тогда является искушениe осветить их таким светом,
который унизил бы их…
Заключение ……………………………………….................…………
$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ПРЕДИСЛОВИЕ
Издание предлагаемого очерка, написанного полгода тому
назад, замедлилось по не зависящим от автора причинам, чем
оправдываются и некоторые отдельные выражения очерка, от
времени утратившие свое значение: они не имели существенного влияния в логическом строе очерка и потому не исправлены. Но нет худа без добра, и последовавшие события внутри
и вне нашего отечества, поскольку они находятся в связи с правовым строем, еще раз оправдали основную идею очерка, что
npaвocyдиe есть фундамент государств.
Предлагаемый очерк, отчасти специальный, не рассчитан
на широкий круг читателей. Но, тем не менее и в переживаемые нами тяжелые дни внутренних неурядиц, автор надеется,
что, кроме профессиональных юристов, его очерк удостоится
внимания читателей, интересующихся правосудием и так или
иначе с ним соприкасающихся.
Основная же идея нашего очерка – деморализация привилегированной адвокатуры – блестяще оправдалась и той жалкой ролью, какую последняя, в лице своих изменивших профессиональному долгу и присяге представителей-космополитов, но, все-таки, выдающихся популярностью адвокатов, сыграла в бессмысленных демонстрациях против существующего
государственного строя и в уличных беспорядках, а безобразнейшими забастовками учащихся подтверждается одна очевидная истина, что как всякие политические права и привилегии государственной службы не должны приобретаться одними дипломами учебных заведений, так и привилегии присяжных поверенных, основанные на университетских дипломах,
есть политическая ошибка: экзамен, вроде существующего для
частных поверенных, но с определенной программой и в смешанной комиссии из ученой npoфеcсуры и судебной магистратуры, с обязательным письменным рефератом на реальную
тему и с обязанностью его защищать, – должен открывать дос%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
туп в адвокатуру, а не дипломы университетов, которые выпустили уже и столько безграмотных, и столько ищущих не знаний, а привилегий.
Мы не удивляемся, когда рабочие, наученные иностранными и местными анархистами интернационального происхождения, фармацевты и дантисты и прочие, некомпетентные в
политических вопросах, корпорации требуют «всеобщей, прямой, равной и тайной подачи голосов»: их руководители, тоже,
понимают, что в Poccии это приведет только к анархии. Но когда, в бедной и утопающей во мраке невежества Poccии, привилегированные, просвещенные адвокаты, т. е. лица, призванные
охранять правовой (и законодательный) строй государства,
вместо юридической помощи народу, добиваются «всеобщей,
прямой и т. д. подачи голосов», то нельзя же не сознавать, что
это бессильное покушение к устройству олигархии есть цель
эгоистического стремления к демагогии и к наживе изменивших своей профессии адвокатов. Избрав ее не ради призвания,
а ради привилегий, они не успели научиться ни материальному, ни государственному праву, и главное, чему они не научились в наших университетах: честному будничному труду и
сознанию нравственного долга. Стонущий от бесправия народ
требует насущного хлеба, защиты элементарных гражданских
прав, а пресытившиеся праздностью юристы-адвокаты преподносят ему фальсифицированное шампанское в видe каких-то
непонятных и чуждых русскому народу политических теорий,
которых и сами авторы их не умеют толково и ясно формулировать: это ли не политический шантаж? Это ли не вырождение русской адвокатуры? Научитесь прежде, г.г. адвокаты, работать так, чтоб польза вашего профессионального труда правозаступников оплачивала ваши гонорары. Но пока на вашей
совести всецело лежит ответственность за разложение правового строя, пока народ знает вас, только как уголовных защитников, не заботьтесь пересоздавать строй государственный:
довлеет дневи злоба его. Неспособные защищать правовой и
законодательный строй, не выступайте против существующе&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
го, освященного историческими традициями Poccии государственного строя, который переживет и вас, и ваших внуков:
это – задача вам не по плечу и не к лицу, это – моська, лающая
на слона…
При всех недостатках нашего очерка, мы, все-таки, надеемся, что нас не упрекнут в логической необоснованности выводов. Мы не рассуждали о целом, не разложив его на части,
ни об абстракциях, не переведя их на язык реальных понятий…
Мы тоже пользовались и общими местами, и petitio principii,
но не так голословно, как противная сторона, стараясь не забывать, что общие положения – источник ошибок. Нас упрекнут в резкости и нетолерантности – всем сестрам по серьгам.
Нас упрекнут в однообразии нашей критики – язык истины однообразен и прост: всегда те же идеи и всегда те же слова.
Автор
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
«Язык истины однообразен и прост:
всегда те же идеи и всегда те же слова».
Бентам.
I.
Учреждением судебных установлений Императора Александра II вызвана новая политическая сила – свободная привилегированная адвокатура. Ее назначение, по мысли Законодателя: наиболее всесторонним разъяснением дела содействовать
раскрытию истины пред судом «для лучшего, в интересах правосудия, направления в мнениях судей».
И так как суд есть важнейший орган правительственной
власти, влияющий на деятельность всех остальных, как страж
законов, то разумеется, что взывать (по этимологическому
значению слова «адвокат») о правде не только в суде, но и во
всех правительственных учреждениях, в интересах своих доверителей, есть профессиональная обязанность адвоката.
Требуя от него знать закон и удовлетворять формальным
условиям, обязательным для занятия государственных должностей, Законодатель поставил адвоката свободным и независимым посредником между судом и гражданами, из которых
одни ищут правды, другие милости, – посредником без власти, но с правом взывать, т. е. с правом гласности.
Такое назначение адвокатуры и как силы, противодействующей бюрократическому абсолютизму, оправдывается целью
внутреннего политического равновесия, ограничивающего произвол бюрократии и предупреждающего развитие класса мандаринов, т. е. такого строя, который приводит к разложению
соседнего государства.
Высокая задача адвокатуры – на почве закона и гласности
бороться с неправдой, взяточничеством и самодурством – подтверждается свободой и независимостью, которыми Законодатель факультативно наделил вольнопрактикующего адвоката,
воспретив ему занимать государственные и общественные
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
должности, – не потому что адвокат их недостоин, а потому,
что зависимостью от властей стеснилась бы свобода его убеждения, и что личные выгоды его оправдали бы беззаконие, т. е.
зло, против которого адвокат призван бороться.
Отступление от принципа свободы и независимости адвоката, который не только не пользуется содержанием от государства, но платит государству за право адвокатуры (присяжные поверенные, составляющие менее половины общего числа привилегированных адвокатов в России, хотя и не платят,
зато обязываются к бесплатной, по назначению председателей
суда, защите подсудимых и лиц, пользующихся правом бедности) – выражается подчинением присяжного и неприсяжного
адвоката дисциплинарной власти суда, при котором он состоит (в некоторых местностях совета присяжных поверенных) и
дискреционным правом суда не принимать в поверенные лиц,
удовлетворяющих формальным условиям, т. е. владеющих цензом государственных должностей, с объяснением, что причины непринятия – неформальные условия, нравственные качества, т. е. без объяснения причин. Подчинив право адвокатуры
особой санкции суда, Законодатель преследовал высшую цель
устранить из адвокатуры тe политические элементы, которые,
как, напр., отрицающие государственную власть, призывающие
к анархии, безусловно нежелательны для правосудия, потому
что justitia regnorum fundamentum, и вообще устранить все то,
что, удовлетворяя общим формальным условиям, неудобно по
высшим государственным соображениям.
Однако, власти кассационных департаментов Сената и Министра юстиции Законодатель предоставил, в порядке надзора, регулировать произвол судей в отношении адвокатуры, что
видно, напр., из «учреждения» суд. установлений и, в частности, 40615 ст. его, общий смысл которой не исключает логического вывода, что как дискреционное право устранять недостойных поверенных, одобряемых судебными местами, при которых они состоят, так и подразумеваемое право (конфиденциально) влиять на принятие достойных, но не одобряемых судебными местами, принадлежит министру.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Так или иначе, подчинив адвокатуру такой регламентации,
какой не подчиняется ни одна из свободных профессий, и установив нравственный ценз ее несколько строже, чем нормальный ценз государственных должностей (чиновник назначается
в должность личным усмотрением его начальства, а адвокат
нуждается в одобрении коллегиального собрания судей), – Законодатель признал важное государственное значение адвокатуры и общим смыслом учреждения судебных установлений отчасти обеспечил ее свободу и независимость от произвола судей в оценке нравственных качеств адвоката. Признав
не подлежащими обжалованию постановления судебных мест
об отказе принять в поверенные по нравственным качествам
просителя, т. е. по неформальным причинам, Законодатель учреждения суд. уст. хотя и отнес дела этого рода к ведению распорядительных, а не публичных судебных заседаний, но, всетаки, не устранил общего надзора высших судебных мест за
низшими и по делам о праве адвокатуры. Если же и такие вопросы конфиденциального свойства, как вопрос о вступлении в
корпорацию адвокатов и о привилегии заниматься адвокатурой,
Законодатель не предоставил неограниченному произволу даже
высокопоставленных и компетентных лиц, как судьи, то и отсюда видно, насколько Законодатель поставил судей вообще
подзаконными.
Так выразился б. товарищ председателя с.-петербургского
окружного суда г. Камышанский в его сильной и содержательной, но не модной речи к присяжным заседателям по делу Семенова, вызвавшей оживленную, но голословную и пристрастную критику в юридической печати, поверхностность и односторонность которой объясняется тем, что речь г. К. по боевому вопросу о власти присяжных заседателей, и как протест
против деморализации адвокатуры, – выходит из шаблона: она
не проникнута ложным либерализмом, отрицанием всех убеждений; она требует уважения к закону, не только когда им можно играть, но и тогда, когда ему следует подчиняться.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
И не вина Законодателя, если он не предупредил печальных уклонений от идеала, вроде того, что, пользуясь дискреционною властью некоторых судей в оценке нравственных качеств кандидатов в поверенные, вместо нравственных, безнравственные попадали в поверенные, и, напр., в богатейшей и населеннейшей части империи – юго-западном крае – свидетельства на звание частных поверенных при мировых съездах еще
недавно приобретались за взятки лицами, которые здравствуют и сегодня и «направляют мнения судей».
Общая стройность системы судебных уставов Императора
Александра II, в основе которых два вечных, неизменяемых
двигателя – гласность и состязательность – и обеспечиваемый ими деятельный контроль высших судов над низшими,
залог прогресса, не нарушается тем, что адвокатура, кроме власти закона, несколько подчинена суду в оценке ее личных достоинств, ибо такая же оценка личных достоинств самих судей
предоставлена учреждением судебных установлений высшим
судьям – сенаторам и министру.
Равновесие двигающих судебную машину сил не страдает
от того, если судьи не принимают в поверенные и исключают
из состава поверенных полезных деятелей, когда и сами судьи
подвергаются (по теории судебных уставов) вычету из жалованья, перемещению с высшей должности на низшую и увольнению, если деятельность их вредна. Таков идеал Законодателя, а средства его достижения оправдываются единством авторитета, т. е. власти надзора над судьями и адвокатами. В
этом смысле власть советов присяжных поверенных представляет меньше гарантий, чем такая же дисциплинарная власть
суда, ибо по отношению к совету хотя и существует инстанционная власть судебной палаты, но не существует никакой дискреционной власти, необходимой для прочности политических учреждений.
Но для усвоения великих преобразований Александра II,
притом пересаженных с культурной почвы запада на дикую
почву России, надо обеспечить им большую неприкосновен!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ность от недобросовестных посягательств, от вторжения желудочных интересов; надо уважать громадный труд Законодателя и, внося законодательные поправки, не допускать произвольных поправок и софистических толкований, чем, в конце
концов, обезображивается стройное здание судебных уставов.
Не следует заслонять его грязными постройками, содержимое
которых: «легкомысленная шалость» поверенного, растратившего вверенные ему деньги, «естественная надобность» украсть, совершить подлог, «вина следственной власти», не вовремя обнаружившей растрату, как причина банкового краха,
«галчата-дети», которые останутся от «разоренного гнезда»
подсудимого, если его не оправдать, и т. п. унижающий присяжную адвокатуру вздор, удачно осмеянный г. обер-прокурором Щегловитовым в известной его речи по делу Семенова в
сенате.
Ничтожное дело С., история которого и сопровождавших
его инцидентов приводится ниже, вызвало страстную полемику в судебном мире, которая хотя и окончилась в юридической
печати в пользу софистов, но случайный и сомнительный успех последних и недоказанность выставленного ими тезиса:
«воля присяжных заседателей, как судей совести, сильнее воли
Законодателя» не уменьшает значения затронутого вопроса,
который, оставаясь вопросом открытым, как petitio principii,
не перестает волновать ум.
Посвящая настоящий очерк животрепещущему вопросу о
ходатаях правды и связанному с ним вопросу о силе закона, в
ответ софистам, опирающимся на прославленные авторитеты,
мы считаем уместным привести мысль не менее прославленного авторитета Бентама, который говорит так: «Первоначальный смысл слова «закон» — воля законодателя. «Закон
природы» — образное выражение. Намерение, которое мы приписываем живому существу, в котором мы представляем природу, называем образно законом. Так законами природы называют все общие склонности людей, не стоящие, по-видимому,
в зависимости от общения между людьми и долженствования
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
предшествовать установлению политических и гражданских
законов.
Но писатели вообразили, что это слово имеет какой-то особенный смысл, и что существует некоторый кодекс естественных законов, они апеллируют к этим законам, цитируют их,
противопоставляют их законам законодателей и не замечают,
что эти естественные законы – плод их воображения. Чувства
страдания и радости и склонности называть законами – значит
вносить ложную и опасную идею и противоречие, ибо законы
надо создавать для того, чтоб подавлять эти склонности, подчинять их законам: против сильнейших естественных склонностей направляются cypoвейшиe законы.
Если б существовал естественный закон, который бы направлял людей к их общему благу, законы были бы бесполезны. Естественное право – плод естественного закона: это метафора, происшедшая от другой метафоры. Естественны
в человеке способности и дарования, но права установлены
именно для обеспечения способностей и дарований. Права –
гарантия, способность – то, что гарантируется.
Выражение «реальное право» всегда употребляется в законном смысле, выражение «естественное право» – часто употребляется в противозаконном. Когда человек говорит, напр.,
что закон не в силах бороться с естественным правом, он употребляет слово «право» в более высоком смысле, чем слово «закон», он признает существование какого-то права, которое
нападает на закон, ниспровергает и уничтожает его. В этом
противозаконном смысле слово «право» является величайшим
врагом разума и самой страшной разлагающей силой в государстве. Невозможно спорить с фанатиком, вооруженным естественным правом, которое каждый понимает, как ему нравится, и применяет, как ему удобно, от которого он ничего не
может уступить или убавить, которое так же неизменно, как и
непонятно».
Цель настоящего очерка, вызванного желанием ответить на
«трезвую мысль» г. Ляховецкого, который, сочинив статью под
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
заглавием «Судебные заметки» в № 8 «Юриста» (1904), полагает, будто «здравый смысл и справедливость одержали крупную победу», – обобщить и указать недостатки нашей адвокатуры, вызывающей справедливое неудовольствие публики,
хотя и заглушаемое влиятельной модой, соблазнительным примером роскошной и привольной жизни на счет чужой беды и
глупости. Предрассудок, как сила, сильнее свободы, им проникается и печать, свобода которой, ничем, принципиально, не
ограниченная, все-таки ограничивается предрассудком: ложь,
настойчиво повторяемая, прикрываемая наукой и идеалами
высшей правды, становится авторитетом и заглушает свободную критику.
Такова наша юридическая печать, руководимая адвокатами – уголовными защитниками. Чувство возмущения ложью,
публичное провозглашение которой в суде допускается некоторой редакционной неточностью 754 и 763 ст. устава уг. суд.
и совокупного их смысла, побудило председателя суда г. Камышанского отрешиться от предрассудков, что свобода есть
произвол, и напомнить присяжным заседателям, что публично
лгать нельзя, в лице г. К. действовал суд, который не пожелал
молчанием одобрить беззаконие и бессмыслицу.
Правда, что та же редакционная неточность закона и обязанность защитника давали и защитникам Семенова безусловное право, не подвергаясь и никакому упреку в незнании действующих законов уголовного процесса, просить об оправдании подсудимого, признавшего факт кражи, при отсутствии
законных причин невменения (процессуальное право, стоящее
вне всякого сомнения и ограничения), и что запрещениe защитнику говорить было увлечением и даже некоторым превышением власти председателя, что, как и незаконное удаление защитника, явилось бесспорным поводом кассации приговора по
делу С.
Но где же тут «исторический момент в летописях русского
правосудия», как восклицает г. Ляховецкий, и какие решаются
«капитальные вопросы судебной жизни», когда и по делу Се$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
менова вовсе не разъяснен вопрос о смысле 754 и 763 ст. уст.
уг., а резолюцией уголовного департамента Сената признано
лишь нарушение председателем обязанности быть объективным и незаконное стеснение судебной защиты?.. Сплошь и
рядом повторяемое беззаконие, от которого страдают и люди,
ничего не укравшие и никаких преступлений не совершившие,
и адвокаты которых, без сомнения, заслуживают гораздо большего сочувствия, чем адвокат С. г. П. Но то не модные адвокаты, не уголовные защитники..... Чем же объяснить такую несообразность, что против произвола председателей впервые выступают защитники заведомых воров? Не высокими достоинствами председателей, среди которых немало лиц, неспособных возвыситься до понимания судебных уставов и, вообще,
не юристов, а низким нравственным уровнем адвокатуры, ее
узкими тенденциями, ее неспособностью к борьбе за право,
что и толкает нашего адвоката на легкий путь обогащения преступлением и, таким образом, обусловливает перепроизводство
излюбленного типа адвоката-защитника, параллельно с вопиющим недостатком адвокатов, способных удовлетворить нормальные требования, т. е. дать юридическую помощь пострадавшим от преступлений и правонарушений. Адвокат – уголовный защитник заслонил адвоката – правозаступника, и, в
связи с таким явлением, выдвигается вопрос о замене закона
произволом кучки случайно собранных людей, называемых
присяжными заседателями.
Вышеизложенное общее положение есть тема настоящего
очерка, которую мы разовьем, надеясь, что критика удостоит
нас равноправностью в обмене мнений с прославленными авторитетами… Понимая правду, как результат действия права и
как понятие, совмещаемое с понятием действующего закона,
считая, что совпадение этих двух понятий есть основной принцип законодательства, мы допускаем несовпадение их только
как ошибку законодателя, как неизбежное в мире отклонение
от нормы.
%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
И избрав такую аксиому, как польза и счастье большинства
в законодательстве, базисом нашего рассуждения, мы, конечно, расходимся с теми юристами, которые, вместо исправления законодательных ошибок законодательным же путем, рекомендуют отрицание самого принципа законодательства, как
отражения мудрости и совести всего народа, рекомендуют исправлять закон мудростью и совестью 12-ти присяжных заседателей.
Если авторитеты адвокатуры и печать, ими субсидируемая
и руководимая, так довольны всем существующим, что только
«беззаконие» по делу воришки С. впервые возмутило их совесть
и вызвало в них небывалую тревогу до такой степени, что они
внезапно почувствовали себя историческими деятелями и так
же неожиданно поняли свое призвание бороться с «неправосудием», – то читатель, надеемся, согласится с нами, что совесть
авторитетов довольно эгоистична, работает вяло, что тревога
их ложна, и что, значит, никакой, слава Богу, опасности не угрожало ни русскому закону и правосудию вообще, ни суду
присяжных в частности ни до, ни после дела Семенова…
Г. Л. считает, что трезвая мысль г. П. и др. защитников С. ведет
открытую борьбу с узкой тенденцией г. Камышанского. Мы думаем наоборот и вовсе не видим, какую «крупную победу одержали здравый смысл и справедливость», которая так радует
г. Л. ….Мы желаем показать, насколько адвокатура уклонилась
от идеала судебных уставов Александра II, и так как адвокатура
есть то, что не дает дремать фемиде, то мы полагаем, что наша
задача решится удачно, если мы, в логической связи с судоустройством, объясним упадок нашей адвокатуры, ее нежелательное вырождение.
И другой защитник высших идеалов права, именно автор
статьи «О правах защиты и о праве присяжных заседателей
оправдывать подсудимого при наличности сознания в совершении преступления», напечатанной в № 8 «Судебного обозрения» 1904, проповедует, будто удар основному принципу
института присяжных заседателей последует, если им воспре&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тят признавать дозволенным то, что закон признает преступным.
И г. Миронов, в докладе с.-петербургскому юридическому
обществу 21 февраля 1904, тоже проповедует о какой-то крайней необходимости (естественной надобности) совершить преступление, которой, в числе законных причин невменения, будто бы не исчерпывает ни действующее, ни будущее уголовное
уложение, Высоч. утвержденное 22 марта 1903.
И блестящая, великолепная, не лишенная правдивости и
внешней логической стройности речь С. Андреевского «об уголовной защите», напечатанная в № 1 «Суд. Об.» 1904, – всетаки не речь юриста: как посвященная интересам касты, она
одностороння; она дышит ложью, как поучение молодым адвокатам. И слезы пострадавших от преступлений, когда, напр.,
они на вопрос: «доказано ли событие преступления?» которого они, несчастные, являются живой уликой, услышать ответ
присяжных: «нет, не доказано»; и горе ищущих правосудия,
обездоленных беззаконием и неправдой, когда их злой сосед
приходит и отнимает у них все достояние, приобретенное мирным трудом, – не меньше, чем слезы и горе подсудимых, способны вызвать сострадание, растрогать чувства (а не чувственность) и вдохновить на борьбу за правду адвоката-правозаступника. Но их игнорирует г. А. Подразделив юристов на цивилистов и криминалистов, г. А. искусственно ограничивает
понятие последних защитниками подсудимых и, называя уголовной защитой только защиту, добивающуюся оправдания
подсудимых, обходит молчанием обвинителей и гражданских
истцов, т. е. обходит молчанием более жгучий и более мучительный вопрос: как помочь жертвам преступлений? Г.А. внушает уголовным адвокатам, что они «не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, а рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв»…… Но г. А. недобросовестно игнорирует вопрос: на чей же счет и из каких источников
будут существовать все эти криминалисты-поэты, черпающие
вдохновенье из предметов, ими воспеваемых, и одушевляемые
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
одним бескорыстным убеждением в невинности подсудимых?
Против убеждения защищать и г. А. запрещает, а гонорар с невинного, которого защищаешь по убеждению в его правоте, не
должен, кажется, превышать нормального суточного вознаграждения, которое в Pocсии не измеряется тысячами… И криминалист-поэт так далек от прозаика-цивилиста и, следовательно, от гонорара по таксе: так чем же оплатит криминалист расходы беспечной жизни, располагающей к вдохновенью, если
не плодами тех бескорыстных действий, называемых преступлениями, которые он бескорыстно добивается оправдать?...
И юридическая печать, руководимая уголовными защитниками, всецело охвачена идеей во что бы то ни стало расширить
круг ненаказуемых преступлений — расширением власти присяжных заседателей, расширить, следовательно, практику уголовных защитников. Ворон ворону глаз не выклюет.
Неудивительно, что, внимая суждениям юридической печати, монополизированной уголовными защитниками, и оберпрокуроры, и министры идут на уступки как бы общественному
мнению, исходящему из источников, которых нельзя же, всетаки, не признать более компетентными, чем общая печать. Но
довольно странно, каким образом г. обер-прокурор сената, произнося бесконечно длинную речь по делу С., не замечает невероятного скандала в публичном признании, что вопрос о праве
присяжных заседателей в продолжение 40 лет их судейской
деятельности в Poccии оставался спорным, и что, только благодаря воришке Семенову, Poccия получит, наконец, правильно функционирующий суд присяжных: иначе к чему же доказывать историей и философией права справедливость тех положений, которыми нормировалось правосудие Poссии от введения судебных уставов 20 ноября 1864 до 17 февраля 1904?!
И как основная идея, поддержанная г. обер-прокурором Щ.,
что присяжным принадлежит власть оправдывать подсудимых
не только по причинам, которыми их убеждение ограничивает
закон, но и по убеждению, ничем не ограниченному, неубедитель
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
на, и потому что категорическому ее выражению предшествовали «политические ходы», что видно и из статьи г. Л., и потому что, провозглашенная столь внезапно и неожиданно после
40-летнего ее молчания, она, незаконченная, не исчерпывает
вопроса, – так не исчерпывает его и оставляет открытым несколько раньше последовавший, в связи с тем же злободневным вопросом о пределах власти присяжных заседателей, циркуляр министра юстиции от 26 ноября 1903 за № 53021; не
исчерпывает его и обстоятельная критика циркуляра А. В. Бобрищева-Пушкина в №№ 4 и 5 «Юриста» 1904.
В статье, озаглавленной: «Понят ли циркуляр?» автор, по
вопросу о пределах профессионального права присяжных заседателей оправдывать подсудимых, приводит два хотя и противоположных мнения, выводимых из загадочного циркуляра,
внутренний смысл и цель которого остается политической тайной, но согласных в общем выводе, что как в том случае, если,
по первому мнению, признать, что изданием циркуляра, которым открывается присяжным заседателям новое право, до сих
пор принадлежавшее только коронному суду: ходатайствовать пред Высочайшей властью о выходящем за пределы применяемых коронными судьями законных норм смягчении наказания осужденным по вердиктам присяжных подсудимым и о
полном помиловании таких подсудимых, министр не признает
за присяжными права оправдывать по произволу своего убеждения, так и в том случае, если согласиться со вторым мнением, что министр наделяет присяжных двойным правом: либо,
оправданием подсудимого без законных причин, самим осуществить то, что до сих пор составляло прерогативу Высочайшей власти, либо спросить Высочайшую власть, — г. министр,
все-таки, не решительно отрицает подзаконность присяжных, но в первом случае требует подзаконность объективную,
т. е. внешней силой закона установленную, а во втором внушает присяжным субъективную, т. е. ограниченную их собственным убеждением подзаконность.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Во всяком случае не подлежит никакому сомнению, что
русские присяжные заседатели нескоро, лет через 100, поймут
циркуляр, который юристы не в состоянии удовлетворительно
объяснить и оправдать сегодня. Практическая неосуществимость циркуляра, т. е. непримиримое противоречие, которое
вносится им в систему существующего судебного процесса,
довольно полно разработаны А.В. Бобрищевым-Пушкиным и
С. П. Рудневым в его статье: «О необходимости сообщения
присяжным заседателям наказания, грозящего подсудимому»
в № 7 «Суд. Об.» 1904.
В нашем вступлении остается повторить выраженное в печати мнение, что изданием циркуляра г. министр отменил не
отмененный Высочайшей властью закон о порядке уголовного
судопроизводства по делам с участием присяжных заседателей, и добавить, что:
1) практическая применимость циркуляра немыслима и
неосуществима без соответственного изменения устава уголовного судопроизводства в законодательном порядке;
2) что циркуляр министра отступил от основного принципа
действующего в России государственного права, в силу которого обращаться к Высочайшей ??ласти предоставлено, и только по делам, их лично касающимся, самим просителям, что
воспрещается даже чрез поверенных, из самого же циркуляра
и из того, что обращение к Высочайшей власти разрешается
присяжным в такой момент, когда они перестают быть судьями, т. е. после провозглашения приговора судом коронным, и
что в циркуляре не указано, каким порядком, после приговора
суда, совещаются присяжные по вопросу об обращении к Высочайшей власти их ходатайства об участи осужденного, публично ли они совещаются о самом возбуждении сего вопроса,
или, подчиняясь не отмененному законом основному принципу тайны судебного совещания, которого, кажется, и г. министр
не отменяет, удаляются для совещания, если, по крайней мере,
один из них, но все-таки публично, объявит себя на стороне
подсудимого, или же, наконец, по предложению суда, обяза-
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тельному по каждому делу ради сохранения тайны совещания
12 присяжных, а не 11 только, и не указано, где находятся присяжные во время совещания коронных судей, – в общении ли с
публикой, или сидят взаперти, как запасные агенты правосудия, призванные регулировать деятельность суда коронного и
исправлять его ошибки, если понадобится, – из всех этих странных коллизий и недомолвок циркуляра и из буквальных его
выражений нельзя же не заключить с наибольшей вероятностью, что присяжные призываются к ходатайству за подсудимого, как частные лица, и
3) что в таких действиях г. министра нельзя не усмотреть
уступки общественному мнению, настойчивым выразителем
которого является, к сожалению, каста уголовных защитников.
И в юридической и политической несостоятельности исходящих от высших органов судебной власти полумер, идущих
навстречу требованиям уголовных защитников и ими восхваляемых, не заключается ли блестящее доказательство, что этот
тришкин кафтан шьется на такие же плечи не простых защитников права, а защитников того, чего оправдать невозможно, и что мнение уголовных защитников – не мнениe юристов?
Такое общее мнение юристов по специальному вопросу, которое государственная власть вправе считать общественным мнением, есть лучшая гарантия, что ее действия не повредят государственному и общественному строю, который обеспечивается только стройностью законодательства, отделением законодательной власти от исполнительной и судебной и единством последней, т. е. тем, что как будто нарушено циркуляром г. министра.
И мы опять спрашиваем: как приступить к нашей теме о
деморализации адвокатуры, когда последнюю хотя и направляют с избранного ею широкого пути нигилизма на узкий путь
закона, но то деспотически, как г. Камышанский, то чересчур
снисходительно, как г. обер-прокурор Щегловитов, и нерешительно, как г. министр юстиции, и когда вмешательством свы!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ше посредством мероприятий, имеющих тесную связь с судьбой адвокатуры, так стесняется критика поставленного вопроса?
Несостоятельность требуемых деморализованной адвокатурой правительственных мер – одно из лучших доказательств
ее деморализации, и такое доказательство, для обращения которого в улику, по современной теории доказательств, достаточно логически убедительно выяснить побудительные мотивы к инкриминируемым требованиям и желаниям.
Мы надеемся доказать, что эти мотивы так же безнравственны, как и требования. Но доказывать непригодность правительственных мер, удовлетворяющих безнравственным требованиям, не так легко, как их хвалить. Боимся, что скажут:
«quid licet bovi, non placet jovi»: и раньше нас неодобрительно
критиковались и речь г. обер-прокурора Щ., и циркуляр г. министра, и порицались действия г. товарища председателя окружного суда, который тоже есть орган правительства, но та
критика исходила от авторитетов. (Слава Богу, что мы перевалили за тот пункт, где si tu ne meurs, tu trembleras).
В связи с делом С., по поводу которого так неудачно проговорилась каста мандаринов адвокатуры – уголовных защитников, что и заставило нас выступить с обличением русской адвокатуры за ее эгоистическую чувственность, как г. К. выступил против чувственности присяжных заседателей, благоприятной эгоизму защитника, остается сенат. Но его мотивы по
делу С. еще не напечатаны и потому неизвестны: из резолюции сената не видно, решен ли сенатом и как именно решен
волнующий касту вопрос о расширении круга преступлений,
ненаказуемость которых обусловливается не силою закона, а
силою, напр., софистического красноречия защиты.
Но т.к. высшим руководителем правосудия остается, всетаки, министр юстиции, которого нельзя упрекнуть в необъективности, судя по циркуляру г. министра, последовавшему по
поводу 283 ст. уложения, то этот ограничивающий репрессию
лиц, обжалующих судебные решения, за их неодобрительные
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
о суде отзывы циркуляр исправляет прежние ошибки, и государственному строю, который призвано охранять правосудие,
уже не грозит опасности, коль скоро, расширяя, хотя и в ущерб
закону, свободу убеждения присяжных заседателей, рассматриваемых не только как судьи, но и как граждане, г. министр
одновременно расширяет и свободу всех недовольных действиями судебных органов лиц, пользующихся правом обжалования судебных решений, – высказать свои суждения и, наконец,
как логическое последствие, расширяет свободу публичной,
т. е. печатной критики.
Если явно выраженное в циркуляре г. министра от 26 ноября 1903 сомнение в жизнеспособности закона удовлетворяет
уголовных защитников, т. е. клику, довольную всем существующим, кроме закона, то последним своим циркуляром г. министр удовлетворяет всех юристов – столь же явно выраженным сомнением в непогрешимости исполнителей закона, не
исключая и самого г. министра, что видно из редакции циркуляра, который относится и к судьям, и к прокурорам, значит и
к министру юстиции, генерал-прокурору.
Выражая присущее мудрости сомнение в непогрешимости
своих избранников-помощников и, следовательно, в себе,
г. министр становится выше политических предрассудков, что
государственный строй охраняется печатью молчания. Последний циркуляр г. министра юстиции возвещает свободу и
забвение тем из не успевших отбыть наказание невинных жертв
правосудия, которые, не совершив никаких преступлений и не
обогатившись преступлениями, чтоб нанять красноречивых
защитников, томятся под гнетом грозящего им обвинения и
наказания за то, что, потерпев от неправосудия, или по убеждению, неодобрительно отозвались о действиях судебных и
иных властей в жалобах и в печати. Последний циркуляр г.
министра предвозвещает свободу печати по самому животрепещущему из всех вопросу о правосудии.
И именем адвокатов-правозаступников и всей непродажной
печати, по поводу последнего циркуляра министра юстиции,
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
мы, по-своему, восклицаем: «Все спасено! Исторический момент в летописях русского правосудия!» Последний циркуляр –
первый удар классу мандаринов. Давно пора! Честные и нелицеприятные судьи и раньше не боялись критики, которая (в
законных пределах) не вредит неприкосновенности судей, законом обеспеченной не меньше, чем неприкосновенность самого закона. Но тех, которые больше заботились о личной
неприкосновенности, чем о неприкосновенности закона, циркуляр министра, и как пример свыше, отучит от лени и самодурства.
Остается филиальное отделение класса мандаринов – каста уголовных защитников. После сделанного вступления не
будем голословны и обнажим язвы, которые поражают очевидностью. То, что общеизвестно, не голословно, оно бывает
убедительнее односторонней статистики, да и судебная статистика не опровергает нашего вывода.
Но как приступить к разоблачению тех подтасовок, которых не только не замечают и высшие органы правосудия, но,
путем компромиссов, идут им навстречу, якобы оправдывая
святое изречение: «Толцыте и отверзется вам»?... Если вся
юридическая печать, кроме ученой, которую мало читают, потому что она не обходится без римских цитат и без ссылок на
авторитеты, настойчиво требует заменить закон беллетристикой и поэзией, то, ежедневно внимая призыву «caveant consules»
в такой форме, неудивительно, что и обер-прокуроры, и министры, и даже сенат начинают уступать беллетристике и поэзии: vox populi – vox dei.
Если же общая печать принужденно молчит, а юридической овладели уголовные защитники, то нет ни равноправности, ни свободы критики. Но нельзя не пожалеть, что клакерство уголовных защитников достигло такой степени процветания, что их печати как будто дали уже и новую привилегию:
открыто хвалить одних представителей судебного ведомства и
порицать других, причем называются имена лиц и учреждений……
$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
В «Судебном Обозрении» и в «Юристе» 1904, по поводу
дела воришки Семенова и циркуляра министра юстиции от
26 ноября 1903, мы читаем приблизительно: «Циркуляр министра не гармонирует с законом, но такое непонятное для юристов недоразумение и даже превышение власти г. министром –
все-таки козырь для нас, уголовных защитников, а потому не
забывайте, что Н.В. Муравьев – авторитет науки….. Все спасено!» Там же: «Г. обер-прокурор Щегловитов – политик не в
нашу пользу, и речь его пред сенатом по делу С. отчасти была
досадна и непоследовательна, но т. к. в общем итоге его уголовная политика нам благоприятна, то да здравствует его твердо
обоснованный взгляд, его логичная речь….. Благодарим!»…..
Там же: «Сенат шатается, его практика и по уголовному
праву неустойчива, – поэтому, сенат не авторитет, да и не закон; сенат не вправе отменять закон, но 17 февраля 1904, открыв присяжным заседателям новое право, кроме права оправдывать подсудимых по законным причинам, – оправдывать и
по незаконным причинам (т. е. публично рекламировать нас,
уголовных защитников), сенат по д. С. доказал, что он на высоте своей задачи, что он авторитетный страж законов»…..
Повторим сокращенно историческую часть более, чем заурядного дела Семенова, обвиняемого в краже. И «вы уже не
будете слепо доверять неосновательным доводам, у вас будут
руководящие начала для разоблаченья софизмов и для посрамления гордости витий»……….
%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
II.
В протоколе судебного заседания 1 уголовного отделения
С.-петербургского окружного суда, под председательством товарища председателя г. Камышанского, как видно из судебных
отчетов (№ 8 «Суд. Об.» 1904 и др.), значится:
Подсудимый С. признал себя виновным и объяснил обстоятельства, при которых совершил кражу. Когда защитник, помощник присяжного поверенного Петров, разъяснял присяжным заседателям смысл 754 ст. уст. уг. суд., говоря, что слова
«совершил» и «виновен» не синонимы, что «вопрос о вменении служит связью между преступлением и наказанием», и что,
поэтому, присяжные имеют право оправдать сознавшегося подсудимого, председатель остановил его вопросом, имеет ли в
виду он, защитник, возбудит вопрос о сомнении в событии
преступления, или о наличности причин невменения его в вину
подсудимому.
Получив отрицательный ответ, председатель сказал: «…т. к.
этих вопросов также не возбуждали до сих пор ни суд, ни прокурор, ни присяжные заседатели, прошу вас об этом больше не
говорить, ибо на разрешение присяжным поставится один общий вопрос о виновности. Я прошу вас не говорить об этом
тем более потому, что, на основании 746 ст. уст. уг., вы не вправе давать присяжным общих разъяснений законов….. вы не
должны вводить присяжных в заблуждение, говоря им о праве, которое по закону им не принадлежит».
Защитник продолжал свою речь к присяжным, которую закончил словами: «Прошу вас оправдать подсудимого». Председатель объявил защитнику замечание за нарушение объявленного ему запрещения и предупредил, что если защитник не
подчинится требованиям председателя, будет лишен слова.
Защитник, обращаясь к присяжным, повторил: «А я все-таки
прошу вас оправдать подсудимого». Председатель объявил, что
лишает защитника слова, на что защитник отвечал: «Вы не
имеете права», но, прерванный приказанием удалиться, пови&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
новался и удалился. Другой защитник, прис. пов. Елисеев, заменивший первого, тоже просил присяжных оправдать подсудимого, заявив предварительно суду, что обстоятельства дела
и ход судебного следствия ему известны.
Председатель, в заключительной речи к присяжным, сказал: «Объяснение сторонами законов, до дела относящихся, для
вас не обязательно, председательствующий является для вас
единственным авторитетным источником в этом вопросе, и
преподаваемые им указания и объяснения существа и смысла
закона для вас обязательны».
Огласив текст 754 ст. уст. уг., председатель продолжал: «Вопрос о том, было ли преступление деянием подсудимого, – вопрос о доказательном значении улик. В этой области вы свободны, оцениваете доказательства по внутреннему убеждению
и не стесняетесь мнением сторон. Если вы сомневаетесь, было
ли совершено преступление, то имеете право просить о выделении из общего вопроса о виновности вопроса о событии преступления и, в случае признания вами, что самое событие преступления не доказано, вы оставляете без ответа вопрос о виновности. Такое же право просить о постановке отдельного
вопроса вы имеете, когда у вас возникает сомнение в том, должно ли вменить подсудимому в вину им содеянное.
Я указал вам случаи, в которых закон допускает невменение, и говорю вам, что указаниями 92 ст. уложения о наказаниях и приведенными мною ссылками на закон о малолетних исчерпываются все законные основания для освобождения от
наказания лица, совершившего преступление. Но и в этом случае устраняющая по закону вменяемость причина должна быть
выделена в отдельный вопрос, и вы, признав наличность такой
причины, не разрешаете уже вопроса о вине.
Если же никем: ни судом, ни сторонами, ни вами не возбуждается сомнения в событии преступления, если никто не
поднимает вопроса о наличности в деле таких обстоятельств,
которые, согласно закону, освобождают подсудимого от наказания, то вам предлагается всего только один вопрос о вине
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
или невиновности подсудимого, и такая редакция вопроса означает, что нет сомнения как в том, что совершилось деяние не
безразличное, а преступное, так и в том, что лицо, такое деяние совершившее, не может быть по закону оставляемо без
наказания. Если никто не требовал выделения вопроса о вменении, значит вопрос этот считается решенным, и вы не имеете права, вне указанных вам мною законных оснований, искать других и из них выводить не существующее у вас право
не вменять в вину преступнику им содеянного – не согласно
точным указаниям закона, а по вашему усмотрению.
Я говорю вам, что вы, как судьи, больше, чем кто-либо, подзаконны: вы не призваны своими приговорами возбуждать законодательные вопросы, вы не призваны указывать на недостатки общественного строя, – вы призваны судить и только
судить. Вы должны убедиться в том, что совершилось преступление, что оно есть дело рук приведенного пред вами подсудимого, и что нет законных оснований для невменения ему в вину
его деяния. И если вы во всем этом убедились, то по закону вы
не имеете права оправдывать, и никакою ссылкою на совесть
такого явно противозаконного приговора оправдывать нельзя;
оправдание при таких условиях есть непростительный произвол, которому нет и не может быть места в суде».
На поставленный общий вопрос о виновности присяжные
вынесли утвердительный ответ, и суд постановил обвинительный приговор.
В кассационных жалобах сенату защитники подсудимого
объяснили:
1) что приговор постановлен при условиях стеснения защиты; что предвзятое отношение председателя к первому защитнику, которое выразилось в прерывании его защитительной речи вопросами председателя, направленными к произвольному расширению предоставленной председателю 611 ст. уст.
уг. власти, и в замечании председателя: «…вы не должны вводить присяжных заседателей в заблуждение, говоря им о праве, которое по закону им не принадлежит», – помешало спо!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
койствию и ясности мышления защитника и фактически воспрепятствовало защитнику воспользоваться предоставленным
ему 612 и 744 ст. уст. уг. правом опровергать обвинение; что
столь же несправедливое отношение председателя к защитнику выразилось в том, что председатель, неверно толкуя 746 ст.,
остановил защитника фразой: «Вы не имеете права давать присяжным заседателям общих разъяснений закона», не имея к
тому ни одного из законных поводов, исчерпываемых 745 ст.
уст. уг., и, таким образом, преждевременно обессилил защиту,
которой принадлежит не меньшее, чем председателю, право
толковать законы, относящиеся к свойству рассматриваемого
преступления, что видно из сопоставления 746 и 801 ст. уст.
уг., но как 801, так и 802 статьей председателю предоставляется, в заключительном слове к присяжным заседателям – перед
вручением вопросного листа их старшине, восстановить истинный смысл закона, неточно истолкованного сторонами, как
и все обстоятельства дела, неправильно ими изложенные, словом, по окончании прений сторон, а не раньше, председателю
предоставляется исправить то, что, по его мнению, неверно
изложено защитником об обстоятельствах дела и о смысле законов, к нему относящихся.
Кроме того, по мнению кассаторов, сопоставляющих 746 и
801 ст. уст. уг., ни защитник, по смыслу 746 ст., ни председатель равно не имеют права «касаться применения закона о
наказании» и «говорить о наказании» перед присяжными
заседателями, и отсюда следует, что «право защиты, ограниченное 746 ст. «применением к делу только тех законов, коими определяется свойство рассматриваемого преступления»,
не поставлено в тесные рамки права ссылаться на одну первую половину указанной в обвинительном акте статьи уложения о наказаниях».
2) Переходя от вопроса о правах защиты к вопросу: вправе
ли присяжные заседатели выносить оправдательные вердикты
при сознании подсудимого в тех случаях, когда не возбуждается сомнения в совершении подсудимым того деяния, в кото!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ром он сознался, а защита не ссылалась на законные основания для невменения, и именно перечисленные в ст. 92 улож. о
нак., и когда ставится один общий вопрос о виновности? кассаторы не допускают иного ответа, кроме утвердительного, по
следующим основаниям:
а) Неуместность вопроса о виновности, если присяжные
имеют право дать только утвердительный на него ответ, и практическая необходимость заменить такой вопрос другим: заслуживает ли снисхожденья такой-то, виновный в том-то? если,
притом, иметь в виду случай, когда в вопросный лист не включены обстоятельства, усиливающие ответственность, и если,
кроме того, признать, что присяжные не могут отвергнуть и
квалификации преступления, выводимой из признания подсудимого себя виновным без оговорок: сознание факта совершения им преступления не есть признание подсудимым своей
виновности, как не включающее в себе три степени виновности, указанные 754 ст.
b) Текст присяги, приносимой присяжными: «…подать решительный голос по убежденно совести» и текст 804 ст.:
«…председатель суда заключает свое объяснение напоминанием присяжным заседателям, что они должны определить вину
или невинность подсудимого по внутреннему своему убеждению, основанному на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела», и, наконец, сопоставление дореформенного
процесса с формальными системами доказательств и нового
суда убеждения – приводят к логичному выводу, что суд присяжных – высшая форма правосудия – не связан в своем убеждении, что его суждение как о факте, так и о вменении не стесняется положительным законом, что подтверждается и тем, что
в судебных уставах Александра II нет веления, при каких условиях считать вину установленной, и при каких нет, и объяснительной запиской к проекту уставов уголовного судопроизводства, где сказано: «…убеждение не предписывается…..
убеждение не знает иных законов, кроме указаний разума и
внушений совести….. Никаким правилом….. нельзя заменить
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
живого воззрения на то, что справедливо или истинно в данном случае».
с) И ст. 754 уст. уг., говорящая о форме постановки вопросов, и совокупный смысл ее и 763 ст. доказывают как то, что
понятие учинения и виновности не тождественно, так и то, что
причины невменения, по которым присяжные вправе оправдывать подсудимых, не исчерпываются 92 ст. улож., и что такое невменение по причинам, и вовсе не предусмотренным в
законе (напр. крайность), не равносильно прощению, помилованию: если в законе данная причина невменения предусмотрена, она выделяется в отдельный вопрос, если нет, – ставится
только один общий вопрос о виновности, и подобная постановка вопроса логична, потому что она позволяет даже следить за уклонениями положительного закона от народного правосознания, позволяет как бы контролировать его.
d) Кассаторам неизвестно ни одно сенатское решение, которым бы отменялся оправдательный приговор при наличности сознания подсудимого, и только на этом одном основании,
хотя таких оправдательных приговоров в нашей уголовной
практике тысячи: если бы такие приговоры считались по закону неправосудными, то они, конечно, доходили бы по протестам прокуроров в значительном числе на рассмотрение прав,
сената и последним отменялись бы.
е) Вопрос о праве присяжных не ограничиваться исчисленными в законе причинами невменения для оправдательного
вердикта и решать по совести вопрос именно виновности, а не
только факта, разрешен сенатом по делу Вашенцовой (№ 488
за 1879 г.), где сенат признал, что «вопрос о виновности или
невиновности обвиняемого, согласно 7 ст. учр. суд. уст., должен быть разрешен присяжными, а не судом. При утвердительном же ответе на первый вопрос (о факте) и отрицательном на
второй (о законной причине невменения), вопрос о том, следует ли вменять подсудимой совершенное ею деяние, остался бы
вовсе неразрешенным со стороны присяжных (если бы не был
поставлен третий вопрос о виновности), ибо недоказанность
!!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
указанной во втором вопросе причины невменения (т. е. законной) не исключала возможности невменения подсудимой совершенного ею деяния по другим основаниям* ).
f) Хотя, в опровержение приведенного, ссылаются на такие
же решения по д. д. Мельницких, Свиридова и Линевича, но
сенатские решения, не составляя закона, служат для истолкования его в случаях аналогичных; и т. к. сенат не пересматривал вновь положения, высказанного им по д. В., о праве присяжных не вменять в вину преступление и по иным причинам,
кроме упомянутых в законе, и от этого взгляда не отказался, в
решениях же 1884 г. №№ 13 и 14 и 1894 г. № 7 отметил лишь
противоречие в ответах присяжных на раздробленные вопросы, а в деле
С. ставился лишь один вопрос, в ответе на который присяжные не могли впасть в противоpечие с собой, — то следует
заключить, что вышеуказанные разъяснения сената не давали
председателю права запрещать присяжным свободно вынести
то или другое решение. По д. В. сенат указал, что невменение
не ограничивается случаями, предусмотренными 92 ст. улож.,
а когда по д. М. и С. обер-прокурор предложил сенату заменить вопрос о виновности вопросом о доказанности вменяемого
преступления, его предложения сенат не принял, по делу же
Л., вырабатывая схему вопросов для случаев возникновения
сомнения во вменяемости, сенат признал, что вопрос об учинении и о виновности ставится совершенно самостоятельно.
g) Предложение б. министра юстиции Манасеина «о пересмотре сенатом решений присяжных, коими будет признано,
что присяжные оправдали лицо, явно виновное», сенат отверг
на том основании, что вопрос о виновности решается присяжными по внутреннему убеждению.
* Примеч. В подлинном текстe отчета (№ 8 «Суд. обоз.») кавычки не закрыты, и потому неизвестно, что из цитированного (и, в частности, взятое в
скобки) принадлежит Сенату, или кассаторам, или автору отчета.
!"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
h) Профессор Фойницкий говорит, что присяжные – судьи
виновности, а не только факта, и что, с отменой легальных доказательств, решение вопросов виновности и невиновности всецело принадлежит совести присяжных.
i) Авторитетное мнение Н. В. Муравьева: «…такое ограничение оправдания при невменении одними законными причинами его совершенно неосновательно. Стоит только сравнить
754 ст. уст. уг. с ст. 763. О законных причинах невменения, и
только о них и их процессуальном значении, говорит именно
последняя, предписывая не отказывать подсудимому в постановлении вопроса об одной из причин, по коим или содеянное
не вменяется в вину, или же наказание вовсе….. отменяется,
если причина эта принадлежит к числу указанных в законе»* ).
j) Существование 763 ст. необъяснимо, если законные причины невменения понимать и под выражением 754 ст. На основании одной этой статьи и без постановления ст. 763 вопрос
о вменении, в случае возбуждения по поводу его какого-либо
сомнения, должен решаться отдельно. О каком же вменении
говорит ст. 754? О вменении вообще, по причинам конкретным, индивидуальным, непредусмотримым и неперечислимым,
разнообразным и неожиданным, как жизнь, их производящая.
Значит, устав уг. суд. различает два рода причин невменения:
одни, определенные заранее, законные, требуют, по 763 ст.,
обсуждать их по особым вопросам и могут не обсуждаться,
другие, заранее не определенные, фактические, по 754 ст., подразумеваются в общем вопросе о виновности, выделяются в
отдельный вопрос только в случае выделения двух других вопросов о событии и содеянии и требуют оценки по каждому без
изъятия делу.
Признание судом этих последних причин объясняет юридически всякое оправдание сознавшегося подсудимого не по
первым, законным причинам невменения. Юридический и догматический смысл такого оправдания сводится к тому, что под* Примеч. Кавычки в подлинном судебном отчете закрыты.
!#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
судимый хотя и совершил преступление, но в деянии его злой,
преступной воли не оказывается, или наличная, незначительная доля ее погашается исключительными обстоятельствами,
почему он не подлежит уголовному наказанию («Оправдательные решения присяжных заседателей при сознании подсудимых» Кн. «Из прошлой деятельности» 1900 стр. 206–208).
к) В мотивах комиссий по составлению нового проекта устава
уг. суд. выражено, что присяжные, оправдывающие иногда подсудимых, сознавшихся во вменяемом им в вину деянии, действуют согласно с высшими началами справедливости, являясь выразителями общественного правосознания, и вносят корректив в
формальные и устарелые нормы уголовного закона: с этической
точки зрения право присяжных не вменить в вину содеянное –
необходимый корректив к действующему законодательству.
l) Тот же вопрос о праве присяжных категорически решен
проектом нового уголовного уложения, при редактировании 548
ст. которого вопрос: подходит ли под понятие неправосудия
присяжных заседателей, когда они, при доказанности факта,
не вменяют в вину содеянное? решен отрицательно и
m) Съезд старших председателей и прокуроров палат в 1894
г. дал компетентный отзыв о присяжном суде в смысле, благоприятном кассаторам. Противоположное толкование – несправедливость в отношении сознавшихся подсудимых. Итак, насилуя убеждение и совесть сторон и присяжных, вопреки решению и отделения сената (несогласному с законом, по мнению кассатора – защитника г. П.), нововведение товарища председателя с.-петербургского окружного суда противоречит и закону, и судебной практике.
В заседании уголовного кассационного департамента сената 17 февраля 1904 кассационные жалобы поддерживались
прис. поверенными Елисеевым и Карабчевским. Первый ограничился вопросом о правах защиты.
Второй, совместно разобрав оба вопроса, т. е. о праве защиты и о праве присяжных заседателей, по первому вопросу
остановился на 745 ст. уст. уг., из смысла которой следует, что
!$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
председатель не имеет права запретить защитнику просить об
оправдании подсудимого, когда защитником не нарушено уважение к религии, закону и установленным властям, не употреблено выражений, оскорбительных для чьей-либо чести, и
когда он не распространялся о предметах, не имеющих никакого отношения к делу. И пользоваться правом защитника –
просить об оправдании сознавшегося подсудимого, и толковать законы, определяющие права присяжных, как судей совести, не составляет неуважения к закону, ни воспрещаемого
законом «распространяться о предметах, не имеющих никакого отношения к делу».
Повторив объяснения кассаторов и ссылки их на законодательные работы, предшествовавшие изданию судебных уставов 1864 г., на предложение б. министра Н.А. Манасеина сенату, на решения сената по д. Субботина и Вашенцовой, по д. д.
Мельницких и Свиридова и по д. Линевича, на сочинения
Н.В. Муравьева, на проект редакционной коммиссии по новому уголовному уложению, г. К. добавил:
1) защитнику не может принадлежать меньше права, чем
самому подсудимому, которого не удаляют за то, что он просит
об оправдании.
2) Право присяжных судить по внутреннему убеждению
оправдывается условием, что состав присутствия и способ постановления решения внушают довеpиe и ручаются за то, что
судьи не злоупотребляют властью, таковы:
а) отделение в уголовных делах вопроса о виновности от
вопроса о наказании,
b) многочисленность судей,
с) широкое право отвода судей.
3) Признав, по д. С. и В., что недоказанность во втором вопросе причины невменения не исключает возможности невменения по другим основаниям, а потому постановка третьего
вопроса – правильна, прав. сенат хотя изменил потом свою
практику и по д. М. и С. поставил, вместо прежних трех, только два вопроса – об учинении подсудимым преступления и о
!%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
наличности законной причины невменения, но сенат же отверг
предложение обер-прокурора возвратиться к ветхозаветным
временам по формуле «око за око, зуб за зуб» и ставит присяжным только один вопрос: «доказано ли?»
4) По д. Палем в реш. 1895 г. № 17 прав. сенат высказал (да
и то не в резолютивной части) положение, что, призывая к участию в отправлении правосудия по некоторого рода делам
присяжных заседателей, предоставляя им разрешение вопроса о виновности подсудимого в приписываемом ему деянии не
на основании формальных, заранее предустановленных доказательств, а по внутреннему убеждению, составители судебных уставов никоим образом не предполагали, чтобы это
убеждение было простым усмотрением, и чтобы присяжные
заседатели, при исполнении возложенных на них обязанностей,
могли выходить даже за общие пределы деятельности судей,
как применителей установленной законом кары к нарушителям его велений; и только в этом решении заключается как будто
«покушение» на ограничение прав присяжных заседателей.
5) Когда б. министр Манасеин поднял вопрос о предоставлении прав. сенату права разрешать передачу дел новому жюри,
в случае единогласного признания судом, что присяжные оправдали виновного, сенат, категорически указав несообразность
этого предложения, принятие которого повело бы к полному
уничтожению суда присяжных, пояснил, что 19000 произнесенных у нас в 1887 г. на суде с присяжными оправдательных
приговоров «далеко не обнимают собою только несознавшихся подсудимых, а можно почти с уверенностью сказать, что не
менее половины были оправданы по тем соображениям, относящимся до их личности, свойства и последствий деяния, условий его совершения и т. д., вследствие коих на суде по внутреннему убеждению совести слова «совершил» и «виновен»
вовсе не являются синонимами».
6) В объяснительной записке к проекту учр. суд. уст. находим: «Весьма часто присяжным заседателям приходится решать дела, в которых определенное в уложении наказание не
!&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
соответствует свойству и значению преступного деяния, по
существу совершенно маловажнаго.
Естественное чувство справедливости побуждает в таких
случаях представителей общественной совести оправдывать
подсудимого, которого они не находят возможным подвергать
строгой репрессии, установленной в законе. Несогласие действующего уложения с правовым сознанием присяжных, а, следовательно, и общества, благодаря недостаткам и устарелости
первого и чуткой подвижности последних, дает объяснение к
такого рода оправдательным приговорам».
7) Ограничение права присяжных, и во имя справедливости, не находит оправдания, т. к. в последние 25 лет наблюдается непрерывное увеличение процента осуждений присяжными и, наоборот, непрерывное ослабление репрессии идет в делах окружных судов без участия присяжных; средний, с 1889
по 1903 г., % осуждений с присяжными 65,7, а коронным судом 73,8, а в 1896 г. первый % повышается до 66,3, а второй
падает до 69,7: следовательно, репрессия коронного суда превышает таковую суда присяжных всего на 3,4%.
8) Ответ на поставленный вопрос о праве присяжных находится в ответе председательствующего по настоящему делу* )
на вопрос, однажды предложенный ему одним из присяжных
заседателей по другому делу.
9) Недавно опубликованный циркуляр министра юстиции
председателям окружных судов, коим разъясняется, что присяжные заседатели не лишены права, по произнесении приговора
коронным судом, просить о помиловании ими осужденных, путем представления их ходатайства через министра на Высочайшее благовоззрение, – неправильно понимается теми, которые
видят в этом паллиатив к облегчению участи подсудимых, которых присяжные заседатели не имеют права оправдывать ввиду
их сознания: циркуляром предоставляется присяжным право, как
гражданам, а решение выносится ими, как судьями.
* Примечание: сенатора.
!'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Обер-прокурор г. Щегловитов разделил свою пространную
речь на 2 части, из коих первую посвятил вопросу о праве защиты, вторую – вопросу о праве присяжных заседателей. По
первому вопросу заключение обер-прокурора сводится к следующим положениям:
И 744 статьей уст. уг., и формой присяги присяжных поверенных, и кассационною практикой, а именно реш. общ. собрания сената 1879 г. № 4, назначение уголовной защиты нормируется следующими главными признаками:
1) защитнику не ставится в вину принятие на себя защиты
такого лица, в невинности которого он не убежден,
2) убеждение в виновности подсудимого не оправдывает
отказ присяжного поверенного от защиты по назначению, по
394 ст. учр. суд. уст., и
3) ни при каких условиях защитник не имеет права приводить обстоятельства в пользу обвинения.
Заботой современных законодательств установить
обязательность защиты в уголовных делах и требованием науки, в развитие этого начала, чтобы присутствие защиты на
суде не зависело от желания обвиняемого, – квалифицируется
уголовно-политическое значение защиты в уголовном процессе. Соответственно такому значению уголовной защиты, она
свободна просить об оправдании, безразлично к тому, признал
ли подсудимый себя виновным, или нет, подтверждается ли
учиненное им сознание обстоятельствами дела, или оно ими
опровергается, требовал ли защитник судебного следствия (при
наличности сознания), или не требовал, и, наконец, выясняется, или нет по делу законная причина невменения.
Защитник уполномочен войти в критическую оценку всех
материально-правовых и процессуальных условий обвинения
и вправе доказывать, что в деянии подсудимого нет признаков
преступления, что в деле усматривается один из преюдициальных вопросов, требующих предварительного решения компетентным судом, что самое преследование возбуждено не в установленном порядке, что в деле обнаруживается наличность
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
одной из причин, устраняющих преступность деяния, или же
условий, исключающих вменение подсудимому содеянного в
вину, и, наконец, что в учиненном подсудимым деянии не заключается караемой законом вины, будет ли то вина умышленная или неосторожная.
Оговорившись, со ссылками на сенатские решения, что в
судебных прениях не допускаются такие речи, где растрата
называется, напр., «легкомысленною шалостью», где защита
приглашает присяжных заседателей «идти беззаконным путем, ибо к такому беззаконию много лет призывают их со скамьи защиты, а со скамьи присяжных столько же лет отвечают:
нет, не виновен», где в прениях по делу о банковых хищениях
распространяются «о Владимире Мономахе и летописцах, о
муравьиных и воробьиных гнездах», где защита указывает присяжным, что они должны иметь в виду не оценку доказательств
виновности, не начала справедливости, а высшие государственные интересы, политические соображения, и что необходимы
оправдательные приговоры лиц, хотя бы и виновных, чтобы
«сдержать своекорыстные стремления богачей»; что такого
содержания речи не соответствуют задачам защиты, как направленные не к изысканию истины, а к извращению понятий о
дозволенном и воспрещенном и к насаждению в умах присяжных заседателей смутного представления о присущих им правах и обязанностях, и что в судебных прениях нельзя допустить проведения каких-либо положений, несовместных с общими началами правосудия, – обер-прокурор полагал, что нарушения 745 ст. следует подразделять на такие, которые, как
излишества, посягающие на интересы государства и частных
лиц, и как мнения, разбор и опровержение которых вовсе неуместно в судебных прениях, требуют немедленного пресечения их председателем по ст. 611, и такие, как допущенные сторонами относительно фактических или юридических обстоятельств дела преувеличения и неточности, которые исправляются в заключительном слове председателя, по 802 ст. В пределах, указанных 745 ст., и на точном основании 746 ст., не
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
запрещается защите касаться и общего толкования законов,
необходимого в ее интересах, и делать общие логические сопоставления и выводы, кроме доводов и соображений, опирающихся на такие фактические данные, которые не были в рассмотрении суда при судебном следствии, если только эти данные не принадлежат к области бесспорных общежитейских
фактов или элементарных предметов человеческого ведения.
Два раза повторив, что защита не вправе приводить обстоятельства, не бывшие предметом судебного следствия, г. оберпрокурор приходит к выводу, что защита вольна просить об
оправдании, или только о признании заслуживающим снисхождения, и сознавшегося подсудимого, и при отсутствии указаний на законные причины невменения, предусмотренные 92
ст. улож., как потому, что сознание факта не есть сознание вины,
так и потому что, с одной стороны, законные причины невменения по 92 ст. улож.:
1) случай,
2) малолетство,
3) безумие или болезнь известного характера,
4) принуждение и
5) необходимая оборона – неполны, к числу их не отнесены:
согласие пострадавшего, исполнение закона, осуществление
профессиональных обязанностей, покушение над несуществующим или безусловно негодным объектом и т.д., с другой –
определены настолько казуистично, что применение их по
буквальному толкованию порождает серьезные несоответствия,
напр. причины, определенные 95 и 96 ст. улож., крайняя необходимость, определенная 100 ст., наконец, неполнота 92 ст.
улож. явствует из нового уголовного уложения 22 марта 1903,
где причины невменения поставлены несравненно шире, чем в
действующем.
Отсюда и из того, что действующий устав уг. суд., устраняя
производство следствия, при наличности сознания, не вызывающего сомнения, не устраняет заключительных прений
сторон, следует, что не только защитник имеет право просить
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
об оправдании подсудимого и по причинам невменения, в законе не указанным, лишь бы они не сводились к совершенному извращению уголовного закона, или ходатайству о прощении, помиловании, на что суд не уполномочен, но и прокурор
не лишен права отказаться от обвинения, если признает сознание подсудимого опровергнутым на судебном следствии, или
не совмещающим условий уголовного вменения.
Таким образом, право председателя запрещать защитнику
просить об оправдании столь же недопустимо, как и запрещать
обвинителю отказываться от обвинения. Двукратным же воспрещением защитникам подсудимого С. просить о его оправдании председатель существенно нарушил 611, 745 и 746 ст.
уст. уг. и 612 ст., которая вменяет председателю в обязанность
предоставлять каждому подсудимому всевозможные средства
к оправданию.
По второму вопросу, начиная от положения, выраженного
Гос. Советом 1862 г., что «от присяжных судей требуется собственно решение того, изобличается ли подсудимый в преступлении, которое выставлено обвинением и следствием», причем «суждению присяжных, как более способных, в качестве
местных судей, к оценке факта, чем судьи коронные, предоставляется фактическая сторона дела, наказание же изобличенных преступников совершается по законам, утвержденным
Верховною законодательною властью, а не по произволу судей», и заметив попутно, что идея всемогущего французского
суда присяжных не имеет решительно никакой почвы в нашем
законодательстве, г. обер-прокурор усматривает расширение
компетенции присяжных в тех же суждениях законодательной
власти, что «задача присяжных иногда усложняется определением, в смысле действующих законов, свойства или степени
умысла подсудимого, или обстоятельств, увеличивающих или
уменьшающих его вину», и отсюда г. обер-прокурор выводит,
что, давая, на вопрос о виновности, ответ, которым обстоятельства дела подводятся под законом установленные признаки преступного деяния и уголовной вины, присяжные не ог"!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
раничиваются фактической стороной дела, но призываются к
решению и правовых вопросов, что согласно и с мнением «известного криминалиста» Биндинга, что удостоверение факта, не
заключающего осуществления какого-нибудь правового понятия, не имеет ровно никакого значения для уголовного судьи.
Далее г. обер-прокурор полагает, что правовая сторона дела,
разрешаемая присяжными заседателями, заключается «в признании деяния подсудимго преступным и в вменении ему этого деяния в вину». Присяжные хотя и подчиняются велениям
закона и только в нем одном черпают указания, сообщаемые
им председателем, но, как и коронные судьи, применяют уголовный закон «сообразно его разуму».
И т.к. закон, бессильный предусмотреть «все разнообразие
житейских проявлений преступности», ограничивается «отвлеченными велениями», то от суда требуется тщательная оценка
для признания, что в данном случае, действительно, совмещаются все установленные законом условия для уголовной ответственности, причем судейскую деятельность в этой области ограничивает один предел, а именно тот, что судья не должен присваивать себе право прощать лицо, совершившее предусмотренное уголовным законом преступление «при условиях, соответствующих требованиям основных начал этого закона о вменении содеянного в вину». По д. Чернилкина в решении 1869 г. № 368 сенат признавал, что присяжные могут «выразить свое мнение отрицательным ответом на общий вопрос
о виновности, если бы, несмотря на то, что о действительности
события, или вменяемости подсудимому его деяния никем не
было возбуждено сомнения, присяжные в том усомнились».
В реш. 1870 г. № 354 и, в особенности, № 488 было разъяснено, что «недоказанность законной причины невменяемости
не исключает возможности невменения подсудимому его деяния по другим основаниям».
Однако, в реш. 1884 г. №№ 13 и 14 сенат пояснил, что присяжные заседатели не имеют права не вменять в вину совершение преступного деяния не по причине, в законе указанной,
""
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
а по своему произволу, а в реш. 1894 г. № 7 сенат вменил в
обязанность председательствующим указывать присяжным
заседателям, что, «при признании ими существования одной
из законных причин невменения подсудимому совершенного им
преступления, они должны, при выделении вопроса по этому
предмету, оставить вопрос о виновности подсудимого без ответа, при отрицании же наличности этих причин, они должны ответить на вопрос о виновности», и напоминать присяжным, что, «придя к убеждению в существовании субъективных признаков виновности подсудимого, они не имеют права
отвечать на вопрос о виновности отрицательно».
И, подведя итог своим неоднократным разъяснениям о пределах вменения присяжными в вину подсудимому содеянного
им, сенат, в реш. 1895 г. № 17, подтвердил, что «присяжные
заседатели не могут выходить за общие пределы деятельности
судей, как применителей установленной законом кары к нарушителям его велений».
В заключение г. обер-прокурор, признавая, что присяжные
заседатели, подобно коронным судьям, обязаны подчиняться
закону и только фактическую сторону дела разрешать по внутреннему своему убеждению, основанному, согласно ст. 804 уст.
уг., на обсуждении в совокупности всех обстоятельств дела,
полагал, что, в отношении невменения в вину подсудимому,
присяжные, наравне с коронными судьями, не ограничиваются одними причинами, в законе указанными, а руководствуются общим смыслом уголовных законов, которыми причины
невменения далеко не исчерпаны.
Но все-таки г. обер-прокурор полагал, что закономерность
в деятельности присяжных заседателей требует разъяснения
председательствующим не столько причин невменения, не поддающихся точному учету, сколько наставления о том, какое
значение, по смыслу закона, имеет то или другое выдвинутое
судебным следствием или прениями обстоятельство не для невменения, а для смягчения наказания подсудимому, если он
будет осужден. Такое наставление присяжным, в котором указы"#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
валась бы граница, отделяющая судейское снисхождение от
помилования, было бы полезно для удержания присяжных от
решений, подсказанных не совестью, а сердцем.
И, наконец, упомянув о решении сената 1900 г. № 8, где
существенным нарушением признано неразъяснение председательствующим, что ответ присяжных заседателей должен
быть правдив, что закон не на них, а на членов суда, возложил
заботу о соответствии наказания действительной вине осужденного, и что для согласования наказания с истинною справедливостью, а не с одним формальным правом, закон предоставил суду все средства, до обращения к Монаршему милосердию включительно; упомянув и о циркуляре министра от 26
ноября 1903 за № 53021, как о средстве облегчить присяжным
их обязанность постановить решение вне соображений о том,
что подсудимому грозит, по закону, не соответствующее, по
мнению присяжных, его вине наказание, – г. обер-прокурор пришел к окончательному заключению, что председательствующий по настоящему делу:
1) нарушил обязанность беспристрастия, обнаружив свое
мнение фразой: «…такая редакция вопроса означает, что нет
сомнения как в том, что совершилось преступление, так и в
том, что лицо, такое деяние совершившее, не может быть оставлено без наказания» и «если никто не требовал выделения
вопроса о вменении, значит, вопрос этот считается решенным» и
2), вопреки 754 и 804 ст. уст. уг. и реш. 1894 г. № 7 (по д.
Линевича), высказал присяжным неправильное мнениe, что
постановка одного общего вопроса о виновности обозначает
собою, будто бы, npeдрешениe в утвердительном смысле всех
составных частей этого вопроса, и что, в частности, вопрос о
вменении обсуждается только при выделении его из общего
вопроса о виновности: таким мнением присяжные устраняются от выполнения лежащих на них судейских обязанностей.
Правительствующий сенат, согласно с заключением оберпрокурора, отменил приговор с.-пет. окр. суда и решение прис.
заседателей по нарушению 611, 612, 745, 746 и 801–804 ст. уст.
уг., и дело передано другому составу присутствия того же суда.
"$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Утомительный судебный отчет, загроможденный тавтологией и подтасовками, mit vielem wenig spricht!
Точное, хотя и значительно сокращенное извлечение из содержания всех речей по делу С. воспроизведено нами с целью:
ничего существенного не умалчивая, не извращая и сохраняя
общую неприкосновенность не только плана и логического
строя, но и подлинных выражений речей, словом, не мешая
всем ораторам показать свой товар лицом, – обосновать нашу
критику на непосредственно добытом общедоступном материале, не подвергаясь упрекам в голословности и субъективности. Что у кого болит, тот про то и говорит. И, судя по тому
единодушию и той страстности, с какими уголовные защитники отстаивают не принцип свободы адвокатуры, который и
мы, по-своему, отстаиваем, а второй из затронутых процессом
С. принципов – неограниченную власть присяжных; судя по
таким демонстрациям, как, напр., приветственные телеграммы харьковских и др. присяжных поверенных г. Щегловитову,
как письмо старшины казанских присяжных поверенных, который, «от лица всех товарищей», спешит опровергнуть сообщение статьи, озаглавленной: «Казанская присяжная адвокатура» в № 3258 «Казанского телеграфа», «будто некоторые прис.
поверенные решили руководиться разъяснением сената» о воспрещении ходатайства об оправдании при сознании подсудимого, ибо «невозможно усвоить такое правило поведения на
суде, которое не было бы общим для всей корпорации» (казанских присяжных адвокатов), и судя по торжественному звону
печатных органов адвокатуры (См. статьи: С. Андреевского:
«Переполох вокруг незыблемого закона» (754 ст. уст. уг.) и
В. Спасовича: «Вопрос о праве присяжных оправдывать лиц,
повинившихся в преступлении» (№ 1 «Вестника права» за 1904 г.),
статью В. Б-ва в № 10 «Юрид. Газ.» 1904 и мног. др.) – последняя за живое задета решением вопроса о расширении власти
присяжных, в нем видит решение своей участи и свой символ
веры исповедует в том, чтобы вопросы права решались не правоведами, а присяжными заседателями. Нет, не ладно что-то
здесь….. Ложь выдает себя….. Там, где законодательные уч"%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
реждения функционируют правильно (а забота об этом – одна
из главных задач юридической печати), где свободное обсуждение в печати стоящих на очереди законодательных вопросов
и проектов предшествует изданию законов, к чему и стремятся
юристы, закон есть истинное и полное выражение народной
мудрости, народного правосознания. И нет смысла и цели заменять волю народа произволом 12-ти, в число которых нередко попадают люди, вредные государственному правопорядку, «смакующие» преступление, люди, которым закон
мешает, и которым льстит произвол.
Отсюда следует и косвенный вывод, что уважающие свое
правительство органы его не должны потворствовать насаждению таких теорий, как теория всемогущества присяжных
заседателей, которые, будучи выгодны касте уголовных защитников, основаны на ложных посылках и приводят к абсурду.
Доказав, что положения, которыми защищается каста уголовных защитников, ложны, повторяем, что мы исполним главную часть нашей задачи – доказать печальный упадок русской
адвокатуры, или, вернее, ненормальность пути развития, на
который она вступила. Но как бы ни назвать анализируемое
нами явление, напр. декадентством адвокатуры, – названия,
которыми мы дискредитируем русскую адвокатуру раньше, чем
подвести итог своим выводам, да не встретит читатель с предубеждением.
Декадентство, как болезнь века, как нигилизм, который отталкивали, когда он врывался насильно, но признали за ним
право на любовь, когда он стал систематически-настойчиво
ухаживать (видимый успех босячества и пышный расцвет хулиганства), декадентство существует во всех сферах интеллектуальной жизни: почему же адвокатуре, которая непосредственно отражает правовую жизнь народа, не заразиться декадентством и нигилизмом?
В процессе С. и по поводу этого процесса выразилось credo
уголовной адвокатуры, и вот почему мы не расстаемся с этим
процессом и действующими в нем лицами до конца нашего
очерка. Пора и разобраться в мнениях по делу Семенова.
"&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
III.
По первому из внесенных на рассмотрение сената вопросу –
о праве защиты, находя действия товарища председателя, выразившиеся в стеснении и удалении защиты, безусловно неправильными, мы, конечно, присоединяемся к мнениям всех
защитников и разделяем все то, что, по поводу, именно, стеснения защиты, сказано и написано ими и г. обер-прокурором,
кроме некоторых подтасовок, не изменяющих, впрочем, сути
вопроса.
Так, напр., выводимое из 746 и 801 ст. уст. уг. положение,
что ни защитник, ни председатель, и вообще никто из участвующих в процессе с присяжными заседателями не вправе касаться применения закона об угрожающем подсудимому наказании и даже «говорить о наказании», – не что иное, как подтасовка, хотя и вошедшая во всеобщее употребление наших
юристов, но вовсе не оправдываемая ни догматическим смыслом закона, ни утилитарным его значением, как закона процессуального.
Кассаторы сами признают нелепость того положения, в которое поставлен был бы защитник, право которого толковать
законы, определяющие «свойство рассматриваемого преступления», было бы ограничено правом ссылаться на одну первую половину указанной в обвинительном акте статьи уложения: не говоря о том, что удостоверение одного голого факта,
не заключающего в себе какого-нибудь правового понятия, не
удовлетворяет не только Биндинга, на которого ссылался г. оберпрокурор, но, и вообще, не удовлетворяет юристов, ненормальность подобного положения, из которого делается, опять-таки,
произвольный вывод, что законные нормы, регулирующие уголовное npaвосудиe, вовсе не обязательны для присяжных, т. к.
существенная их часть – наказание есть то, что, будто бы, составляет для присяжных запрещенное древо познания добра и
зла, очевидна даже гимназистам, усвоившим понятие простого и сложного предложений, какими являются все статьи уло"'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
жения о наказаниях. Замечательно, как пример софизмов уголовных защитников, что, требуя от присяжных решать вопросы уголовного права (а не одного только факта), т. е. права,
содержащегося в уголовном уложении, защитники неограниченной власти присяжных допускают одновременно неведение
этого уложения присяжными, т. е. признают два взаимно исключающих понятия. А если такое мнение, как единогласно
выраженное мнение некоторых юристов по делу С. о недопустимости ознакомления присяжных с угрожающим подсудимому наказанием, подразумевается, как следствие существующего в судебной практике, но вовсе не существующего в законе,
ненормального порядка, нелепость которого, однако, никем из
уголовных защитников до сих пор не опротестована, то спрашивается: какова же логическая доброкачественность теорий,
которые строятся на аномалиях?
Такова же и вся аргументация тех же юристов по делу С.
В связи с общей системой уголовного судопроизводства и с
принципом, в силу которого обязательное качество судьи есть
мудрость, чем, как не тяжким предрассудком, считать установившийся в уголовных делах с присяжными заседателями обычай скрывать от них грозящее подсудимому наказание и, охраняя детскую наивность присяжных заседателей, третировать
их, как судей, ниже школъников? не унизительно ли для присяжных заседателей давать им прочесть одну часть предложения
и закрывать от них другую, если принять во внимание, что
это люди, которые призываются решать важнейшие дела в государстве, дела уголовного правосудия?!
Замечательно, что на такую аномалию, которая одна, кроме
всех тех, о которых речь впереди, способна ниспровергнуть
всю теорию суда присяжных, как именно «в корне подрывающая институт», логически его подрывающая, – не указывает
(по поводу процесса Семенова) ни один из авторов юридической печати, кроме г. Руднева, да и то лишь в связи с циркуляром министра от 26 ноября 1903, значение которого ограничивается понятием временной меры. Как уживается с подобной
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
аномалией адвокат, ищущий правосудия и располагающий органами юридической печати?! И не только не протестует, но
охотно ею пользуется… Такое отношение, называемое мистификацией, выгодное уголовным защитникам, но не правосудию, не взаимно ли оправдывается всеобщим в России
убеждением в непригодности суда присяжных, до которого мы
еще не доросли, когда npaвосудиe покупается у присяжных
заседателей с помощью какой-то коммерческой тайны в сношениях суда с ними, когда из опасения, что они оправдают опасного обществу преступника, оценив, по-своему, несоответствие
его вины с грозящим ему наказанием, суд, на гербе которого
написано: «закон», прячется с этим законом, забывая, впрочем, что присяжные могут ознакомиться с ним дома, и что им
не запрещается иметь с собой уложение о наказаниях, если
коронные судьи настолько негостеприимны и нелюбезны, чтоб
отказать присяжным судьям, когда они попросят прислать им
уложение? Что, как не насмешка над судом присяжных, не игра
в прятки, заключается в унизительном для них предположении, что они неспособны не только применять закон, но и понимать его грамматический смысл?
Большинство читателей, кроме уголовных защитников, согласятся с нашим мнением, что угрожающий государственному строю нигилизм, развитию которого так благоприятствовал суд присяжных, и неустойчивость npавосудия, как причина переживаемой нами правовой необеспеченности, да и разнообразные коррективы – в виде сенатских разъяснений и паллиативы – министерские циркуляры, в которых напрасно искать единства и стройности, которые, как лечебные средства,
так же искусственны, как искусственно вызванная болезнь –
суд присяжных, – все это доказывает неудовлетворительность
не столько самого принципа, сколько формы, в которую облекся наш суд присяжных заседателей. Последнее подтверждается и законодательными коррективами, направленными к
ограничению его компетенции, – изъятием из ведения суда присяжных разных категорий дел, что оправдывается не только
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
квалифицированным политическим принципом, с изъятием дел
о преступлениях против порядка управлешя и т. наз. дел политических и передачей их сословным представителям, но и общим недоверием к здравому смыслу и гражданской зрелости
присяжных – изъятием дел о банковых хищениях и т. п.
Не странно ли, что, доверяя присяжным судить убийство,
им не доверяют судить растрату? Если бы такие изъятия не
были вызваны признанием законодательной власти, что суд
присяжных в Poccии практически неприменим, то последовательность идеи, что присяжным, призываемым на несколько
часов и в стеснительной для них обстановке, не под силу разобраться в сложных расчетах бухгалтерской экспертизы, требует, опять-таки, изъять из ведения присяжных громадную
массу небанковских дел, где тоже приходится разбираться в
сложных расчетах и соображениях бухгалтерской и другого
рода экспертизы (и преюдициальных вопросах), чего, т. е. изъятия дел по субъективным признакам их – сложности – тоже не
предусматривается действующими законами о подсудности:
значит, присяжных признают неглупыми детьми, но все-таки
детьми.
Значит, не общий органический недостаток суда присяжных – физическая невозможность ознакомиться с мало-мальски сложным делом и прочесть его с одной и неподготовка их к
решению сложных юридических вопросов и, в особенности,
вопросов политического свойства – с другой стороны, а низкий умственный и нравственный уровень народной массы, поставляющей присяжных, вызывают подобные ограничения. И
логическая последовательность требует не отступать от
принципа, что русские присяжные не только не годятся быть
всемогущими, как французский суд присяжных, но, и как судьи одного только факта, нуждаются в тщательной регламентации их действий и ограничении их убеждения, по крайней
мере, в такой же степени, в какой ограничено убеждение коронных судей – непротиворечием закону. Соглашаясь с мнением Биндинга и его последователей, тем более не следует
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
скрывать от присяжных грозящее подсудимому наказание и
вносить в их представление новую ложь, кромe всех сомнений, недоумений и недомолвок, в которых они обречены блуждать и общим строем уголовного процесса, и кодификационными его недостатками, вызывающими превратные, несогласные с намерением Законодателя толкования устава уг. суд., допущенные и в деле С. по вопросу о власти присяжных заседателей, по которому мы вполне разделяем мнение г. Камышанского.
Но факт, что это мнение по вопросу, о котором речь впереди, осталось одиноким, и что блюстители закона приняли сторону противоположного мнения, подтверждает, между прочим,
неудовлетворительность действующего принципа публичного
обвинения.
Вообще, важность т. наз. дел публичного обвинения требует, чтобы, по крайней мере, там, где фактически существует
частный обвинитель в лице потерпевшего и гражданского истца, если он не является свидетелем, государственное обвинение не исключало частного, а помогало бы частному обвинению; да не мешает расширить и понятие потерпевшего – за
пределы индивидуальности, и понятие гражданского истца –
за пределы материальнаго вреда: защитник, подогреваемый гонораром, подчеркивает такие детали, которых прокурор не
замечает, да и председатель, обязанный быть беспристрастным,
не очень заботится об устранении подтасовок, не замечаемых
прокурором, которого закон предполагает равноправной стороной… Последний инцидент с г. К., как выдающийся случай в
судебной практике, блестяще подтверждает мысль о хронической инертности суда.
И то обстоятельство, что наказание, как последствие обвинительного приговора присяжных, назначается коронными судьями, нисколько не противоречит выводу о подзаконности
суда присяжных в том смысле, что право последних не ограничивается одним только их убеждением, но убеждение их по
вопросам факта и по вопросам права, в неотделимости кото#!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
рых нельзя не согласиться с Биндингом, ограничивается нормами и материального и процессуального закона, которые интерпретируются, в присутствии присяжных заседателей, сторонами в таком же состязательном порядке, как и вопросы факта, и так же резюмируются председателем.
Одна из лучших гарантий правосудия как при всемогущем
суде присяжных, так и при желательных ограничениях его, сводящихся к тому, что присяжные остаются, все-таки, желательными судьями одного лишь факта, заключается, именно, в
равновесии, которое достигается тем, что ошибки 6 (большинство голосов присяжных за оправдание) или 7 (за обвинение)
исправляются 3-мя, вышестоящими, судьями.
В развитие такого принципа, отнюдь не вредящего достоинству присяжных (и более кредитоспособных, чем русские
присяжные), и как нормальный противовес безапелляционности этого суда, было бы весьма последовательно и полезно применить тот самый законодательный корректив, который предлагался б. министром Манасеиным сенату, но не был принят,
т. е. право коронного суда передавать дело другому составу присяжных, когда судьи единогласно убедятся, что решением присяжных оправдан виновный. Такой корректив, не допускаемый
уголовными защитниками, находится в прямом соответствии
и с формой присяги «не оправдывая виновного и не осуждая
невинного», и с 818 ст. уст. уг., предоставляющей коронному
суду такое же право, когда присяжные осудят невинного. Но
пережиток дореформенной старины, оставившей на память о
себе тяжелые воспоминания о страданиях невинных жертв
инквизиционного, т. е. негласного суда, упорно отстаивается
лжепрогрессистами в виде софизма, что обвиняемый пользуется большими преимуществами, чем обвинитель, т. е. такого
принципа, который в современном гласном процессе, дающем
обвиняемому все средства оправдания и все гарантии правосудия, является неуместной реакцией, является предрассудком,
который недобросовестно эксплуатируют уголовные защитники, не встречая авторитетного противодействия……………
#"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Нельзя согласиться и с мнением, выводимым г. обер-прокурором из решения сената 1892 г. № 20, будто этим решением
ограничивается право сторон ссылаться в судебных прениях
только на данные судебного следствия и, значит, воспрещается
ссылаться на предварительное следствие; нельзя согласиться
и с выводимым отсюда мнением г. обер-прокурора, будто, кроме требований 745 ст. «не распространяться о предметах, не
имеющих никакого отношения к делу», свобода защиты ограничивается запрещением приводить обстоятельства, не бывшие предметом судебного следствия.
Если бы подобное ограничение, терпимое на практике в
качестве одного из тех же, охраняемых кастой уголовных защитников, предрассудков, благоприятствующих искусственному созданию целой системы сомнений и открытых вопросов,
что составляет излюбленный мотив уголовных защитников,
действительно существовало в мысли Законодателя, то, разумеется, оно вошло бы в текст 745 и 746 ст. Сомнение есть неизбежное в правосудии зло, с которым судьи обязаны бороться
всеми силами, а не сознательно поддаваться сомнению, которое в пользу подсудимого, когда оно неустранимо, но вовсе не
в пользу судей, когда они, по лености, или эгоистической благотворительности на счет правосудия, игнорируют целую область доказательств, чтоб не трудиться их проверкой и не мучиться сомнением…
Сомнение – в пользу подсудимого: под таким девизом оправдывается и корыстолюбие уголовного защитника, и инертность прокурора, и эгоизм судей, и общими их усилиями создается предрассудок, который исподволь ассимилируется в
высших органах правосудия, и мы не замечаем, как, под влиянием ослепляющего авторитета знаменитостей, возвращаемся к тем самым предустановленным доказательствам дореформенного суда, которые вызывают столь справедливое отвращение юристов, и против которых, якобы, восстают псевдоюристы, каста уголовных защитников.
##
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
К такого же рода предрассудкам относится, напр., и то произвольное, вовсе не вытекающее из закона и стесняющее свободу судейского убеждения в оценке доказательств мнение,
будто показание свидетеля, данное под присягой, безусловно
исключает показание того же или другого свидетеля о том же
предмете, данное без присяги, и будто первое, a priori предпочитаемое, безусловно обязательно считать более достоверным… (Кроме общих дидактических указаний о значении присяги, к числу которых относятся и сенатские разъяснения о том,
что свидетель, изменивший под присягой свое первоначальное, данное без присяги, показание, не подвергается ответственности за первое, как за ложное показание, если лживость его
удостоверяется одним только противоречием его присяжному
показанию, чем вовсе не исключается ответственность свидетеля за ложность и того, и другого показаний, если она удостоверяется убедительными доказательствами, — ни в законе, ни
в сенатских решениях не находим ничего, оправдывающего
подобные, тормозящие прогресс уголовного и гражданского
пpaвocyдия, предрассудки).
И, кроме недобросовестных софизмов, сколько существует
доктринальных иллюзий, которым современные юристы, все
более и более удаляясь от законов суровой логики в область
внутренних софизмов, подчиняются, как бесспорным, как основным положениям их практической деятельности!
К таким же недоразумениям мы относим и мнение г. оберпрокурора, что убеждение в виновности подсудимого не оправдывает отказа присяжного поверенного от защиты по назначению председателя суда. Конечно, прис. поверенный обязан явиться к защите по назначению и обязан изучить дело, но
отсюда вовсе не следует обязанность защитника защищать то,
что противно его убеждению: защитник имеет такое же право отказаться от защиты, как прокурор – отказаться от обвинения, и, насколько прокурору позволительно приводить
обстоятельства, оправдывающие подсудимого, настолько же и
защитнику в современном процессе – приводить обстоятель#$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ства в пользу обвинения, иначе не существовало бы равноправности сторон.
В заключение вопроса о праве судебной защиты, следует
остановиться на законодательной ее регламентации, которая
представляется безусловно неудовлетворительной.
611 ст. уст. уг. обязывает председателя устранять все, что
«не имеет прямого отношения к делу», и хотя, по буквальному
смыслу 611 ст., такое устранение ограничивается «прениями»,
но логически оно подразумевается и в судебном следствии, и
во всех стадиях устного процесса.
Устраняя, таким образом, из процесса все то, что имеет
«косвенное отношение к делу», и чем бывает необходимо
пользоваться для оценки доказательств, отношений участвующих лиц, субъективных признаков вменения, квалификации
преступлений, для выяснения процессуальных инцидентов и
преюдициальных вопросов и т. д. и т. д., закон бессилен дать
точное определение того, что прямо и что косвенно относится
к делу. Тем более закон бессилен предусмотреть, что «не имеет никакого отношения к делу», и о чем запрещается распространяться «защитнику подсудимого» статьей 745, которая,
таким образом, и противоречит 611 ст., и, в то же время, расширяет право судебной защиты предметами, имеющими косвенное отношение к делу.
Но ни та, ни другая, и ни одна из статей действующих уставов уголовного и гражданского судопроизводства не гарантируют от произвола и субъективного усмотрения председателя
и единоличного судьи и от злоупотреблений гласностью, которые бывают добросовестны, как, напр., со стороны г. К., и
тем более жаль, когда из-за них адвокатура вынуждена выступать за границы уважения к суду и оглашать его ошибки, но
бывают и недобросовестны, когда нравственная обязанность
адвоката протестовать не только за свои личные права, но и за
правду, против неправосудия и не щадить своего эгоизма изобличением властей, и даже в ущерб материальному благосостоянию адвоката.
#%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Особенно опасен произвол решающих громадное большинство дел единоличных судей, не стесняемых ни коллегиальностью, ни присутствием секретаря – существенной гарантии правосудия, если она не бывает номинальна. С другой стороны,
нельзя же подвергать истязанию судей и всех участвующих в
деле, заставляя их выслушивать все, что вздумается говорить
адвокату, одержимому зудом красноречия.
Но есть средство устранить нежелательные конфликты –
уравновесить интересы cуда и адвокатуры и ограничить злоупотребления той и другой стороны. Для того, чтоб предупредить злоупотребление словом, когда защита, прежде всего,
механически – продолжительностью речи и, затем уже, интеллектуально – ее содержанием, отвлекает внимание судей от
сути, причем вред интеллектуальный более поправим заключительным словом председателя, чем вред механический, вызывающий в судьях непоправимые последствия переутомления физических сил, – достаточно, в законодательном порядке, установить продолжительность времени, которое, в зависимости от рода дел, по принятым в законе объективным
признакам, каковы подсудность, подразделение дел на гражданские и уголовные – по цене спора и роду наказаний, предоставляется уголовному и неуголовному защитнику, знаменитому адвокату и простому смертному говорить, что ему угодно, кроме того, что «нарушает уважение к религии, закону и
установленным властям», и «не употреблять выражений, оскорбительных для чьей бы то ни было личности».
Таким образом прекратилось бы и то печальное пристрастие к авторитетам, из-за которого известному адвокату позволяют говорить и о «воробьиных гнездах», и о «Владимире Мономахе», а неизвестному запрещают и то, что прямо к делу
относится; одну и ту же речь с благоговейным умилением слушают из уст адвоката и с нетерпеливым негодованием обрывают, когда ее произносит не адвокат. И юристы не свободны от
стадности.
#&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
При такой постановке дела, стеснение и обессиление защиты не имело бы места, и председатель не оставался бы так часто в добросовестном и недобросовестном недоумении относительно того, что ему говорить во время прений сторон и что
в заключительном слове.
Наконец, такая безусловно правильная мысль, как выраженная г. К. по вопросу о власти присяжных заседателей, не подвергалась бы голословному осмеянию, потому что она выражена некстати: защитнику следовало предоставить свободу
слова и в заключительном слове председателя выяснить присяжным неправоту защитника, выяснить, что в его речи не имеет
прямого отношения к делу, что не имеет никакого отношения
к делу, и в чем заключается неуважение к закону, если оно не
выражено открытым его порицанием, которое председатель,
разумеется, обязан немедленно пресечь.
Отчего не установить приблизительные нормы продолжительности речи для лиц, участвующих в судебном процессе? Напр. по д. д.
мировой подсудности гражданским и уголовным, влекущим денежное взыскание, ? часа, уголовным, влекущим личное взысканиe,
1 час, тюремное заключение – 2 ч. (в каждой инстанции); по д.
д. общей подсудности гражданским (кроме исполнительного
производства, которое бывает сложным) на сумму до 10 000 р.
и уголовным, влекущим денежное взыскание до 10 000 р.,
1 час, свыше 10 000 р. уг. и гр. 2 ч., уголовным, влекущим личное исправительное взыскание без ограничения прав, 2 ч., с
ограничением прав 3 ч., а влекущим уголовное наказание (с
лишением всех особых прав) 4 ч. и (с лишением всех прав состояния) 5 ч. Означенные нормы можно было бы увеличивать
соответственно числу листов дела (оно поступает в судебное
заседание законченным и пронумерованным), когда оно превышает нормальное, напр. 100 листов, и т. п. И, по использовании законного срока, право продолжать речь следует оставить
в зависимости от усмотрения суда, когда суд (а не председатель) после отдельного по сему вопросу совещания, найдет,
что продолжить и дослушать неоконченную речь полезно или
#'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
необходимо для лучшего, в интересах правосудия, выяснения
дела.
И только вне нормального срока продолжительности судебной речи, ее возможно подчинять регламентации 745: «не распространяться о предметах, не имеющих никакого отношения
к делу», но отнюдь не 611 ст. уст. уг.: «устранять все, что не
имеет прямого отношения к делу» – последний термин вовсе
следовало бы исключить, и как вовсе не отвечающий требованиям гласности судебного процесса. Все остальное, как-то «не
нарушать уважения к религии, закону и установленным властям и не оскорблять ничьей личности», как из молитвы слова,
не выбросишь. Но какое угодно толкование закона не называется неуважением к закону, когда не сопровождается отрицанием власти закона.
Так просто разрешается поистине мучительный вопрос. И
если бы подобные же нормы установить при допросах свидетелей, отнюдь не насилуя их свободу, и допрос каждого свидетеля и эксперта заканчивать не прежде, чем присутствующая сторона использует, в пределах законного срока, свое право исследовать свидетеля, как доказательство, или раньше от сего
откажется, и дальнейший допрос продолжать обычным порядком, по усмотрению суда, то наш процесс, без подражания иностранцам, прогрессировал бы значительно, освободившись от
многих тормозов тенденциозной обструкции. Впрочем, подобный принцип нормировки продолжительности речи давно применяется в публичных учреждениях Англии.
Однажды мы присутствовали при разборе мировым судьей
дела о краже муки и сала, где свидетель-малоросс, описывая
обстоятельства известной ему кражи и расположение того помещения, из которого она произведена, но лавируя между совестью и страхом мести обвиняемого, свое убеждение в виновности последнего в одновременном совершении кражи того
и другого выразил в такой уклончивой форме: «…если б не
крал муки, то не крал бы и сала».
$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Мировой судья, недостаточно понимая по-малоросийски,
записывает в протокол: «Свидетель показал, что обвиняемый
не крал сала». Когда же присутствовавший частный обвинитель попросил позволения предложить свидетелю несколько
вопросов, чтоб установить истинный смысл его показания, который заключался в том, что по обстоятельствам, при каких
совершена кража, свидетель считает невозможным совершение кражи сала не тем же самым лицом, которое украло муку, а
другим вором, мировой судья (кандидат прав) закричал: «Свидетель за подпиской показал, что обвиняемый не крал сала!
Молчать!» Тысячи подобных фактов повторяются ежедневно.
Если б существовал закон, который давал бы для допроса
свидетеля стороне 5–10 мин., то их было бы достаточно, чтоб
выяснить истинный смысл свидетельского показания и правильно его записать, да и судья, незнакомый даже с Бентамом, юристом XVIII в., имел бы время сообразить, что свидетель, не
бывший очевидцем, притом одновременно происходивших
фактов, не может удостоверять отрицательный факт, и что подобное отрицательное удостоверение, уместное в судебном
протоколе разве как удостоверение пристрастия и лживости
свидетеля, а не предполагаемого правдивого наблюдения свидетелем фактов, может констатироваться только в приговоре,
как результат объективного убеждения судьи, сложившегося
под влиянием субъективных впечатлений свидетеля, вынесенных им из наблюдения положительных, а не отрицательных
фактов….. Если бы обвиняемому крестьянину приписывалось
совершение кражи, напр., у помещика, то такая «субъективность», выразившаяся извращением данных судебного следствия в протоколе, объяснялась бы или тенденцией мирового
судьи «против своекорыстных стремлений богачей», или вымогательством взяток (кто Богу не грешен, Царю не виноват?),
но, в данном случае, кража совершена обвиняемым у своего
односельца, и извращениe протокола, которое, по терминологии закона, правильнее назвать «подлогом в актах и документах, на коих решение основано», объясняется, именно, тем, что
$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
фемида бывает чересчур слепа и в таком виде она нуждается в
поводатарях больше, чем ей дает действующий судебный устав; она нуждается в таких законодательных нормах, которые
обеспечивали бы ей более вдумчивое и осмысленное отношение к предметам, о которых она призвана судить, и внушали
бы ей более строгости к себе в сознании, что, кроме дипломов,
надо и голову иметь на плечах, а то и мужики смеются…………………….
Случайно схваченный пример – и адвокат-практик, работающий в провинции, согласится, что таких судей (и судебных
следователей) большая половина, – вызывает естественный вопрос: как судит подобный судья в более серьезных случаях? Чем
питается в народе такое упорное отвращение и недоверие к
суду, и почему так явно преобладает власть самосуда?
Сколько существует, напр., мировых съездов, которые прекращают судоговорение, если прокурор успеет скороговоркой
пробормотать свое обычное «заключение», которое суд поспешил испросить прежде, чем стороны обменялись речами, и
прекращают не потому, что дело считается ими выясненным, а
потому, что «нельзя говорить после прокурора!»… Переутомление судей… Да! А все-таки желательно усилить гарантии
назначения судей и усилить их ответственность, чтоб опровергнуть всеобщее убеждение: нет власти.
Протокол судебного заседания есть важнейший из актов, на
коих решение основывается. Поэтому, нельзя не пожалеть, что
жгучий вопрос о том, как квалифицировать столь часто повторяемое извращение фактических данных в протоколе судебного
заседания, как и другие, не менее серьезные, вопросы судебной
практики, не затрагивается вовсе юридической печатью, а сенатом, по доходящим до него жалобам, замалчивается, как бы конфиденциальный вопрос внутреннего распорядка.
Во всяком случае, сколько уменьшилось бы непроизводительной работы прав. сената, употребляемой для проверки
жалоб на одно только притеснение и обессиление защиты лишением слова, лишением права предлагать вопросы против$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ной стороне и свидетелями, когда бы, в этой части, проверка
сената, по делам с присяжными заседателями, т. е. по тем делам, по коим не ведется подробного протокола, ограничивалась
удостоверением судебного протокола, что такой-то пользовался словом столько-то времени, вместо проверки того, что имеет прямое, что косвенное отношение к делу и что не имеет никакого отношения к делу. А, ведь, все это прямо относится к ведению кассационной инстанции, ибо нельзя же согласиться с
тем, что такие вопросы, как вопрос о том, что относится к
данному делу, и что не относится, суть вопросы существа, а
не права.....
Хотя практика кассационного сената в этой области чересчур бедна и сводится к тому, что, признавая свое бессилие преодолеть рутину, которая находится в связи с неудовлетворительностью личного состава судей и бездеятельностью адвокатуры, сенат ограничивается снисходительной поверкой судебных процессов, оставляя в силе все те решения, которые, в
конечном выводе, кажутся не противоречащими справедливости, – но такой оппортунизм пора было бы заменить более требовательным отношением к судьям. Пора было бы устранить и то безусловно ненормальное положение, что в то время,
как частные лица, платящие государству налоги за пользование правосудием, ответствуют кассационным залогом за неправильное понимание ими законов (нередко бывающее прямым последствием извращения фактических данных самим
судом в его протоколах), судьи, наделенные гарантиями специальных знаний, которыми обусловливаются их привилегии
и получаемое ими содержание от государства, не ответствуют
ничем даже за явное нарушение прямого смысла законов. Подобное мнениe, в смысле желательности установить для судей
незначительный штраф, соответствующий залогу кассаторов,
и раньше появлялось в юридической печати.
В прямой связи с желательной реформой судоустройства, в
которой мы гораздо больше нуждаемся, чем в законодательных реформах, стоит вопрос: как устранить справедливые уп$!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
реки в неправосудии там, где не только неправильно толкуется
смысл закона (зло, поправимое кассационной поверкой), но где
извращаются факты злоупотреблением гласности, и где, наконец, неправосудие предрешается притеснением судебной защиты?
838 ст. уст. уг. освобождает суд присяжных заседателей от
обязанности записывать в протокол судебного заседания сущность показаний свидетелей и объяснений сторон (кроме требований и признаний, ими заявленных). И в этом именно, а не
в чем-либо другом, заключается та широкая свобода убеждения, которою Законодатель наделил присяжных заседателей, в
оценке фактических данных, в большей мере, чем коронных
судей: от последних требуется, чтоб их убеждение не только
не противоречило закону, но непосредственно выводилось из
фактических данных, удостоверяемых протоколом. В протоколах по делам с участием присяжных заседателей записывается только то, что относится «к порядку производства, а не к
существу дела». И эта безотчетность присяжных заседателей, за пределами которой не остается уже ничего, кроме произвола, сама собой расширяет свободу их убеждения и в оценке вопросов права и, по нашему мнению, расширяет ее больше, чем теория Биндинга: plus royaliste que le roi-meme. И никакие meopиu не оправдывают дальнейшего расширения власти присяжных заседателей, не исключая и случаев признания
подсудимым факта преступления. Смешно повторять азбуку,
что признание факта и признание вины – не одно и то же: присяжные свободны оправдать и сознавшегося (на предварительном следствии) подсудимого, если он изменит свое признание,
в присутствии присяжных заседателей, на судебном следствии,
но если и не изменит, чем, разумеется, стеснит суждение
присяжных (которое ограничится уже одной квалификацией,
подлежащей поверке суда и сената), то и в этом случае не заключается вовсе той несправедливости по отношению к сознавшимся подсудимым, на которую указывают уголовные защитники, ибо, во-1-х, квалификация преступления предостав$"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
лена тем же присяжным, но лишь под контролем суда, а, во2-х, «сознание», которое нигде и никогда не понимается юристами иначе, как признание факта, а не квалификации, не теряет своего значения в пользу подсудимого, как уменьшающее
вину его обстоятельство, делается ли оно перед присяжными
заседателями, или перед другими судьями: значит, и не вредит
правосудию.
Но громадное большинство дел решается, слава Богу, без
участия присяжных заседателей; без них решаются все гражданские дела, значительная часть уголовных дел общих судебных мест (больше половины) и все дела мировой подсудности.
Каково же действие установленных Законодателем гарантий
правосудия? Протоколы судебных заседаний как по уголовным,
так и по гражданским делам, ведутся на клочках вчерне и сторонам не предъявляются к подписи: такой недостаток процесса, особенно существенный в делах без присяжных заседателей,
не оправдывается законом (по крайней мере его аналогией),
тем более уместно было бы исправить его сенатским или министерским циркуляром. И, однако, такой порядок, парализующий все законодательные усилия, всю деятельность кассационной власти и власти надзора, продолжает существовать.
И прав. сенату, и министру нередко приходится читать жалобы
на то, что протоколы судебных заседаний вымышлены, что в
этих протоколах, не подписанных сторонами, нередко констатируется отмена подписанных ими признаний и требований, что в них неверно излагаются факты, умышленно и неумышленно записывается то, чего не было (кому неизвестно,
как зевающие в заседаниях секретари дома, на свободе, сочиняют протоколы по вдохновению, соображаясь с делом, что
мог и чего не мог сказать такой-то? кому неизвестно, как сочиняются протоколы под диктовку адвокатов, спустя несколько
дней после заседания?), и не записывается то, что было.
Снисходя к неудовлетворительности личного состава судей,
прав сенат, по практическим соображениям, с которыми, отчасти, нельзя не согласиться, отвечает молчанием на такие
$#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
указания кассаторов, как то, что протокол не предъявлен к подписи даже по письменному ходатайству сторон – предъявить
им к подписи протокол, и пострадавшему от подложности протокола, вместо исправления последнего тут же, на месте, остается подавать отдельное письменное замечание на протокол. Но здесь происходит, опять-таки, недоразумение. Предписывая суду постановлять свое заключение по замечаниям сторон по поводу неточностей протокола, Законодатель имел в
виду добросовестные, при ведении протокола судебного заседания, ошибки, которые так же добросовестно исправляются
заключением суда по замечаниям сторон.
И, наделив сенат и министра широкой властью надзора,
Законодатель предполагал, что эта власть обеспечит правильность судебного процесса от нерадения, самодурства и недобросовестности судебных деятелей, сумеет провести границу случайных ошибок и сознательных злоупотреблений, что
именно и требует дискреционной власти. Но заключение суда
не поможет правде в тех случаях, когда суд или единоличный
судья уклоняется от правильного ведения протокола.
И таких случаев немало обнаруживается в делах, доходящих до сената по кассационным и частным жалобам. По одному делу неоднократно повторялось в публичном судебном заседании съезда мировых судей ходатайство внести в протокол
некоторые требования сторон, и все-таки их требований не
внесли в протокол, который сочинялся помощником секретаря
под диктовку председателя, и т. к. в предъявлении протокола к
подписи сторон в том же заседании было отказано, то оставалось подать отдельное замечание, по которому мировые судьи
постановили заключение, сводившееся к тому, что ничего подобного сторонами не заявлялось. Такую ложь, написанную
заочно, притом с целью отстоять председателя, который стеснял право судебной защиты и действия свои воспретил секретарю записать в протокол, судьи не решились бы выразить публично, когда бы протокол предъявился к подписи сторон в том
же публичном заседании, и там же суд излагал бы свое заключение по замечаниям на протокол.
$$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Подобную ложь, которая бывает и не умышленной со стороны судей, когда они забывают происходившее на суде и излагают его неверно, спустя недели и больше, по замечаниям на
протокол, ложь, удостоверенную судом, трудно, почти невозможно опровергнуть: где же набрать достаточно авторитетных
свидетелей, чтоб их показаниями опровергать то, что удостоверено судом, тем более коллегиальным, и каким порядком защищать свое право в подобных случаях? Кассационная власть
в этих случаях бессильна, она не удовлетворит потерпевшего……….. Да и нежелательны подобные, роняющее достоинство суда процессы.
Но бывает на практике еще хуже, чем в вышеописанном
примере, где ложь поддерживалась судьями с единственною
целью отстоять свое самолюбие, задетое подразумеваемым в
замечании на протокол упреком в их раболепстве пред председателем, в отсутствии силы воли, чтоб констатировать неправильность его действий, и с целью отстоять авторитет председателя – поддерживалась, так сказать, добросовестно. Один
мировой судья систематически, в течение нескольких лет,
предъявлял к подписи сторон одну только часть протокола судебного заседания, а именно в начале протокола, где он писал,
напр.: «обвинитель поддерживал обвинение», «обвиняемый не
признал себя виновным»: все остальное, как-то дальнейшие
требования сторон, показания свидетелей, вопросы, которые
им и сторонами друг другу предлагались, и те вопросы, в предложении которых свидетелям и сторонам судья отказывал, и
т. д. ………до конца протокола, не давалось подписывать сторонам, и мировой судья, считая обряд судопроизводства исполненным подписью сторон в начале протокола, писал дальше, что хотел, и не давал сторонам подписывать протокол в
конце его.
Можно представить себе, сколько потеряли тяжущиеся от
пристрастия мирового судьи, при невозможности исправить его
незаконные действия ни в апелляционном, ни в кассационном,
ни в порядке надзора! Бывают же случаи, и их немало в про$%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
цессуальном праве, когда известные требования и доказательства допускаются только в первой инстанции (что и предусматривает 143 ст. уст. уг., предписывающая мировым судьям
предъявлять к подписи сторон протокол, а не часть его), когда
во второй инстанции не только несвоевременно их предъявлять, но и поверять бывшие в виду первой инстанции (159 ст.
уст. уг. в новой редакции).
И несмотря на то, что в апелляциях съезду заявлялось ходатайство о предъявлении к подписи протокола судебного заседания съезда, несмотря на то, что такое ходатайство о расширении гласности, которое и само по себе не вредит правосудию, мотивировалось таким упущением первой инстанции
(143 ст.), которое не нуждалось в доказательствах особым процессом против мирового судьи, а удостоверялось подлинным
его делопроизводством, – все кассационные жалобы на отказ
съезда предъявить к подписи протокол оставлены в этой части
без ответа.
Один раз, впрочем, автор кассации получил ответ. Когда,
по одному из таких дел, он написал в кассационной жалобе,
что съезд допустил подложное ведение протокола помощником секретаря, который не записал его ходатайство (мотивированное) о предъявлении ему к подписи протокола съезда, сенат, отменив приговор съезда по другим основаниям, но не
поверяя заявления относительно подложности протокола, предложил прокурорскому надзору предать кассатора суду за оскорбление судей, и автор кассации отбыл наказание за выражение: «…съезд допустил подложное ведение протокола», причем преюдициальный вопрос о подложности протокола не был
допущен судом, хотя и снисходительно покаравшим подсудимого.
Протоколы мировых съездов пишутся начисто, когда судьи
разъедутся по участкам, а подписываются ими, когда они опять
съедутся в следующую сессию. Однажды, по этому поводу и
на наш вопрос секретарю: «…зачем вы пишете не то, что было,
а то, что вам диктует противная сторона?» секретарь невозму$&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тимо отвечал: «Скажите, что вы хотите, я и вам напишу, что
вам нужно, чтоб было в протоколе». И к этому так конспиративно привыкли, что ни о каких протестах нечего и думать.
Ревизией же подлинных дел можно установить, что громадная
масса протоколов (которые бывают нужны сторонам не только
для кассации, но и впоследствии – для других целей) подшивается к делам вовсе не подписанными или подписанными не
всеми судьями. Нечего и говорить о решениях и приговорах,
которые и в мировых, и в общих судах общепринято излагать в
окончательной форме только по требованию обжалующих сторон: они редко бывают подписаны всеми судьями (в таком виде
восходят и до сената), а чаще их вовсе не бывает в деле.
При правильном отправлении правосудия нельзя оспаривать, что данные судебных протоколов и решений в окончательной форме решительно влияют на правовой порядок, на
участь людей. Каким, напр., способом добиваться правосудия
проигравшему в суде, решение которого основано на показании лжесвидетеля? Имея самые достоверные доказательства
лжесвидетельства, потерпевший, для полного восстановления
своих прав, насколько оно возможно, обязан доказать, что свидетель не только нарушил нравственную и религиозную обязанность, но и повредил интересам потерпевшего, т. е. доказать еще два обстоятельства:
1) что свидетель, действительно, дал такое показание, заведомая лживость которого существовала в момент его свидетельства или впоследствии открылась, и
2) что это показание имело влияние на судебное решение.
Однажды заявили судебному следователю обвинение в лжесвидетельстве свидетеля, показание которого, хотя и не
предъявленное к подписи сторон мировым судьей и, следовательно, лишенное гарантии полной достоверности, как одностороннее удостоверение, но подписанное свидетелем, оказалось, к счастью, правильно редактированным в протоколе мирового судьи. Но мировой судья, который успел получить назначение на высшую должность, не оставил приговора в окон$'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
чательной форме в том деле, где являлся свидетелем обвиняемый у судебного следователя.
И когда его потребовал судебный следователь, поинтересовавшийся мотивами приговора, то дело, спустя год после его
решения, посылалось к б. мировому судье за 1000 верст, для
мотивировки приговора. Какова правдивость и объективность
этой мотивировки, когда мировой судья ее забыл, и когда он
знает, с какою целью требуется мотивировка? разве последствия
лучше, чем в том случае, если б мировой судья умер, не мотивировав приговора? Гарантия закона допускает три дня подобного риска, но не бесконечность его.
Нам опять возразят, что судьи переутомлены. Да, но их обремененность возрастает прямо пропорционально их беззаконию: народ теряет правосознание, и развивается сутяжество.
И нельзя не согласиться, что лучше вовсе не вести протокола по существу, как делается в суде присяжных, где лжесвидетельство, таким образом, является a riori безнаказанным (если
его не предчувствует сторона, если предусмотрительность не
подскажет ей потребовать удостоверения в протоколе, и если
суд в этом требовании не откажет..... да если председатель не
найдет, что «это не имеет никакого, или не имеет прямого отношения к делу»), что и составляет еще один самостоятельный процессуальный недостаток суда присяжных, чем вести
протокол, где отсутствуют существенные гарантии гласности…
Неужели интерес правосудия не требует, чтобы суд, ex
officio, предъявлял свои протоколы к подписи свидетелей и
сторон, для правильного их редактирования во всех без изъятия, а не в некоторых только делах? И, наконец, неужели найдется юрист – не декадент, который назвал бы «подьячеством»
требование адвоката предъявить ему к подписи протокол? Да,
к сожалению, бессильный в борьбе за право адвокат поневоле
обращается в декадента: тяжело отстаивать закон, беллетристика и поэзия куда приятнее…
Но разве установить обязательность предъявления протокола к подписи сторон в самом судебном заседании не целесо%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
образнее, чем открывать лишний путь к произволу судей, увеличивать ошибки правосудия и причинять непоправимые
страдания тяжущимся, которые так часто являются
искупительной жертвой хотя и полезному, но не безусловному принципу непогрешимости судей?
Тем более не находится логически правильных оснований
отказывать тяжущимся в допущении их к подписи протоколов
публичных судебных заседаний, когда они того категорически
просят, и величайшая нелепость заключается в том, что право
гласности, расширяемое Законодателем в пользу тяжущихся,
продлением срока для замечаний на протокол и после судебного заседания, произвольно суживается отнятием у тяжущихся
права контролировать фактическую сторону дела в самом судебном заседании, непосредственно участвовать в редактировании протокола и удостоверять правильность его своею подписью, без чего гласности не существует.
По идее Законодателя, свобода убеждения принадлежит
судьям в решенш дел, а не в изложении фактов, которое Законодатель гласного суда подчиняет контролю сторон. Но находятся судьи, что, привыкнув безнаказанно игнорировать власть
закона, не различают свободу убеждения и свободу извращать
факты, т. е. лгать. Чья благородная задача, как не адвокатуры и
юридической печати, бороться с подобным отрицательным
явлением, существование которого неоспоримо? Но почему же
на таких изменников правосудию не извергается хоть ничтожная часть тех громов пламенной сатиры, которые мы слышали в устных и письменных речах знаменитостей, выступивших
против г. Камышанского, поведение которого, как председателя, было безусловно добросовестно? Да то процессы, в которых затрагивается принцип чистой и голой правды, а не рекламы; они происходят без треска, без эффектов, почти без
слушателей… Г.К. сам удостоверил в протоколе все, что им
сделано незаконно и неправильно по делу С.; в открытые двери ломились ораторы, отстаивая права защиты, которые не страдали непоправимо от того, что защитник был удален, когда все
%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
обстоятельства, сопровождавшие его удаление, удостоверены
протоколом судебного заседания.
Из-за чего же так долго мучили благородную музу сатиры?
Неудачный случай выбрали уголовные защитники для своей
рекламы, и, по характеру самаго процесса С., ничтожна, неблагодарна их сатирическая тема… Допущенные нами некоторые отступления от темы объясняются двумя задачами, имеющими ближайшее к ней отношение: во-1-х, несколькими примерами оправдать целесообразность предлагаемого нами законопроекта по вопросу о праве судебной защиты, т. е. вопросу, тесно связанному с первым из затронутых по делу С. вопросов, и, во-2-х, показать на тех же примерах, какие существуют назревшие в судебной практике вопросы широкого значения, достойные внимания и деятельного обсуждения адвокатуры и печати, но ими игнорируемые и заслоняемые вопросами мелочными и недостойными общественного внимания, как
все, что говорилось и писалось по делу С.
Пора подумать, как противодействовать конспирированному беззаконию, пример которого подают официальные охранители закона. Оно, как в пункт наименьшей резистенции, проникает в адвокатуру. Свободная, но бессильная противостоять
разложению судебного строя, она, поневоле, ищет новых санкций закона в борьбе за существование, находит в них материальное обеспечение, но нравственно падает и вырождается.
%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
IV.
Перейдем ко второму вопросу: о праве присяжных заседателей. Какими аргументами доказывают криминалисты проповедуемую ими идею неподзаконности присяжных заседателей? Они ищут доказательства своих софизмов в толковании
того же закона, обязательную силу которого они отрицают.
Итак, обратимся к интерпретируемым статьям устава уг. суд.
Ст. 763 гласит: «Суд не может отказать подсудимому в постановлении вопроса об одной из причин, по коим или содеянное не вменяется в вину, или же наказание уменьшается, или
вовсе отменяется, если причина эта принадлежит к числу указанных в законе».
Из редакции этой статьи видно, насколько широкое право
предоставлено присяжным заседателям в обсуждении вопросов, клонящихся к смягчению участи подсудимого и к полному его оправданию, насколько присяжные заседатели свободны в выборе законных причин к оправданию подсудимого, когда
постановка вопросов об этих причинах зависит от инициативы самого подсудимого, лишь бы эти причины принадлежали
к числу указанных в законе.
Если же добавить, что, в усилиях расширить право судебной защиты подсудимых, наш устав уг. суд. выходит за границы основного положения современного процесса, в силу которого ни один суд, а, следовательно, и суд присяжных не должен присуждать больше, чем требуют стороны, и допускает
самих присяжных (762 ст.) влиять на постановку судом вопросов, хотя бы и не предложенных сторонами, и об обстоятельствах, даже не относящихся к данному подсудимому, но в пользу
подсудимого, то нельзя не согласиться, что присяжным предоставлен довольно широкий простор в выборе одних только
законных причин оправдания подсудимого, которого они желают оправдать.
И если бы признание тех или других причин невменения,
все общие признаки которых, вопреки мнению г. Щегловито%!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ва, вполне исчерпываются 92 ст. и развивающими ее 93–103 ст.
уложения, зависело исключительно от произвольного усмотрения присяжных заседателей и не подвергалось ни критической оценке суда, утверждающего редакцию вопросов и ответов присяжных, ни кассационной поверке сената – по жалобам подсудимых и по протестам прокуроров, – то и без предлагаемых противниками г. Камышанского нововведений присяжные заседатели сделались бы чересчур всемогущими судьями. К счастью для правосудия и вопреки мнению софистов,
произвол присяжных заседателей не только в постановке вопросов, но и в редакции ответов, ограничен властью коронного
суда и контролем кассационного сената.
754 ст. гласит: «Вопросы о том: совершилось ли событие
преступления, было ли оно деянием подсудимого и должно ли
оно быть вменено ему в вину, соединяются в 1 совокупный
вопрос о виновности подсудимого, когда никем не возбуждено
сомнения ни в том, что событие преступления, действительно,
совершилось, ни в том, что оно должно быть вменено подсудимому в вину, если признано будет его деянием. В случае какого-либо сомнения по которому-либо из сих вопросов, они
должны быть поставлены отдельно». По сопоставлении этой
статьи со статьей 763, спрашивается: существует ли такое преступление, которое присяжные заседатели не могли бы оправдать, при отсутствиии всех причин невменения, подведя его
под одну из законных причин невменения?
Однако, оправдание преступлений по причинам, хотя бы и
не существующим в данном случае, но все-таки законным, заключает в себе две существенные гарантии правосудия: во-1-х,
скрытая ложь, употребляемая в таких случаях присяжными
заседателями, предполагает сознательное убеждение в необходимости ее, которое бывает тем более добросовестно, чем
выше интеллектуальное развитие присяжных (и наоборот), что
и требуется для сознательного применения 92–103 ст. улож.,
и, во-2-х, контроль коронного, состоящего из профессиональных юристов, суда при постановке вопросов и ответов о при%"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
чинах невменения обеспечивает сознательное отношение присяжных к этим вопросам, когда причины невменения определены точно, когда они предусмотрены законом.
Поясним нашу мысль примерами. Из наблюдения над подсудимым и из судебного следствия присяжные вынесли объективное, логически обоснованное и добросовестное убеждение,
что убийство совершено в состоянии самообороны, или же самое посягательство на личную неприкосновенность убийцы
выразилось такого рода насилием, физическим, или, в некоторых случаях, даже нравственным, которое, как, напр., длящееся насилие или истязание, столь частое явление в семейном
быту, или вовсе не предусмотрено, как оправдывающее самооборону, напр., действующим уложением, или предусмотрено,
лишь как уменьшающее вину обстоятельство, – уложением
22 марта 1903. Но доказать то или другое сознавшемуся в убийстве (или не сознавшемуся) подсудимому не удается такими
формальными доказательствами (не предустановленными, а
все-таки формальными, без них суд никогда не обойдется), ни
прямыми, ни косвенными, которые сами были бы объективно
убедительны.
Присяжные предлагают суду поставить соответственный
вопрос, хотя бы и не предложенный самим подсудимым, напр.
вопрос о самообороне, и, по утверждении вопроса судом, выносят оправдательный вердикт. Но т. к. основной принцип суда
присяжных, не подвергаемый никакому сомнению и,
следовательно, некстати защищаемый кассаторами (b, h),таков,
что формальные доказательства для них необязательны, почему и сущность свидетельских показаний не вносится в протокол судебного заседания с участием присяжных заседателей,
то вышеприведенного примера, т. е. случая, когда законная
причина невменения, существующая в убеждении судей, не
доказана, конечно, недостаточно для полного выяснения пределов власти присяжных заседателей. Однако, в обоих случаях приведенного примера, т. е. и в случае, когда действия подсудимого, и по характеру их, не подходят под законом установ%#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ленное понятие самообороны, ничто не мешает присяжным
поставить вопрос о самообороне, т. е. о законной и, по общему
ее понятию, наиболее отвечающей правдивому, т. е. подходящему к действительности, убеждению присяжных причине
невменения.
Возьмем другой пример, более близкий к данному случаю,
т. е. к тому, который имел место по делу С. Допустим, что подсудимый сознался (или не сознался) в совершении такого действия, которое, по существующему уголовному праву, подходит под понятие подлога. Что мешает присяжным заседателям,
если они убедились в том, что подлог совершен без злого, корыстного умысла, или, напр., с целью самозащиты от подобного же действия потерпевшего, т. е. такой самозащиты, которая никаким действующим правом, хотя бы и самым усовершенствованным, не предусматривается, как не существует на
свете кодекса, оправдывающего тайное похищение – кражу, –
предположить вопрос о вменении по одному из пунктов 92 ст.,
напр. 1, 3, 4, 5, и оправдать подсудимого – по причине, опятьтаки, законной, хотя и не отвечающей правдивому, подходящему к действительности, убеждению присяжных, за отсутствием таковой в законе?
Правда, что существуют некоторые преступления, которые,
по своей выразительной очевидности, логически не допускают и вопросов о вменении, кроме 3 п. 92 ст., что оправдание
таких преступлений «невинностью их, случайным и непредвиденным злом» противоречит элементарным понятиям общественной морали: такова, напр., кража. Но если бы присяжные
заседатели желали оправдать С., обвиняемого в краже, то что
же мешало им, по собственной инициативе, если не по инициативе защиты, предложить вопрос о вмененении, напр., по
1 пун., или даже по 3 п. 92 ст. улож., и оправдать? В последнем
случае, по смыслу 754 ст., следовало поставить 3 вопроса (но
не 1 и не 2): 1) доказано ли событие кражи? 2) существует ли
причина невменения по таким-то законным основаниям? и
3) виновен ли подсудимый? Все вышеприведенные примеры,
%$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
бесспорно, аналогичны между собой и с делом С. в том, что
сознание подсудимого не имеет никакого влияния на квалификацию преступления судом, и нельзя не пожалеть ораторов по
д. С., которые так много писали и говорили по вопросу, о котором юристы давно перестали спорить.
Но, соглашаясь с мнением Биндинга и его последователей,
что деятельность присяжных заседателей, как судей, не ограничивается суждением о фактической стороне дела, а требует
от них решения органически связанных с фактами правовых
вопросов, что и служит наилучшим доказательством непригодности суда присяжных в России, где еще так мало людей, подготовленных к пониманию вопросов права, и где лишь в отдаленном будущем образуется такой, необходимый для суда присяжных, контингент интеллигенции, каков существующий ныне
контингент заменяющей ее грамотности, чем, поневоле, и
ограничивается интеллектуальный ценз присяжных, – тем более неосновательно устранять коронных судей – профессиональных юристов от влияния на приговор присяжных в смысле упорядочения логического процесса их рассуждений, к чему
и направлены 750–764 ст. уст. уг.; было бы вовсе несогласно с
идеей Законодателя отменять или ограничивать установленный
им контроль судей над деятельностью присяжных заседателей,
как органа вспомогательного, и, таким образом, обращать уголовных судей в орудие механической работы подведения статей уголовного уложения под готовые нормы, выработанные
интеллектуальной работой присяжных заседателей, т. е. мастеров обращать в подмастерьев и наоборот.
И соглашаясь с мнением г. Щегловитова, что закон бессилен предусмотреть «все разнообразие житейских проявлений
преступности», что закону свойственно и отставать от жизни,
и допуская в некоторых случаях, принципиально нежелательных и, при правильном функционировании законодательства,
неуместных, что вердикты присяжных «позволяют следить за
уклонениями положительного закона от народного правосознания», опять-таки, в тех редких случаях, когда присяжные
%%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
являются выразителями последнего, тем более редких, если
принять во внимание игнорированную уголовными защитниками односторонность правосознания, выражаемого одними
лишь оправдательными, расходящимися с законом, вердиктами, а не такими же обвинительными, которые так же могли бы
выражать опережающее закон народное правосознание, тем
более несправедливо и непоследовательно устранять контроль
коронных судей в столь исключительных случаях, когда 6 присяжных заседателей (для оправдательного вердикта довольно
6-ти) отменяют или дополняют государственный закон: ведь
коронные судьи – дети того же народа, их совесть тоже отзывчива, и коронные судьи несколько лучше вооружены знанием
и нравственным цензом, чем русские присяжные заседатели, –
полуграмотность и ничтожный имущественный ценз (исключения, напр. в столицах, не идут в расчет).
И чем же, если не корыстолюбивым их эгоизмом, объяснить то, что такая же аномалия, как та, которую добивается
санкционировать каста уголовных защитников в суде присяжных заседателей, а именно право волостных судей констатировать существование местного обычая и таковым заменять
закон, вызывает совсем противоположную критику тех же органов их юридической печати?
Мы думаем, что, осуждая порядок судопроизводства в волостном суде, т. е. по делам, возникающим в среде, не дающей
бешеных гонораров, и добиваясь еще более ненормального
порядка в суде присяжных, представители современной адвокатуры руководятся не числом, т. е. 6 присяжных, или 3 волостных судей, лиц равного ценза, уполномоченных отменять действующий закон, для чего, т. е. для отправления законодательных функций, то и другое число, помимо всех остальных и
очевидных недостатков подобной странной организации, равно недостаточно; не руководятся же эти софисты и никаким
органическим различием ведаемых присяжными – исключительно уголовных и ведаемых волостными судьями – преимущественно гражданских вопросов. Такого различия принципи%&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ально не существует, ибо сферу ведаемого присяжными частного уголовного права составляет не что иное, как нарушение
частного же права гражданского, осуществленное действием,
публично воспрещенным, общий термин которого – отсутствие
воли и согласия лица пострадавшего, и с отсутствием такого
различия, отвергаемого юристами, но рекомендуемого г. А. в
его поучении молодым адвокатам, гармонирует существование
преюдициальных вопросов гражданского права, которых, кроме государственных, ни одно уголовное преступление – от самовольного прохода по чужой земле до убийства – не исключает, вопросов, которые так часто решаются уголовным судом,
а не гражданским, и с которыми, следовательно, как присяжным, так и волостным судьям равно приходится считаться.
Не отрицая рутины в коронных судьях, существование которой вызывается разнообразнейшими и сложными причинами, и в их числе заметную роль играет недостаточность надзора, все-таки нельзя согласиться с тем, будто присяжные вносят
«живую струю» в деятельность коронного суда; напротив, из
беспристрастного наблюдения над судом присяжных в его современной форме, следует прийти к заключению, что они-то и
вносят рутину в деятельность коронных судей, располагая их,
т. е. уголовных судей, к бездеятельности и умственной праздности, чем и объясняется столь слабое со стороны обремененных делами коронных судей противодействие всем покушениям на их самодеятельность, предпринимаемым кастой уголовных защитников, которым выгоднее иметь дело с присяжными
заседателями, чем с профессиональными юристами.
И немногие судьи решаются, подобно г. К., противостоять
разлагающему влиянию спячки, которое вносят присяжные
заседатели, функционируя по рецепту г. г. уголовных защитников.
Коронные судьи, несомненно, богаче опытом из наблюдения юридических фактов, чем присяжные заседатели, т. к. сфера наблюдения первых несравненно шире, еще богаче им сенаторы кассационных департаментов. Им-то и вверил непонятый
%'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
нами Законодатель безусловный и всесторонний контроль над
деятельностью суда присяжных заседателей, значение которого, как органа вспомогательного, а не заменяющего суд, нисколько не ослабляется, но усиливается этим двойным контролем, полезным не только для русских присяжных заседателей
и русского правосудия, но и, вообще, полезным в таком же
смысле, как полезна проверка диагноза ученых врачей диагнозом не менее ученых и более опытных.
Те и другие, т. е. присяжные и коронные судьи, рассматривают предмет вблизи, поэтому, не вредит и кассационная поверка сената, рассматривающего тот же предмет издали: стройность и гармония здания обязательно выиграет от такого двойного наблюдения строителей, каждого в своей сфере. А неприкосновенность института присяжных заседателей достаточно
обеспечивается тем, что и при двойном контроле решениe дел,
подсудных присяжным заседателям, принадлежит только присяжным заседателям. И если бы такой взгляд на задачи суда
присяжных, не нами выдуманный, а несомненно установленный Законодателем, был усвоен и последовательно проведен в
судебной практике, то не пришлось бы испытать горького разочарования, каким проникнута вся здравомыслящая Россия,
и не пришлось бы испытать столько обидных насмешек, сколько
выпало на долю русского суда от лучших и авторитетнейших
выразителей народного правосознания – русских бытописателей и публицистов, рисующих картину, не менее отвратительную, чем то, что осмеяно Гоголем и Щедриным……………Общий смысл 750–764 ст. уст. уг. не оставляет никакого сомнения, что из всех юристов, высказавшихся по делу С., один
только г. К. правильно понял идею Законодателя, и что 754 ст.
не имеет и не может иметь иного смысла, чем тот, в каком она
понята г. Камышанским.
Первый аргумент кассаторов (а): «неуместность вопроса о
виновности, если присяжные имеют право дать только утвердительный на него ответ», – является самым сильным, как наиболее убедительная, по своей косвенной очевидности,
&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
альтернатива причинности, как наиболее правильный из всех,
ими употребляемых, логический прием в добросовестном исследовании закона (754 ст.). Но мы, кроме всех предшествующих и последующих наших аргументов, противополагаем ей
еще одну, не менее убедительную, альтернативу: ответ присяжных нужен, потому что без него не будет вердикта, потому что присяжных призывают в суд для того, чтоб они участвовали в исследовании преступления, и чтобы как свое участие в процессе, так и свое суждение, они удостоверили своею
подписью. Если редактированный судом вопрос не нравится
присяжным заседателям, их неуваженные судом замечания,
констатируемые подлинным делопроизводством, т. е. вносимые в протокол судебного заседания по требованию сторон,
или самих присяжных (последнего, кажется, никогда не бывает, как и не пользуются наши присяжные заседатели, напр., 672–
674 ст. уст.) поверяются кассационным сенатом. Если же на
вопрос, предполагающий один только, притом утвердительный,
ответ, как в данном случае по д. С., что именно и предусмотрено 754 ст., присяжные ответят, все-таки, отрицательно, то этим
ответом, в выборе которого они, конечно, свободны, присяжные выразят и свое правосознание, и, кроме того, выразят ложный путь их логического мышления, что и даст повод прокурору, если он не побоится едкой критики уголовных защитников и не побоится уиреков в ветхозаветности, опротестовать
приговор кассационному сенату, где, наверное, встретит поддержку и сочувствие, если сумеет защищать свое убеждение
столь же энергично и столь же искусно, как отстаивают свои
тенденции уголовные защитники, да поменьше раболепствовать перед авторитетами. Словом, вердикт, как результат судейского анализа присяжных заседателей, должен быть удостоверен их подписью, а правильно ли он произведен, или неправильно, и произошла ли неправильность анализа по вине
присяжных, или по вине судей, – проверяется прав. сенатом в
порядке кассации. Значит, требуя от присяжных, на один общий вопрос о виновности, утвердительного ответа, который
&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
обязательно предполагается, – такова неумолимая логика – в
случае, предусмотренном 754 ст., суд требует от них удостоверения, что они присутствовали на суде, и, следовательно,
участвовали в редактировании вопросов, что они сознательно, выслушав обе стороны и их доказательства, произнесли тот
или иной вердикт, а не бессознательно, не в состоянии аффекта, как желательно уголовным защитникам. Отсюда следует,
что один общий вопрос по 754 ст., хотя и предполагающий
обвинительный вердикт, но имеющий столь важное и самостоятельное процессуальное значение, притом, не исключающий
и вердикта оправдательного, и допускающий, что присяжные,
возвратившись из совещательной, потребуют изменения и
дополнения вопроса, – нет ни малейшего смысла заменять другим: заслуживает ли снисхожденья такой-то, виновный в томто?
Последний вопрос есть вопрос дополнительный, который
обязательно ставится, вслед за главным, по 755 ст. и независимо от того, какие именно и сколько поставлено вопросов, и
какой предполагается ответ на главный вопрос о виновности,
который так же обязательно ставить по 754 ст., – и для того,
чтоб сами присяжные не оставались в заблуждении относительно логических последствий ответов их на вопросы о событии и о вменении, и потому, что, только по возвращении из
совещательной, присяжные могут потребовать изменения редакции вопросов, вотирование которого, как и всех вопросов,
предлагаемых присяжными (да и вопроса о снисхождении, если
он, как второстепенный, пропущен судом), требует непубличного совещания присяжных. Поэтому, мы не согласны с юристами, и даже с г. Камышанским, допускающими исключения
из общего правила об обязательности главного вопроса о виновности по 754 ст. Нашему мнению отчасти противоречит
приведенное в решении сената 1894 г. № 7 мнение, что, «при
признании ими существования одной из законных причин невменения подсудимому совершенного им преступления, они
должны, при выделении вопроса по этому предмету, оставить
&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
вопрос о виновности подсудимого без ответа», но зато дальнейшее: «при отрицании же наличности этих причин, они должны ответить на вопрос о виновности» вполне совпадает с нашим мнением, что главный вопрос о виновности равно необходим и тогда, когда причины невменения отрицаются (когда
поставлено 3 вопроса), и тогда, когда они не предполагаются
(когда ставится только один вопрос), т. е. в обоих аналогичных
случаях.
Несостоятельна ссылка кассаторов (d) на сенатскую практику вообще, давшую столько одно другому противоречащих
решений, в особенности если судить о их неустойчивости по
односторонним выдержкам, подтасовкам из сенатских решений, цитированных по делу С., и, в частности, тенденциозная
ссылка на существование тысяч оправдательных приговоров,
при наличности сознания подсудимого, не отмененных сенатом, и только на этом одном основании, и даже не доходивших
до сената: при этом кассаторы замалчивают ими же констатированную аксиому, что признание факта и признаке виновности – не одно и то же, и что, значит, тысячи оправдательных
приговоров могли состояться, именно, при тех условиях, что
существовало преступление, но отсутствовало вменениe.
Из всех цитированных ими сенатских pешений, самое, повидимому, благоприятное кассаторам толкование решения 1870 г.
№ 488 (е), (пережившее, кстати заметить, более, чем 30-летнюю давность, что, т. е. ссылка на него, тоже не гармонирует с
отвращением уголовных защитников к ветхозаветности и с
их порывами к прогрессу, не дающими закону состариться и на
несколько месяцев, чтоб пережить предельный возраст, а, ведь,
сенатские решения – только комментарии к закону, раньше их
выработанному), опровергается смыслом позднейших сенатских решений по тому же самому и по другим аналогичым вопросам. Но и это решение неправильно понято кассаторами и
тем более не оправдывает их взгляда, что относится к случаю,
где ставилось два вопроса (а не один, как по делу С.), т. е. вопрос о факте и вопрос о законной причине невменения (опреде&!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ленной, точно указанной), и где, следовательно, требовался
третий вопрос, в ответе на который, и только в нем одном, и
заключалось то, что называется вердиктом.
Цитированной кассаторами краткой выдержки из решения
сената 1870 г. № 488 достаточно для того, чтоб видеть отсутствие полной аналогии в деле В. с делом С., что там подвергались сомнению и факт преступления, и законная причина
невменения, а здесь то и другое установлено категорически:
факт кражи – признанием подсудимого, a отсутствие законной
причины невменения – незаявлением о ней ни сторонами, ни
присяжными заседателями, ни судьями при постановке вопросов.
Цитированной выдержкой из решения по д. В.: «вопрос о
том, следует ли вменять подсудимой совершенное ею деяние,
остался бы вовсе не разрешенным со стороны присяжных (если
бы не был поставлен третий вопрос о виновности)» – доказывается наша же мысль, что без ответа на вопрос о виновности, хотя бы и предрешенного логическими терминами предыдущих вопросов, не существовало бы вердикта, т. е. удостоверения, что присяжные довели свое участие в процессе до последнего его момента, что их логическая работа не прервана
ничьим посторонним, нелегальным вмешательством, и что их
судейский анализ свободно и непринужденно закончен последней его частью – заключением. Та же мысль подтверждается
и дальнейшим: «ибо недоказанность указанной во втором вопросе причины (добавленное в скобках «т. е. законной» принадлежит, очевидно, цитаторам) не исключала возможности невменения подсудимой совершенного ею деяния по другим основаниям» (и мы от себя добавляем: «законным»). Ответ присяжных на третий вопрос о виновности по делу В., как и на
общий вопрос о виновности по делу С., – и в этом отношении
оба случая аналогичны – требовался для удостоверения того,
что, кроме вопроса о законной причине невменения, предположенного судом, присяжные не находили повода обсуждать
вопрос о невменении по другим, законным же причинам и,
&"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
таким образом, сознательно подписали вердикт, не пользуясь
своим правом, по собственной их инициативе, требовать постановки вопросов, кроме предположенных судом, – существенным правом влиять на постановку вопросов.
Из всех вышеприведенных сопоставлений нельзя не заключить, что изолированное, добытое из архивной пыли сенатское решение, которым так неудачно пользуются софисты для
произвольного вывода, будто в нем заключается указание, что
невменение не ограничивается случаями, предусмотренными
92 ст. уложения, – такая же редакционная неточность, как и
754 ст., или, лучше сказать, энтимема, достаточно понятная
людям, умеющим логически правильно и добросовестно мыслить, а при поверхностном и одностороннем исследовании –
двусмысленность, дающая повод к подтасовкам.
Но едва ли справедливо винить Законодателя, что он прямо
не выразил явно подразумеваемую мысль, что один совокупный вопрос по ст. 754 не допускает иного ответа, кроме утвердительного, если не отказа присяжных дать ответ, мотивированного неправильной, по их мнению, постановкой вопросов. Но логически мыслить есть страдание в сравнении с нанаслаждением – мыслить софистически: отстаивать софизмы
способны только блестящие ораторы, а кто из них устоит против искушения блеснуть красноречием? Вот чем и объясняется, что трезвая и простая мысль г. К. так поздно и так одиноко
явилась на свет после столь продолжительного ее молчания,
заглушавшаяся и заглушаемая треском софистического красноречия авторитетных юристов, стремящихся то к славе, то
к наживе, но еще более общей инертностью нашего судебного строя, которая так выразительно подчеркивается тем, что
возникший по делу С. элементарный вопрос процессуального
права, в решении которого приняли участие выдающиеся судебные деятели, 40 лет оставался как бы открытым.
Редактирование предлагаемых присяжным заседателям вопросов имеет, между прочим, цель – указанием опытных коронных судей направить рассуждения присяжных на логически
&#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
правильный путь, чем и выражается влияние коронного суда,
участие которого, тем более в коллегиальном составе, было бы
излишне, когда бы оно ограничивалось судебным следствием
и судебным прением и не заканчивалось бы подведением итогов всему, что установлено и добыто совместным действием
всех органов правосудия. Участие коронных судей было бы
бесполезно в суде присяжных, когда бы судебное следствие,
которое они выслушивают, не обобщалось утверждением редакции вопросов и ответов присяжных: в таком случае достаточно было бы присутствия единоличного судьи, который и
руководил бы следствием и прениями, как и сейчас руководит
ими один председатель.
Если присяжные утвердительно ответят на вопрос: совершил ли подсудимый такое-то преступление, выразившееся в
том-то? и отрицательно ответят на вопрос: существует ли такая-то законная причина невменения? а на третий вопрос: виновен ли подсудимый? ответят тоже отрицательно, то, предполагая, что действие подсудимого квалифицировано судом правильно, и что никем из уполномоченных на то лиц не возбуждалось вопроса об иной законной же причине невменения,
необходимо признать, что присяжные пришли ad absurdum, как
равно и в случае, когда ставится один вопрос при обстоятельствах, исключающих предположение о недоказанности инкриминируемого факта и о наличности причин невменения (само
собою разумеется, законных, почему это слово часто и выпускается, напр., в сенатских решениях). Иначе (для пользы уголовных защитников) отчего было бы не заменить одним все
предлагаемые присяжным вопросы, кроме преюдициальных
вопросов гражданского права (подвергать которые решению
присяжных мы не посоветуем благоразумным юристам)?
В обоих случаях, аналогичных по терминам выводимого из
них силлогизма, т. е. необходимости вопроса о виновности,
несмотря на подразумеваемую его предрешенность, прокурор,
не ищущий дешевой популярности, обязан опротестовать, а
сенат – кассировать вердикт присяжных.
&$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
То же и в случае неправильной, не соответствующей обстоятельствам дела, постановки вопросов судом. Но одно
неопротестование или некассация подобного нелепого и очевидно противозаконного вердикта вовсе не доказывает софизма, что существуют процессуальные законы, санкционирующие устарелость законов материальных и потому допускающие оправдание преступлений по причинам, не предусмотренным в законе.
Допустим же, наконец, что неопротестование отменяющего закон вердикта присяжных, или некассация опротестованного являются на практике не заблуждением об истинном смысле процессуального закона, а правильным его применением,
допускающим игнорировать материальный закон за его устарелость и ради «высшей правды». Но в чем же и выражается, в
данном случае, высшая правда, как не в том, что вердикт 6 присяжных одобрен блюстителем законов, или, опротестованный
им, одобрен коллегией высших судей – сенаторов, верховных
стражей закона?
Ведь абсолютной правды не существует, а прокурорская и
кассационная власть суть не что иное, как гарантии относительной правды... И, с точки зрения наибольшей пользы, какая
же ложь менее опасна для правосудия: предпринимаемая ли,
ради индивидуализации преступника, скрытая ложь, выражаемая в том, что присяжные заседатели, желая оправдать подсудимого, при отсутствии законных причин невменения, тем не
менее, требуют включить вопрос об одной из таких причин и
дают соответственный ответ, или же открытая ложь, открытое отрицание закона, когда присяжные чувствуют себя всесильными, неподзаконными?
Скрытая ложь ради высшей правды........ее и суд, и прокурор, и сенат пропустят молча, если явится несомненная потребность применить принцип наибольшей пользы, и при таких
исключительных (и редких) обстоятельствах дела, каких не
предусматривает ни один закон.
&%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
И какой же порядок представляет больше гарантий правосудия: тот ли, при котором устарелость закона констатируется
6-ю лицами, или тот, при котором она констатируется, кроме
6-ти, еще одним, или тремя лицами, или, наконец, дважды тремя судьями?
Нам, конечно и справедливо, возразят, что прокурор – заинтересованная сторона, а сенаторы – не видят ни подсудимого, ни свидетелей, и проч. Но, ведь, правосудие и идея суда
присяжных не пострадают от того, что, по кассации вердикта
присяжных, передадут дело суду другого состава таких же
присяжных.
И если в законе не будет выражено, что ответ нового состава присяжных на тот же вопрос, тождественный с ответом первого состава, и при тех же самых условиях процесса, остается
в силе, хотя бы оправдание последовало и не по законным причинам невменения, и что, кроме того, такой оправдательный
вердикт не считается помилованием, то это будет простым
недостатком процессуального закона, его недомолвкой; тогда
как предоставление присяжным бесконтрольного права отменять действующий материальный закон, под предлогом его
устарелости, будет квалифицированным недостатком процессуального закона, отрицающим власть материального закона и
исключающим своевременное его корректирование, которое
бывает тем лучше обосновано, чем полнее и категоричнее выражается потребность в нем.
Итак, устаревшие сенатские решения №№ 368 за 1869 т. и
354 и 488 за 1870 г. не только не подтверждают вывода, желательного уголовным защитникам, но противоположное мнение наше о контроле коронного суда и сената прямо подтверждается ими и позднейшими сенатскими решениями №№ 13 и
14 за 1884 г., № 7 за 1894 г. и № 17 за 1895 г., из которых последнее категорически требует подзаконности присяжных.
Замечательно, что никто из юристов, принимавших участие в решении вопроса, возникшего по поводу дела С., не обратил внимания на явную несообразность и логическую не&&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
последовательность мнения, что произвол присяжных заседателей, т. е. неограниченная свобода их убеждения, выводится
из 754 ст., которая, будто бы, предусматривает неполноту и
устарелость материального закона: процессуальный закон следует за материальным, и потому не существует такого процессуального закона, который мог бы предусматривать неполноту даннаго закона материального (уголовного уложения).
Что же касается мнений авторитетов, на которых ссылаются кассаторы, то, в подтасованном виде, они представляют не
что иное, как либо общие места, напр. (j): «754 ст. говорит о
вменении вообще, по причинам конкретным, индивидуальным,
непредусмотримым и неперечислимым, разнообразным и неожиданным, как жизнь, их производящая», отнюдь не дающие
основания к выводу, что в современной, а не в иной, предполагаемой авторами, редакции «устав уг. суд. различает два рода
причин невменения: одни, определенные заранее, законные,
требуют, по 763 ст., обсуждать их по особым вопросам и могут
не обсуждаться, другие, заранее не определенные, фактические, по 754 ст., подразумеваются в общем вопросе о виновности, выделяются в отдельный вопрос только в случае выделения 2 других вопросов о событии и содеянии и требуют оценки по каждому без изъятия делу» и т. д., либо такие pia desideria,
как, напр., существующие в мотивах комиссий по составлению
нового проекта устава уг. суд. (k), самое проектирование которых доказывает отсутствие их в действующем законе и нами
же защищаемую необходимость законодательной их регламентации.
И мы не отрицаем, что «с этической точки зрения право
присяжных не вменить в вину содеянное – необходимый корректив к действующему законодательству», не отрицаем, что
такой корректив уже существует, но мы утверждаем, что это
право требует законодательной же регламентации, и что прежде, чем отменить ограничивающий это право контроль суда,
действующий в пределах 750–764 ст. уст. уг., необходимо выработать иные, лучшие гарантии, чем существующий контроль
&'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
суда, прокурора и сената. Но все гарантии процессуального закона, как вспомогательного фактора, будут бессильны противостоять неурядице, порождаемой беззаконием, если законодательная деятельность государства не поспешит усовершенствованием закона материального предупреждать его устарелость. Не завидна судьба того государства, где законодательные функции вверяются 6-ти первым попавшимся лицим, внесенным в список присяжных заседателей…
Общее понятие закона Беккария определяет так: «Люди
согласились молчаливым контрактом пожертвовать частью своей свободы, чтоб пользоваться остальным спокойно и чтоб воздерживать постоянные усилия отдельных лиц к восстановлению полной свободы». Но какую бы ни принять терминологию закона, нельзя доводить индивидуализацию преступников
до оправдания того, что закон признает преступным, т. е. оправдывать преступление по причинам, вовсе не предусмотренным в законе, – если принять за аксиому, что закон есть постоянный выразитель народного правосознания.
Bcе санкции закона: и физическая, и нравственная, и политическая, и религиозная подвергаются ошибкам. Но, разделяя
взгляд Бентама, опирающийся на принцип наибольшей пользы,
и соглашаясь с Бентамом в том, что «жестокость по отношешю
к одному человеку создает безопасность всех», нельзя же вовсе отрицать и идею принципа fiat justitia, pereat mundus, не заменив его другим, равносильным, тем более несправедливо, по
прихоти 6-ти индивидуумов, причинять страдания государству ради удовольствия одного – не подчиниться закону того
же государства.
И циркуляр г. министра юстиции от 26 ноября 1903, как акт
уголовной политики, понятный в смысле стремления: временно, впредь до окончания подготовительных законодательных
реформ, поддержать равновесие в правосудии, нарушаемое неустойчивостью законодательства, устарелостью материального и несовершенством процессуального закона, понятный как
компромисс, был бы тем более неуместным плеоназмом, как
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
комментарий к действующему закону, когда бы последним
предполагалось неограниченное право присяжных оправдывать
подсудимых не по законным причинам, что право присяжных,
по произволу их, обращаться к милости монарха, или самим
осуществлять такую же милость, явилось бы профанацией
ВЫСОЧАЙШЕЙ власти, если, при этом и вопреки взгляду апологетов беззакония, согласиться, что оправдание по произволу
есть тоже прощение, что существующее в теории различие того
и другого понятий безусловно утрачивается на практике, когда
инициатива помилования предоставляется тем самым судьям,
в бесконтрольном распоряжении которых находится и неограниченная власть оправдания, которая, по объему своего юридического понятия, шире, чем власть помилования.
Инициатива помилования, которая до сих пор принадлежала коронным судьям, понятна, потому что они подзаконны.
Но неограниченное право прощенья, и в конституционных государствах, и в республиках, принадлежит только монарху,
только высшей правительственной власти, т. е. государственной власти. Наделять присяжных заседателей более, чем равносильною властью, т. е. неограниченною властью оправдания преступников, означало бы смешение судебной и государственной власти.
Следовательно, циркуляр министра от 26 ноября 1903 вторично подтверждает подзаконность присяжных заседателей,
раз установленную уставом уг. суд. Если же циркуляр министра понимать в смысле, желательном уголовным защитникам,
то, при всей нелепости подобного строя, было бы, по нашему
мнению, меньшим злом для правосудия наделить присяжных
неограниченною властью помилования, чем такою же властью
оправдания.
Убедившись в несвоевременности введения в действие нового и расширяющего власть суда, а, следовательно, и власть
присяжных заседателей уголовного уложения, Высоч. утв.
22 марта 1903, – в виду практических затруднений и, в особенности, невыработки нового устава уг. суд., считаясь с
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
необходимостью согласования и одновременного введения в
действие того и другого и с медленностью законодательных
работ по редактированию проекта последнего, т.е. устава уг.
суд., г. министр издал циркуляр, как временный корректив отживающего закона, в ожидании осуществления задуманных
преобразований.
И в этом смысле циркуляр г. министра, как переходная мера,
оправдывается современным ему неудовлетворительным состоянием законодательства, неуспешная деятельность органов
которого (или мало успешная) стояла в прямой зависимости от
негласного обсуждения законопроектов, от стеснения свободы печати.
Одним ли влиянием министра юстиции, или взаимодействием всех политических сил Poccии, неведомых борцов за правду и прогресс, изменилось, наконец, направление внутренней
политики. Теперь следует надеяться, что и работа редакционных коммиссий по пересмотру судебных уставов, как и по пересмотру законоположений о крестьянах и как все поставленные
на очередь законодательные работы, т. е. по составлению гражданского уложения, да, кстати, и исправлению нового уголовного уложения, недостатки которого обнаруживаются раньше
введения его в дейсствие, – пойдет новым путем и более успешным ходом, с помощью децентрализации и гласности. Новый путь и новый успех вознаградит нас за продолжительное
бездействие законодательных органов и за непроизводительные
расходы на бесполезные бюрократические учреждения, и наш
закон сделается, наконец, полным выразителем народного правосознания, не отстающим от жизни, не нуждающимся в административных коррективах и не поддающимся его извращению, благоприятному софистам…
Сколько плодотворной работы предстоитъ вам, г.г. юристы,
и какое широкое поле деятельности по обсуждению законодательных проектов открывается специальной юридической печати, свободной от меркантильных задач – подготовлять бешеные гонорары по громким процессам, т.е., якобы свободным
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
обсуждением аналогичных вопросов, тенденциозно влиять на
мнения судей и сенаторов!.... Циркуляр г. министра от 26 ноября 1903, так тонко комментированный г. Карабчевским, тем
более понятен в смысле, противоположном толкованию софистов, что и сам г. министр, до издания и при издании этого циркуляра, не мог не чувствовать себя стесненным негласностью
и несвободой печати, не мог не сознавать свое бессилие осуществить свои идеалы, что видно из всей предшествующей
деятельности министерства, порывистой, ограничивавшейся
полумерами.
Несостоятельность всех остальных аргументов кассаторов
не требует особых доказательств, ибо все они – скучные общие места, вроде: «сознание подсудимым факта совершения
им преступления не равносильно признанию его квалификации», или petitio principii, или голословные ссылки на
авторитет знаменитых людей, или, наконец, подтасовки. Общим же местом и вовсе не определяющим термина процессуального закона, ни 754 ст., в смысле, желательном г.г. уголовным защитникам, является приведенная г. Карабчевским выдержка из объяснительной записки к проекту «учреждения суд.
установлений» (1864). Неубедительно и голословно приводимое им же (9) толкование циркуляра министра юстиции, с произвольным разграничением сферы деятельности присяжных,
как граждан и как судей. Большинство судей и адвокатов, надо
полагать, согласятся с нами, что, произнося речь в сенате и ссылаясь, в подкрепление своих доводов, на мнение г. первоприсутствующего сенатора, когда-то им, в частном разговоре, выраженное, г. Карабчевский поступил чересчур нетактично и
несогласно с элементарным правилом адвокатской этики: если
бы подобную неуместную провокацию, навязывающую суду
предрешенное свое мнение, позволил себе не авторитет адвокатуры, то ее смело можно было бы назвать своего рода шантажом.
Блестящая речь г. обер-прокурора Щегловитова не испортила общего впечатления кассации: г. обер-прокурор обнару'!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
жил сильное красноречие, т. е. такое, какое требуется для защиты софизмов, но ничего не прибавил к логической обоснованности защиты «незыблемого закона» – беззакония.
Замечательно, что никто из отстаивающих противоположное нашему мнение ораторов по делу С. не доказал той неполноты действующего уголовного закона, которою оправдывается рекомендуемое ими беззаконие. Пропустив один из общих признаков, перечисленных в 92 ст. улож., а именно п. 4
(ошибка случайная или вследствие обмана), т. е. таких исчерпывающих признаков, под которые, вопреки голословному
мнению г. Щегловитова, свободно подводятся и все остальные
признаки невменения, чем г. Щ. дополняет общие признаки
92 ст.?
Согласие пострадавшего… исполнение закона… осуществление профессиональных обязанностей… покушение над несуществующим или негодным объектом… Да разве все эти второстепенные признаки не подходят под определения 1, 4, 5 п.п.
92 ст. без малейшей натяжки? Напротив, все юристы согласятся, что выделять подобные частные признаки из общих понятий есть подтасовка. Когда согласие пострадавшего является
единственным мотивом преступного деяния, — оно невинно,
кроме случаев, где согласием пострадавшего не оправдывается, напр., убийство (изнасилование), как и самоубийство не
оправдывается некоторыми кодексами; но если, с одной стороны, здравый смысл и справедливость не подсказывают судьям
применить к данному случаю 4 п. 92 ст., то, с другой стороны,
нельзя же не согласиться и с тем, что безопасность жизни, как
самого драгоценного блага, нуждается и в особых гарантиях, и
лучше пусть пострадают от правосудия немногие эксцентрики, убивающие ближнего по его просьбе, чем дать повод многим убийцам-злодеям оправдываться согласием пострадавшего: такой исключительной гарантией и считается pereat mundus,
fiat justitia; когда преступное деяние предписывается законом,
оно вовсе не преступно: иная альтернатива – извращение понятия «закон»; осуществление профессиональных обязан'"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ностей тоже не бывает преступлением, когда самая профессия
не преступна; покушение над несуществующим объектом, как
предмет судебного процесса, существует только в теории: такие дела до суда не доходят, а если доходят, то с успехом оканчиваются по 3 п. 92 ст. улож., к неудовольствию схоластиков и
фразеров. Что же прибавили остальные ораторы к праздному
спору о неполноте закона, кроме голословной ссылки на 92 ст.
и голословного сравнения ее с новым уголовным уложением?
Допустим же, все-таки, возможность, что в практике явился бы не подходящий ни под один из пунктов 92 ст. случай,
удачного примера которого, при всей схоластической эрудиции их, не придумал ни один из софистов по делу С., напр.,
случай невменяемой кражи, которого, к огорчению софистов,
не нашли и присяжные заседатели первого состава по делу С.;
допустим, при этом, что добросовестная логика присяжных
заседателей удержала бы их от скрытой лжи – подвести данный случай под другой, указанный в законе, что и составляет
первую гарантию правосудия суда присяжных; допустим, что
неутверждением ответа на предложенный ими и поставленный
судом вопрос, заключающего в себе скрытую ложь, коронный
суд помешал бы ей осуществиться, что составляет вторую гарантию правосудия, – неужели же основной принцип отделения законодательной власти от судебной так мало ценится
юристами, чтоб приносить его в жертву мелочно-казуистичной индивидуализации преступника? провозглашать открытую
ложь отрицанием власти закона? ради удовольствия одного причинять страдания миллионам, безопасность которых законом
обеспечивается?
Нельзя не согласиться, что закон отстает от жизни, но не те
общие положения права, которые так неудачно выбраны софистами для их аргументации. В оправдание неполноты 92 ст.
они ссылаются на 100 ст., в которой, якобы, заключается то,
чего нет в 92 ст., и т. д. и будто игнорируют, что содержание
93–103 ст. составляет дальнейшее развитие все той же 92 ст.,
относясь к ней, как части к целому. Такими-то грубыми пере'#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тасовками отстаивается мнимая неудовлетворительность общих положений материального закона и, как следствие ее, выводится произвольное толкование процессуального закона, а
именно 754 и 763 ст. уст. уг.
Но, к счастью для русского правосудия, существует третья гарантия справедливости суда присяжных, хотя и слабая
вследствие разнообразных недостатков судоустройства и, в
особенности, публичного обвинения, которое так неуспешно
борется с неправдой, что атрофированное в понятии публики
звание блюстителя закона далеко не пользуется той популярностью, как, напр., звание защитника, – уголовный кассационный сенат.
Выступившая во всем блеске неустойчивость его решений,
цитированных судебными ораторами по делу С., кроме общих
причин, заключающихся в том, что вопросы уголовного права
более сложны, чем права гражданского, объясняется, именно,
преобладающим стремлением сената регулировать вред, причиняемый правосудию вердиктами присяжных, которые если
и бывают, изредка и в лучшем случае, людьми интеллигентными, то их односторонняя образованность, недисциплинированность, в юридическом смысле, их ума, в связи с такими существенными дефектами, как самый порядок избрания присяжных заседателей, далекий от общего выборного начала и, вопреки мнению г. Карабчевского, так слабо регулируемый правом
отвода, к сожалению, еще более ограниченным по закону 1884 г.,
и, наконец, порядок самого рассмотрения дел, не допускающий присяжных до обозрения письменного делопроизводства,
ограничивающий их судейский анализ рассмотрением только
тех частей предмета, т. е. данного процесса, которые предлагает им коронный суд, – все, что мешает сознательному, всестороннему и добросовестному анализу, все, о чем столько
писалось лучшими юристами, все законодательные аномалии
этого института принуждают судебных деятелей, в свою очередь, отступать от предписанных им норм процессуальных законов, т. е. входить в компромиссы ради спасения правосудия.
'$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Вот этими-то компромиссами, которые вызываются сознанием юристов-сенаторов, что ни совесть народная, ни народное правосознание не выражаются присяжными заседателями,
что в их лице действует «толпа, чуждая сомнению, ничуть не
заманчивому для ее самолюбия, убивающему ее деятельные и
кипучие страсти» и в то же время обязательному, насколько
мудрость обязательна для судьи, – и объясняется вся неустойчивость, все противоречие 40-летней сенатской практики по
вопросам суда присяжных.
Чем, как не вынужденным оппортунизмом сенаторов, когда они, из обозрения письменного делопроизводства, выносят
глубокое убеждение, что присяжными оправдан виновный, или
осужден невинный (последнее бывает гораздо реже, и потому
что русский адвокат хитрее, чем русский прокурор, и потому
что существует 818 ст. уст. уг., т. е. лишняя гарантия против
обвинения, которая отсутствует против оправдания) – объясняется, что именно в делах присяжных заседателей принцип
кассации обратился в фикцию? Вопросы существа и права так
тесно связаны между собой, что только посредственные юристы не затрудняются проводить границу того и другого на практике; истинные же юристы, т. е. в совершенстве усвоившие
теорию кассации, все-таки признают, что сфера ее изменчива в
зависимости от состояния законодательства, от политического
строя, от господствующих социальных течений, даже от климата страны…….. Роль кассационного судьи требует глубокого психологического анализа и чрезвычайного бесстрастия; она
одновременно требует чувствительно-отзывчивого сердца и
неумолимо-холодного рассудка… Убедившись, что приговор
суда несправедлив, кассационные судьи ищут поводов его кассации до тех пор, пока не найдут, и не ищут их вовсе, когда
убедятся в правоте судебного приговора: тогда не только обряды и формы процесса, но и более существенные вопросы права игнорируются кассациионными судьями, если, при этом, не
находят повода остановиться на данном вопросе из академического интереса, или ради т. наз. единообразного толкования
'%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
и применения законов, что, естественно, находится в прямом
соответствии с стройностью законодательства, ибо логически
невозможно установить однообразие в применении законов,
когда его не существует в самом законодательстве.
Итак, чем меньше стройности и полноты в известной области законодательства, как, напр., в нашем законодательстве о суде присяжных, тем больше удаляется кассационная
власть от своей теоретической задачи, тем больше расширяется сфера кассационного контроля и специального разделения труда, и кассация превращается в функцию заурядного контроля и такого же разделения судейского труда.
Таково же влияние и всех прочих факторов, и у всех народов кассационные судьи – те же люди страстей и заблуждений.
Когда логическая убедительность выводов низших судей настолько очевидна, что не подвергается никакому сомнению
судей кассационных, то устанавливается доверие их к уменью
первых правильно понимать входящие в сферу их рассуждения вопросы и существа, и (даже) права, и невыполнение, при
этом, каких-либо процессуальных обрядов или форм считается безразличным для правосудия, как опечатка в сочинении.
Напротив, малейшее сомнение в логической и психологической правильности выводов низшего суда дает повод
кассационному суду, посредством отмены судебного приговора по формальным основаниям, в приискании которых ни один
юрист и ни в одном деле не затруднится, проверить правильность суждения первого состава судей суждением другого их состава, в чем и заключается величайшая гарантия
правосудия, в особенности по делам уголовным.
Присяжные заседатели – не судьи народной совести, ибо
совесть народа, включающего в себя и юристов, лучше, чем
совесть присяжных заседателей, кучки обывателей, случайно
собранных. Присяжные заседатели – не представители народного правосознания, ибо все их правосознание ограничивается унизительным для них сознанием, что выйти нельзя, потому что в дверях стоит городовой; городовой не допускает их
'&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
до общения с публикой, суд не допускает их до общения с делом; никаких дополнительных сведений, ни доказательств, ни
экспертизы присяжные, по своей инициативе, не требуют, ибо
на практике это вызывает отсрочку заседания, т. е. решение
дела не данным составом присяжных, которому судьба дела
становится уже безразличной, а другим составом, с другим
правосознанием, присяжных заседателей, да и суду лишние
хлопоты и ущерб самолюбию из-за какой-то неполноты, выдуманной присяжными, которой они, коронные судьи, не заметили…
И опять молчит правосознание присяжных. Какая альтернатива представляется правосознанию присяжных заседателей, когда они почувствуют столь естественное в судье сомнение, которого они, при существующем порядке судопроизводства, не в
состоянии проверить и разрешить, если их правосознание расходится с правосознанием той власти, в руках которой все предварительное и все судебное следствие?
Единственная альтернатива – оправдательный вердикт, который, кроме правосудия, никому не вредит, которым все довольны. Он льстит лени судей и чувственности, их окружающей;
его редко опротестует прокурору номинально-самостоятельный страж правосудия, фактически – домашний человек в судейской семье: зачем тревожить дело, оконченное вердиктом присяжных, и вызывать упрек себе самому, как наблюдавшему за правильностью предварительного следствия, и судьям, наблюдавшим за правильностью судебного следствия? В
таких-то условиях действует наше правосудие, где присяжные
заседатели играют роль железнодорожнаго стрелочника, на
которого так любили сваливать все грехи…
Все недостатки судоустройства сваливались на присяжных,
которых большая публика и до сих пор считает виновниками
существующих неурядиц; ведь мы так недалеко ушли от того,
о чем Щедрин писал: «…один доказывает, что децентрализация
заключается в учреждении сатрапии, другой – чтоб водку во
всякое время пить».
''
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Такое же смутное представление о суде присяжных продолжает существовать и в более авторитетных сферах
вследствиe того, что, не сумев дать правильную организацию
институту присяжных заседателей, который в настоящем его
виде представляет величайшую ошибку судоустройства, мы
утешаемся отвлеченным принципом полезности политического учреждения, слепо заимствованного от иностранцев, мы
так же пассивно и поверхностно относимся к нему, как бессознательно его перенимали, и утешаемся одной надеждой, что
полезность его оправдает статистика.
Напрасно мы убаюкиваем себя статистикой, вроде статистики г. Карабчевского! Изолируя факты, статистикой можно
доказать все. Общая печать – представительница общественного мнения доказывает статистикой, что суд присяжных следует вовсе уничтожить, потому что он грозит государственному строю России. Уголовные защитники доказывают статистикой же, что суд присяжных следует сохранить в неприкосновенности и расширить его власть, потому что он действует
безупречно и, главное, доставляет уголовным защитникам такие гонорары, какие могли существовать только у дельцов дореформенного, негласного суда… На почве законодательного
переустройства мы могли бы примирить то и другое односторонние направления посредством обмана мыслей в юридической печати. Но, к сожалению, в Poccии таковой еще не существует. Свободная критика юристов не находит места в юридической печати, чтоб доказать, что институт присяжных, в теории блестящий, на практике зловреднейший, требует хирургического лечения, т. е. законодательного переустройства.
Лучшие практические юристы нашего государства и наиболее свободные от кастовых тенденций – сенаторы кассационных департаментов, правовым чутьем чувствуют неладное
в суде присяжных. Но и они, как люди, связанные традициями
и профессиональной привычкой преувеличенного доверия к
силе своей кассационной власти, довольствуются лекарственным лечением больного института: как врач-аллопат, сознавая
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
опасное положение своего больного, нуждающегося в помощи хирурга, не желает, все-таки, уступить его хирургу и продолжает действовать на болезнь переменой лекарств, так и кассационный Сенат, в отношении суда присяжных, применяет ряд
разнообразнейших и противоположнейших понятий, то возвращаясь к прежним, то опять употребляя новые средства кассационного воздействия, вместо законодательного.
Чтобы убедиться в этом, предлагаем читателям возвратиться
к решениям Сената: 1) 1884 г. №№ 13 и 14 (речь обер-прокурора), 2) 1894 г. № 7 (то же), 3) 1895 г. № 17 по д. Палем (4 п. речи
г. Карабчевского и речь обер-прокурора) и 4) 1900 г. № 8 (речь
обер-прокурора) и сопоставить их с остальными цитированными по делу С. решениями того же Сената. Итак, не в
кассационной практике искать логических меморандумов по
боевому вопросу о власти присяжных заседателей.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
V.
Свобода адвокатуры — единственно положительная сторона всей разобранной нами полемики юристов по поводу дела
С. Остальное – ложные ассоциации фразеров, рассчитанные
на то, что людей легче убедить энергией выражений, чем правильностью идей. «Вместо того, чтоб исследовать законы с
точки зрения их последствий и рассмотреть, не приносят ли
они больше страданий, чем удовольствий, софисты рассматривают закон с односторонней точки зрения соответствия его
мнимому «естественному праву», т.е. рассуждают не на основании опыта, а на основании прихотей собственного воображения». Но когда заблуждения, и тем болee недобросовестные,
прикрываются маской величия, тогда является искушениe осветить их таким светом, который унизил бы их…
С точки зрения эмпирических законов истоpии было бы
весьма легкомысленно считать, что, одновременно с освободительными реформами Императора Александра II, прекратили свое существование герои Гоголя и Щедрина, как типы
исторического быта нашего отечества. Они могли видоизмениться, приспособляясь к окружающей среде, т.е. к изменившимся социально-политическим условиям, могли утратить некоторые особенности и приобрести новые, но не исчезнуть бесследно: подобное перерождение противоречит естественному закону эволюции.
Деспотическая власть помещика – первобытная форма децентрализации – заменилась властью государства; на помощь
последней спешит новая форма децентрализации: общественный деятель стремится заменить чиновника. Но подготовлены ли мы к усовершенствованным формам правления состоянием нашего просвещения и гражданского правосознания?
Отмена сословных привилегий и гласный суд установили равноправность, отменена инквизициионная власть полиции, и ее
заменил суд скорый, правый, милостивый и равный для всех.
Но куда же, все-таки, девались те типы современных Щедрину
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
«высших организмов», которые «существовали и производили фурор»? Неужели счастливые индивидуумы, существование которых, по выражению Щедрина, оправдывается «и исторически, и физиологически, и этнографически», неужели они,
предназначение которых жить на чужой счет, вдруг ассимилировались с окружающей средой и нарушили вековую гармонию? Напротив: tout va pour le mieux dans le meilleur des mondes,
и, в видоизмененной форме, но верные своей природе, чужеядцы продолжают участвовать в жизни и развитии общественного организма…
И Гоголь предугадывал, что чичиковы, «юрисконсульты» и
самосвистовы, городничие, ляпкины-тяпкины и хлестаковы и
пpoчиe «странные герои» переживут своих современников, и в
этом смысле знаменателен конец его поэмы «Мертвые души»,
незаконченная речь генерал-губернатора: «Знаю, что никакими средствами… нельзя искоренить неправды… Бесчестное
дело брать взятки сделалось необходимостью и потребностью… знаю, что уже даже невозможно многим идти противу
всеобщего течения… Дело в том, что пришлось нам спасать
нашу землю; что гибнет уже земля наша от нас самих; что уже,
мимо законного управления, образовалось другое правление,
гораздо сильнейшее всякого законного. Установились свои условия, все оценено, и цены даже приведены во всеобщую известность. И никакой правитель не в силах поправить зла…
Все будет безуспешно, пока не почувствует из нас всяк, что он
должен восстать… против неправды… Я приглашаю вспомнить долг… Я приглашаю рассмотреть ближе свой долг… потому что это же нам всем темно представляется, и мы (едва)
сде…» Не кончилась поэма Гоголя, но взяточник-чиновник переоделся во взяточника-адвоката. Явились новые защитники
правды в суде, но materia pecans – неправда, переместившись в
другие органы, сохранилась в нашем нравственном организме, как органическая часть его природы, его веками образовавшейся конструкции: не вымерли типы «приятных знакомцев»,
и буеракиных, и живоглотов, но те из них, которые любили
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
окружать себя таинственным величием, тип мистификатора, наиболее родственный типу Хлестакова, надели фрак присяжного поверенного… Адвокатура, призванная бороться против
кастового строя, сама образовала касту, от которой «гибнет наша
земля».
Сколько правых дел погибает, по недоступности юридической помощи, вследствие непомерных гонораров, требуемых
адвокатами! Вознаграждение адвоката по таксе для присяжных поверенных довольно высоко, вполне оплачивает труд.
Почему же так мало адвокатов, довольствующихся гонораром
по таксе? Напротив, редкий адвокат настолько входит в интерес клиента, чтоб, взяв с него и больше, чем самое дело стоит,
не оставить его беспомощным в момент наибольшей нужды, в
критический момент, когда оканчивается теоретический спор,
и предстоит осуществить практические результаты процесса;
часто бывает, что, взяв с клиента, опять-таки, больше, чем дело
стоит, адвокат не доводит до конца процесса, оправдываясь
медленностью суда, или другими, зависящими не от него, а от
судебных органов, причинами…
Правда, что эти причины довольно сложны, их корень в
судоустройстве, и нелегко с ними бороться; правда, что тернист путь адвоката-правозаступника. Но чья же святая обязанность бороться за право, как не адвоката? Нелегко входить в столкновения с подавленными работой судьями, которых приводит в раздражение настойчивость адвоката, еще труднее бороться с самодурством некоторых и с взяточничеством
немногих судей, но многих низших агентов правосудия: судебных приставов, нотариусов и пр. и, в особенности, письмоводителей, с которыми приходится сталкиваться адвокату. Но
каково же положение клиента, который, доверив своё дело адвокату и уплатив деньги, узнает, через несколько лет, что дело
ничуть не подвинулось, что, в лучшем случае, его приходится
начинать сызнова, а то и вовсе отказаться от своих прав, потому что утратились доказательства, потому что пропущены сроки, потому, наконец, что исполнение решения сделалось не"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
возможным от таких действий противника, которые адвокат мог
предупредить, но не желал беспокоиться?
Чем отличается такой порядок от дореформенной волокиты, и что такое гонорар адвоката, при подобных условиях,
как не та же взятка? Чем оправдываются в подобных, возмущающих здоровую совесть, случаях и знаменитые, и посредственные адвокаты? «Да это», говорят они, «все стряпчество и
подьячество, недостойное присяжного поверенного»…
И выработалась этика, в силу которой обязанность адвоката ограничивается «выходом». Однако, такая своеобразная гордость величия не мешает г.г. присяжным поверенным брать
сотни и за самое прозаическое «хождение», напр. за исходатайствование отсутствующему просителю копии какого-нибудь
незначительного документа из такого суда, где и до таких безразличных действий допускаются одни патентованные адвокаты.
И это не «подьячество», а добровольное соглашение с клиентом, которому предоставляется либо самому ехать сотни и
тысячи верст за нужной ему к сроку ничтожной бумажкой, либо
уплатить 100 р. адвокату, и то без гарантии, что в ней не будет
ошибок, присматриваться к которым было бы «подьячеством»,
а если из-за них клиент приплатится новыми расходами и проволочками, то какое же дело до этого адвокату? Неужели ссориться с судом и наживать врагов в канцелярии из-за интересов клиента? Напротив, пусть он еще заплатит за то, чтоб выпутаться из беды, да пусть утешается законом, что за убытки
от неправильных действий их ответствуют должностные лица:
пусть заводит новый процесс. Когда профессор, производя операцию, зашьет в ране тряпку или какой-нибудь инструмент, то
это «стряпчество» предается широкой гласности и вызывает
бурное негодование публицистов, и кажется, что в таких случаях доктор возвращает плату…
Адвокат привык не возвращать платы и тогда, когда небрежностью, нерадением и, главное, нежеланием бороться за право
погубит дело и разорит клиента. Почему доктор, иногда за нич#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
тожную плату, не гнушается исполнять механическую работу
и в самой тяжелой обстановке, а зауряднейший адвокат, нередко без всякого образовательного ценза, не решается и даже стыдится следить, напр., за исполнением решений и приговоров
суда, состоявшихся в пользу его клиента?
И прямым последствием бездеятельности адвокатуры повсеместно является то, что судебные решения обращаются в
мнения, ни для кого не обязательные, чем сильно извращается
народное правосознание. Неужели так невыгодна борьба за
право? Или изменились санкции закона, и то, что всегда считалось и в целом миpe считается актом высшего правосудия –
исполнительный лист – потеряло уже обязательную силу?
И сколько выигрывается неправых дел в прямой зависимости от той же недоступности адвокатов, непомерности их гонорара? Но т. к. обогатившийся неправым действием заплатит больше, чем пострадавший от такого действия и ищущий
защиты, и, притом, заплатит вперед, то в этом и заключается
причина неравной борьбы добра со злом, этим и объясняется,
почему, вообще, адвокаты охотнее защищают неправду.
Медленность суда и недоступность судебной защиты – совместное действие этих двух разнородных факторов производит то, что бремя судебных доказательств становится чересчур тяжелым, чем и обусловливается прочно установившееся
в публике убеждение, что в России ответчикам лучше, чем
истцам: onus probandi – не единственная причина парадокса,
существование которого так противоречит принципу равноправности судебной защиты. Однако, несомненный факт, что
ответчики легче находят адвокатов, чем истцы, и что их защищают лучшие адвокаты.
Но пока спор идет в гражданском порядке, равноправность
сторон в пользовании судебной защитой страдает сравнительно меньше, чем в делах уголовных, где лежащее на обвинителе
бремя доказательств, кроме тех же противодействующих равноправности факторов, что и в гражданском процессе, плюс
более благоприятное отношение к обвиняемому, чем к обви$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
нителю, проведенное чрез весь устав уг. суд., и в виде общего
принципа: «сомнение в пользу обвиняемого», тем более обусловливает неравноправность, что и удачно проведенное обвинение не дает материальной компенсации за издержки процесса, тем более чувствительные, когда их несет обвинитель,
действительно пострадавший от таких действий обвиняемого, которых обвинитель не в силах предотвратить, за предупреждение которых ответствует государство.
Отсюда происходит и другой парадокс, что в Poccии выгоднее быть обвиняемым, чем обвинителем, и еще более бесспорный факт, что обвиняемые легче находят и лучших адвокатов,
чем обвинители. Воспользовавшийся плодами своего преступления или проступка обвиняемый гораздо больше заплатит
адвокату, чем невинно, т. е. без повода с его стороны, пострадавший и ищущий защиты обвинитель.
Отсутствие законного повода со стороны потерпевшего
(кроме излюбленных сутягами оскорблений) есть общий характерный признак существенного различия гражданских правонарушений и уголовных, преследуемых в порядке частного
обвинения: в последних принципиально отсутствует недоразумение, ошибка, неопытность или неосторожность сторон, которые всегда предполагаются причиной возникновения гражданских процессов. И тем более невыгодно положение обвинителя, или гражданского истца в уголовном процессе, что
1) тот и другой предполагаются пострадавшими в исключительную пользу обвиняемого, и спор не идет о распределении
пользы, как предполагается в гражданском процессе, между
сторонами;
2) обвинитель предполагается ни морально, ни материально не приготовленным к судебной защите нарушенного права,
охранение которого находится вне сферы его предусмотрительности, и
3) такие усиливающие неравноправность сторон моральные и материальные препятствия увеличиваются сроком давности уголовного преследования, который, и преимуществен%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
но в делах частного обвинения, вообще гораздо короче, чем
исковая давность в делах гражданских.
Здесь, и, главным образом, в материальных, конечно, и,
притом, неустранимых, с точки зрения права, условиях неравноправности, заключается причина, почему адвокаты охотнее и чаще выступают защитниками, чем обвинителями.
Мы еще не дошли до важнейших уголовных дел, до публичного обвинения, но какая страшная картина существующего бесправия открывается уже взору вдумчивого и нравственно не испорченного читателя! И встает мучительный вопрос:
да откуда же явятся адвокаты-правозаступники, когда нуждающийся в защите меньше платит адвокату, чем не нуждающийся, когда адвокат-правозаступник не выдерживает материальной конкурренции с адвокатом – уголовным защитником?
Они явятся только из среды адвокатов, но одновременно надо
устранять те условия судебного строя, которые вызывают
извращение понятия: правозаступник; надо вызвать явления
обратные, надо сделать так, чтоб защищать неправду не было
чересчур выгодно. А пока единственным представителем типа
адвоката-правозаступника является нелегальный, подпольный
адвокат.
Необходимо упорядочить публичное обвинение, расширить
права частного обвинения, которое должно взаимно помогать
публичному, а не устраняться им. Публичное обвинение, как
власть, обеспечивает преследование преступлений и собирание улик, но не равноправность в собирании доказательств за
и против обвинения. Оно лучше обеспечивало бы эту равноправность, если бы, под контролем государственного обвинения, допускался и частный обвинитель; по делам казны и обществ обязательным следует признать присутствие представителя казенного и общественного управления – публичного адвоката-юрисконсульта, за убитых и неправоспособных следует вызывать к обвинению опекунов их наследства и т. д.
Упорядочение опеки, институт которой находится у нас в
особенно неудовлетворительном состоянии – от смешения ад&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
министративных и судебных инстанций и хаотического положения законодательства в этой части, – сделает заметный и решительный успех, если, в законодательном порядке, будет
учреждена должность юрисконсульта при всех опекунских
учреждениях, что даст живую и плодотворную деятельность
адвокатуре, ныне, преимущественно, занятой уголовными защитами……
Во всех стадиях уголовного процесса резко выступают недостатки публичного обвинения, искусственно развившиеся
на почве редакционных ошибок и неточностей устава уг. суд.,
типичным примером их являются 47 и 48 ст. устава, дающие
повод к бесчисленным злоупотреблениям полиции, которая
добросовестно и недобросовестно не отличает публичного и
частного обвинения.
Потерпевший от действия, преследуемого в порядке частного обвинения, нередко нуждается в самостоятельном действии полицейской, а не судебной, власти, что бывает в случаях самоуправства, самовольного пользования заведомо чужим
имуществом, когда, напр., не существует никакого сомнения о
праве на самую вещь, ставшую объектом самовольных действий обвиняемого, когда, напр., признанием последнего
устанавливается очевидная бесспорность фактического владения потерпевшего, самовольно нарушенного обвиняемым. В
таких случаях, не производя никакого разбирательства о взаимных претензиях сторон и не выслушивая никаких доказательств, что относится к ведению суда, полиция обязана возвратить каждого в положение обладателя того, что ему принадлежит бесспорно, ибо назначение полиции, как власти, предупреждающей и пресекающей преступления, – охранять бесспорное право и бесспорное владение. В момент, когда самовольный порубщик вывозит дерево из заведомо чужого леса,
когда ремесленник, захватив чужой материал, отказывается
отдать его собственнику под предлогом неуплаты за работу,
когда землевладелец не выдает задержанный на потраве скот
его хозяину под предлогом неуплаты за потраву, – во всех по'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
добных случаях обязанность полиции ограничивается охранительными действиями (удостоверенными ее протоколом), а
сторонам предоставляется самим ведаться либо в уголовном,
либо в гражданском суде.
Обязанная удовлетворить лишь бесспорное требование потерпевшего об изъятии из чужого самовольного обладания и о
передаче ему его бесспорного имущества и, таким образом,
предупреждать действия, требующие публичного обвинения,
полиция, в этих случаях, действует независимо от судебной
власти: напротив, никакое распоряжение судебной власти, а тем
более ожидание его, не оправдывает бездействия полиции.
Но судебная защита нарушенного уголовным правонарушением частного права принадлежит только потерпевшему,
от которого зависит заявлять, или не заявлять уголовное обвинение, и одно обращение потерпевшего к содействию полиции не дает, конечно, права последней возбуждать свое публичное обвинение. Однако, сплошь и рядом, бывает, что, игнорируя свою прямую обязанность – охранять бесспорное право
и бесспорное владение от насилия и самоуправства, полиция
выступает непрошеным защитником интересов частного обвинителя.
И хотя в этих простейших случаях, которыми так изобилует уголовная практика мировых, т. е. наиболее влияющих на
народное правосознание, судебных учреждений, публичное
обвинение, в конце концов, устраняется частным, но непоправимый ущерб наносится нередко последнему произвольным
вмешательством публичного обвинения, его первоначальным
ошибочным требованием. Помимо медленности процесса, зависящей от того, что первоначальные указания полиции изменяются и дополняются частным обвинителем, чем вызывается
отсрочка судебного разбирательства после вызова обвинителя, помимо неудобств, связанных с вовсе нежелательной, либо
напрасной поездкой в суд, нередко вызываемой необходимостью ознакомиться с делом, заведенным без ведома и согласия
обвинителя, которому нередко присваивается роль свидетеля,
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
благодаря ошибкам фактически заведующей вызовом от имени суда канцелярии, происходящим от простительного ей предположения, что дело полиции – дело публичного обвинения, и
что, следовательно, потерпевший – свидетель, и, таким образом, ему вменяется в обязанность личная явка, помимо, наконец, неудобств, связанных с вызовом в суд в такое время, когда
вынужденному обвинителю личная явка нежелательна, равноправность частного обвинителя искусственно ограничивается
совершенным отнятием права судебной защиты и в тех нередких случаях, когда, несмотря на явную неправоспособность
публичного обвинения, мировой судья (или земский начальник) решит по существу дело, заведенное полицией без уполномочия потерпевшего, или когда, вследствие залежей в делах,
произвольно и неправильно заведенное полицией дело прекращается судом по давности его «непроизводства»: и вовремя
явившийся, и прервавший давность «нехождения» частный
обвинитель узнает, что полиция его предупредила, что дело,
однажды решенное судом, не может рассматриваться вторично.
И ошибки суда, закрывающего частному обвинителю путь
к правосудию, – в пользу обвиняемого, а полиция оправдывает
ссылкой на 48 ст. уст. уг. свои нередко умышленные злоупотребления, оценка которых производится ее административным
начальством.
Некоторая недоконченность и нецелостность устава уг. суд.,
что видно, напр., из того, что только по делам о найме на сельские работы полиции, как будто, вменяется в обязанность сочинение протоколов в присутствии сторон, и даже одновременном присутствии обеих, по всем же остальным, подведомым
полиции, делам этот орган публичного обвинения остается как
бы судом тайной инквизиции, акты которого совершаются в
отсутствии сторон, нередко обеих, – злоупотребление редакционной неполнотой и отрывочностью устава уг. суд. причиняет тем более непоправимый вред правосудию в аналогичных с вышеописанным случаях, когда к содействию полиции
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
обращается потерпевший от таких уголовных правонарушений,
которые могут преследоваться и в порядке публичного, и в
порядке частного обвинения, таковы кража, мошенничество,
присвоение, растрата, да и многие другие проступки, в особенности, предусмотренные мировым уставом, где, следовательно, обвинение полиции является со ipso легальным, и где
частный обвинитель лишен и теоретического утешения в праве
возобновить обвинение, проигранное предупредившею его полицией.
Итак, нельзя не пожелать, чтобы в уставе уг. суд. были точно указаны те проступки, преследованиe которых в порядке
публичного не исключает и частного обвинения, при соблюдении известных гарантий единства обвинения: следует гармонически согласовать публичное и частное обвинение. И идя
навстречу практическим препятствиям в осуществлении такого принципа, который отвечает и современному настроению к
«самодеятельности», и считаясь с юридическими понятиями
гражданского истца и потерпевшего и с различием того и другого, все уголовное право, объединенное новым уголовным
уложением, возможно и желательно распределить, в процессуальном законе, по таким терминам, которые отвечали бы назревшей потребности расширить частное обвинение.
Недостаточностью публичного обвинения, в значительной
мере, объясняется неудовлетворительность действующего в
пределах публичного обвинения суда присяжных, пред которым
редкое дело не проходит в извращенном виде одностороннего
освещения, чему благоприятствует не столько защита, которая
так же не участвует в предварительном следствии, как потерпевший, сколько способ собирания доказательств по одностороннему указанию подсудимого, лучше знакомого с местными
условиями, чем судебный следователь и прокурор; неучастие
столь же, как подсудимый, осведомленного в местных условиях обвинителя производить такую неравноправность при предварительном следствии, которая продолжается и при судебном следствии и до конца процесса.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Равноправность с защитой при судебном следствии не помогает государственному обвинителю, обязанному быть беспристрастным наблюдателем предварительного следствия, производимого самостоятельным органом государственной власти – судебным следователем, тоже обязанным к беспристрастию следственным судьей: последнее обстоятельство и условная зависимость судебного следователя от прокурора, т. е. такая, которая, не ограничивая власти и не отменяя действий первого, кроме распоряжений о личном аресте в случае, предусмотренном 283 ст. уст. уг., дает прокурору лишь одно право
требовать дополнений следствия, – совершенно устраняет ту
мнимую неравноправность, на которую указывают уголовные
защитники, и которая, якобы, происходит от участия прокурора в предварительном следствии, в действительности же происходит в противоположном смысле, т.е. в пользу защиты – от
неучастия в предварительном следствии такого, заинтересованного обвинением, лица из среды, к которой принадлежит
потерпевший, допросить которое и выслушать его указания,
равносильные указаниям подсудимого, по поводу предстоящего собирания доказательств, было бы столь же обязательно,
как выслушать и допросить подсудимого.
Доказательства, собранные предварительным следствием по
указанию подсудимого, при отсутствии равносильного ему
указания лица, заинтересованного обвинением, вносят тем
большую односторонность, что дополняются на судебном
следствии, по вручении обвинительного акта, т. е. в той стадии
процесса, где является и защитник, ближе, чем прокурор, стоящий к среде подсудимого (как и присяжные заседатели) и более заинтересованный ее исследованием: судебное следствие
так часто дополняется по указаниям защиты и так редко по
указаниям прокурора, который, как дальше судебного следователя стоящий от исследуемой среды, наблюдает за следствием по указаниям того же следователя и оканчивает свое «наблюдение» с окончанием предварительного следствия – составлением обвинительного акта. И если, наконец, допустить, как
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
моральный принцип, хотя и отсутствующее в законе, но рекомендуемое некоторыми юристами предположение, что защитник, и без того достаточно заинтересованный оправданием за
получаемый гонорар, не вправе быть беспристрастным и в этом
смысле не вправе отказаться от защиты (что, в особенности, не
гармонирует с понятием «защитника по назначению»), то явилась бы двойная неравноправность в пользу защиты: одна в
предварительном и судебном следствии, другая – в судебном
следствии и в прениях, между прокурором, обязанным к беспристрастию и имеющим право отказаться от обвинения, и защитником, не имеющим права быть беспристрастным и обязанным к защите во что бы то ни стало. Неравноправность
публичного обвинения усиливается, когда ее же публично отстаивают представители того же обвинения, при абсолютной солидарности противоположного лагеря уголовных защитников, когда последние нападают, а первые не защищаются.
Пора изменить такой строй, при котором чересчур выгодно
защищать преступления, строй, деморализующий привилегированную адвокатуру, строй, при котором адвокат-правозаступник не выдерживает конкуренции с адвокатом – уголовным
защитником: при равных с последним условиях юридической
подготовки и опыта он не находит клиентов, способных дать
хоть бедное вознаграждение за все те нравственные и материальные страдания и унижения, которые встречает на своем
пути адвокат-правозаступник, и он поневоле уступает дорогу
подпольному адвокату, менее разборчивому в средствах борьбы за существование, не связанному ни нравственной, ни формальной ответственностью и не платящему за право адвокатуры, не выдающему ни упреков совести, ни мук самолюбия,
затронутого в борьбе за убеждения, и, наконец, презирающему
своего клиента за то, что он не обогатился преступлением, ибо,
в противном случае, он не пришел бы с своими грошами к
подпольному адвокату, а пришел бы к присяжному поверенному, уголовному защитнику, и заплатил бы столько, сколько
полагается «защитнику», не унижающемуся до «стряпчества
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
и подьячества» (но так же делящемуся награбленным добром
с клиентом, как некогда делились стряпчие и подьячие)… Уголовный защитник, нередко получающий тысячи и десятки тысяч за защиту «невинных» подсудимых, не посвящает много
труда и времени своему делу; он редко изучает дело, подсудное присяжным заседателям, ибо логический и юридический
aнaлиз есть то, чего наименьше требует его аудитория: большей частью он выступает экспромтом; его труд ограничивается поездкой в суд, и он срывает гонорар за несколько красноречивых фраз, действующих на чувственность.... Главное – уменье убеждать: им объясняется успех многих политических ересей, как и фанатических религиозных. И этим талантом чаще
владеет поверхностный человек, наполовину энтузиаст, наполовину плут, хорошо знающий природу людей, которые, вообще,
не предъявляют больших требований к логике системы, устанавливающей то, что они любят больше всего, напр., свободу
и равенство. Здесь, именно, и заключается, кроме перечисленных выше процессуальных недостатков, одна из главных причин наибольшего успеха уголовных защитников в важнейших
делах публичного обвинения, большую часть которых составляют дела с присяжными заседателями. Последние, даже при
всей их добросовестности, не в состоянии оценить вредные
последствия их вердиктов в условиях, ненормальность которых мешает им судить беспристрастно и хладнокровно, питая
ложные ассоциации от вынужденного односторонним и неполным изучением дела нетерпения, от жажды деятельности, не
удовлетворенной внутренним сознанием своего бессилия, и они,
ищущие выхода из своего логически безвыходного положения,
поддаются влиянию ласкающего чувства, страстного красноречия защиты, которому противополагается беспристрастная
речь прокурора и еще более беспристрастное resume председателя; присяжные заседатели, отбывая свою повинность урывками, раз в несколько лет, не успевают, подобно коронным судьям, логически обобщить вредное влияние их экспансивности
на развитие преступности, на извращение народного право#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
сознания, а уголовная статистика – сфера, доступная немногим.
Кстати является вопрос: чем наживаются сравнительно колоссальные состояния уголовных защитников, как не делами с
участием присяжных заседателей? А, ведь, оправдываемые
присяжными подсудимые – все бедные и невинные жертвы общественного темперамента, естественной необходимости, непреодолимой силы и всего того, чем подкупается «чуткая совесть» представителей «народного правосознания», убеждаемая защитниками-физиократами.
Так чем же платят «несчастные» жертвы защитникам «высшей правды»? И чем отличается эта падающая бременем на
тот же народ грандиозная взятка от той, которую в доброе старое время собирали чиновники, как налог на преступления, как
дань узаконяемого порока? Толпа не задает таких вопросов, не
задают их и присяжные заседатели уголовному защитнику. Ему
сочувствие в толпе, как ропот волн, ласкает ухо… И уголовным защитникам выгоднее иметь дело с присяжными заседателями, чем с коронными судьями: вот почему они так бешено
отстаивают ложный принцип неограниченной власти присяжных заседателей, вместо того взаимодействия присяжных и
коронных судей, которое предполагает законодатель 801–828
ст. уст. уг.
Нам, конечно, возразят: почему так же бешено защищают и
вовсе несостоятельных преступников? откуда является такая
солидарность юридической прессы по вопросу о расширении
власти присяжных заседателей? И мы отвечаем: потому что
уголовные защитники сознательно поддерживают авторитет
касты, потому что они отстаивают кастовые интересы во всеоружии ученого опыта, который подсказывает им, что без мистификации падет их авторитет, и рухнет вся система. Как
воздух, необходима адвокату свобода; как воздух, необходимо
преступление уголовному защитнику. «Дай Бог нажить всякому». Деморализованный легким успехом и (шила в мешке не
утаишь) легкой наживой, уголовный защитник обставляется
$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
печатной рекламой собственных органов специальной печати
и продажных репортеров общей печати: первая реклама имеет
целью влиять на судебных деятелей, в желательном для авторов смысле, вторая – вербовать клиентов.
Последняя цель, в особенности в провинциях, достигается
еще посредством специальных агентов (в черте еврейской оседлости евреев – «факторов»), состоящих при всех адвокатах и
пользующихся % от суммы, полученной с доставленного клиента. Таким же посредничеством, в особенности и в очень широких размерах, занимаются канцелярии судебных мест: за угощение и за %. Легким успехом и легким обогащением неразборчивый в средствах адвокат приобретает известность в публике и влияние в низших судебных сферах. К его услугам
письмоводители мировых судей и низшие канцелярские чины
общих судебных мест: ему беспрепятственно и охотно доставляют всевозможные гласные и негласные, официальные и конфиденциальные сведения и справки за то, что он «хороший
человек», чтоб подслужиться, и за деньги, которые он расточает так же легко, как их зарабатывает; его дела назначаются не в
очередь; к его услугам и низшая полиция, влияние которой на
судебный процесс так сильно при исполнении поручений судебных органов; одним он занимает деньги, других угощает,
не унижаясь до амикошонства – на приличной дистанции, и,
таким образом, все вспомогательные органы правосудия к услугам «известного адвоката». Бескорыстное внимание, оказываемое ему судьями за его «известность», еще более делает всю
«меньшую братию», окружающую суд, послушной известному
адвокату, не без пользы для меньшей братии. И возрастающая
деморализация последней, по почину привилегированной адвокатуры, деятельно поддерживается подпольной адвокатурой.
И эта одна из самых темных сторон судебного строя, взаимно питающая подпольную адвокатуру и ею питаемая, не встречает протеста от присяжных поверенных, старших представителей адвокатского сословия, которое всецело озабочено
одним расширением власти присяжных заседателей, власти
беззакония; не протестует и юридическая печать.
%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Присяжная адвокатура гармонически уживается с подпольной, и вот чем, т. е., отсутствием авторитетных примеров борьбы за правду, объясняется, главным образом, процветание подпольной адвокатуры, борьба с которой до тех пор
будет бесполезна, пока не возродится профессия адвоката,
пока из среды привилегированной адвокатуры не явится достаточно честных и независимых деятелей, способных постоять за правду, способных к мелочному и упорному труду, ожидающему адвоката-правозаступника. Мы не забудем грустного впечатления одного процесса, где бедная, неграмотная
женщина явилась гражданской истицей по делу об убийстве ее
единственного сына, которого убийцы настигли, когда он от
них убегал. Свидетелями явились «парни», удостоверившие,
что раны ножом, от которых умер пострадавший, нанесены в
драке. Присяжные заседатели вынесли вердикт, на основании
которого суд приговорил одного убийцу к кратковременному
тюремному заключению. Спрашивали мать убитого: «Вы ищете
70 руб.? за что вы требуете убытки?» «Доктор…подвода…похоронила…» «Но, ведь, вы не указали свидетелей, которые
подтвердили бы сумму убытков?..»
Оказалось, что ходатайство гражданской истицы не подкреплялось никакими доказательствами ее иска в 70 р. за убитого сына. Значит, прошение о вступлении в дело писал ей
подпольный адвокат, который, вероятно, нашел слишком малым полученный им гонорар, чтоб оказать просительнице какую-нибудь помощь, ибо трудно предполагать, чтоб и подпольный адвокат считал, что сам суд будет собирать доказательства
ее гражданского иска; еще более вероятно, что в большом городе, где находится окружной суд, где существуют десятки
привилегированных и сотни непривилегированных адвокатов,
не нашлось ни одного, чтобы написать ничтожное прошение
несчастной матери.
Что она могла заплатить адвокату, кроме нормального гонорара за несколько минут, которых требовало настрочить незамысловатое прошение? И, не получив своих скорбных, над&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
рывающих душу, убытков одновременно с уголовным процессом, она никогда не получит их и иным путем, не заведет гражданский процесс, который потребует «накладных» расходов и
обойдется ей больше 70 р., пока она их взыщет.
Сколько тормозов встретится на пути адвоката-правозаступника, который за каких-нибудь 5–10 руб. – а больше нельзя
взять по совести – решится проводить подобный процесс, где
правда вопит к небу, по всем инстанциям, до исполнения решения и принудительного взыскания включительно?
Сколько раз, в продолжение нескольких лет, протекающих
до окончания процесса в мировом суде, местном и близком к
народу, услышит он: «придите завтра»? Он не найдет друзей
ни в письмоводителях, ни в лицах, вручающих повестки; с каким насмешливым пренебрежением встретит его, наконец, барин – судебный пристав, который любит взыскателей, не требующих сдачи, которому так неохота ехать по мелочному взысканию, да еще ответчик «подколет» и опять найдет адвоката,
который будет доказывать, что его клиент «возмутился подьячеством неумолимого взыскателя»...
Сколько презрительных взоров и немых упреков в «подьячестве» встретит адвокат-правозаступник от своих товарищей –
уголовных защитников, которые «за выход» не согласятся взять
то, что получит адвокат-правозаступник за упорный труд, продолжительность которого и медленность успеха отталкивают от него клиентов, тем более, когда они сравнивают успех известного «защитника»? И в этом нельзя винить суд. «Известный адвокат», прославившийся и нажившийся уголовными защитами, не отказывающийся, разумеется, и от гражданских дел, но только выгодных, посылает своего письмоводителя «напоминать» канцелярии о деле и дает ему лучший ход,
чем неизвестный, т. е. не прославившийся и не нажившийся
уголовными защитами, адвокат, в распоряжении которого нет
и лишнего гривенника, чтоб, не пользуясь протекцией канцелярии, оплатить прошение с напоминанием об ускорении дела,
напр., мировому судье.
'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Некий письмоводитель мирового судьи несколько лет занимался вымогательством взяток и за право рассмотреть дело,
за выдачу копии, исполнительного листа и пр. требовал рубль,
а непокорных просителей выталкивал на двор кулаками и ногами. И не нашлось адвоката, который выступил бы на защиту
потерпевших «просителей». Что они могли заплатить? не больше рубля, который с них вымогался? А стоит ли «ссориться» с
канцелярией и «наскучать» мировому судье, которому выгоден дешевый письмоводитель?...
Да и поделом просителю: пусть не ходит сам по канцеляриям, пусть обращается к адвокату и платит 25 руб. за дело, стоящее 5 р. За правду «вступились» подпольные адвокаты, и письмоводителя предали суду. Свободная и привилегированная адвокатура не осмеливается протестовать за правду, в чем она
так же солидарна, как cолидарнa в протесте против ограничения неправды – беззакония. Но защищать письмоводителя
явились лучшие адвокаты города. Письмоводителя осудили в
арестантские роты. Но мирволивший ему мировой судья, по
«учреждению суд. установлений» всецело ответственный за
письмоводителя, получил повышение. Есть и лучшие судьи, и
не наживающие экономии на содержании письмоводителей, но
слабость к подчиненным парализует их деятельность, увеличивает препятствия судебной защиты, и недоступность суда
обусловливает тем большую недоступность адвоката, чем
меньше интерес, и чем больше, следовательно, нуждается клиент в доступной юридической помощи.
Однажды агент-еврей привел к нам (частному поверенному) крестьянку с повестками окружного суда, из которых и из
ее объяснения усматривалось, что односелец обокрал ее на
сумму до 100 р., и что она одновременно вызывается свидетельницей и гражданской истицей…
Из расспроса оказалось, что у подсудимого, неотделенного
сына крестьянина, не имеется и не предвидится никаких средств
к удовлетворению потерпевшей. И мы дали ей, приблизительно, такую консультацию: «Если вы настаиваете, я за рубль на Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
пишу вам прошение о допросе свидетелей, по вашим указаниям, в подтверждение вашего иска, но вы даром заплатите мне,
если нечего будет взыскать; кроме того, присяжные могут оправдать вора, и вы потеряете право на иск в суде гражданском,
если в вашем иске будет отказано судом уголовным (смотря по
постановке вопросов о событии кражи и по ответу присяжных:
так толкуют юристы, и не бабе же выступать с протестом против авторитетов…); поэтому, лучше повременить, иск можно
предъявить и позже, соображаясь с приговором суда (если найдутся судьи, которые не поленятся мотивировать обвинительный приговор добросовестно, т. е. так, чтобы этим приговором
уголовного суда в окончательной форме можно было воспользоваться, как преюдициальным фактом, в суде гражданском:
но это прозаическое занятие, возня, оправдательный приговор
проще – подписано и в архив) и с материальным положением
вора, у которого, конечно, найдутся деньги вперед заплатить
своему защитнику, но едва ли найдется для вас и тот рубль,
который следует же, все-таки, с вас за одно прошение». Еврей,
плотоядно улыбавшийся в ответ на нашу консультацию, кивнул бабе, и они молча ушли: бросив нам на прощание насмешливо-презрительную улыбку, он повел клиента к другому адвокату, может быть и присяжному повереному, который, не
философствуя, возьмет с нее 25–50 р., даст половину фактору..... а «этот – неспособный», пояснит фактор клиентке, «он
не умеет». «Способный» же научит народ верить в правду и в
закон, когда потерпевшая приплатит «штраф» в виде гонорара
своему адвокату: пусть лучше ворует – «дай Бог нажить всякому». Клиенты посолиднее ценят адвоката по обстановке, и как
часто гонорар адвоката измеряется его обстановкой!
Много находится защитников воров и убийц, и некому защищать обокраденных и убитых. Недоступен публике адвокат –
уголовный защитник, публика недоступна адвокату-правозаступнику. И, наряду с видимым изобилием привилегированных
адвокатов, растет и крепнет, рука об руку с присяжной адвокатурой, подпольная адвокатура, опаснейший враг правосудия:
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
он подрывает веру в правду и закон. И не умирает кляуза, и,
как во дни Щедрина: «в кляузе рождены, кляузой повиты, с
кляузой и в гроб пойдем». Защищайте, г. г. присяжные поверенные, правду и закон, его вы носите на своем гербе!
Но пора одновременно же уменьшить спрос и на уголовных защитников. Непомерно развивается преступность, извращаются в народе правовые понятия. Развиваются сильные,
организованные воровские союзы, вроде итальянской мафии.
«Мимо законного управления, образуется другое правление,
гораздо сильнейшее».
Ревизия судебных мест могла бы открыть вопиющие факты. Урядник, которому поручено привести в исполнение приговор об аресте, доносит, что осужденный не желает добровольно подчиниться судебному приговору, и переписка, прошедшая «по инстанциям», через год после выдачи исполнительного листа, подшивается к делу мирового судьи и сдается
в архив. Власть, которая сама не верит в силу закона и не
уважает свой авторитет, недостойна своего назначения.
Обремененность – не оправданиe судьи, который продолжает «разбирать» дела и сдавать их в архив, не заботясь о том,
чтоб его приговоры проходили ъ жизнь: лучше не «разбирать»
новых дел, следя за исполнением раньше состоявшихся приговоров, чем профанировать судебную власть. Номера дел умножаются пропорционально неустойчивости правосудия: суд
обращается в лотерею. Следует либо изменить титул судебных решений: «по указу Его ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА», либо
строго наказывать чиновников за неисполнение судебных приговоров, в особенности тех, исполнение которых возлагается
на суд ex officio, без участия заинтересованных лиц, т. е. тех
приговоров, за исполнение которых всецело ответствует государство. Судей, не следящих за исполнением таких приговоров, следует наказывать, как изменников правосудию. Миллионы мелочных фактов судебной практики убивают веру в
правосудие. Многочисленностью, а не ценою, они поражают
наблюдателя.
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Чересчур консервативны наши судьи: все, что выходит из
шаблона, – не их дело. Одному мировому судьe, когда он проходил по улице, встретилось известное ему лицо, знавшее его,
как местного мирового судью, и заявило: «Полиция арестует
меня за штраф по исполнительному листу, для уплаты которого, не имея наличных денег, я указываю свое имущество, которое прошу описать и продать, но меня не слушают, за мной
стоит городовой: освободите меня». Кажется, было очень просто: не освобождая арестованного, приказать полиции доставить его к судье и проверить основания ареста (187 ст. уст. уг.).
Но как это сделать, когда мировой судья привык сидеть и писать, «разбирать» дела? а это что-то живое, совсем не пахнет
канцелярией… И не нашелся мировой судья применить свою
власть в этом «странном» случае, сказав арестованному: «Как
вы смеете меня беспокоить на улице!»
И потащили в полицию должника, оседлого жителя и даже
получающего казенное жалованье, который вовсе не уклонялся от платежа шрафа и, обращаясь к судье, думал, что сам Бог
послал ему спасителя в лице случайно встретившегося судьи,
которому должна же быть известна 10 ст. уст. уг. … Ее чутьем
угадывает неюрист Она гласит: «…каждый судья и каждый
прокурор, который, в пределах своего участка или округа, удостоверится в задержании кого-либо под стражей без постановления уполномоченных на то мест и лиц, обязан немедленно
освободить неправильно лишенного свободы».
Положим, что полиция не арестовала без постановления,
но мировой судья был, именно, тот, чей приговор исполнялся,
и которому, следовательно, подведомы жалобы на действия
исполнительных органов по исполнению приговора. А если бы
это был и другой судья (но все-таки он был того участка, где
встретился ему арестованный), то для чего же существует требование устава уг. – исполнять судебные приговоры через местную судебную власть, как не для того, чтоб неправильно арестованные успевали воспользоваться ее защитой прежде, чем
отбудут свой неправильный арест?
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Но не пользуются законом ни знающие, ни не знающие его:
пока напишешь, да пока судья разберет «по очереди» (которую
его письмоводитель ведает), все равно придется отсидеть, а
после жаловаться еще меньше смысла; еще потеряешь время,
еще приплатишься к своей беде, а результат известен – все сойдет за неправильное толкование.
Ради идеи наш практический проситель не доводит своего
протеста до высшей власти, он привык утешаться: «до Бога
высоко, до Царя далеко». Тем более жаль того просителя, который, примирившись, было, со своей участью (полицейский
надзиратель его не любил, а ареста всех 2 дня за 10 р. штрафа,
не успеешь обжаловать и дождаться распоряжения), случайно
увидел луч спасения, который блеснул таким холодным тупоумием. И существует 41 ст. учр. суд. уст., которая предписывает, именно, мировому судье, как власти, близкой к народу, «принимать просьбы везде и во всякое время». Но беда в том, что
власть надзора не приучила наших судей различать «неправильное толкование» и «явное нарушение прямого смысла законов».
Отсюда и происходит отношение к закону, как к чему-то мало
обязательному, и сами судьи подают пример «неуважения к
закону». Судья нуждается в покое. Но когда беспокойство
причинено судье полицией, а не «арестантом», то было бы более полезно народному правосознанию «показать кузькину
мать» полицейскому надзирателю, а не неправильно лишенному свободы. И если б таких судей переводили, напр., в судебные пристава или в помощники секретаря, то судьи старались
бы лучше изучить закон, чтоб одним примером бездействия
власти не подрывать доверия к существующему строю.
Суд – школа нравов. Но каково нравственное влияние сотен тысяч процессов с присяжными заседателями, где единственная мораль – власть естественной прихоти, распущенной чувственности? Их так много проходит ежедневно перед
взором подавленного их безобразно-разрушительной массой
обозревателя уголовной хроники, они несутся таким неудержимо-стремительным потоком, что не успеваешь ориентиро "
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ваться, чтоб собрать впечатления отрицательных фактов и чувствуешь одно бессилие права.
Отрицательное влияние таких процессов на народное правосознание усиливается односторонним освещением их в печати, которое зависит и от цензурных правил, ограничивающих свободную критику судебных приговоров и, следовательно, приговоров присяжных заседателей и не допускающих неодобрительной критики, и клакерством уголовных защитников,
и, наконец, молчанием тех юристов, от которых, по обширности их юридического опыта, справедливо ждать наиболее всесторонней и беспристрастной критики текущих явлений – судей: чересчур богатая практика их есть и причина их недосуга.
Адвокат – уголовный защитник, проводящий в год несколько
десятков процессов, с избытком удовлетворяющих его материальные потребности, не только сумеет лучше воспользоваться
малейшими деталями в оценке юридических фактов, но успевает проводить свои тенденции и в печати, к чему не имеется физической возможности ни у судьи, подавленного тысячами дел,
которые и самый инертный, и самый поверхностный, и самый
недальновидный, и, наконец, самый недобросовестный судья,
все-таки, обязан анализировать с точки зрения интересов обеих
сторон, а не одной только, ни у адвоката-правозаступника, которому каждое дело приносит тем больше забот и утомления, чем
меньше его цена, чем меньше оплачивается труд адвоката. Критика случайных репортеров общей печати всегда сочувственна
толпе, сочувственна суду присяжных, если можно назвать критикой то освещение фактов, которое логически обязательно для
окончательного вывода, всегда одностороннего, т.е. одобрительного, при постоянном отсутствии противоположного освещения,
которое не в силах бороться с первым как по вынужденной воспрещением цензурного закона неполноте качественного анализа, которому недостает окончательного вывода, т. е. неодобрительного, так и по сравнительной неполноте количественного
анализа, обусловливаемой на практике количественным недостатком компетентных критиков.
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Вот, напр., процесс «свеженькой» Ксении, которая обвинялась в краже и поджоге в «детском общежитии русского женского взаимно-благотворительного общества в Петербурге» и
оправдана присяжными заседателями. По отчету, напечатанному в № 11 «Юриста» 1904, освещение фактических данных,
безусловно благоприятное подсудимой, прямо соответствует
подразумеваемому выводу автора, т. е. одобрительному отзыву о приговоре присяжных, судя по тому, что автор не скрывает своей симпатии к подсудимой. Однако, и по такому сомнительному материалу судебного отчета, неспособному заменить
то, что добывается объективным изучением подлинного дела,
характеристика подсудимой представляется в совершенно ином
виде логически правдиво настроенному читателю. «Свеженькая» деревенская красавица Ксения, наскучив свежестью
полей (которые, кстати сказать, остаются у нас необработанными
по недостатку рабочих рук), прибыла в столицу на заработки и
нашла их в качестве прислуги. В располагающей к праздности и
лени обстановке городского обихода, «наивность» подсказала
Ксении завести связь не с каким-нибудь приказчиком или парикмахером, а с сыном зажиточной семьи, интеллигентность
которого не только не мешала Ксении прижить с ним ребенка,
но и сделаться его законной женой.
Ксения не находила никаких моральных препятствий в своей невоспитанности и невежественности; напротив, одеваясь,
конечно, лучше, чем в деревне (и, вероятно, посещая места
народно-просветительных «развлечений»), Ксения не сомневалась в своей «интеллигентности», которая, в среде испорченной и развращенной городской прислуги, измеряется наружностью и туалетом; к тому же, ее интеллигентность усиливалась тем, что если не она сама, то ее сожитель читал «ученые»
книги. Отдав ребенка в воспитательный дом, но пользуясь содержанием от сожителя, что и дало ей возможность «заметно
пообтесаться», разочарованная в своих желаниях обеспечиться законным браком Ксения продолжала, однако, сожительство
и родила вторично. Сожительство позволяло ей работать мень $
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ше, чем следовало бы женщине, имеющей обязанности к детям, и занимать demi place в «детском общежитии русского
женскаого взаимно-благотворительного общества».
Насколько она заботилась о возраставших культурных потребностях и как мало беспокоилась о детях, видно, напр., из
того, что она находила досуг рыться в туалетах квартиранток
«общежития» и оттуда красть щипцы для завивки волос для
интеллигентности. От сожителя она продолжала, все-таки, получать «гроши» и те же «гроши» уплачивала за содержание
«номеров» воспитательного дома. Пользуясь всем готовым в
качестве горничной «общежития», где «генеральши» ей благоволили, она получала 9 руб. в месяц жалованья, и, таким образом, ее материальное положение, не считая физических преимуществ молодости и пикантности, что также учитывается
на столичном рынке, и чем не прочь была воспользоваться «пообтесавшаяся» Ксения, судя по ее «культурным» потребностям и, наконец, по ее успехам в судебных делах, окончившихся
присуждением ей денег за сожительство, – ее материальное положение было не хуже генеральского. Но потребности женщины, которая почувствовала себя «интеллигентной» благодаря сожительству и родам, по-нашему распущенной, а по мнению ее защитника – «угнетенной» жертвой общественного темперамента, росли, и Ксения, сумевшая «задолжать кругом»,
начала поворовывать, совершив разновременно несколько краж
денег у квартиранток общежития.
Свидетельские их показания, достоверность которых подтвердилась на суде всеми предшествовавшими, сопровождавшими и последовавшими обстоятельствами, до последней кражи с поджогом включительно, и, по мнению обвинителя, не
опровергалась благоприятными показаниями других квартиранток, которым она умела угодить (в чем и состоит «нравственная» сторона «интеллигентности» отбросов деревни), и
убеждение свидетельниц-квартиранток, беспристрастность
которых не опорочена защитой, – приписывали Ксении и раньше совершенные в общежитии кражи, в которых ее, кроме соб %
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ственных ее косвенных признаний, не удавалось изобличить,
до последней кражи на сумму свыше 300 р., с поджогом, сделанным с целью сокрытия кражи. Последняя кража и поджог
установлены признанием подсудимой, которая объяснила, что
была «как в тумане» и не помнила, что делала.
Однако, удовлетворительное состояние умственных способностей Ксении подтверждается обдуманностью ее плана: вынув из чужого сундука шкатулку с 308 р. и кольцами, поджечь
сундук, пустую шкатулку спрятать на чердаке, а затем поехать
на извозчике с судомойкой якобы в аптеку и оставить «что-то»
у «знакомой». И когда потушили пожар, и когда все это открылось, тогда последовало «добровольное, чистосердечное» сознание Ксении. Если добавить, поверив ее защитнику, что в
той же комнате, где произошел поджог, находилось ее собственного имущества на 150 руб., т. е. сравнительно богатый для
прислуги гардероб, то сложившийся тип профессиональной
воровки дополнит картину «просветительного» влияния столицы, испытанного «свеженькой» Ксенией. Но то же самое совсем иначе освещается защитником, который в факте добровольного сознания с возвращением украденного, хотя и при
обстоятельствах, исключавших возможность остаться неуличенной, усматривает «психопатологический аффект», настаивает на психиатрической экспертизе.
Когда же экспертиза окончилась не в пользу подсудимой,
защитник, все-таки, нашел «законную» причину невменения –
случайность преступления. Тем более непонятен и неубедителен конец его речи: «Требования жизни так властны, что им
уступил бесстрастный трибунал Прав. сената и лишь третьего
дня (дело Семенова) признал за присяжными заседателями
право оправдывать сознавшихся подсудимых, когда нет налицо законных признаков невменения, но когда обвинительный
приговор не отвечал бы указаниям совести судей». Не
удивительно, что присяжные оправдали «свеженькую» Ксению.
Они могли сделать это, поставив вопрос о законной причине
невменения по I п. 92 ст. ул., не стесняясь сознанием подсуди &
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
мой, которое не касалось квалификации ее действий. Не все,
конечно, были бы довольны таким приговором, а в особенности обыватели города, где происходят подобные «случайные»
кражи. Но не был бы оскорблен закон.
Интересно, что, признав Ксению невиновной в краже, в
которой она созналась, присяжные не довольствовались своим
правом также оправдать ее и за поджог, в котором она также
созналась, и, не довольствуясь таким законным правом, осуществление которого (под контролем суда и прокурора) имело
бы в отношении поджога те же самые практические последствия, что и в отношении кражи, присяжные пожелали теоретически воспользоваться сенатским решением, якобы расширяющим их власть. И хотя подзаконностью критики приговора неподзаконных присяжных заседателей воспрещается неодобрительная критика, а, все-таки, непонятно: во имя чего присяжные признали, что факт поджога не доказан?
Уголовное право шире, чем право гражданское, и, таким
образом, вопросы гражданского права, сплошь и рядом, решаются присяжными заседателями, не призванными к решению
тех же вопросов в качестве судей гражданских.
Гражданские последствия таких приговоров присяжных
заседателей по делам уголовным, которыми безапелляционно
и бесповоротно решаются вопросы гражданского права, – непоправимы. Некий причт церковный, в составе священника,
диакона и псаломщика, выслушав предсмертную волю завещателя, записанную на клочке, впоследствии, через месяц, и
уже по смерти завещателя, сочинил другой текст такого же содержания, как первый, но переписанный начисто диаконом,
подписанный за неграмотного завещателя псаломщиком, помеченный задним числом и, в качестве свидетелей, подписанный священником и некоторыми деревенскими грамотеями.
В таком виде окружной суд утвердил это подложное духовное завещание. А привлеченные к следствию члены причта, не
отрицая факта подлога, оправдывались тем, что «воля завещателя не была ими изменена, и они считали раньше составлен '
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ное завещание за черновое». В таком виде они предстали пред
судьями «народной совести». Защита основывалась на отсутствии корыстной цели и умысла со стороны подсудимых и,
кроме того, указывала на «несправедливость», которая явится
гражданским последствием обвинительного приговора, от недействительности завещания, так как потерпевшие от подлога наследники – люди богатые, а наследники, в пользу которых
составлено подложное завещание, – беднее. И, убедившись аргументацией защиты, присяжные заседатели не только оправдали подсудимых, но отвергли и самый факт подлога. Таким
образом, подложное завещание осталось в силе, а пока тянулся уголовный процесс, прошла и давность оспаривать завещание в гражданском порядке. Спрашивается: нормален ли такой
порядок вещей, где присяжные, оправдывая заведомое преступление, одновременно решают в пользу подсудимого и спор о
праве гражданском, решают его окончательно и безапелляционно? Какое уважение к закону и какое правосознание
выработается в народе под влиянием таких примеров, где право, которого не удается осуществить долгим гражданским процессом, с широкими гарантиями равноправности и широким
правом обжалования по инстанциям, так легко и просто приобретается посредством преступления, приобретается безапелляционно и при помощи доказательств, которые в логике называются idola и сводятся к cимпатиu присяжных заседателей? Цена имущества, приобретаемого подлогом… личные
качества совершающих подлог… степень материального обеспечения потерпевшего и учинившего подлог…. результат сравнения того и другого…
Да существует ли, в данном случае, какая-нибудь, кроме личной симпатии и антипатии, санкция, которой руководился бы
суд, если исключить власть закона и принцип pereat mundus,
fiat justitia? И если подобной санкции не существует, то где же
гарантия, что все не захотят приобретать собственность тем
же способом, который изобрел причт церковный своей незамысловатой «консультацией»? И какие остаются гарантии
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
закона, кроме защитника, симпатичного присяжным заседателям?
Если же исключить все подобные обстоятельства, как материальная обеспеченность потерпевшего и того лица, в пользу
которого совершено уголовное преступление, как нравственные качества его совершивших, хотя бы и очень высокие, как
цена имущества, им приобретенного, то неужели найдутся серьезные юристы, согласные с тем, что требуемую материальным законом формальную гарантию действительности домашнего духовного завещания – подпись свидетелей в день его составления и в присутствии завещателя – в состоянии заменить
выдуманная церковным причтом гарантия – подпись хотя бы и
тех же самых свидетелей и на том же самом завещании, но в
другое время и в другом месте, тем более подпись завещания
переписанного, т. е. изменившего свою внешнюю тождественность, которая является единственной законной гарантией
внутренней тождественности? Логически последовательно
является вопрос: к чему же, в таком случае, и письменная форма – отдельная, самостоятельная гарантия законности актов, соответствующая материальному значению прав, ими приобретаемых, и недостаточно ли показания каких-нибудь свидетелей для удостоверения внутренней тождественности завещания, для приобретения права наследства по завещанию?
Мы понимаем «высшую правду» оправдать подсудимых из
человеколюбия. Но заведомо подложное завещание признать
подлинным и безапелляционно установить гражданские правоотношения, минуя все гарантии материального и процессуального права, которыми они обставлены действующим законодательством, это не высшая правда, а высшая нелепость,
прихоть распущенной чувственности.....
К чему усилия законодателя, к чему теория права? К чему
сенатская практика? И чем же, как не «юридическою» невменяемостью присяжных заседателей, неправоспособностью к
решению правовых вопросов, оправдывается их проектируемая невменяемость, как судей, за неправосудие, что так под!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
черкивается софистами (кассация I), а в логике называется
circulus vitiosus?
Истец, который, подчиняясь закону, оспаривает наследство
в гражданском суде, кроме всех гарантий правосудия, последовательно подчиняется суждению трех судей первой инстанции, трех судей второй и не менее трех судей третьей, кассационной инстанции, т. е. 9 профессиональных юристов, из которых не менее 6, т. е. не менее 2 в каждой инстанции, обязательно влияют на участь сторон, а тот, кто присваивает себе
наследство преступлением против закона, подчиняется суждению 12 присяжных заседателей, набранных «с бору да с сосенки», из которых не более 6–7 обязательно влияют на участь
сторон, притом одновременно и окончательно! Немногих примеров довольно, чтоб согласиться, что пора безотлагательно
ограничить власть присяжных заседателей, превращенную в
необузданный произвол, а не расширять до абсурда, до уничтожения всего действующего законодательного строя.
До каких извращений понятия права доходят юристы, руководимые прихотью своего воображения! Напр., по делу кн.
Гагарина (№ 8 «Суд. Об.» 1904), защитник подсудимых крестьян, присяжный поверенный Л., разъясняет суду сословных
представителей, суду палаты, не указывая, впрочем, никакого
закона в подкрепление своего мнения, будто потерпевший от
зверства и насилия, даже на собственный счет (когда правительственной охраны недостаточно), не имеет права пользоваться «конвоем» для охраны своей жизни, чести, свободы и
имущества…
Словом, добиваются неведомых санкций закона. Тот же защитник развивает идею, что якобы один из законных поводов
к насильственному нападению усматривается в действиях потерпевшего, который грозил нападавшим осуществлением своего права по исполнительным листам, т. е. судебным решениям, получившим бесспорную санкцию закона.
Подобную же идею отрицания силы судебного решения
поддерживает и С. Плевако в его статье: «Одно из больных мест
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
нашего правосудия» (№ 6 «Юриста» 1904). Но при всем уважении к свободе защиты, нельзя не согласиться, что общее отрицание силы судебного решения есть «явное неуважение к закону»,
как отрицание самого принципа закона, есть, именно, то, что не
должно допускаться в публичных судебных прениях.
Слабеет власть закона, и усиливается власть чувственности. И весь этот строй стоит в прямой зависимости от деморализации адвокатуры, от вырождения ее в касту уголовных защитников, и от постановки суда присяжных: то и другое взаимно обусловливается. И если робко протестующие голоса так
называемой консервативной прессы мощно заглушаются упреками их в ветхозаветности, если метафизика ученых и клакерство неученых органов юридической прессы принимаются
за выражение общественного мнения, то это и есть власть нигилизма, который, в конце концов, обессилит нас, как обессилило китайцев противоположное – преданность старинe…
Скрытая, приказная ложь переродилась на нашей почве в открытую ложь нигилизма. Как протест против касты «приказных», образовалась другая, не менее сильная и не менее зловредная, – каста «криминалистов». И получается заколдованный круг… Пора оглядеться, как выйти из него.
!!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Заключение
Взаимодействие разлагающих наше правосудие сил требует такого же взаимодействия сил противоположных: необходима система реформ, но вовсе не тех, что предлагают уголовные защитники и их печать.
1) Потерявший правосознание гражданин мечется по судам и умножает номера судебных дел. Не увеличивая штатов
судебного ведомства, желательно увеличить содержание судей,
от волостных до кассационных включительно, и прокуроров,
чтоб привлечь более деятельные и более производительные
силы, и, с улучшением качества судейской работы, уменьшится ее количество. Без прав государственной службы, следует
присвоить штатное содержаниe письмоводителям мировых и
городских судей и земских начальников, составляющих большую половину судей империи и не обставленных благонадежной канцелярией, чего сугубо требует единоличность
этих судей и судебных следователей.
По поводу проектов, связанных с расширением государственного кредита, нельзя не предвидеть справедливый упрек,
что pia desideria и общие места – не задача критики. Но наше
самостоятельное мнение заключается в том, что из двух министерств, равно испытывающих недостаток бюджета, – юстиции и народного просвещения – преимущество в денежном
бюджете следует отдать первому, ибо прежде необходимо правовым строем обеспечить существование дарований и способностей, а после их развивать. И Бентам, величайший политико-экономист, советовал: «…сперва вознаградить потерпевших от войн, преступлений и физических бедствий, а потом развивать изящные искусства».
Необходимо усилить фактический контроль судебных мест
со стороны сената и министерства юстиции: восстановить сенаторские ревизии motu proprio и согласовать надзор сената и
министра, чтоб не повторялись нежелательные для правосудия конфликты, напр., то, что судьи, получавшие замечания, в
!"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
целом составе присутствия и по нескольку раз в год, от кассационных департаментов сената, в том же году удостоивались
наград чрез министерство юстиции, и т.п.
Следует объединить надзор за должностными лицами судебного ведомства в смысле сосредоточения сведений и справок о каждом из них в одном месте, куда присылались бы из
всех инстанций надзора, в хронологическом порядке их поступления, все жалобы частных лиц и результаты ревизий, следствий по ним, все официальные и конфиденциальные представления прокурорского надзора и др. правительственных органов, а также адвокатуры и органов общественных, – чтоб, таким образом, уменьшить ошибки в назначениях, перемещениях и увольнениях. Необходимо усилить власть надзора высших судебных мест над низшими в порядке инстанций, чтоб
надзор не был номинальным, а был ответственным, чтоб упущения низших не проходили сознательно и тенденциозно не
замеченными в высших инстанциях, и чтоб тяжущиеся и просители не платились за все сознательные и несознательные
ошибки чиновников судебного ведомства.
Следует фактически усилить дисциплинарную власть судебной палаты и сената и дискреционную власть министра,
усилить такую же дисциплинарную и дискреционную власть
высших, в порядке инстанций, судебных мест над низшими и
начальников над подчиненными. Распоряжения дискреционной власти, болee необходимой в судебном ведомстве, чем в
других, т. к., с одной стороны, юристы лучше умеют маскировать свои провинности, чем не юристы, и избегать правосудия,
а, с другой стороны, достоинству судей, в особенности, вредит
публичное оглашение такого рода их преступлений по должности, которые, повторяясь в качестве маловажных, не должны, все-таки, оставаться безнаказанными, – тем более необходимы для урегулирования дисциплинарной власти, недействительность которой в отношении судей происходит и от того,
что судящие и судимые судьи мало отличаются по классу должности и другим признакам судейского достоинства. Дискре!#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ционная власть необходима для установления, в конкретных
случаях, границ «неправильного толкования законов» и «явного нарушения прямого смысла законов» судьями: последнее не
должно оставаться без последствий и не должно оставаться
безнаказанным. Независимость судей требует, чтоб существующая дискреционная власть над ними не была бесконтрольной, и чтоб действия ее, в свою очередь, были открыты всесторонней поверке компетентных учреждений.
Но подобное учреждение обязательно следует наделить
дискреционной же властью. И таким учреждением, функционирующим дискреционно в качестве второй инстанции надзора, мог бы явиться коллегиальный совет министра юстиции,
при условии, чтоб личное влияние министра на образование
личного состава совета было достаточно гарантировано. Непригодных судей (и прокуроров) следует увольнять (без пенсии), не стесняясь ни их семейным положением, ни продолжительностью службы, ибо храм правосудия – наименее благотворительное учреждение.
Следует уничтожить все фикции «учреждения суд. установлений», вроде надзора судебных мест за членами их же, т. е.
самих за собой. Само собой разумеется, что, одновременно же,
следует расширить и влияние суда на соприкасающуюся с ним
деятельность административных органов. Существующие судебно-административные учреждения желательно постепенно
реформировать в чисто судебные… Дискреционная власть надзора – главная гарантия правильного судоустройства, а несменяемость судей – второстепенная и даже спорная. Но, не использовав идею Законодателя «учреждения суд. установлений»,
поспешили придумать какой-то «устав о служебных провинностях», как будто существует возможность регламентировать
непригодность чиновника… Чересчур щадя отдельные лица,
не щадили государство…
2) Следует реорганизовать публичное обвинение. Выделив
дела исключительно публичного и исключительно частного
обвинения, все остальные следует подразделить на дела с до!$
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
минирующим публичным и дела с доминирующим частным
обвинением, при гармоническом их сочетании и не в ущерб
обвиняемому. Тот же общий порядок публичного обвинения
следует распространить на дела о преступлениях должностных лиц, где устранение частного обвинения тем более не оправдывается публичным интересом в случаях, где потерпевший
не является гражданским истцом. Следует установить гонорар
за защиту подсудимых по назначению суда и такую же защиту предоставить потерпевшему и гражданскому истцу; суточный гонорар правительственного адвоката, не получающего
определенного содержания и не пользующегося правами государственной службы, но подчиненного дисциплине суда, должен втрое превышать такой же гонорар прокурора, а расход на
вознаграждение правительственного адвоката в тех относительно редких, по законному предположению, случаях, которые
следует ограничить делами о более тяжких преступлениях, не
обременить несправедливым бременем государство, которое,
по самому свойству своего понятия, ответствует за безопасность граждан, за обеспечение их от частого повторения тяжких преступлений.
И когда, в делах публичного обвинения, явятся равносильные, в процессуальном значении, представители обеих сторон,
тогда только наступит истинная равноправность, и усилится
власть закона, и явится «лучшее направление в мнениях» судей – присяжных заседателей. Государственный обвинитель,
по-прежнему, останется беспристрастным стражем закона, как
необходимая гарантия безапелляционного суда присяжных и
как сила, которая будет противодействовать преступлению, а
не подсудимому. «Сомнение в пользу подсудимого», как принцип человеколюбия, как нравственная санкция закона, всегда
останется в пользу невинных подсудимых.
3) Следует реорганизовать суд присяжных заседателей на
началах рекомендуемого г. Камышанским усиления власти закона. Желательно поднять имущественный и, в особенности,
образовательный и нравственный ценз присяжных заседателей
!%
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
и усовершенствовать порядок их избрания. Если нельзя обойтись без подражания иностранцам, то было бы полезней заимствовать из судебного строя Англии, тем более, что и ее государственный строй ближе к нашему, чем строй, напр., Франции…
Пора прочесть отходную касте уголовных защитников, которая так же противодействует упорядочению института присяжных заседателей, как некогда отошедшие в вечность прототипы «высших организмов» противодействовали освободительным реформам Александра II.
4) Необходимо поднять деятельность адвокатуры. Вместо
платы за право адвокатуры, желательно установить для адвокатов по гражданским делам умеренный залог, из которого
пополнялась бы некоторая часть убытков, причиняемых клиентам, по крайней мере настолько, чтоб последние не приплачивали к своей беде в виде гонорара адвокату за явно недобросовестное ведение дела, за непростительные его ошибки. Следует привлечь адвокатуру к ее профессиональной деятельности – юридическая консультация и защита прав – и, таким образом, отвлечь ее стремление к образованию враждебной закону касты, которого первоисточник – борьба за существование.
Желательно расширить институт юрисконсультов при правительственных, общественных и, в особенности, опекунских
учреждениях. Предвидим упрек за старую песню: «под казенную опеку, под 20-е число!» Но, во-1-х, мы имеем в виду лучшее приложение сил в борьбе за право, чем в борьбе против
права, которая уже достигает тем большего ожесточения, чем
больше существует бесправия. Во-2-х, привлечением части
адвокатов к производительной деятельности, в которой ощущается бесспорная потребность такими, напр., публичными
учреждениями, как дворянские опеки, сиротские суды и проектированные волостные опеки у крестьян, выдающими огромную массу личных и имущественных дел широкого круга лиц,
правоспособность которых публично ограничена, как многие
общественные учреждения и учреждения государственных
!&
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
имуществ, кредитные учреждения и проч., недостаточно или
вовсе не обставленными судебной защитой, – не исключается
и не ограничивается деятельность свободной адвокатуры, которая, по-прежнему, останется к услугам частных лиц и учреждений.
Напротив, мы считаем даже неуместной субсидию государства бесплатным юридическим консультациям, учреждаемым
для пользования правоспособных частных лиц. «Нам не нужно льгот, только свободная и безопасная дорога» (Бентам). И
бедные, но правоспособные, найдут защитника в свободном
адвокате-правозаступнике. У бедных и права бедны, но за защиту тех, которые существуют, и бедность заплатит: пред законом она равноправна.
Понимая независимость свободной адвокатуры в определенном, желательном Законодателю смысле: несовмещения
профессии свободного адвоката с обязанностями чиновника,
или правительственного адвоката-юрисконсульта (каковые и
сейчас существуют и совмещают частную практику с обязанностью публичного юрисконсульта), а не в смысле произвола,
следует сохранить дисциплинарную власть органов надзора за
адвокатурой – судебных мест и советов присяжных поверенных, подчинив последний институт, как политическое учреждение, дискреционной власти старшего председателя судебной
палаты, либо председателя окружного суда (смотря по удобству децентрализации), на началах подчинения выборных учреждений дискреционной власти губернатора.
Свобода убеждения и независимость адвокатов должны
обеспечиваться широким правом обжалования действий наблюдающих за адвокатурой органов, но интерес клиентов должен
также обеспечиваться от злоупотреблений свободной адвокатуры, и власть общего собрания судебной палаты должна быть
так же дискреционна по отношению к адвокату, в качестве второй инстанции надзора, как власть совета министра по отношению к судье.
!'
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Кассационная власть излишня в делах надзора, где все действующие лица, кроме потерпевшего доверителя, которому,
кроме дисциплинарного, открыт и общий порядок судебной
защиты, – профессиональные юристы; ее, т. е. кассационную
власть третьей инстанции заменит дискреционная власть, которая дает больше гарантий правды, потому что она шире, потому что в ее распоряжении больше средств исследования, не
исключая и проверки по существу фактических данных.
Привыкшая к односторонней, не выходящей из пределов
состязательного процесса, поверке кассационная власть недостаточна, а дискреционная власть высшего коллегтального
учреждения необходима для решения таких спорных вопросов, как, напр., о том, как, в данном случае, следовало поступить адвокату (или судье): в подобных случаях бывает полезно
не ограничиться поверкой наличного делопроизводства, а предпринять более широкое исследование данных, несвоевременное представление которых не всегда зависит от упущения, ибо
законное предположение противного в пользу профессионального юриста, которым является обвиняемый адвокат (или судья) в дисциплинарных делах надзора.
Такою высшею дискреционною властью в дисциплинарных
делах об адвокатах могла бы явиться юридическая консультация при министре, как общее собрание кассационного сената,
или другое равносильное учреждениe – высшею дискрецюнною властью в дисциплинарных делах о судьях. Подразделением привилегированных адвокатов на публичных и свободных не исключается единство профессионального надзора.
Публичный адвокат – юрисконсульт правительственного
или общественного учреждения подчиняется дисциплинарной
власти того ведомства, при котором состоит, свободный адвокат – суду, при котором состоит (или совету присяжных поверенных). Но тот и другой останутся в подчинении общему собранию судебной палаты и юридической консультации при министре, т. е. сохранится единство второй и третьей инстанции
надзора.
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
С устранением условий, благоприятствующих инертности
судей и нравственному вырождению адвокатуры, усилится
власть закона в народном правосознании, сократится «вакханалия» уголовных защитников, и уменьшится «кляуза». Когда
деятельность судей и прокуроров перестанет измеряться количеством номеров дел, и никакою обремененностью, которая
оправдывает количество, а не качество, работы, не будет оправдываться бездеятельность и леность, когда судьи перестанут сваливать свою работу на безответных присяжных заседателей, а прокуроры перестанут уступать влиянию уголовных
защитников в проведении несуществующих санкций закона, и
когда поднимется достоинство адвоката, и он, проникнутый
сознанием своей высокой и своей ответственной задачи,
перестанет искать легкого, соблазнительного обогащения, в
односторонней деятельности и в неответственной, при существующем судебном строе, роли уголовного защитника, на что
толкает его неблагодарное, неравноправное и беспомощное
положение правозаступника, тогда правосудие сделается доступным народу, и явится адвокат-правозаступник.
Он вытеснит и подпольного адвоката; он же, свободный от
влияния касты, поддержит и правовой, и законодательный строй
государства. Чем меньше существует вещественных гарантий
законного строя, чем меньше, из прикосновенных к нему, является лиц, материально заинтересованных его защищать, тем
меньше противодействия встречает враждебная закону каста,
и усиливается ее влияние и ее профессиональное стремление
«нападать на закон и ниспровергать его». Недостаточно обеспеченный материально и подавленный работой судья (и прокурор) не только не противодействует влиятельной касте, материально заинтересованной беззаконием, но сам мечтает сделаться уголовным защитником, тем более вовсе не обеспеченный и угнетенный бесправием адвокат-правозаступник.
Освободившись от влияния ошибок политической санкции
закона (устав уголовного судопроизводства и суд присяжных),
освободившись от одностороннего влияния кастового строя,
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
адвокатура, в свою очередь, возродится в качестве самостоятельной и сильной гарантии правосудия, какую, именно, имел
в виду Законодатель судебных уставов 20 ноября 1864 г.
И совместным сотрудничеством судьи и адвоката создастся независимая юридическая печать, которая явится истинным
выразителем народного правосознания, а не односторонним,
каким является и суд присяжных заседателей, и каста уголовных защитников с ее печатью, – красивый ядовитый бурьян,
пышно расцветший на отечественной ниве, возделанной по
рецептам иностранцев.
П. Котляревский
"
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Котляревский П.
Русская адвокатура и закон. Очерк судоустройства
Ответственный редактор Л.Ю. Грудцына
Литературный редактор Е.Н. Петрова
Компьютерная верстка О.В. Шамрина
Дизайн обложки А.А. Черкасов
ООО «Издательство «ЮРКОМПАНИ»
www.law-books.ru E-mail: mail@law-books.ru
Тел. 920-14-50.
Подписано в печать с готовых монтажей 14.05.2010 г.
Формат 60х90/16. Печать офсетная. Бумага тип. Печ. л. 9.
Тираж 1500 экз. Заказ № .
Отпечатано в ОАО «Орехово-Зуевская типография»
г. Орехово-Зуево, Моск. обл., ул. Дзержинского, д. 1.
Е-mail: tipografiya-oz@rambler.ru
"!
соко, до Царя далеко». Тем более жаль того просителя, который, примирившись, было, со своей участью (полицейский
надзиратель его не любил, а ареста всех 2 дня за 10 р. штрафа,
не успеешь обжаловать и дождаться распоряжения), случайно
увидел луч спасения, который блеснул таким холодным тупоумием. И существует 41 ст. учр. суд. уст., которая предписывает, именно, мировому судье, как власти, близкой к народу, «принимать просьбы везде и во всякое время». Но беда в том, что
власть надзора не приучила наших судей различать «неправильное толкование» и «явное нарушение прямого смысла законов».
Отсюда и происходит отношение к закону, как к чему-то мало
обязательному, и сами судьи подают пример «неуважения к
закону». Судья нуждается в покое. Но когда беспокойство
причинено судье полицией, а не «арестантом», то было бы более полезно народному правосознанию «показать кузькину
мать» полицейскому надзирателю, а не неправильно лишенному свободы. И если б таких судей переводили, напр., в судебные пристава или в помощники секретаря, то судьи старались
бы лучше изучить закон, чтоб одним примером бездействия
власти не подрывать доверия к существующему строю.
Суд – школа нравов. Но каково нравственное влияние сотен тысяч процессов с присяжными заседателями, где единственная мораль – власть естественной прихоти, распущенной чувственности? Их так много проходит ежедневно перед
взором подавленного их безобразно-разрушительной массой
обозревателя уголовной хроники, они несутся таким неудержимо-стремительным потоком, что не успеваешь ориентиро "
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ваться, чтоб собрать впечатления отрицательных фактов и чувствуешь одно бессилие права.
Отрицательное влияние таких процессов на народное правосознание усиливается односторонним освещением их в печати, которое зависит и от цензурных правил, ограничивающих свободную критику судебных приговоров и, следовательно, приговоров присяжных заседателей и не допускающих неодобрительной критики, и клакерством уголовных защитников,
и, наконец, молчанием тех юристов, от которых, по обширности их юридического опыта, справедливо ждать наиболее всесторонней и беспристрастной критики текущих явлений – судей: чересчур богатая практика их есть и причина их недосуга.
Адвокат – уголовный защитник, проводящий в год несколько
десятков процессов, с избытком удовлетворяющих его материальные потребности, не только сумеет лучше воспользоваться
малейшими деталями в оценке юридических фактов, но успевает проводить свои тенденции и в печати, к чему не имеется физической возможности ни у судьи, подавленного тысячами дел,
которые и самый инертный, и самый поверхностный, и самый
недальновидный, и, наконец, самый недобросовестный судья,
все-таки, обязан анализировать с точки зрения интересов обеих
сторон, а не одной только, ни у адвоката-правозаступника, которому каждое дело приносит тем больше забот и утомления, чем
меньше его цена, чем меньше оплачивается труд адвоката. Критика случайных репортеров общей печати всегда сочувственна
толпе, сочувственна суду присяжных, если можно назвать критикой то освещение фактов, которое логически обязательно для
окончательного вывода, всегда одностороннего, т.е. одобрительного, при постоянном отсутствии противоположного освещения,
которое не в силах бороться с первым как по вынужденной воспрещением цензурного закона неполноте качественного анализа, которому недостает окончательного вывода, т. е. неодобрительного, так и по сравнительной неполноте количественного
анализа, обусловливаемой на практике количественным недостатком компетентных критиков.
#
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
Вот, напр., процесс «свеженькой» Ксении, которая обвинялась в краже и поджоге в «детском общежитии русского женского взаимно-благотворительного общества в Петербурге» и
оправдана присяжными заседателями. По отчету, напечатанному в № 11 «Юриста» 1904, освещение фактических данных,
безусловно благоприятное подсудимой, прямо соответствует
подразумеваемому выводу автора, т. е. одобрительному отзыву о приговоре присяжных, судя по тому, что автор не скрывает своей симпатии к подсудимой. Однако, и по такому сомнительному материалу судебного отчета, неспособному заменить
то, что добывается объективным изучением подлинного дела,
характеристика подсудимой представляется в совершенно ином
виде логически правдиво настроенному читателю. «Свеженькая» деревенская красавица Ксения, наскучив свежестью
полей (которые, кстати сказать, остаются у нас необработанными
по недостатку рабочих рук), прибыла в столицу на заработки и
нашла их в качестве прислуги. В располагающей к праздности и
лени обстановке городского обихода, «наивность» подсказала
Ксении завести связь не с каким-нибудь приказчиком или парикмахером, а с сыном зажиточной семьи, интеллигентность
которого не только не мешала Ксении прижить с ним ребенка,
но и сделаться его законной женой.
Ксения не находила никаких моральных препятствий в своей невоспитанности и невежественности; напротив, одеваясь,
конечно, лучше, чем в деревне (и, вероятно, посещая места
народно-просветительных «развлечений»), Ксения не сомневалась в своей «интеллигентности», которая, в среде испорченной и развращенной городской прислуги, измеряется наружностью и туалетом; к тому же, ее интеллигентность усиливалась тем, что если не она сама, то ее сожитель читал «ученые»
книги. Отдав ребенка в воспитательный дом, но пользуясь содержанием от сожителя, что и дало ей возможность «заметно
пообтесаться», разочарованная в своих желаниях обеспечиться законным браком Ксения продолжала, однако, сожительство
и родила вторично. Сожительство позволяло ей работать мень $
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ше, чем следовало бы женщине, имеющей обязанности к детям, и занимать demi place в «детском общежитии русского
женскаого взаимно-благотворительного общества».
Насколько она заботилась о возраставших культурных потребностях и как мало беспокоилась о детях, видно, напр., из
того, что она находила досуг рыться в туалетах квартиранток
«общежития» и оттуда красть щипцы для завивки волос для
интеллигентности. От сожителя она продолжала, все-таки, получать «гроши» и те же «гроши» уплачивала за содержание
«номеров» воспитательного дома. Пользуясь всем готовым в
качестве горничной «общежития», где «генеральши» ей благоволили, она получала 9 руб. в месяц жалованья, и, таким образом, ее материальное положение, не считая физических преимуществ молодости и пикантности, что также учитывается
на столичном рынке, и чем не прочь была воспользоваться «пообтесавшаяся» Ксения, судя по ее «культурным» потребностям и, наконец, по ее успехам в судебных делах, окончившихся
присуждением ей денег за сожительство, – ее материальное положение было не хуже генеральского. Но потребности женщины, которая почувствовала себя «интеллигентной» благодаря сожительству и родам, по-нашему распущенной, а по мнению ее защитника – «угнетенной» жертвой общественного темперамента, росли, и Ксения, сумевшая «задолжать кругом»,
начала поворовывать, совершив разновременно несколько краж
денег у квартиранток общежития.
Свидетельские их показания, достоверность которых подтвердилась на суде всеми предшествовавшими, сопровождавшими и последовавшими обстоятельствами, до последней кражи с поджогом включительно, и, по мнению обвинителя, не
опровергалась благоприятными показаниями других квартиранток, которым она умела угодить (в чем и состоит «нравственная» сторона «интеллигентности» отбросов деревни), и
убеждение свидетельниц-квартиранток, беспристрастность
которых не опорочена защитой, – приписывали Ксении и раньше совершенные в общежитии кражи, в которых ее, кроме соб %
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ственных ее косвенных признаний, не удавалось изобличить,
до последней кражи на сумму свыше 300 р., с поджогом, сделанным с целью сокрытия кражи. Последняя кража и поджог
установлены признанием подсудимой, которая объяснила, что
была «как в тумане» и не помнила, что делала.
Однако, удовлетворительное состояние умственных способностей Ксении подтверждается обдуманностью ее плана: вынув из чужого сундука шкатулку с 308 р. и кольцами, поджечь
сундук, пустую шкатулку спрятать на чердаке, а затем поехать
на извозчике с судомойкой якобы в аптеку и оставить «что-то»
у «знакомой». И когда потушили пожар, и когда все это открылось, тогда последовало «добровольное, чистосердечное» сознание Ксении. Если добавить, поверив ее защитнику, что в
той же комнате, где произошел поджог, находилось ее собственного имущества на 150 руб., т. е. сравнительно богатый для
прислуги гардероб, то сложившийся тип профессиональной
воровки дополнит картину «просветительного» влияния столицы, испытанного «свеженькой» Ксенией. Но то же самое совсем иначе освещается защитником, который в факте добровольного сознания с возвращением украденного, хотя и при
обстоятельствах, исключавших возможность остаться неуличенной, усматривает «психопатологический аффект», настаивает на психиатрической экспертизе.
Когда же экспертиза окончилась не в пользу подсудимой,
защитник, все-таки, нашел «законную» причину невменения –
случайность преступления. Тем более непонятен и неубедителен конец его речи: «Требования жизни так властны, что им
уступил бесстрастный трибунал Прав. сената и лишь третьего
дня (дело Семенова) признал за присяжными заседателями
право оправдывать сознавшихся подсудимых, когда нет налицо законных признаков невменения, но когда обвинительный
приговор не отвечал бы указаниям совести судей». Не
удивительно, что присяжные оправдали «свеженькую» Ксению.
Они могли сделать это, поставив вопрос о законной причине
невменения по I п. 92 ст. ул., не стесняясь сознанием подсуди &
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
мой, которое не касалось квалификации ее действий. Не все,
конечно, были бы довольны таким приговором, а в особенности обыватели города, где происходят подобные «случайные»
кражи. Но не был бы оскорблен закон.
Интересно, что, признав Ксению невиновной в краже, в
которой она созналась, присяжные не довольствовались своим
правом также оправдать ее и за поджог, в котором она также
созналась, и, не довольствуясь таким законным правом, осуществление которого (под контролем суда и прокурора) имело
бы в отношении поджога те же самые практические последствия, что и в отношении кражи, присяжные пожелали теоретически воспользоваться сенатским решением, якобы расширяющим их власть. И хотя подзаконностью критики приговора неподзаконных присяжных заседателей воспрещается неодобрительная критика, а, все-таки, непонятно: во имя чего присяжные признали, что факт поджога не доказан?
Уголовное право шире, чем право гражданское, и, таким
образом, вопросы гражданского права, сплошь и рядом, решаются присяжными заседателями, не призванными к решению
тех же вопросов в качестве судей гражданских.
Гражданские последствия таких приговоров присяжных
заседателей по делам уголовным, которыми безапелляционно
и бесповоротно решаются вопросы гражданского права, – непоправимы. Некий причт церковный, в составе священника,
диакона и псаломщика, выслушав предсмертную волю завещателя, записанную на клочке, впоследствии, через месяц, и
уже по смерти завещателя, сочинил другой текст такого же содержания, как первый, но переписанный начисто диаконом,
подписанный за неграмотного завещателя псаломщиком, помеченный задним числом и, в качестве свидетелей, подписанный священником и некоторыми деревенскими грамотеями.
В таком виде окружной суд утвердил это подложное духовное завещание. А привлеченные к следствию члены причта, не
отрицая факта подлога, оправдывались тем, что «воля завещателя не была ими изменена, и они считали раньше составлен '
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
ное завещание за черновое». В таком виде они предстали пред
судьями «народной совести». Защита основывалась на отсутствии корыстной цели и умысла со стороны подсудимых и,
кроме того, указывала на «несправедливость», которая явится
гражданским последствием обвинительного приговора, от недействительности завещания, так как потерпевшие от подлога наследники – люди богатые, а наследники, в пользу которых
составлено подложное завещание, – беднее. И, убедившись аргументацией защиты, присяжные заседатели не только оправдали подсудимых, но отвергли и самый факт подлога. Таким
образом, подложное завещание осталось в силе, а пока тянулся уголовный процесс, прошла и давность оспаривать завещание в гражданском порядке. Спрашивается: нормален ли такой
порядок вещей, где присяжные, оправдывая заведомое преступление, одновременно решают в пользу подсудимого и спор о
праве гражданском, решают его окончательно и безапелляционно? Какое уважение к закону и какое правосознание
выработается в народе под влиянием таких примеров, где право, которого не удается осуществить долгим гражданским процессом, с широкими гарантиями равноправности и широким
правом обжалования по инстанциям, так легко и просто приобретается посредством преступления, приобретается безапелляционно и при помощи доказательств, которые в логике называются idola и сводятся к cимпатиu присяжных заседателей? Цена имущества, приобретаемого подлогом… личные
качества совершающих подлог… степень материального обеспечения потерпевшего и учинившего подлог…. результат сравнения того и другого…
Да существует ли, в данном случае, какая-нибудь, кроме личной симпатии и антипатии, санкция, которой руководился бы
суд, если исключить власть закона и принцип pereat mundus,
fiat justitia? И если подобной санкции не существует, то где же
гарантия, что все не захотят приобретать собственность тем
же способом, который изобрел причт церковный своей незамысловатой «консультацией»? И какие остаются гарантии
!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
закона, кроме защитника, симпатичного присяжным заседателям?
Если же исключить все подобные обстоятельства, как материальная обеспеченность потерпевшего и того лица, в пользу
которого совершено уголовное преступление, как нравственные качества его совершивших, хотя бы и очень высокие, как
цена имущества, им приобретенного, то неужели найдутся серьезные юристы, согласные с тем, что требуемую материальным законом формальную гарантию действительности домашнего духовного завещания – подпись свидетелей в день его составления и в присутствии завещателя – в состоянии заменить
выдуманная церковным причтом гарантия – подпись хотя бы и
тех же самых свидетелей и на том же самом завещании, но в
другое время и в другом месте, тем более подпись завещания
переписанного, т. е. изменившего свою внешнюю тождественность, которая является единственной законной гарантией
внутренней тождественности? Логически последовательно
является вопрос: к чему же, в таком случае, и письменная форма – отдельная, самостоятельная гарантия законности актов, соответствующая материальному значению прав, ими приобретаемых, и недостаточно ли показания каких-нибудь свидетелей для удостоверения внутренней тождественности завещания, для приобретения права наследства по завещанию?
Мы понимаем «высшую правду» оправдать подсудимых из
человеколюбия. Но заведомо подложное завещание признать
подлинным и безапелляционно установить гражданские правоотношения, минуя все гарантии материального и процессуального права, которыми они обставлены действующим законодательством, это не высшая правда, а высшая нелепость,
прихоть распущенной чувственности.....
К чему усилия законодателя, к чему теория права? К чему
сенатская практика? И чем же, как не «юридическою» невменяемостью присяжных заседателей, неправоспособностью к
решению правовых вопросов, оправдывается их проектируемая невменяемость, как судей, за неправосудие, что так под!
Copyright ??? «??? «??????» & ??? «A???????? K????-C?????»
черкивается софистами (кассация I), а в логике называется
circulus vitiosus?
Истец, который, подчиняясь закону, оспаривает наследство
в гражданском суде, кроме всех гарантий правосудия, последовательно подчиняется суждению тре
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
12
Размер файла
1 242 Кб
Теги
218
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа