close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

474

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Валерий КУКЛИН
ВЕЛИКАЯ СМУТА
Исторический роман-хроника
ВСТРЕЧА
(7116 годъ от С. М — 1607 год от Р. Х.)
1
Божьим ли промыслом, своим ли умением, сказать трудно, но только вырвалась из калужской осады
рать Болотникова, разгромила каиново войско Шуйского, рассеяла рать московскую, как разбрасывает стаю
воробьев брошенный в них камень. В осаде изголодавшиеся, измученные, озлобленные на весь белый свет,
рубились воры яростно, ни боли, ни ран своих не замечая, ликуя лишь на миг при виде смерти поверженного
противника и тут же ожесточенно бия следующего.
Преследовать бежавших в страхе московитов они, однако, не стали. Бросились по оставленным избам
искать припасы, жуя на ходу пшено и муку, мерзлый лук и добытые прямо из кадушек плохо просоленные
грибы.
Хозяева в большинстве своем не спорили, отчасти из-за страха, отчасти от радости — кто как относился
к болотниковцам. Нашлись из посадских охочие помочь ворам. Десятка два таких побежало к царскому
наряду и встало на страже у оставленных пушек и порохового зелья на случай, если ратники Шуйского
опомнятся и захотят пушки отбить.
Мартовская оттепель была в разгаре: снег на открытых местах сошел, а на солнцепеках земля была
даже сухая, пылила под копытами коней из-под прошлогодней травы. В затихшем после боя небе пел
неожиданно ранний жаворонок.
— Любо мне поле, — выдохнул Болотников полной грудью. — Еще бы два дня за стенами — и,
кажется, умер бы… — вздохнул с наслаждением и закончил: — Как вина напился!
Едущие с ним рядом казаки почтительно молчали. Почерневшие от голода лица их выражали
непонимание слов своего вождя о воздухе, когда совсем рядом, в каком-нибудь доме, едят и пьют.
Болотников почувствовал это и сказал:
— Ступайте и поищите поесть. Только много сразу не хватайте, животы попортите.
Махнул рукой — и всадников будто ветром сдуло. А Болотников поехал к стоящему против Никитских
ворот наряду, увидел там стражу, узнал, кто такие, и, удивившись, похвалил.
— Моих ратников уж простите, калужане, — добавил. — Не со зла они про пушки эти забыли. С
голодухи, — и тут же с гордостью в голосе: — А Шуйских все-таки побили!
Мужики согласно засмеялись, попросили Болотникова взять их в свое воинство — очень, оказывается,
сердиты калужане на московитов, набезобразничавших здесь за три месяца больше, чем татары на Руси за
двести лет.
— У меня по доброй воле служат, — сказал в ответ Болотников. — Ни силой, ни деньгами никого не
удерживаю. Лишь бы знали и верили, что правому делу служим мы, и... не предавали.
Последнее слово далось ему с трудом: вспомнились разом и Пашков, и Ляпунов, и Сумбулов, и
каширские стрельцы. Их предательство послужило причиной поражения под Москвой. А ведь победа была
так близко! Будь его полки тогда в вере своей в царя Димитрия тверже — не было бы уж в Москве ни
Шуйского, ни иных бояр, не пришлось бы честным ратникам отсиживаться зимой в Калуге.
— Да мы, батюшка, никогда и никого не предавали! — уверенно заявил огромный мужик с
перевязанным через глаз лицом. — Мы завсегда были слову своему верны.
— Кроме как бабам, — вставил маленький крепкий мужичишка с лукавыми мелкими глазами и
вздернутым на округлом, как блин, лице носиком.
Мужики грохнули согласным смехом так неожиданно, что жеребец под Болотниковым вздрогнул и
запрял ушами.
— Любишь баб? — спросил мужичишку Болотников.
— А кто ж их не любит? — ответил круглолицый. — Особенно если чужая, да в избе тепло, да с печи
никто не подсматривает.
Мужики опять засмеялись.
— Острослов ты, я вижу.
— Не обращай внимания, Иван Исаевич, — сказал одноглазый великан. — Одно слово: Тимошка. Он
может целый день потешать. Скоморох, словом.
— Знаешь меня? — удивился Болотников.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Так с кем еще будет столько казаков в охране ездить? — ответил великан. — Ты в войске Димитрия
Ивановича главный воевода. Как князь Иван Иванович у царя Василия.
— Смотрю я, ты тоже любитель поговорить.
Тут решил и Тимошка вставить слово:
— Знаешь былину про Никиту-кожемяку? Так это он и есть. Тоже Никитой зовут, тоже кожемяка,
только калужский.
Мужики опять в смех. Улыбнулся и Болотников.
— Что ж... будем знакомы, — сказал. — Вижу, что наряд в добрых руках, — и поехал дальше, не слушая
дальнейших зубоскальств маленького, говорящего что-то о пушке и подружке.
Хоть и победил Болотников нынче, на свободе гуляет, а нет радости на душе главного воеводы. Думы,
терзавшие его еще под Москвой, мучили и теперь. Сомнения, вначале смутные, превратились в твердую
уверенность.
Нет, не Димитрия-царя видел он в Самборе1, не от государя всея Руси получил звание главного
воеводы. Слишком уж не похож осторожный человек с внимательным изучающим взглядом по повадкам
своим и по манере разговор вести на тех влиятельных особ, которых встречал Иван Исаевич во время своих
бесконечных скитаний по свету...
Татарский паша Бекет, к которому приволокли раненного в бою под Ельцом Болотникова, был ростом
невелик, как и самборский лжецарь, а видно было не по одежде даже, а по осанке, по движению каждому, что
не простой он человек. Так умел держать себя Бекет в гуще самой разношерстной татарской толпы, что ни
один из пленных не сомневался, что от слова именно этого брюхача зависит и будущее их, и сама жизнь...
«Ти!.. — сказал паша по-русски, чуть скосив один глаз в сторону висящего на руках джигитов
Болотникова. — Ти сильный. Ти бит рап».
Слов тех Болотников сразу не понял, но смысл ясен был, как приговор: «Ты будешь моим рабом...»
А этот самборский человек с царской печатью в руке, которой он оттиснул герб на разогретом и
пришнуренном к бумаге воске, говорил с Иваном Исаевичем о предательстве Шуйского и страданиях земли
русской так, как говорит человек о том, что хочет поспать либо поесть. Даже о желании своем бабой
воспользоваться говорят с большим чувством...
И вдруг Болотникова что-то смутило в собственных мыслях. Что-то продумал он сейчас, но сразу не
оценил… Что? О чем он думал только что?.. А может, то не мысль была, а какое-то слово?
Навстречу Ивану Исаевичу из крепостных ворот выехал Юрий Беззубцев — верный казачий атаман,
сумевший из окруженного царскими войсками Заборья выскользнуть живым и найти болотниковское войско.
— А я разыскиваю тебя, Иван Исаевич, — сказал казак, осадив коня в паре шагов от Болотникова. —
Куда ты пропал? Думал уж: не то убило тебя, не то увлекся ты преследованием, как молодой.
Красивое смуглое лицо, подстриженная с проседью борода Беззубцева вызывали у Болотникова
симпатию. Когда после боя при Котлах прошел слух, что Юшка Беззубцев делу царя Димитрия изменил, не
поверил Болотников. И был очень обрадован, когда увидел лихого атамана по-прежнему аккуратно
подстриженным и чистым во главе казацкого отряда, догнавшего его под Серпуховым. «Я думал, — сказал
тогда Беззубцев, — ты по Тульской дороге пойдешь. И оказался прав». При уходе из Заборья атаман потерял
половину своего полка, был ранен в руку, до сих пор держит ее осторожно.
— А здорово мы их! — восхищенно произнес Беззубцев. — Сразу за все! Теперь бы до самой Москвы
гнать, чтобы не опомнились.
— С кем? — охладил его пыл Болотников. — Тысяч десять войска едва наберем. Все голодом
измучены. Сегодня большая часть объестся, три дня блевать да поносить будет.
Тронул круп коня плеткой, поехал к воротам города. Беззубцев рядом.
— Так и отпустим? — спросил атаман. — Не добьем?
— Нет, — покачал головой Болотников. — Не получится добивать. Они теперь по лесам растекутся, а
после еще и в спину ударят. Думаю я, что князь Иван Иванович уже под Малоярославцем нам встречу готовит.
А мы на Тулу пойдем. К царевичу Петру.
И вновь подумал: «Чего это я такое в своих мыслях пропустил?.. Почему это так важно для меня?..»
Подковы звонко зацокали по каменным плитам Никитских ворот.
2
Путь от Калуги до Серпухова дня два с половиной. Но рать Болотникова ползла по дороге так, будто
собиралась пройти за месяц. Устали люди. Верховые — и те норовили с коней слезть, на телеги
взгромоздиться. А кто пешим шел — тот и вовсе занят был либо мыслями о том, как ноги не трудить, либо
где поудобнее присесть, спустив штаны. Ибо дристали так, будто спорили, у кого громче прозвучит. Поначалу
еще стеснялись друг друга, с дороги отходили, за деревьями да кустами прятались. А потом как-то
притерпелись. Идет какой-нибудь переевший с голодухи грибов, вдруг остановится, полы кафтана задерет на
голову, штаны спустит да тут же и сядет под ноги других. А те молча обходят, объезжают его. А если какой
возница сдуру такого сидельца кнутом огреет — ему же сопатку набьют. Тяжело шли, словом, невесело.
В городах и селах придорожных никто телег и коней не давал и за деньги. А грабить, отбирать
крестьянское добро Болотников запретил. Так что ратники его, памятуя о лютых смертях, принятых
мародерами от рук палачей Ивана Исаевича, и не помышляли нарушать приказ. Шли и шли, уставив взгляды
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в землю, изредка поднимая глаза в надежде увидеть впереди какой-нибудь знак, обещающий конец пути, да
так и не видели...
Болотников с Беззубцевым ехали чуть позади передового отряда (на каждом переходе он менялся) и
чуть впереди запряженных в двойки да тройки пушек. Разговаривали. Точнее, говорил в основном Иван
Исаевич, почувствовавший во время похода прилив сил и подъем душевный. Рассказывал, то и дело
отвлекаясь, чтобы выслушать сообщения сотников, следящих, как идет войско, давал распоряжения, а после
вновь возвращался к истории своей прежней бурной жизни, странствиях и приключениях...
3
Паша Бекет велел продать зачинщика бунта русских рабов генуэзским купцам, имеющим в Кафре свои
торговые ряды на базаре. Ивана Исаевича после пыток слегка подлечили, подкормили и отвели в цепях на
невольничий рынок. После короткого торга заполучил его Франческо Мальпиеро, имевший во владении
своем не только два больших торговых судна, но и две боевые галеры для их охраны. На одну из таких галер
и привели Болотникова.
Место Ивану Исаевичу досталось под верхней палубой, доски которой в хорошую погоду снимались,
и гребущие невольники могли любоваться солнцем и облаками, а также вместе с плеточными ударами
получать солнечные, ибо воду питьевую для гребцов жалели, говоря, что на берегу ее тоже дают не даром.
Кормили же плохо. Зато длинными воловьей кожи бичами хлестали провинившихся подолгу и с
наслаждением.
Плавали в основном вдоль берегов, в плохую погоду и вовсе уходили в гавань, за стоянку в которой,
как не раз говорил сеньор Франческо, приходилось платить из купеческого кармана. И доскупердяйничал
Мальпиеро до того, что в один из особенно жарких дней на борту вовсе не оказалось воды для невольников.
Бичи взвивались в тот день чаще обыкновенного, но галера заметно отставала от спешащих в Порту торговых
кораблей. Итальянские солдаты, сидевшие здесь же и с тоской следящие за узенькой полоской берега, иногда
вставали и развлечения ради мочились на рабов.
В конце концов Болотников не выдержал издевательств, поймал на лету хлестающий кого-то рядом
бич, вырвал из руки надсмотрщика и сломал рукоятку о колено. Бросил бич себе под ноги, сел на место.
Гребцы замерли. Еще никто на галере не требовал смерти так откровенно. Здоровенный детинанадсмотрщик, у которого вырвал бич Болотников, выпучил в удивлении глаза и пошел, сдуру не глядя, по
ступенями вниз, чтобы тут же наказать наглеца. Но кто-то подставил ему под последней ступенькой ногу, и
детина рухнул лицом и брюхом в зловонные доски прямо к ногам Ивана Исаевича.
Вот тут-то Болотников впервые по-настоящему убил человека. Он набросил свои кандалы на шею
надсмотрщика и, пересиливая отвращение, задушил верзилу железом.
Второй надсмотрщик в это время отдыхал в тени и пил воду. Поэтому ни он, ни солдаты не видели, как
Болотников подтащил мертвеца к себе, снял висящий у того на поясе ключ и отомкнул кандалы на
собственных запястьях и на левой щиколотке. (На деревянных галерах как-то не повелось заковывать рабов
на горячую клепку из-за боязни пожара и из-за того, что прослабленную клепку умелый раб может за две-три
ночи перетереть). А как отомкнул, так приказал рабам не шуметь и передал ключ соседу. Встал с бичом в руке
и пошел вверх по ступеням.
Но среди сорока собратьев по несчастью нашлось несколько таких, кто поднял крик и привлек
внимание солдат. Когда Болотников, невзирая на шум, поднялся до верхней ступени, в грудь ему уперлись
три пики. Иван Исаевич постоял мгновение и шагнул вперед, на острия...
Быть бы ему мертвому и кормить своим мясом рыб, да увидел стоящий на мостике капитан отважного
раба с бичом в руке, стоящего без дрожи против трех пик и трех мечей, крикнул солдатам, чтобы не трогали
дурака, пропустили на верхнюю палубу.
Опустили солдаты пики. Шагнул Болотников вперед.
Выбежал из-под навеса второй надсмотрщик, крикнул вниз, чтобы выкинули ему ключи от кандалов.
Выкинули рабы ключи. Никто не воспользовался возможностью освободиться...
А Болотникова оставили на верхней палубе со сломанным бичом в руке и предложили сразиться с
одним из солдат насмерть. В случае победы, сказал капитан, получит Иван Исаевич воды вдосталь.
Болотников победил вооруженного татарской кривой саблей солдата. Ибо с детства был воспитан на
боярском дворе князя Телятьевского боевым холопом, который должен уметь управляться с вооруженным
противником и голыми руками. Позволив солдату увлечься щелкающим и неустанно двигающимся кнутом,
Иван Исаевич приблизился к итальянцу на расстояние вытянутой руки и двумя ударами обезоружил его.
После сделал мертвый захват за шею, уперся коленом в позвоночник и глянул на капитана: ломать?
Засмеялся капитан, но убивать солдата не позволил. А как напился Болотников воды вдоволь, велел
невольника опять в цепи обрядить да спустить в трюм, в самое глубокое место галеры, куда со всех щелей
стекается вода, и даже крысы боятся спускаться.
Обязанностью Болотникова стало собирать гнилую воду в кожаный мешок и привязывать хурджун к
веревке. Второй конец веревки уходил наверх. Таким образом здесь следили за тем, чтобы в трюме всегда
было сухо. Невольники, работавшие в этой яме, не выдерживали и двух месяцев.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Болотников не был прикован ни к борту, ни к балке какой-нибудь, ни к грузу. Да и зачем? Не спускать
же каждый раз кузнеца сюда, чтобы перековывать труп. И куда он денется из колодца? А не станет работать,
воду собирать — сам же в ней захлебнется.
Всякий раз, набрав воду в хурджун, должен был Иван Исаевич дергать за веревку. Прикрепленный
сверху колокольчик вызывал дежурящего на верхней палубе матроса. Тот подходил, вытаскивал ведро и
выливал воду за борт. Днем ли, ночью ли, но всякий раз, как колокольчик звонил, в дыре над головой
Болотникова появлялась чья-то рука и тянула веревку наверх. Через минуту-другую пустой мех летел вниз и
шлепался о дно, обдавая невольника брызгами.
Обыденностью этой процедуры и воспользовался Иван Исаевич. На третью ночь, когда плеск весел за
бортом и звук барабана, отсчитывающего гребки, смолкли, он подождал немного, чтобы сон сморил солдат,
и стал готовить побег. Влез на предварительно сложенный горкой мусор, собранный из валяющихся в колодце
обломков мачт, корыта, маленькой бочки и прочего барахла, одной рукой прослабил веревку, а другой дернул
ее.
Колокольчик прозвенел.
На этот раз не подходили наверху долго. Болотников устал качаться на корыте и хотел дернуть уже
второй раз, но тут появилась долгожданная рука и потянула веревку к себе.
Болотников сжал веревку в кулаке, напружинил поднятую над головой руку, а после слегка ослабил, и
свободный конец немного пошел вверх. Но когда мех, оторвавшись от пола, достиг пояса Болотникова, он с
силой удержал веревку.
Матрос дернул пару раз — Болотников свой конец удержал. Тогда матрос перехватил веревку двумя
руками и с натугой потянул.
Болотников позволил меху подняться до груди и опять удержал веревку. Тогда матрос наклонился над
колодцем, пытаясь разглядеть в свете луны, за что же там зацепился мех. Тут Болотников дернул веревку что
есть силы вниз и сам полетел с кучи мусора, слыша сдавленный крик рухнувшего следом матроса и шлеп меха
о дно галеры. Бросился на лежащего рядом человека, одним движением свернул ему шею.
На звук колокольчика, последовавшего за падением матроса, никто не появился.
Болотников обыскал мертвого, нашел нож и немного денег. После взялся за веревку и, упираясь ногами
в скользкую стену колодца, стал подниматься.
Спешить нельзя. Ибо при всяком прослаблении веревки колокол хоть и слабо, но позвякивал. Такой
звук можно вполне объяснить корабельной качкой. А если поспешить, натянуть и ослабить веревку сильнее,
то звон в ночи поднимется такой, что у колодца соберется половина команды галеры.
Медленно лезть тяжело. Тем более что мышцы Болотникова после побоев и плохого питания ослабели.
Иван Исаевич лез, держа нож в зубах, уставив взгляд не вверх, а прямо перед собой в стену, ибо знал,
что между первой и второй палубами нет стены и упереться ногами будет не во что. Надо только не прозевать
нужный момент и не качнуться внутрь, чтобы не растревожился проклятый звонок, а продолжить путь наверх
уже на одних руках.
Но не повезло, промазал, пролетел мимо стены и зацепился носком за вторую палубу. Колокольчик
радостно затренькал.
Повинуясь не мысли даже, а какому-то неосознанному желанию, оттолкнулся он ногой от палубы и,
прозвенев колокольчиком еще раз, отлетел назад, чтобы, больно ударившись о противоположную стену
спиной, вернуться и прыгнуть лицом вперед.
Ни вторичный звон колокольчика, ни звук удара ног беглеца о скрипнувшие доски палубы не вызвали
ничьего любопытства. По-прежнему было тихо, лишь слышался плеск воды за бортом да скрип трущихся
друг о друга досок обшивки галеры.
За первой же дверью, что открыл Болотников, увидел он в свете коптящего под потолком жировика
лысого толстого надсмотрщика, натужно и с присвистом сопящего в подвязанном к потолку гамаке. Легкое
движение ножа по яремной вене продлило этот сон навек. Другим движением Иван Исаевич перерезал пояс,
на котором висел злополучный ключ от кандалов и, осторожно ступая, вышел из каюты.
На палубе пришлось убить часового. Наклонился над люком со спящими под палубой рабами, сбросил
им ключ. Железо глухо стукнулось о деревянный пол. Но Болотников не стал звать своих собратьев по
несчастью, предоставив им право самим принимать решение. Прошел до кормы и обнаружил там лодку,
привязанную к галере на случай, должно быть, гибели корабля или для связи с берегом.
Луна опять выглянула из-за туч. Черная полоска берега виднелась недалеко от галеры, локтей в пятьсот.
Можно добраться вплавь. Но зачем рисковать, если есть лодка, которую, кстати, можно и продать.
Взяв нож в зубы, Болотников стал спускаться по веревке. Уставшие руки его держались за мокрую
пеньку плохо. После нескольких движений пальцы не выдержали веса тела, и Болотников полетел в воду.
Когда выныривал, ударился головой о что-то твердое. Дно галеры. Не зная ни направления, ни длины
ее, понял, что плыть придется до тех пор, пока хватит воздуха. Но когда после пяти гребков попробовал
вынырнуть — оказался за кормой утлой лодчонки, качающейся позади галеры. Ухватился за борт, подтянулся
из последних сил, перевалился внутрь.
Полежал там, отдышался... Сердце билось так, будто пыталось вырваться из груди. Подполз к носу
лодки и перепилил (резать не хватало сил) веревку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Теперь, знал он, надо спокойно полежать на дне, дождаться, пока волны отгонят лодку подальше от
галеры, а уж после плыть вдоль берега. И хорошо все-таки, что он предпочел лодку плаванию саженками. Ибо
понял сейчас, что сил достичь берега не хватило бы, потонул бы на полпути.
Луна то исчезала за тучами, то появлялась. Волна мерно билась о борт, и Болотников заснул. А как
очнулся, бросился искать весла. Нашел два: короткое и длинное. Выбрал короткое, погрёб, кляня луну за то,
что светит ярко, равно как и звезды, которых как следует не видно, оттого неясно в какую сторону плыть.
Как только восток заалел, понял он, что плывет на юг. А Русь на севере...
4
Воспоминания главного воеводы прервались, ибо увидел он, что навстречу ему мчится казак
передового отряда.
— Стой! — закричал казак издали и замахал руками. — Стой!
Подскакал к Болотникову, доложил:
— Рать навстречу движется, Иван Исаевич! Большая рать, тысяч до двадцати будет. Заметили мы их с
горки, спешились, в лесу встали. Меня послали к тебе.
Обернулся Болотников, поднял руку над головой — и встали первые ряды ратников, натянули вожжи
возницы, уперлись кони ногами в землю, перестали скрипеть колеса пушек. Лязг, шлеп, матерщина
отдалялись.
Махнул Болотников десятку гонцов, следующих весь путь чуть в стороне, подскакали они к главному
воеводе.
— По сотникам проскочите, — приказал Иван Исаевич. — Скажите, чтобы готовы были к бою. Думаю,
так вот, походным строем, и ударим. Но те, кто сейчас в последнем полку, пусть укроются в лесу. В случае
нашего отступления ударят неприятелю вбок и в спину.
Гонцы развернули коней и понеслись вдоль колонны назад.
— У них тоже места нет, чтобы развернуться для удара, — объяснил Иван Исаевич Беззубцеву. — Тут
главное — быть готовыми к бою. Скажи пушкарям, чтобы орудия за деревья отвели, на дорогу наставили. А
я — к передовым. Заманим за собой — вы стреляйте.
Беззубцев с Болотниковым давно не спорил, хотя в душе молодечества своего вождя не одобрял.
Будучи старше Ивана Исаевича лет на пятнадцать, считал того себе по возрасту чуть ли не сыном, оказывался
рядом в часы самых сильных боев и очень не любил, когда главный воевода отпускал его от себя, ибо боялся,
что именно в такое отсутствие с вождем обязательно приключится неприятное. Но на этот раз Беззубцев не
сдержался, спросил:
— Что ты, червяк, чтобы на себя рыбку ловить? Твое дело войском командовать, а не наживкой быть.
Болотников сердито глянул в сторону верного полковника и, молча хлестнув коня плеткой, поскакал
вперед. Гонец из передового отряда пристроился рядом.
Дорога шла сквозь лес да по пригорочкам: вверх-вниз, вверх-вниз. А там, где лес заканчивался, знал
Болотников по давешнему походу от Серпухова на Калугу, дорога поворачивает влево и идет уже по полям
да малым перелескам. Не мог передовой отряд оторваться от основного войска настолько, чтобы встретить
чужую рать в следующем лесу. Здесь должна состояться битва.
Выскочил Болотников с гонцом на следующий взлобок и застыл при виде длинной вереницы коней и
телег, протянувшейся широкой дугой по протаявшим уже озимым, черно прочерчивая зеленя и виднеющиеся
то там, то здесь просевшие снежные проплешины.
Было в сей рати действительно не меньше двух десятков тысяч человек. И шум от них, перекрывающий
все пространство, достигал лесного взлобка, побуждал страх. Ибо дуга была такой формы, что выглядела
готовым фронтом, способным отразить нападение болотниковской рати. И пушки стояли не открыто и не
ровным рядом, как должны они находиться в середине двигающегося в походном порядке войска, а
выглядывали из-за серых кустов ивняка и одиноких и пока еще безлистых деревьев направленными на
Болотникова жерлами.
Хорошую выбрал позицию противник. Такую Болотникову ни объехать, ни обойти, только боем брать.
И чья умная голова так ловко все устроила? Неужто Иван Иванович Шуйский для того дал себя под Калугой
разбить, чтобы выманить воровское войско из крепости и разбить здесь, в чистом поле?
Остановился Иван Исаевич. И гонец встал рядом. Поворачивать им сейчас на виду чужого войска
нельзя. Там сразу поймут, что их поджидают в лесу, и какой это примет оборот — неизвестно.
— Ты стой здесь, — приказал Болотников гонцу. — Что ни случится, назад не спеши. Прежде подумай.
Тронул коня плеткой и медленно поехал вперед.
Навстречу, как и следовало ожидать, выехал разъезд. Три казака. Сабли обнажены, прижаты к бедрам.
С такими либо рубиться насмерть, либо тут же нестись прочь. Но лучше ехать спокойно, как друг. Что соврать
— Болотников уже знал: если то войско царское, то скажет, что едет гонцом к князю Ивану Ивановичу.
Достаточно будет сказать, что Болотников-де не этой дорогой поехал, а по московской, сюда же послал
небольшой отряд для обмана...
Всадники подскакали к Ивану Исаевичу и, не остановившись, стали кружить вокруг, посверкивая
саблями и пяля сердитые глаза — страх нагоняли.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иван Исаевич сам когда-то учился такому обращению с одинокими путниками на случай встречи в
степи. У окруженного и не понимающего, что от него хотят, человека поневоле просыпается страх, он
теряется и не знает, с какой стороны ему угрожают, действительно ли хотят убить. Чаще всего путник
становился на колени и закрывал голову руками в покорном ожидании смерти. Иногда бежал, сломя голову,
крича в ужасе...
Но коли этот разъезд тешит себя подобным образом, подумал Болотников, они могут и не знать, что в
лесу прячется целая воинская рать, думают, что повстречали на дороге всего лишь двух всадников. Надо
спокойно сидеть в седле и удерживать нервничающего коня.
Разъезд остановился. Один из казаков встал позади Болотникова, двое — по бокам.
— Вперед! — приказал задний.
Иван Исаевич подхлестнул коня, но узду придержал, отчего двинулся вперед не слишком быстро.
— Оружие сейчас возьмете или потом? — спросил он.
При внешней простоте вопроса пряталась за ним каверза: доверительный тон путника поневоле должен
вызвать ответное доверие у казаков.
— После, — ответил задний. — Куда ты денешься?
— К самому воеводе поведете или как?
Коня он продолжал незаметно сдерживать.
— Нужен ты Андрей Андреевичу! Князю только и дел, что с тобой разговоры вести. Поспешай... —
сказал задний и сам через голову своего жеребца подхлестнул болотниковского коня плеткой.
«Князь... — подумал Болотников. — Андрей Андреевич... Не Телятьевский ли?» — и спросил:
— Князя не Телятьевским звать?
— Телятьевским, Телятьевским... — ответил все тот же казак и кольнул саблей Болотникова в спину.
— Поспешай, говорю.
— Нет, — сказал Болотников твердо и, натянув узды, заставил коня остановиться. — Позови князя! —
приказал.
Сабля проткнула и шубу, и кафтан насквозь. Иван Исаевич почувствовал, как по спине потек ручеек
крови.
— Ты что, одурел? — закричал задний казак. — Зарублю на хер!
Но Болотников сидел в седле крепко, не шевелясь. Повторил голосом таким, что сразу стало ясно:
принадлежит он человеку, который привык повелевать:
— Позови князя. Болотников я...
5
Тогда, в море, Иван Исаевич, вспоминая о князе своем Андрее Андреевиче, и думать не мог, что судьбе
будет угодно вот так вот столкнуть его с Телятьевским через столько лет...
Болотников пристал к берегу и видел, что лодка его будет утром слишком уж заметна: расписана
многими красками, словно хвост петуха, с огромным рисованным глазом на носу — такую, увы, ни продать,
ни обменять. Бросил ее на берегу и пошел ровным шагом на юг. Ибо судьбе было угодно удалять его от
генуэзцев в ту же сторону, что и от родины.
А что говорят здешние люди не по-русски — нестрашно. Ведь море Черное и зовется так, что черно
оно от крови людской, принадлежа Османской империи. Язык татарский Болотников знал хорошо, а он
сродни турецкому. Можно, решил он, назваться воином-мамлюком, в этой султанской рати служат люди
различной крови и цвета кожи. Их собирают турки по городам и селам захваченных стран в раннем еще
возрасте, воспитывают верными псами Аллаха и султана, учат воинскому искусству, а после составляют в
полки, отличающиеся друг от друга лишь цветом шаровар да сапог. Если скажешь, например, что ушел с
валахского полона, желая продолжить службу со своими синештанниками, то вряд ли станут проверять,
обрезан ты или нет.
С легендой этой, не прячась и не таясь, дошел он до города Варны. Город красивый, каменный, совсем
не похожий на деревянные города Руси и глиняные развалюхи Крыма. Даже сады здесь иные — за каменными
заборами невиданные в Московитии персики, гранаты и абрикосы, яблоки величиной с голову ребенка,
всевозможных расцветок груши, хурма и еще невесть какие плоды. Люди здесь говорили «да» и качали при
этом головами отрицательно, говорили «нет» — и кивали согласно. Верили они по-православному, как и
русские. Но были среди них и светловолосые, голубоглазые, и такие, у коих глаза были карие, а волосы цвета
вороньего крыла. А раз Болотников видел в одном селе, как люди ходили босиком по раскаленным углям —
и не обжигались. Пели при этом.
И встретилась ему девушка... Звали ее Злата. Была она старшей дочерью в семье варненского рыбака,
согласившегося взять к себе в лодку беглеца. И была тайная любовь, обнаруженная родителями Златы, когда
скрывать молодое дело стало невозможно, были радость и согласие, была свадьба и была... смерть. Ибо
бывший жених Златы рыбак Гойко донес начальнику турецкой крепости, что беглец из мамлюкского полка
скрывается в доме варненского рыбака. Пришли солдаты в огромных чалмах, с кривыми саблями, голые по
пояс, в желтых шароварах. Бросилась, защищая мужа, Злата на солдат — и рухнула, разрубленная пополам.
Кровь ударила в голову Болотникову. Разом вспомнил он приемы воинские, которым обучал его
главный воевода дружины князя Телятьевского, отца нынешнего Андрея Андреевича, бросился на обидчиков
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
с голыми руками, принялся бить их, ломать… И оказался один, стоящим над пятью трупами. Только тогда и
пришел в себя. Собрал оружие, погрузил на осла — животное тоже на Руси неизвестное, а у болгар обычное
— и ушел вместе с тестем, тещей и двумя братьями покойной жены в горы. Там и Злату похоронил под
высокой скалой...
Более года жили они, как дикие звери, в родопских пещерах. Совершали набеги на хоромы богатых
(болгар ли, турок ли — безразлично), съестное к себе уносили, а добро хозяйское, деньги раздавали беднякам.
К болгарам, что служили туркам, были разбойники особенно люты. Двоих таких, на кого пожаловались
крестьяне, даже посадили на кол, а одному насильнику маленькой девочки защемили мужское естество в
расщепе полена, оставили запертым в доме, дали нож в руки, а дом подожгли...
Но чем больше лютовал Болотников, тем меньше спокойствия было в его душе, не наслаждался он
такой местью, а мучался ее неудовлетворенностью.
Болгарские крестьяне любили бывшего мамлюка, богатеи и турецкие власти ненавидели. Первые не
раз спасали Болотникова и родственников Златы, давали им зимой приют, не прося взамен ни денег, ни
благодарности Добролюба — так прозвали Болотникова в Родопах.
Но случилось одному обиженному богатею посулить хорошую награду за голову разбойника — так
целых семь человек, только что считавших себя Болотниковым осчастливленными, выдали и ущелье, где
отряд скрывался, и пещеру, где жил Добролюб. Взяли Ивана Исаевича вместе с братьями жены опять-таки
раненного. Не сумел он застрелиться последней пулей из пистолета — не выбил камень искры, вышла осечка.
А там и турки навалились...
Помучили Добролюба в имении покупателя его головы всласть. И гвозди под ногти совали, и руки на
дыбе вывертывали, и щипцами кожу вместе с мясом выворачивали. Когда же совсем ослаб Добролюб, и стало
видно, что дальнейших пыток он не вынесет, решили подвесить его ребром на крюке. А чтобы впредь другим
неповадно было разбойничать в Родопах, назначили казнь наутро в присутствии собранного со всей округи
народа. За места у самого помоста, рассказали тюремщики Ивану Исаевичу, богатеи заплатили по золотой
итальянской монете.
Но что произошло ночью накануне казни — Иван Исаевич так точно и не узнал. Только в самую темень,
когда и звуки спали все, лишь ухал сыч на чердаке, вошли к нему в камеру два человека, завязали пленнику
глаза, вывели из узилища, погрузили в телегу и отвезли в Варну. Там передали знаменитого разбойника в руки
начальника крепости — того самого турка, пятерых солдат которого Иван Исаевич убил в доме своего тестя.
Турок осмотрел Болотникова, приказал подлечить, дать отдохнуть пять дней, а после выдал ему саблю,
чтобы сразился великий разбойник сразу с тремя янычарами.
Двоих Болотников убил, третьего ранил.
После этого начальник крепости признал в разбойнике истинного мамлюка и пригрозил либо отправить
его на галеры, либо сменить имя Добролюба на имя Али и стать личным телохранителем.
Болотников отказался и в тот же день был продан на турецкую галеру...
6
Возбуждение охватило Ивана Исаевича от предчувствия встречи с Телятьевским. Он заметил, как стала
подрагивать правая рука, лежащая на гриве коня.
Один из сопровождавших его казаков ускакал. Исчез за густым безлиственным кустарником, долго не
появлялся.
Болотников силился вспомнить лицо Андрея Андреевича, как выглядел тот пятнадцать лет назад. Но
на память шли лишь детские проказы, когда росли они подле друг друга, как равные: один — князь, другой
— холопий сын. И за шалости те, как кажется ему теперь, получали от старого князя одинаково строгое
наказание, и подарки имели к Пасхе и к Рождеству такие, что не отличишь холопьего от княжеского, и даже
спали мальчишки вместе, чаще не в хоромах княжеских, а в избе Ивановой матери, живущей, правда, при
доме князя на особом положении. Только на выезды с двора княжеского, который в Кремле московском был
одним из самых больших, одевали Андрея Андреевича в сапоги сафьяновые с золотым шитьем, в шубу
соболиную да напяливали на голову тяжелую кунью шапку, а Ивана обряжали в простое, хоть и тоже чистое,
добротное платье. И ратному делу учил их закупленный из дальних стран немчин одинаково строго, и в борьбе
запрещено было Ивану поддаваться княжичу. И старики-вояки из давнего войска, осаждавшего Казань с
самим царем Иваном Васильевичем, были с обоими мальчиками одинаково строги: били за ослушание
розгами, а поощряли лишь ласковым взглядом...
Наконец на дороге появился всадник. Но то был не прежний казак, отправившийся за князем, а кто-то
другой. Конь под всадником шел шагом степенным, ровным, не спеша и не медля, как могут ходить лишь
породистые, выросшие в холе и порядке, скакуны. Всадник сидел ровно и красиво, положив руку на
седельную луку и чуть откинув голову назад.
Сердце Болотникова ёкнуло. Он узнал этого человека по фигуре. Захотелось самому хлестнуть коня
плеткой и помчаться навстречу. Но жизненный опыт и разум взяли вверх. Казаки, стоящие рядом с
Болотниковым, могут неправильно истолковать его порыв, выстрелить в спину.
Иван Исаевич подождал, пока расстояние между ним и князем сократится, и возможно стало разглядеть
лица друг друга, лишь после этого сказал казакам:
— Можете убираться, ребята. Вы нам не нужны.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тут и Телятьевский привстал на стременах, крикнул:
— Возвращайтесь! Быстро!..
И вновь сел, закончил спокойным, но громким голосом:
— Мы уж как-нибудь сами...
Не видел Болотников, как за его спиной вышел из-за леса передовой отряд калужского войска. Не
глядел туда и Телятьевский. Оба просто ехали навстречу друг другу, смотрели лицо в лицо, ища следы
прошедших в разлуке лет, находили одним им приметное и сами не замечали, как улыбки освещают их лица,
а глаза истекают любовью... Съехались, поставили коней рядом и вдруг, повинуясь единому порыву,
обнялись.
— Ванятка... Ванятка... — только и нашел что сказать Андрей Андреевич. — Ванятка мой...
У Болотникова не было и слов.
7
Князь Андрей Андреевич Телятьевский самозванца никогда не жаловал. «Покойник должен быть
мертвым, — заявил он близким, уходя два года назад по приказу Годунова на войну с самозванцем. — Иначе
он — оборотень». И когда под Кромами атаман Корела разгромил рать московскую, лишь Телятьевский не
переметнулся к ложному Димитрию, остался при юном Федоре Борисовиче до конца. И только когда вся Русь
признала самозванца за царя, Андрей Андреевич, скрепя сердце, согласился служить лиходею.
Димитрий Иванович в свою очередь невзлюбил Телятьевского тоже. И, чтобы отдалить родовитого
боярина, послал его на воеводство на границу с Диким Полем, и в самые верные себе места — аж в Чернигов.
Пусть-де с татарами да с польскими разбойными людишками повоюет князь, а не строит козни в Москве. Да
и пригляд со стороны северских мужиков будет...
Шуйские родовитей Телятьевских. Но со времен еще великого князя Василия Темного была между
родами борьба на равных: то Шуйские наклепают на Телятьевских государю и отправят пару князей на плаху,
то Телятьевские наплетут про Шуйских — и сошлет их государь в Студеные земли либо пострижет в монахи.
Но в царствование Бориса Годунова, став родственником нового государя, Андрей Андреевич стал выше
Шуйских и в знак величия своего такой двор в Кремле отгрохал, что стало впору ему с самим Семеном
Никитичем в почете тягаться, не то что с князьями суздальскими2.
И вдруг Васька Шуйский, мозглячок, заморыш, помет лисий, не то что Телятьевских обскакал, а
превыше всех на Московском государстве жопу свою поставил, на трон великокняжеский сам воссел, прочим
Рюриковичам велел себе на верность крест целовать, называться рабами Шуйских...
Закручинился Андрей Андреевич, запил горькую, попа черниговского побил, чтобы не лез тот с
присягою новому государю.
А тут вдруг весть из недалекого Путивля к главному черниговскому воеводе: царю Димитрию будто
бы опять случилось выжить, ныне в Польше он новую рать собирает, а покуда велит верным своим воеводам
да холопам вступать в войско северское, во главе которого поставлен им человек с именем на Руси неведомым
— Болотников Иван Исаевич.
Не услышь тогда князь Андрей Андреевич имени своего бывшего холопа и друга детства, отхлебал бы
он свою пьяную порцию и смирился бы с участью жить под Шуйскими. А услышал — и забыл тотчас и о
презрении своем к ложному Димитрию, и об обиде, нанесенной самозваным царем роду Телятьевских. Собрал
князь на Торгу народ черниговский и объявил, что идет он во главе охочих людей на захватчика трона
московского Василия Шуйского под знаменем царя истинного — Димитрия Ивановича.
Только слишком долго пил Андрей Андреевич горькую, слишком поздно услышал о Болотникове —
не оказалось в Путивле, куда князь пришел с черниговской ратью, ни главного воеводы Димитриева войска,
ни второго военачальника — Истомы Пашкова. Ушли они на Москву.
А встретил Андрея Андреевича давешний его приятель, соперник по молодеческим кутежам и
пиршествам, князь и путивльский воевода Шаховской. Он-то и посоветовал Андрею Андреевичу вдогонку за
Болотниковым не спешить, а собрать на Северщине отменное войско, хорошо вооружить его на свои деньги
и вести к Москве тогда, когда потребуется там настоящая армия, а не всякий воровской да крестьянский сброд,
что ушел с легким посвистом на войну, как на прогулку.
— Пусть дураки повоюют, покуражатся, — сказал Шаховской, — да спать улягутся. Тут мы и придем.
Порядок наведем. В государстве всегда нужен порядок. А для сохранения порядка нужна настоящая, а не
потешная рать.
Выпили князья, обговаривая, кому в каком звании ходить после победы над Шуйскими, да и загуляли,
отдав сотникам наказ собирать верных людей в рать Телятьевского, да таких, чтобы умелыми были в бою и
бессемейными. За добрую службу пообещал князь платить каждому пешему ратнику по два с полтиной в год,
конному — на рубль больше. Деньги даже в сравнении с доходами царских слуг немалые. Да ведь и служба
непростая: каждый день, посчитай, жизнью рисковать.
Впрочем, покуда Телятьевский пил перегнанную брагу, веселился с наехавшими из Польши
панночками, риска его ратникам не было. Тоже пили-гуляли по вечерам да по ночам. А с утра и весь день
выгоняли хмельное, ибо князь грозился в минуты опохмелки, что станет лично проверять, как готовятся к
битвам его воины, ловко ли рубят лозу на скаку, метко ли стреляют, умело ли пронзают пиками соломенные
чучела. Нерадивых грозился лишить обещанного жалованья.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В пьяном угаре дни летели столь стремительно, что князь по-настоящему вспомнил о своем войске
лишь в день, когда в Путивль вошло войско царевича Петра, вызванного князем Шаховским сюда еще до
ухода войска Болотникова на Москву.
Людей в городе стало столько, что ратникам Телятьевского, привыкшим жить за княжеской спиной
вольготно, пришлось потесниться в избах, где они жировали в ожидании похода на Москву; и, конечно же, не
обошлось без стычек и жалоб с двух сторон. В результате одной из ссор был порезан какой-то там любимец
царевича. Петр рассвирепел и велел выпороть виновного плетьми.
Андрею Андреевичу о позоре, учиненном над его слугой самозваным царевичем, доложили; и князь,
оказавшись в тот раз в подпитии, но не пьяным, посчитал произошедшее своей личной обидой. Взял с собою
трех ратников, направился к Петру за объяснениями.
Петр Федорович встретил князя, на удивление всем, радушно. Он словно и не заметил раздраженного
лица Андрея Андреевича, будто и не понял его резких слов, а сразу повел разговор о князе Шаховском и
Болотникове. Царя Димитрия он почтительнейшим образом называл своим дядюшкой, а Ивана Исаевича
величайшим из полководцев, равным Ганнибалу и Цезарю.
Телятьевский так поразился познаниям в древней истории того, кого считал лишь пылью, вознесшейся
в смутные времена, что обида и гнев его будто испарились.
Как всегда бывало с ним в минуты запоя, настроение Андрея Андреевича скакало, как лодка на бурных
волнах, и зависело от всякого рода пустяков, которым в трезвом состоянии он не придавал значения. Имена
Ганнибала и Юлия Цезаря рядом с именем Болотникова буквально потрясли его полупьяное воображение, и
князь, повинуясь даже не порыву души, а желанию вытворить что-нибудь эдакое, книжное, о чем читал, но
чего не видел и сам никогда не делал, опустился на одно колено перед самозваным царевичем, склонил голову
и молвил торжественно:
— Раб твой навеки, государь. И клянусь жизнью матери моей, служить буду тебе до последней капли
крови.
Говорил — и сам видел себя со стороны, любовался и позой, и голосом, и торжественностью слов.
Царевич, не ожидавший такого поворота, в душе даже боявшийся этой встречи и во время разговора
прятавший нож в широком рукаве, слегка опешил.
— Государь наш — Димитрий Иванович, а мы все слуги его... — нашелся он. — Жалую тебя, Андрей
Андреевич, званием главного воеводы моего войска. А боярское достоинство твое подтвердит уже сам
государь.
Сказанное ими обоими вмиг облетело Путивль. То, что сам Телятьевский, знающий на Москве всех
именитых людей, признал в Петре сына царя Федора Ивановича, окончательно убедило путивлян, что во главе
волжских казаков стоит настоящий царевич. Даже те из терских и волжских казаков, что знали Илейку
Коровина по босяцкому его прошлому, стали говорить, что царевич скрывался в их юртах под собственным
именем и еще при Годунове грозился вернуть престол дяде своему.
Теперь скажи князь, что он обознался и главным воеводой назначил его самозванец, не поверили бы
люди именно ему и, не поверив, казнили бы.
Сам Андрей Андреевич понял это на следующий день после пира, устроенного Илейкой в честь
новоиспеченного главного воеводы. Выпитое там оказалось той последней каплей, после принятия которой
запойный человек вдруг начинает понимать, что пьяным питием он перегружен и должен на какое-то время
либо перестать лакать хмельное пойло, либо сломаться совсем.
Он проснулся накануне рассвета и ощутил необычную свежесть в голове и одновременно
отвратительный вкус во рту. Тело ломило, брюхо требовало новой порции хмельного, но разум протестовал
против такого решения, ибо непонятная тоска и разочарование тревожили его. Такое бывало с ним всегда на
то утро, когда он просыпался после совершенной спьяну пакости: девку ли там спортит или дом холопий
подожжет... А как вспомнил про свое скоморошенье перед самозванцем, так снова захотелось напиться до
поросячьих соплей и не трезветь до самой смерти.
Собрался уж послать за вином, да услышал шум во дворе. Приказал слуге поскорее одеть себя и,
удивившись цветущей морде лакея, чуть не заехал тому по шее. Но почему-то сдержался.
А как вышел на крыльцо, то глазам своим не поверил: весь двор заполнен людьми, все горланят что-то
веселое, праздничное. Увидели князя, замолчали, а после взорвались криками:
— Телятьевскому слава! Царевичу Петру слава!
И кричали ведь, собаки, от души, не по принуждению, как не кричали со времени провозглашения
Димитрия на престол. Андрей Андреевич уже и забыл, когда слышал столь мощный и радостный рев толпы,
а по отношению к себе и вовсе услышал впервые.
— Телятьевскому слава! Князю Андрею Андреевичу слава!
И снял тогда Андрей Андреевич шапку и низко, сам себе удивляясь, поклонился народу. Понял князь,
что теперь он не только вождь этой толпы, но и раб ее, что услышанная им «Слава!» в честь свою не просто
обязывает его поступать так, как того требует народ, но и самого его делает частичкой этого народа, плотью,
сросшейся с этой пахнущей кровью, потом и мокрой овчиной, пьяными отрыжками и грязью толпой.
— Слава Телятьевскому!
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рать собралась такая, что впору собираться войной на находящуюся в очередных раздорах Польшу,
отбивать у нее земли приднепровские с Киевом во главе.
Об этом и сказал царевичу Телятьевский в тот день.
— Не-ет... — покачал головой Илейка. — Думать надо о том, чтобы свое родное не потерять, а не о
том, чтобы чужое захватить. У деда моего — царя Ивана — все беды пошли оттого, что он в войну с Ливонией
влез.
Самозванец, по-видимому, так уверился в своем царском происхождении, что уже действительно
считал Димитрия Ивановича своим дядей, Федора Ивановича отцом, а Ивана Грозного — своим дедом. Мысль
эта поразила Телятьевского, и он больше не заводил разговор о подобном. Хотя порой думал, что самозванец
в тот раз потерял хорошую возможность стать самодержцем Червонной Руси. Ибо хорошо Андрей Андреевич
знал настроение украйных людей, стонущих под игом всяких там Вишневецких да Острожских — князей, не
умеющих защитить крестьян ни от набегов татар, ни от польских солдат, но исправно требующих дань с
каждой сохи.
— В поход пора... — сокрушался царевич. — Да как при такой погоде до Москвы дойдешь?
Погода стояла слякотная. Лил круглые сутки дождь. Если и появлялось солнышко, то для того только,
чтобы поблестеть на мокром, не обсушить и не высосать влагу, а дать полюбоваться собой и тут же спрятаться
за тучами.
Под Москвой, говорили, морозы ударили, дороги замело, армии Пашкова и Болотникова на санях по
речному льду двигались. А на Северщину холода пришли вместе с сообщением о разгроме воровского войска
под Котлами...
Шел Телятьевский на Кромы во главе рати своей и думал, что не свела-таки судьба его с Иваном, убит
Болотников под Москвой. Не может Иван после такого поражения в живых остаться. Вспоминал игры
детские, драки молодеческие, учения боевому делу на дворе отцовском. Всегда Болотников бился до конца,
до последней возможности противостоять. В одной потешной драке был бит так, что выжил чудом. Старики,
следившие за той дракой, говорили, что Иван страшен тем, что бьется всегда серьезно и на износ.
Слуху о том, что Болотников сидит в Калуге, осаждаемый царевым братом, Телятьевский поначалу не
верил. Имея рядом с собой самозванца Петра Федоровича, Андрею Андреевичу посчиталось вполне
нормальным предположить, что это кто-то другой назвался Болотниковым, а настоящий Иван Исаевич убит
под Москвой. Только после боя под Пчельней, когда войско Ивана Исаевича разгромило москвичей, князь,
сам допросив нескольких пленных, бывших участниками битвы под Котлами, поверил тому, что Болотников
выжил, да так удивился этому, что впервые после неудачного разговора о походе на Киевщину обратился к
царевичу с просьбой изменить направление главного удара, идти на Москву не через Тулу, а через Калугу.
— Болотникова мечтаешь выручить? — спросил Петр. — Это дело. Воин он доблестный и верный
слуга дяде моему. Идем на Калугу.
Впрочем, к вечеру решение свое царевич переменил: сам с большей частью войска пошел все-таки на
Тулу, а двадцать тысяч дал Телятьевскому для освобождения Калуги...
И вдруг — скачет казак из передового разъезда с сообщением, что на дороге перед войском стоит
какой-то одинокий всадник и утверждает, будто он и есть тот самый Болотников и хочет видеть самого князя
Телятьевского.
Что это? Западня? Неведомая воинская хитрость? Почему войско, о котором князю сообщила разведка,
идет торной дорогой на Серпухов? Почему оно не разворачивается по всем правилам воинского искусства, не
готовится к атаке? Не хочет боя? Так почему не высылает доверенных людей для переговоров? Чье оно?
Откуда здесь взялся человек, называющий себя Болотниковым?
Мысли эти пронеслись в голове главного воеводы и не задержались там. Ему хотелось уже верить, что
действительно ждет его Иван.
Полковники, слышавшие сообщение казака, не советовали князю ехать навстречу.
— Лучше послать туда отряд и силой привести встреченного разъездом, — сказали чуть ли не хором.
Телятьевский же спросил казака:
— Какой он?
— Обыкновенный... — пожал плечами гонец. — Твоих лет, наверное. А может, и старше... — подумал,
как описать, но нашел только одно качество: — Смел, однако... Мы закружили было, а ему ничего. Другие от
такого с коня падают. А он словно и не заметил.
Князь вспомнил подобные забавы, которые устраивали ему и боевым холопам княжеской дружины
учителя их во время поездок в поместья Телятьевских. Бывалые воины, седые от крови и от ран, удивлялись
тому, как тринадцатилетний Иван выдерживал кружение конями.
— Поеду, — решительно сказал Андрей Андреевич. — Если засада — бейтесь без меня. Петр
Федорович даст другого воеводу.
И, не слушая недовольного ропота полковников, вскочил в седло.
В чаще густого ивняка остановился и, спрыгнув с коня, встал рядом с начальником наряда, присевшего
у припрятанной за ивняком пушки и просматривающего поле с тем, чтобы знать, как получше уложить ядра
на дорогу, если противник решит все-таки ударить первым.
— Где он? — спросил Телятьевский.
— Кто? — не понял главный пушкарь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Болотников.
Глава наряда выпучил глаза.
— В Калуге... — произнес неуверенно.
Князь вспомнил, что пушкаря не было рядом с ним при докладе казака из разведки.
— А эти? — указал пальцем сквозь мельтешащие ветки на дорогу с тремя верховыми.
— Разъезд наш, — пожал плечами пушкарь. — Три человека.
— Один прибыл уже ко мне, — заметил Телятьевский.
Главный пушкарь промолчал. Он служил когда-то в той самой рати, которая сдалась всем своим
пятидесятитысячным воинством пятистам казакам атамана Корелы. И знал, что Телятьевский в тот день был
одним, быть может, человеком, кто бился до конца и не предал Бориса Годунова. Вину ли пушкарь испытывал
перед князем или имел обычный страх простолюдина перед родовитым — кто знает, но только этот весьма
скандальный с подчиненными человек в присутствии Андрея Андреевича всегда терялся и не находил слов
для выражения самой простой мысли.
— Будет непонятное — пали из пушки прямо в меня, — приказал князь и вскочил в седло. — Понял?
Пали прямо в меня.
Выехал из ивняка и потрусил навстречу разъезду, не спеша, раздумывая на ходу: правильно ли он
поступает, не лучше ли было послушаться полковников и просто захватить в плен назвавшегося
Болотниковым всадника? Как теперь вести себя, зная, что следит за тобой этот туповатый пушкарь?
Три всадника по-прежнему стояли на дороге. Кони их словно заснули. И все же даже со стороны было
видно, что двое из них сторожат одного. А тот третий будто и не замечал своего подчиненного положения и
смотрел в его, князя Телятьевского, сторону. Ни движения не сделал он, когда Андрей Андреевич
приблизился на расстояние, с какого можно было узнать друг друга.
Да, равных князю лет, телом матерый... Лицо вот под шапкой плохо видно. И солнце светит сбоку, не
различишь глаз.
Правая рука незнакомца с висящей на запястье плеткой опустилась — и фигура всадника стала точно
такой, какой видел Ивана князь во время давнего елецкого похода: та же осанка, та же поза усталого человека,
обманчивая поза, ибо знал Андрей Андреевич, что за внешней этой расслабленностью скрывается клубок
железных мышц, готовых развернуться и одним ударом уничтожить и стоящих рядом казаков, и, быть может,
самого Телятьевского, подъехавшего уже слишком близко, чтобы повернуть коня.
Глаза их встретились — и князь узнал...
— Иван... Иванка мой... — шептал он, очнувшись в объятьях Болотникова и сам обнимая его. —
Иванушка...
* * *
Известие о соединении войск Болотникова и Телятьевского повергло Шуйского в шоковое состояние.
Старик не хотел верить, что вор Болотников не только вырвался из калужского плена, но и усилил себя
мощью подоспевшей из Северщины армии, заимел в качестве знамени претендента на престол в лице нового
самозванца — Петра Федоровича, казака терского.
«Нечистый ворожит Болотникову, — качали бородами бояре. — Римский нечистый».
Для уха православного человека слова эти звучали страшно. Царь Василий Иванович прекрасно
понимал, что прокричи он такие слова на всю святую Русь — и отпадет народ от Болотникова, отвернется
и от самозваного царевича Петра, и от Телятьевского. Но прокричать можно было лишь с
доказательствами в руках. А таковых у Шуйского не было. Тайный, Посольский и Разбойный Приказы по
смерти Годунова пришли в упадок; если и остались в них люди знающие да думающие, то были они ярыжками
простыми да подьячими, с какими царю общаться зазорно, совет у них просить — унижение нести.
Так и промолчал государь, помня позор Годунова, не сумевшего доказать народу, что Димитрий —
самозванец. А заикнувшемуся о том патриарху Гермогену объяснил:
«Болотникова мы побьем. Рано или поздно. Вместе с ним и мужиков русских положим множество. И
тем землю успокоим. А ежели объявим вора слугой римским, с победой нашей придет иная беда — державы
веры римской явятся мстить».
«То так, — согласился Гермоген. — Натура римская подла. Кинутся нас от нас же самих защищать
— и разнесут державу русскую по клочкам… — и добавил: — А Андрюшка Телятьевский Болотникову
изменит. Поверь моему слову. Такова уж натура у вас, родовитых…»
КНЯЗЬ, ХОЛОП ДА КОМАРИЦКИЙ МУЖИК
(7116 годъ от С. М — 1607 год от Р. Х.)
1
Остров Родос, куда пришла галера с прикованным к веслу Болотниковым, был местом осмотра и
ремонта кораблей турецкого флота. Здесь галеры и корабли вытаскивали на берег, обсушивали, сдирали с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
днищ ракушки, заменяли гнилое дерево и осмаливали. Паруса и прочий такелаж капитаны ремонтировали
уже сами, султанской казны не хватило бы на всю эту прорву мелочи.
Часть рабов во время ремонта сидела за починкой такелажа. Остальные выполняли работу, которую
заносчивые корабельщики делать не желали: чистили трюмы, переносили тяжести, варили смолу, заливали
щели.
Где и кому из рабов работать — решали уже не надсмотрщики, а доброхоты из старожилов-гребцов,
называемых здесь аскырами, то есть волками. Они заправляли среди рабов с не меньшей лютостью, чем сами
надсмотрщики, и диктовали законы, которым подчинялись остальные рабы. Так, например, провинившегося
перед аскырами гребца душили его же цепью. И ни капитан, ни солдаты, ни тем более надсмотрщики не
наказывали за это аскыров. Им подобные взаимоотношения в трюме были на руку.
Ивана Исаевича послали варить смолу в огромном котле, стоящем на нескольких каменных плитах
прямо на берегу моря рядом с окруженной лесами галерой. Главный старожил-аскыр, седой курчавый грек,
посчитал, что стоять у костра в жару должен именно новичок. «Попросишь милости, — сказал он Болотникову
по-гречески, — сменю. А то глаза у тебя слишком свободные. А ты — раб».
Болотников рубил ветки странных, неизвестных ему деревьев и кустарников, которые привозили сюда
на ослах из глубины острова, подбрасывал их в огонь, мешал огромным черпаком смолу и разливал горячий
вар по двуручным котлам, которые спускающиеся и поднимающиеся по мосткам рабы уносили наверх. Там,
на галере, знал Болотников, рабы под бдительным взглядом корабельного мастера и надсмотрщика заливали
смолу в законопаченные щели между толстыми досками обшивки.
Легкий бриз дул с моря на берег либо с берега на море, никогда не прекращаясь. Болотников прятался
за столбом дыма от неприятного взгляда надсмотрщиков, сидящих в тени навеса и пьющих горячую воду с
запаренными травами, и даже доволен был, что поставили его именно сюда.
Грек-аскыр через три дня задумался: «А почему это новенький не просит милости? — и решил: —
Работы ему мало».
— Будешь носить смолу, — сказал он.
И Болотников стал носить горячую смолу от котла наверх, к корабелу.
Мостки хлипкие, качающиеся, скользкие. Смола через край котла плещется, то и дело обжигает когото. И еще на верхней палубе наложено мусора всякого вдоволь, можно споткнуться, пролить смолу и получить
десяток ударов плетью по спине. Такое обращение должно сломить угрюмого Болгарина (здесь Ивана
Исаевича называли уже так), заставить примириться с долей раба.
Болотников, дотоле не видевший корабельной смолы, еще на первом месте работы обратил внимание
на то, что она в разогретом виде сама по себе горит голубым пламенем и, если капает на паклю, например, то
пакля быстро возгорается. Этим свойством смолы и решил воспользоваться Иван Исаевич...
В середине дня, незадолго до того, как гонг должен был сообщить о перерыве на обед, но чуть раньше,
чем стражники стали прислушиваться к бурчанию в желудках и размежать слипшиеся на жаре веки, он
решительным движением опрокинул содержимое котла на лежащую прямо у борта груду пакли.
Напарник его вскрикнул, хотел было позвать надсмотрщика, но Болотников успел пообещать ему за
молчание свой обед и ужин — и раб промолчал.
Второй котел Болотников вылил на паклю уже под вопли напарника.
Из дыры в палубе вылез уставший ждать вара корабельщик и закричал надсмотрщику, что тот плохо
следит за рабами. Надсмотрщик вышел из тени надпалубной надстройки с выражением ленивого безразличия
на лице, замахнулся плетью на Болотникова с напарником, выбирая, кого из них ударить первым.
Напарник взвизгнул и скрючился в ожидании удара. Болотников вырвал из его рук котел и бросился на
надсмотрщика, ударив его горячим котлом в грудь. Надсмотрщик пролетел спиной вперед половину палубы
и, ударившись о мачту, стал оседать. Напарник завыл. Болотников ударил его своими кандалами по спине и
столкнул в дыру, откуда все еще продолжала торчать голова обалдевшего корабельщика. И, уже прыгая в
воду, успел подумать: «Нехорошо получилось. Он такой же раб, как я, только трус».
Покуда сбежавшиеся на крик надсмотрщики разобрались, в чем дело, и принялись вглядываться в воду
за бортом, лежащая на палубе пакля разгорелась.
— Пожар! — закричали на нескольких языках сразу. — Горим!..
Моряков на верхней палубе в тот момент не оказалось, только надсмотрщики да солдаты, и тушить
огонь бросились не сразу. Пока искали ведра, веревки, крючья да багры, пока подгоняли друг друга криками,
пока спрашивали, почему дым такой черный, огонь уже основательно вгрызся в высохшее на солнце дерево
и радостно затрещал, пожирая дубовую плоть галеры.
Тут уж стало не до сбежавшего раба. Закипела бестолковая и от бессилия злая работа. Со всего берега
повалил народ, но не столько с желанием потушить огонь, сколько полюбоваться грандиозным факелом на
берегу моря. Шум да гам поднялись такие, что перекрыли треск рухнувшей палубы...
А Болотников тем временем боролся с тяжестью кандалов, тянущих его ко дну, и плыл в сторону скал
с пенящимися у их основания волнами...
Чудо ли свершилось, святой ли помог ему — сказать трудно. Но только до скал Болотников доплыл,
вывалился на невидимое с берега пологое место и там уснул.
А как проснулся, то увидел плывущую мимо лодку. Два человека в ней. Был уж полусумрак, рыбаки
могли его не заметить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Эй! — позвал Болотников по-татарски. — Снимите меня.
— Ты кто? — послышалось с лодки.
Голос говорил по-турецки не чисто.
— Раб беглый, — решил признаться Болотников. — В цепях я. Уже не доплыву.
Люди на лодке переговорили между собой по-гречески. Потом один голос спросил:
— Это ты поджег сегодня галеру?
— Я.
— Сгорела она. Вся... А ты, сказали, утопился.
— Да нет, живой.
Рыбаки переговорили между собой и решились бросить в сторону скалы веревку. Болотников поймал
ее конец, ухватился покрепче и отдался на волю двух пар крепких рук.
Потом, познакомившись с греками поближе, прожив в их убогой избушке больше месяца, он при
воспоминаниях о своих подозрениях чувствовал легкий стыд, но в тот момент, когда руки рыбаков нащупали
его в воде и перетащили через борт, он подумал, что является сейчас для них уловом куда более ценным, чем
целый косяк рыбы: за голову раба, уничтожившего галеру, из султанской казны выдадут столько денег, что
они без рыбалки проживут добрый месяц в сытости и довольствии. Но спорить с судьбой не было сил, и
Болотников уснул.
А проснулся оттого, что его, словно куклу, за руки и за ноги выгружали на песок. Греки разговаривали
между собой спокойно и, судя по всему, не испытывали к Болотникову плохих чувств. Они помогли беглому
рабу подняться на ноги и повели, заставляя прятаться от посторонних глаз за развешанными для просушки
сетями, до той самой лачуги, где пришлось потом Ивану Исаевичу скрываться целый месяц. Там Болотникову
и руки освободили, и дали вдоволь вареной рыбы, воды. Но больше ни с кем из рыбацкого селения не
познакомили. Боялись предательства, должно быть...
А месяц спустя, когда все на острове уверились, что раб, поджегший галеру султана, утонул, греки
посадили Болотникова в лодку и перевезли на один из маленьких островков рядом с Родосом. Там стоял
торговый корабль из Афин, капитан которого согласился взять Болотникова на борт своего парусника
матросом. Без жалования, только за обещание добраться до христианской страны и там высадить на берег.
Лишь через несколько месяцев понял Болотников, как просто было капитану обмануть его...
Стояли они в тот день под Александрией. Все матросы, кроме Ивана Исаевича, сошли на берег, а
Болотников стоял у руля и с тоской смотрел на запретный для него порт — условием его приема на корабль
было не покидать борта до первой христианской страны.
— Эй! — услышал внизу крик по-турецки. — Покупай финики!.. Хорошие финики! Самые вкусные
финики!
Болотников склонился за борт.
Мальчишка лет двенадцати. Голый по пояс, в старой, неопределенного цвета феске и с грязной
набедренной повязкой на чреслах.
— Купи! — кричал, стоя в лодке, мальчик. — Хорошие финики!
— Денег нет, — признался Болотников. — Вот до Испании доберусь тогда и попробую твоих фиников.
Мальчишка рассмеялся.
— Долго тебе придется добираться, — сказал он. — Испания отсюда далеко, целый год плыть надо.
— Целый год? — поразился Болотников. — А какая это страна?
— Африка, — ответил мальчишка. — Египет. А ты не знал?
Болотникову капитан говорил, что Александрия — порт почти что христианский, через несколько дней,
если будет удача, доплывут они до страны если не с православной верой, то, на крайний случай, с
католической, а главное — без турков.
— До христианской страны далеко отсюда? — спросил он.
— Христианской?.. — переспросил мальчишка. — Христианской не знаю.
В голове Болотникова расцвели сомнения...
Вечером, когда команда развалилась на гамаках, подвешенных между мачтами, и подставила свои
разогретые вином животы под прохладный ветерок, Иван Исаевич прошел в каюту капитана и спросил
напрямик:
— Ты обманул меня? Ты не везешь меня в христианскую страну?
Капитан был пьян. Поэтому испытывал легкое расположение к разгневанному матросу.
— Зачем тебе христианская страна? — спросил с улыбкой на лице. — Чего там хорошего? Порты у
всех народов одинаковые: будь то у мусульман, будь то у христиан. Только в мусульманских портах, когда
вино пьешь, надо уметь прятаться, а в христианских надо знать, кому мзду давать. Живи на море — нет тут
ни христиан, ни мусульман. Живи свободным, радуйся жизни!
Ругаться не было смысла. Болотников опустился на стоящий рядом сундук, устало произнес:
— Я домой хочу. На Русь.
— Русь... — повторил капитан. — Слышал такую, но не был. Далеко это. Не доплывем... — потом вдруг
спросил: — Карту понимаешь?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Болотников кивнул. В картах он действительно разбирался, ибо во время воинских потех боевых
холопов дружины князя Телятьевского не раз принимал участие в изучении нарисованной на бумаге
местности.
Спьяну капитан знанию простого матроса не удивился и, достав из стоящего под задом Болотникова
сундука связку карт, стал объяснять, что такое Средиземное море, где находится Египет, где Родос и где, по
его представлениям, должна находиться страна под названием Русь. И если Болотников увлекся этим
рассказом, стал изучать разложенные на столе бумаги основательно, то капитан через какое-то время
почувствовал, что глаза его слипаются, стал зевать. Он потребовал от Болотникова еще вина и, выпив из
поднесенной бутылки прямо из горлышка, уснул под столом с картами...
Наутро он подошел к Болотникову, затягивающему паруса после просушки, и спросил, почему тот не
убил его вчера пьяного, когда узнал, что капитан обманул его.
— Море большое, — сказал Болотников. — Если плыть все время вдоль берега, мы все равно попадем
в христианскую страну. Просто ты выбрал более длинный путь.
Капитан глянул на него удивленно и отошел. А в середине дня вдруг разрешил Болотникову сойти на
берег и размять ноги на твердой почве. И еще сказал, что будет платить русичу ту же сумму, что и остальным
матросам, с вычетом, конечно, стоимости питания.
Так Болотников познакомился с Египтом, а после — с Ливией и другими странами Африки...
Под городом Карфагеном, от которого остались одни руины каменные, высадились они на берег и
заночевали. Команда, как всегда на берегу, напилась, а капитан и полюбившийся ему Болотников
разговаривали почти до рассвета.
Иван Исаевич рассказывал о Руси, о страшном для бояр и любимом народом царе Иване Васильевиче,
о диких татарах, налетающих из диких степей на русские города. А капитан удивлялся: как это можно любить
такую неспокойную и неуютную страну, где зима длится по шесть месяцев, снег заметает дома с крышами, а
летом грязи на дорогах столько, что вместо двух колес к арбе приделывают четыре. А еще его удивляло, что
в северных реках водится жемчуг, который и в теплых-то морях водится не в каждом месте, что тамошняя
пресноводная рыба по размерам не уступает морской, тогда как в турецких землях морская рыба всегда была
больше пресноводной. Но более всего удивляло его то, что вера на Руси греческая, что чтят там и Бога, и Сына
его, и Святого Духа, и храмы строят в честь Богородицы.
— Варвары? — удивлялся он. — И не варвары... Как так? Почему?
Болотников смеялся, объяснял, подбрасывал в костер дрова и, в конце концов, не заметил, как уснул...
А проснулся от удушья и оттого, что руки ему скручивают за спину. Попытался сопротивляться —
получил чем-то тяжелым по голове.
Очнулся от ведра вылитой на голову воды. Огляделся и увидел до боли знакомые турецкие лица. То
была почти в полном составе команда галеры, которую он год назад поджег. Свой грек-капитан и члены
команды лежали у борта новой галеры связанными, как и Болотников.
— А этого я, вроде, знаю, — сказал один турок. — Не он ли поджег нашу галеру в Родосе?.. Эй! —
крикнул он и пнул Болотникова. — Ты кто?
— Не трогайте его, — ответил за Болотникова капитан. — Он немой. Сын испанского гранда. Я его
вез, чтобы получить выкуп.
Так, благодаря заступничеству капитана, оказался Болотников не вместе со всеми на нижней палубе с
цепями на руках, а в каюте для пленников, за которых можно получить выкуп. И кормили Болотникова
сносно, и пытались знаками разговаривать, чтобы узнать точное имя отца-гранда. В конце концов плюнули
на бесплодность попыток договориться с немым и вытащили наверх капитана.
— Отца его я хорошо знаю, — заявил хитрый капитан. — Но имя его скажу только тогда, когда вы
пообещаете меня высадить на берег. Можете с родителя его содрать сумму большую, чем я хотел, и это будет
стоимостью моей головы.
Турки не стали спорить. Нахождение на торговом судне никчемного немого казалось им достаточной
гарантией того, что капитан не врет, и немой действительно сын испанского гранда.
Получив длиннющее и труднопроизносимое имя, которое пришлось капитану написать на большом
листе бумаги, турки высадили хитрого грека посреди огромного пляжа с качающимися у горизонта
вершинами пальм.
Галера отплыла, а одинокая фигура капитана долго стояла у кромки воды и смотрела вслед...
Болотников так до конца и не понял: предал его капитан или спас? Ведь если бы турки добрались до
места, где происходил обмен пленных испанцев на золото, они бы узнали, что никакого гранда с
труднопроизносимым именем в Испании нет, и как повели бы себя обманутые — трудно даже представить.
Но они не добрались до нужной гавани: по пути на турок напал немецкий корсар и потопил галеру со
всеми находящимися в трюме рабами-гребцами и турецкой командой.
Болотников спасся. Он успел не только подхватить упавшее на палубу пушечное ядро, но и перекинуть
его в тот люк, где, знал он, хранился пороховой запас. После чего, не дожидаясь взрыва, прыгнул в воду...
Подобравшие его немцы заметили, оказывается, жонглирующего пушечным ядром человека, но
признали в Болотникове героя только после того, как увидели огромные волдыри на руках. Нашелся среди
них и такой, кто мог говорить по-русски и по-татарски. Плохо говорил, но все же лучше, чем не знающий ни
слова по-немецки Иван Исаевич.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так немцы узнали об удивительных приключениях Болотникова и услышали его просьбу помочь
добраться до родины.
На этом судне командовал не капитан, а владелец корабля. Он долго думал, как поступить, а после
сказал:
— Я есть человек деловой. Но честный. Плыть с тобой на Русь мне выгоды нет. Но ты спас мой корабль
и меня. Это тоже стоит денег. С другой стороны, ты был пленник, а благодаря мне стал свободным. И это
стоит денег... Если рассчитать по справедливости, то ни ты мне денег не должен, ни я тебе. И если даже плыть
до ближайшего христианского порта, ты задолжаешь за дорогу мне столько, сколько заплатить неспособен.
Поэтому ты станешь моим матросом, а я стану тебе платить за твой труд. Ты будешь плавать на моем корабле
до тех пор, пока не окажемся мы в каком-нибудь ганзейском городе, и там ты перейдешь на судно, которое
отправляется на Русь. Я думаю, что решение мое справедливо и удовлетворит нас обоих.
Капитан и команда корабля назвали решение хозяина равным по мудрости решениям царя Соломона.
Так Болотников стал матросом на немецком корабле. И проплавал на нем без малого год. А в
ганзейский город Гамбург попал уже в конце навигации, когда льды в устье Эльбы закрыли выход в море, и
ни одного из новгородских, астраханских или даже любекских кораблей на причалах гамбургских не
оказалось.
Чтобы не пропасть с голода в чужом городе, зафрахтовался Иван Исаевич на торговое итальянское
судно. Каравелле было уже почти сто лет. Капитан, старый пропойца и ругальник, не обещал ничего, кроме
хорошего пинка под зад, после того, как его хлипкая посудина доберется до солнечной Италии и доставит
туда немецкий деготь и русскую пеньку. Назад с перцем и восточными пряностями обещал он вернуться к
самому началу летней навигации в северных морях.
До Генуи они добрались. Но при разгрузке каравелла дала течь и благополучно потонула в центре
знаменитой бухты...
Бросился Болотников искать направляющийся в ганзейские порты корабль — да не тут-то было. Какойто очередной главнокомандующий турецким флотом объявил морскую войну всем кораблям, выплывающим
из портов Генуэзской республики, и матросы стали торгашам не нужны. Зато потребовались солдаты...
В скольких битвах участвовал потом Болотников — и не счесть. За каких герцогов да князей, графов
итальянских проливал кровь свою да чужую — и сам не упомнит. Уж больно много их развелось на
Аппенинском полуострове. Помнит лишь тосканскую красавицу-графиню с французской фамилией Ля-Мур,
ибо роман его с этой великосветской куртизанкой длился более десяти лет и изобиловал таким количеством
страстей, что порой ему казалось, будто возле платья этой вертихвостки и в чаду порохового дыма прошла
вся его жизнь.
И вдруг — как солнца луч — в Москве свергли царя Бориса Годунова, а на престол московский взошел
младший сын Ивана Грозного по имени Димитрий.
Вся Италия смеялась над диким дурачьем Московитии, поверившим в чудесное воскрешение давно
убитого царевича. Графиня в приступе веселья плюнула в лицо Болотникову, назвав его русской свиньей,
когда он пытался объяснить ей, что Димитрий Иванович потому царевич, что люб народу русскому. И тогда
он встал, сделал шаг к графине и заехал кулаком по красивой роже. А после спокойно вышел из
опостылевшего замка Аламанти.
Денег не было, опять все истратил на развлечения Софии. Но зато нашелся адресок одного
ломбардского еврея. Адрес тот дал ему накануне разговора с графиней ее мажордом. Он же и сказал Ивану
Исаевичу, что еврей тот ищет доброго воеводу из русских, чтобы поручить тому важное дело… Почему бы и
нет? Может, теперь он сумеет заработать нужную сумму, чтобы добраться до Руси?
Ломбардец оказался совсем не похож на банкира: стройный, курчавый, с умным внимательным
взглядом и ослепительной улыбкой. Он даже пейсов не носил, а руки имел такие сильные, что вполне мог бы
поломать шею медведю или быку.
— Знаю про тебя, — сказал еврей. — Добрый ты вояка и славный полководец. Только не быть тебе
великим воителем в Италии, не из этой земли ты вылеплен, не под этим солнцем заквашен. На Руси самое
место для тебя. И именно сейчас.
Но прежде чем послать Болотникова на Русь, ломбардец на шесть месяцев засадил Ивана Исаевича за
книги по воинскому искусству и военно-инженерному делу. С темна до темна монахи и два профессора вели
с ним беседы о битвах и баталиях, выигранных великими полководцами древности и современной Европы.
Иван Исаевич до того и представить себе не мог, сколько держав и армий на свете было. Узнал он о Ганнибале,
о Цезаре, о крестовых походах, о госпитальерах, о походе Писарро и разгроме Монтесумы. О Тамерлане и
Чингис-хане рассказывали ему, о Грюнвальдской битве. А вот о взятии царем Иваном Казани да Астрахани
здесь не знали. О бое при реке Калке не подозревали, а о великой Куликовской битве даже не слышали.
— Чему они могут русского воина научить? — сказал Болотников в ответ на вопрос банкира о пользе
общения с учеными людьми. — Они думают, что Русь — это что-то вроде Америки: земли богатые и далекие.
А русские для них — индейцы, которых можно испугать одним только видом лошади.
— Любишь, стало быть, Русь? — лукаво прищурился ломбардец.
— Да уж как не любить... Каждую ночь снится.
— Вот и поедем мы с тобой с русским царем знакомиться.
— С царем? — поразился Болотников. — Откуда здесь царь?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Покуда ты к службе готовился, бояре московские царя Димитрия с престола свергли, — объяснил
ломбардец. — Вот и пойдешь ему трон возвращать...
2
— И что, заплатил он тебе или потом обещал отсыпать гору золота? — спросил Телятьевский.
Разговор велся во дворе воеводских палат в Туле.
— Нет... — пожал плечами Болотников. — После встречи с государем как-то стыдно было о деньгах.
Такой почет, такое доверие...
— Господи, Иванка! — вырвалось у Телятьевского. — При чем тут доверие? Тебе тридцать шесть лет!
Ты гол и нищ. У тебя достояния-то — всего десяток тысяч войска. Люди пришли и ушли. С чем старость
встретишь?
Ответ Болотникова был прост, но для князя прозвучал неожиданно:
— С Русью.
Телятьевский сразу поверил этому слову, ибо не услышал ни лукавства в голосе бывшего своего
холопа, ни даже осознания того, что говорит он высоким слогом.
— С Русью... — повторил Андрей Андреевич и более не нашел слов для продолжения разговора.
Оба главных воеводы нервничали.
Привели они свои рати под Тулу, встали в посадских слободах под кремлевскими стенами. А царевич
Петр не вышел даже встретить их, не поспешил увидеться, послал гонца с повелением явиться к нему на
следующий день. И вот уж солнце на убыль пошло, воеводы с утра возле палат стоят, а царевич и сам не
выходит к ним, и их к себе не зовет. Послать бы кого спросить, чем там царевич занят? Да половина города
собралась на площади перед палатами, смотрят на Телятьевского с Болотниковым, переговариваются. Любо
им на своих воевод посмотреть и погадать, кого из них царевич главным над всем войском поставит.
— Зазнался Илюшка... — покачал головой Телятьевский. — Забыл уж, каково над собой насмешку
терпеть.
Сказал он это тихо, чтобы слышно было одному Болотникову.
— Илюшка, говоришь? — так же тихо переспросил Болотников. — Не Петр Федорович?
По дороге в Тулу было некогда им обсудить царевича, все больше вспоминали детство и отроческие
годы, рассказывали о своем житье-бытье в пятнадцать лет разлуки. И вот тут вдруг вышло наружу, что князь
не верит в истинность царевича, считает его самозванцем.
— Нет... — покачал головой Андрей Андреевич. — Илейка он, Коровин, байстрюк муромский...
И вдруг смешался.
— Что ж ты?.. — усмехнулся Иван Исаевич. — Продолжай.
Помнили оба воеводы, как в далекие их детские годы дворовые слуги отца Андрея Андреевича, видя
приближенность матери Болотникова к старшему князю и тесную дружбу младшего с Иваном, называли
последнего за спиной байстрюком. И знать не хотели, сволочи, что Иван родился годом раньше Андрея
Андреевича и при живом отце, а мать его была сначала кормилицей княжонка, а уж в покои княжеские попала
после смерти мужа, когда старый князь прилюдно заявил, что считает ее своей невенчанной женой и очень
сожалеет, что Стоглав препятствует ему пойти с нею в церковь. И гадкий шепоток тянулся за спиной Ивана,
как шлейф, до четырнадцати его лет, когда заколосились у него усы под носом, и однажды, выведенный из
себя насмешкой, Болотников сильно поколотил матерого мужика, доказав делом, что унаследовал мощный
удар и богатырскую стать от ломавшего на боярских утехах медведя Исая Ивановича Болотникова, а не от
слабосильного князя.
Андрей Андреевич и не вспоминал о том даже, и вдруг вылетело совсем с неожиданной стороны.
Доконало его бестолковое ожидание.
— Соврал я тебе, Иван... — признался он. — Не хоронил я матушку. В Елец отослал...
— Я знаю, — кивнул Болотников.
— Знаешь? — поразился князь.
— Я похоронил ее. В Коломенском. Прошедшей зимой.
Говорил он спокойно, без обиды или гордости в голосе, как говорят о событии в жизни важном, но уже
пережитом, возвращаться к которому нет желания. Лицо его при этом стало напряженным, челюсти сжатыми.
— А я отослал... — сказал Телятьевский, ибо понял, что отмалчиваться теперь нельзя, что если не
скажет он сейчас всего того, о чем говорят в мгновения откровений, то больше такого случая может не
представиться, и трехдневное обретение им старого друга обернется вторичной потерей его, уже
окончательной. — Как вернулись мы из того набега, — продолжил он, — где ты в бою погиб (мы ж думали,
что погиб ты; нас разбили в тот раз, мы разбежались, не смогли похоронить тебя), так она словно не в себе
стала. «Это, — говорила, — Бог наказал меня за грех мой». Я ей: «Матушка! Не кляни себя, не мучай. Такова
судьба ратническая. Я тоже без него сам не свой». А она: «Ты, князюшко, от этой беды в стороне. То моя
вина». И так изо дня в день... А как я во второй раз жениться собрался, она, матушка, мне и говорит: «Чую я,
что жив мой Иванушка. Я тебе более не нужна. И мешать даже стану. Люди вон наплетут всякого молодой,
что было у меня с твоим отцом, чего не было. Отпусти меня. Пойду Иванушку искать. Ему я нужнее...» Я и
отпустил. Вольную дал, денег. Она все в котомку положила, оделась по-дорожному и пошла.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Пошла... — повторил Болотников, глядя отрешенным взглядом в сторону разглядывающих их из-за
ворот зевак. — Одна пошла?
— Не одна, — покачал головой князь. — Я человека послал следить за ней. Велел, чтобы тайно шел до
тех пор, пока она на месте не осядет. Чтобы оберегал ее в пути.
— А говорил: в Елец отослал.
— В Елец... То последний город, где мы с тобой перед набегом на постое были. Сказал ей, что тамошние
люди могут знать, где могилку твою искать, если такая имеется. А нет — так пусть поспрашивает людишек,
может, кто и видел тебя раненого либо полоненного.
— И раненного, и полоненного... — усмехнулся Болотников. — Я ведь, как очнулся в плену, сразу про
тебя спросил. «Убили его, — сказали мне. — Стрелою в горло, наповал».
— Не в горло, — поправил Телятьевский. — В шею лишь, — задрал голову, показал шрам под бородой.
— Вылетел из седла, и головой о землю. Очнулся уже ночью. Раздетый лежу, в крови весь, где-то волки воют...
Встал, поискал тебя — не нашел. А как луна ушла, потопал в Елец. Там уж наших человек шесть было. Все
тоже видели, как тебя стрелою насквозь...
— Да... — кивнул Болотников. — Панцирь не одел. Походным порядком ведь шли. Кабы не засада...
Воеводы замолчали. Свита, стоя при конях в тени от каменных палат, посматривала в их сторону с
почтением.
— Я матушке помогал, — опять вернулся князь к разговору о близком обоим человеке. — Два раза в
год посылал гонца в Елец с запиской и кошелем с деньгами... От твоего имени.
— Зачем?
— Она верой, что ты жив, только и жила. Никто не видел тебя мертвым. Пусть, решил я, думает, что
ты вправду жив и помнишь о ней, и она сможет увидеть тебя.
— Увидела...
— Что?
— Увидела, — повторил Болотников. — Я в Коломенском перед людьми речь держал, а в меня один
поганец из пищали целил. Она увидела: и меня, и пищаль... — сглотнул подкативший к горлу комок. — А я
даже похоронить ее не смог как следует...
Тень от палат пересекла весь двор и достигла ворот и оградной стены. Лица любопытных заметно
поскучнели.
— А убийцу?.. — спросил князь. — Что с убийцей сделал?
— Отпустил... — сказал Болотников. — Мальчишка. За невесту мстил. В меня целил, не в маму.
На крыльце палат появился в синем с серебряным шитьем безусый юнец и голосом неожиданно
звучным, раскатистым, как у старого дьякона, объявил:
— Государь Петр Федорович желает видеть воевод своих — князя Андрея Телятьевского и Ивана
Болотникова!
Оба воеводы шагнули к крыльцу. А в толпе ратников, в свитах и среди зевак за двором прошелестел
шепоток:
— Ишь ты!.. Князя-то государь первым назвал. Андрея Андреевича над Болотниковым поставил...
— Что цари, что царевичи — они всегда за князей.
— Не вякай попусту. Телятьевский еще ни разу сражений не проигрывал, а Болотников из-под Москвы,
как заяц, ускакал...
— Погодим еще, — заключил спокойный старческий голос. — Еще посмотрим, что сам царевич
скажет...
Царевич Петр, он же Илейка Коровин, принял Телятьевского и Болотникова в большой палате
воеводского дворца, переделанной для него в тронный зал. Небольшая эта комната была действительно самой
крупной в палатах, построенных из белого камня и потому очень холодных зимой, но летом сберегающих
прохладу. Палаты эти показались царевичу более уютными, чем деревянные покои, пристроенные к ним по
приказу еще князя Михаила Пожарского, бывшего одно время воеводой тульским.
Воеводы, войдя в палату, от двери поклонились царевичу в пояс, дотронувшись снятыми шапками
пола.
— На колени! — прошипел чей-то злобный голос сзади.
Но Илейка тот шип услышал, сказал:
— Не надо на колени. Подойдите ко мне.
Сам царевич сидел на высоком резном кресле, украшенном затейливой резьбой, нарядном, но все-таки
простым для настоящего трона. Одет он был в парчовую, подбитую собольим мехом шубу. По голубой парче
вился затейливый сребротканый узор, сливающийся на козыре с золотым шитьем. Высокая бобровая шапка
походила на боярскую, но чем-то неуловимым в покрое отличалась от таковой и должна была, наверное,
означать сопричастность Илейки к царскому роду.
По обе стороны от трона стояли рынды в белых кафтанах с бердышами на плечах. Чуть сбоку и у ног
царевича пристроился за приземистым столиком дьяк с бумагой, чернильницей, песочницей и десятком
очиненных гусиных перьев.
— Вон ты какой... — сказал Илейка, разглядывая Болотникова. — Не знаю уж: радоваться, тебя видя,
или сердиться? Ведь сколько душ христианских загубил!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Болотников смотрел Илейке в глаза прямо. Ни единым мускулом лица не выдал своего недоумения
подобному началу разговора. Зато Телятьевский искренне возмутился:
— Что-то не понимаю я, государь... — сказал он. — Верного слугу дяди своего, главного воеводу
войска царского за что позоришь? Он в битвах показал свою преданность тебе и царю Димитрию! Он разбил
Шуйских под Калугой, не дожидаясь меня. И вместо того, чтобы по здравому размышлению идти на Москву,
пришел к тебе на поклон.
Писарь оторвался от бумаги и вопросительно посмотрел на Илейку: писать, мол, такое?
Илейка сделал разрешающий жест, и перо заскребло по листу.
— Ивашка Болотников, — сказал Илейка, — человек холопьего звания, беглец от тебя же, Андрей
Андреевич. Мне доносили, что был он вором в Диком Поле. Он обманом втерся в доверие государю нашему
Димитрию Ивановичу. И негоже тебе, князь, защищать обманщика.
— Нет, государь, — вновь перебил царевича Телятьевский. — Дозволь тебе скажу наедине то, что
известно мне одному на этой земле...
Илейка задумался. Поведение Телятьевского его удивило. Собственный его расчет унизить
Болотникова и передать власть над общим войском в руки князю оказался непонятным Телятьевскому. В
который раз пожалел Илейка, что нет рядом Болдырина. Оказывается, это очень трудно — в одиночку, без
совета, принимать решения. А посоветоваться самозванцу не с кем. Вот и князь не захотел увидеть, что для
его пользы гневается царевич. Остаться наедине с воеводами?.. У царевича под шубой кольчуга, за поясом
припрятан нож. Но и воеводы при оружии. Захоти хоть один из них убить Илейку — не сладить ему в
неуклюжей царской одежде... С другой стороны, если он сейчас на глазах слуг своих откажется поговорить с
Телятьевским наедине, весть о таком поступке облетит Тулу, и кто знает, как все это обернется и для Илейки
лично, и для всего затеянного дела. Да, если бы рядом был Болдырев... Как глупо было обижать старого
атамана и терять его в Свияжске3...
— Хорошо, — решился Илейка. — Останемся одни.
Движением руки он велел писцу, рындам и стоящим за спинами воевод царским телохранителям
покинуть палату. Болотников собрался было тоже уйти, но Телятьевский движением руки удержал его.
— Говори, — сказал Илейка, когда остались они втроем. — И стой там, где стоишь. Не подходи.
Только тут понял Телятьевский причину медлительности Илейки и улыбнулся в бороду.
— Я тебе верю, государь, — начал он. — И верю, что никто из посторонних не услышит нас... —
помолчал и, дождавшись согласного кивка Илейки, продолжил: — Я так думаю, государь, что гнев твой на
Ивана происходит оттого, что решил ты главным воеводой своего войска поставить князя, а не простого
холопа.
Илейка кивнул. Не объяснять же вслух, что мысль эту подкинул ему ярыжка, заявивший, что не холопье
это дело водить войска, во всем мире во главе ратей стоят люди именитые, а не безродные выскочки. За
словами ярыжки стоял авторитет человека грамотного и книгочея, и Илейке осталось только найти способ,
как сказать Болотникову о своем решении. А вышло вон как...
— Я тебе скажу сейчас то, о чем сам до поры не знал, а Иван и знать не может, — продолжил князь. —
Иван — брат мой старший.
Болотников дернулся и схватился за рукоятку сабли. Еще, кажется, мгновение — и он вырвет ее из
ножен, рубанет Телятьевского.
— Постой, брат, — остановил его Андрей Андреевич. — Дай сначала доскажу.
— Он незаконный? — спросил Илейка, вспомнив, должно быть, свое истинное происхождение и то,
как долгие годы назывался муромским байстрюком.
— Нет, — покачал Телятьевский головой. — Это я незаконный. Отцы у нас разные, а мать одна.
Сабля Ивана Исаевича вылетела из ножен и застыла во взмахе.
— Рази... — сказал Телятьевский, глядя Болотникову прямо в глаза. — Но я сказал правду.
Болотников медленно опустил руку. Острие сабли с глухим стуком вонзилось в пол.
Тут и Илейка заметил, что пальцы его, лежащие на деревянных подлокотниках кресла, сжались так, что
суставам стало больно. Он медленно разжал их и, быстро расслабившись, произнес голосом спокойным и
величественным:
— Продолжай, князь. Мы здесь одни. И ты, Иван Исаевич, выслушай. Все-таки брат...
И почувствовал легкую зависть к Болотникову, ибо у самого-то Илейки ни братьев, ни сестер от роду
не было.
Болотников продолжал держать саблю в руке. Поднимать руку, чтобы засунуть оружие в ножны,
показалось ему непочтительным, а держать лезвие обнаженным — оскорбительным. И тогда он принял
единственно правильное решение: вырвал клинок из пола, медленно наклонился и положил саблю на пол.
После этого сказал Телятьевскому:
— Продолжай, Андрей Андреевич.
Князь, глядя уже не на Болотникова, а в глаза Илейке, рассказал:
— Мы, государь, росли с пеленок вместе. Мать наша была в доме княжеском полной хозяйкой. Слуги
даже болтали, что Иван — побочный сын старшего князя... (Илейка, услышав слово «побочный» вместо
привычного «байстрюк», тут же исполнился доверием к словам Телятьевского). — Но те, что помнили Исая
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ивановича Болотникова, кто задумывался о том, что мать Ивана попала в княжеский дом после смерти мужа,
те подобного не говорили.
— Короче можешь? — спросил глухим голосом Болотников.
— Жена князя долгое время была хворой и потому затяжелеть не могла. А матушка затяжелела мною
сразу. И княгиня согласилась прикрыть их грех, а мужа поздравила с наследником. Через девять месяцев
матушка вошла в княжеский дом кормилицей собственного сына. Узнал я об этом много лет спустя, —
продолжил князь. — На смертном одре отец рассказал мне правду. Иван к тому времени считался погибшим
и потому тайну знал я один. Теперь и ты, мой государь, ведаешь. И верь слову моему: нет в рассказе моем
лукавства. Как князь природный, как Рюрикович, одного корня с тобой человек, говорю: Иван — старший
брат мой. И как брату старшему, я подчиняюсь ему всецело, клянусь верно служить ему и тебе до последнего
вздоха нашего... — шагнул к трону и опустился на колено перед Илейкой. — Благослови, государь!
— Да будет так! — торжественно сказал Илейка, слегка ошарашенный услышанным признанием, и,
наклонившись, возложил руки на голову князя. — Благословляю, князь.
Андрей Андреевич поднялся и только после этого обернулся к Болотникову.
— Будешь казнить, брат? — спросил он.
Болотников глаз не отвел.
— На Москву идти надо, — сказал он голосом каким-то отрешенным, усталым. — Время уходит. А
наши с тобой дела потом, уже после победы, разрешим... — перевел взгляд на Илейку, спросил: — Прикажешь
выступить завтра, государь?..
3
Объединенная рать Болотникова и Телятьевского двигалась по московской дороге от Тулы к
Серпухову.
Место было ровное, поросшее молодыми дубравами вперемежку с ячменными да овсяными полями
возле крохотных серых деревенек. Столбовая дорога петляла в стороне от них, проходя сквозь лишь крупные
села, не пересекала больших рек, через которые надо возводить мосты, а тянулась вдоль них в поисках бродов.
А так как речек в этих местах было великое множество, то и путь их оказывался неизмеримо большим, чем
если бы рать двигалась строго по прямой.
Солнце светило ярко, воздух нагревало сильно. Люди потели, пили много воды, покрывались дорожной
пылью, и от этого все войско, вытянувшееся широкой полосой на много верст, выглядело одинаково серой,
шевелящейся и часто останавливающейся массой.
— Зимой идти было куда легче, — говорили старые ратники. — Мороз бодрил. А жара в теле негу
множит, моготу подтачивает. Через реки по льду переходили — дорога, посчитай, раза в два короче была.
Еще говорили про то, что зимний поход им веселее казался. Все ратники войска Болотникова тогда
мечтали поскорее до Москвы добраться и под стенами ее увидеть наконец царя Димитрия. Вспоминали, как
радостно было при мысли, что вот-вот посадят они на престол крестьянского царя, который сразу даст всем и
волю, и землю, и еще чего-то такого, о чем они и догадаться не в состоянии.
А теперь того воодушевления нет... И не только в жаре да пыли дело, а в чем-то другом, столь же
малопонятном, как и те несбывшиеся зимой мечты. Идут они сейчас с Болотниковым на Москву потому, в
первую очередь, что путь ими уже выбран, и не идти нельзя. Во вторую, третью и прочие очереди можно
назвать и надежду на вольную жизнь на собственной земле. А уж веры в царя Димитрия, который если всетаки жив, ни у кого в полной мере нет.
Новые ратники, вступившие в армию Болотникова-Телятьевского весной и летом, слушали «стариков»
молча. Дорога ли их так изматывала, настроение ли старых ратников передавалось — кто знает? Только и
среди них не слышалось ни смеха, ни песен, помогающих сократить дорогу, ни остроумия, ни шуток.
Даже Тимошка — тот самый улыбчивый недомерок, что повеселил Болотникова в день победы
калужан над ратью Шуйского, — шел рядом с конем, тянущим пушчонку на деревянном лафете, хмурый и
неразговорчивый. Вчера он, надев резную деревянную харю, потешал ратников частушками о князе
Шуйском, сменившим имя на царя Московского, и был в таком ударе, что с налету сочинил песню про
«Комарицкого мужика», который «по Руси похаживает да девчонок обихаживает...» Ратники ржали так, что
один, рассказывали, обдристался от смеха.
Но вдруг появился конный и именем царевича Петра запретил песню. Сказал, что государь, как и дед
его Иван Васильевич, не любит непотребностей в своем войске, а также скоморошенья и прятанья лиц под
харями.
Пьяный Тимошка лишь отмахнулся и продолжил петь. Но всадник взмахнул рукой, и над головами
слушателей возникли лучники в добротных кафтанах. Пришлось замолчать.
Подобное, говорили «старики», было и вовсе немыслимо в зимнем походе. Тогда армию Болотникова
сопровождало более десяти групп скоморохов. Они веселили ратников, подогревали воинский пыл. В бою
гудошники шли безоружными впереди войска, музыкой увлекали людей за собой. Были такие, сказывают, что
полегли на поле брани с честью, ничем не уступая в смелости и умении драться ратникам из числа боевых
холопов.
Могучий одноглазый друг Тимохи скорняк Никита шел с ним рядом и тоже молчал. Он не понукал
коня, когда пушчонка застревала в каком-нибудь ухабе, а молча обходил ее, упирался в лафет плечом и толкал.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтому пушка эта катилась быстрее остальных орудий наряда и очень скоро оказалась чуть ли не в самом
начале колонны.
— Петь нельзя, смеяться нельзя... — неожиданно проворчал Тимоха. — А как Димитрий Иванович
заявится — так и рта открыть нельзя станет, что ли?
— Что бурчишь? — спросил его Никита.
— То и бурчу, что не поется.
— А ты плюнь.
— Как? — не понял совета Тимоха.
— Пой, пляши. Нас вона сколько, а царевых слуг горстка всего.
Пушка опять застряла деревянным колесом в яме. Никита одним рывком подсобил коню. Идущие
рядом ратники восторженно приветствовали богатыря.
— Ну ты и здоров! — восхитился Тимоха. — На тебе пахать можно.
— И пахали, — согласился тот.
— Да ну?
— Вот те и ну! В голодный год мы на селе всю живность подъели. На пятьдесят дворов к весне три
лошади осталось. Вот и пришлось самим в сохи впрягаться, пахать. На мне были мой надел да соседкин, у нее
мужа молнией как раз в весну убило. Вспахал.
— Соседка, небось, отблагодарила?
— Да какой с вдовы прок? Щей похлебать из лебеды давала.
— Ой ли? — хитро прищурился Тимоха. — Так больше нечего было ей дать?
— А-а, ты про это, — понял наконец великан. — Об этом знать можем лишь я да она. Посторонним
влезать не след.
— Серьезный ты мужик, Никита.
— Да, — согласился тот. — А что?
— А то, что серьезные мужики вот так вот, зазря и без жалования, на войну не ходят. Чего же тебя
понесло?
— Судьба, значит, такая, — просто объяснил Никита. — Забидели меня Шуйские — я против них и
пошел. Забидел бы Болотников — пошел бы против него. Только я так думаю, что обидеть меня Иван Исаевич
не может.
— Почему?
— Гонору в нем нет. А обиду только тогда несет человек, когда себя превыше окружающих ставит.
Мне это один мудрец объяснил.
— Кто такой?
— Да был один. Месяц у нас на деревне прожил. Всё разговоры вел. Не работал, а по дворам ходил. За
постой деньгами расплачивался. И говорил, говорил со всеми... А в одну ночь исчез.
— Вот как? И у нас на селе такой был, — сказал Тимоха. — Сейчас припомню, как звали его...
Заруцкий... Иван... А вот по отцу не вспомню...
— Мартынов сын, — подсказал Никита. — Вот я про него и говорю. Беседовал он с нашими мужиками
много. А как исчез — явились из съезжей избы стрельцы да дьяки, стали выспрашивать, что и кому он
говорил. Кто поумней — те особо не болтали. А двое-трое разговорились — и на правеж попали. Вернулись
со спинами исполосованными и говорят: «Заруцкого этого по Государеву Слову по всей державе
разыскивают. Коли увидите его — враз донесите дьякам. За голову его царь Борис большую цену дает».
— Вона как... — сказал Тимоха. — А у нас он тихо прожил, никого против себя не озлобил. Все, с кем
говорил, с ним соглашались. А как первое войско Димитрия Ивановича на Москву пошло, так всем селом и
мы двинулись. Только опоздали, казак Корела без нас первопрестольную занял, царю преподнес.
— Ловкие они, Заруцкий с Корелой, — сказал Никита. — Они бы не стали спрашивать: петь им или не
петь.
Никита подначил — Тимоха запел:
Из-за леса-бугорочка
солнышко вставало.
Из-под ракитного кусточка
девка вылезала.
Девка вылезала,
подол расправляла.
Томно тупит очи
до следующей ночи,
до куста ракиты,
где у ней открыты
вовсе и не очи,
а то, чем она хочет...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Конец частушки заглушил раскатистый смех идущих рядом ратников. Люди в колонне стали
оглядываться на Тимоху с Никитой, одни сбавили шаг, другие ускорили, плотно окружая их. Усталые лица
ратников в предвкушении развлечения разглаживались.
— Давай, Тимошка, спой еще чего такого, — просили они. — Повесели.
И Тимошка запел:
— Ай да гой еси комарицкий мужик!..
Болотников, ехавший впереди войска на гнедом жеребце-трехлетке, заметил, как в одном месте, где
среди телег с пехотинцами катилась пушка, стал уплотняться народ. Движение колонны с виду и не
умедлилось, а все же показалось ему, что идти в такой толчее людям должно быть неудобно. И он решил
узнать, в чем дело.
Увидел знакомого по Калуге Тимоху, поющего веселую песню, одновременно выделывающего
коленца, одной рукой представляя похабные жесты, а другой продолжая держать за узду коня. Идущие рядом
ратники повторяли за похабником особенно острые словечки и смеялись.
— Интересно... — сказал Болотников, прислушиваясь к словам. — Кто придумал?
— Так ведь он сам и придумал, — ответил ему казак из личной охраны. — Тимоха этот. Вчера вечером
в первый раз пропел, а сегодня все войско за ним повторяет.
— Вдоль по улице похаживает... — пел меж тем Тимоха. — Между ног рукой поглаживает...
— Девок х… он приваживает... — подхватили ратники.
От слов этих рука Болотникова дернулась, и жеребец вскинул голову.
— Ай да Тимоха! — сказал он. — Сам, говоришь, сочинил?
— Сам, — ответил ему тот же телохранитель. — Только вот вчера за эту песню царевичевы слуги чуть
не убили его. Петр Федорович, сказали стрельцы, не любит похабщины.
— Понятно, — промолвил Болотников. — Его, должно быть, совсем не тем местом делали.
Как уж услышали этот негромкий разговор остальные ратники — непонятно. Да только в мгновение
ока сказанное главным воеводой о песне и о царевиче разнеслось по всему войску.
— Слыхал? — передавали друг другу. — Болотников сказал, что наша «Комарицкая» краше всех песен
на свете.
— Ага, — слышали в ответ. — А царевича не тем местом делали, если он песне противится.
И рать смеялась довольно.
С любимой песней и поддержкой главного воеводы идти стало веселее. Лица ратников из угрюмых
стали улыбчивыми. Даже пыль на их лицах стала выглядеть шутейными рисунками, наподобие тех, что
раскрашивали они себе на рождественских да свадебных игрищах.
Кто-то обслюнявил палец, сам себе узор дорисовал, кто-то ему подправил, кто-то вспомнил забавную
историю, случившуюся на Масленице, кто-то его перебил, чтобы рассказать свою, — и вот уже войско
разговорилось, повеселело, само ускорило ход…
Вдруг впереди войска возникло замешательство. Люди оборачивались и передавали друг другу что-то.
Через несколько секунд уже и Болотникову сказали, что из Серпухова навстречу им идет стрелецкое войско.
Иван Исаевич свернул с дороги в лес, поскакал вдоль колонны вперед. Два телохранителя чуть поотстали, но
вскоре догнали главного воеводу и поскакали рядом.
Передовой отряд уже остановился. Всадники не оглядывались назад, а слушали разговор двух человек:
князя Андрея Андреевича, сидящего на вороном жеребце с по-казацки подрезанным хвостом, и незнакомца,
лица которого Болотников сразу увидеть не мог, но конь под которым имел редкую для Руси каурую масть.
Говорил незнакомец. Князь лишь изредка вставлял слово.
Болотников приблизился и узнал княжеского собеседника.
Телятьевский на стук копыт обернулся.
— Иван?.. Вот, познакомься. Тоже Иван. Заруцкий это.
— А мы знакомы, — сказал Болотников и тут же спросил самого Заруцкого. — Это ты принес весть
про царскую рать из Серпухова?
— Я, воевода, — подтвердил тот. — Они прознали, что ты на Серпухов идешь, и хорошо
приготовились. Окопы прорыли, людей расставили, пушки запрятали. Говорят, все равно тебе, кроме как под
Серпуховым, Оки не перейти.
Болотников испытующе посмотрел Заруцкому в глаза. Верить или не верить? После стольких измен и
предательств трудно верить слову человека, который исчез из твоей рати как раз в день решительного боя под
Москвой.
— Мне сказали, ты к Шуйскому перешел...
— Побойся Бога, Иван Исаевич, — рассмеялся Заруцкий. — Уж в чем-чем, а в измене меня винить
нельзя.
Он улыбался — а в людях, окружающих их, что-то изменилось. Только что доброжелательно и
внимательно слушающие Заруцкого, казаки передового отряда насторожились и перенесли ладони на
рукоятки сабель. Здесь не было никого из участников сражения под Москвой, и в лицо Заруцкого они не
знали.
— Тебя я послал в Красное... — начал Болотников и замолчал, давая собеседнику право высказаться.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— В Красное, — повторил тот. — Только там уже была засада. Стрельцы двинские пришли на помощь
Шуйскому. Полонили они меня, в сарай заперли. Ночью я убежал... Мороз, помнишь, какой был?
Мороз в ночь накануне главного сражения Болотников помнил. Но говорить вслух согласие не стал,
ибо знал про одну странную особенность слушающей толпы: если он сейчас согласится и подтвердит, что
тогда был сильный мороз, люди станут верить и всему остальному, что скажет Заруцкий.
— Продолжай, — сказал князь Телятьевский. Он, по-видимому, остался единственным, кто верил
Заруцкому. — Что дальше было?
— А дальше я замерз... — пожал плечами Заруцкий. — Дошел до Яузских ворот и упал там посреди
дороги. А как очнулся — лежу в санях. Рядом стрельцы кремлевские скачут, а на санях, где я лежу, печка.
— Га-га-га! — слаженно ржанули казаки передового отряда. — Печь на санях.
— Да! — повысил голос Телятьевский так, что словом коротким перекрыл смех нескольких десятков.
— Есть такая в Кремле. Походная кухня называется.
— А потом, — закончил Заруцкий после того, как смех стих, — я сбежал и от них.
— На печке? — спросили казаки. — Как Емеля?
Лица их разгладились. Они уже верили Заруцкому, он нравился им.
— Почему на печке? На других санях... — посмотрел Болотникову прямо в глаза и признался: — Меня
Пашков спас.
— Пашков?
Сердце болью сковалось при звуке этого имени. Пашков предал Болотникова под Москвой. Второй
воевода воровского войска перешел под начало Шуйского как раз накануне главного сражения.
— Пашков, — повторил Заруцкий.
Признание это звучало столь неправдоподобно, столь вызывающе, что не могло быть ложью. Ибо если
Заруцкий предатель все-таки, то нет ему никакой выгоды говорить, что спас его всем известный предатель.
Но если он говорит такое, то он действительно не лукавит и в остальном.
— Может, и Ляпунов тебя спас тоже? — назвал имя второго предателя Болотников.
— Нет, — покачал головой Заруцкий. — Ляпунова под Заборьем не было. Я не видел его там. Его
Шуйский послал на Рязанщину головой стрелецким.
— Это тебе Пашков сказал? — спросил Болотников. Он уже почти верил Заруцкому, но из упрямства
и каких-то смутных подозрений решил продолжить допрос.
— А я, Иван Исаевич, пока ты в Калуге сидел, не груши околачивал, — ответил Заруцкий с правом
обиженного. — Многое узнал. Например, про то, что ты теперь не Димитрию Ивановичу служишь, а царевичу
Петру Федоровичу. И знаю, что в Москве потешаются над решением твоим идти из Калуги наперед на Тулу
вместо Москвы.
— А ты кому служишь? — спросил Болотников уже прямо.
— Как прежде — тому, кто нас с тобой на Русь послал. Государю нашему Димитрию Ивановичу.
Смотрел на него Болотников и поражался: что это, тупоумие? Или изощренное лукавство? Ужель этот
человек верит в то, что истинный Димитрий действительно жив?.. Здесь, в рати болотниковской, из каждых
десяти девять скажут, что сомневаются в том, что царь Димитрий жив. Хотят они на престол царевича Петра
посадить.
— И ты веришь, что государь жив? — спросил Болотников, понимая, что однажды заведенный в
присутствии подчиненных разговор прерывать без особых причин нельзя. — Димитрий Иванович?
— Мы, Иван Исаевич, вместе с тобою были у него, — ответил Заруцкий.
В лице его неожиданно проявились властность и высокомерие. Так смотрела на Болотникова его
итальянская возлюбленная графиня Ля Мур в минуту гнева: не снисходя до бывшего холопа, ставшего
полководцем по разуму, а не по кровному праву. Графиню при расставании он побил. Что делать с этим? Как
смеет Заруцкий на него так смотреть?
Рука Болотникова переместилась к сабле.
— Да, я был в замке Мнишеков в Самборе на приеме у человека, назвавшегося царем Димитрием, —
сказал Болотников спокойно, будто о совсем не важном. — И государь мне обещал прибыть самолично в
войско мое. Где же он?
— Он прибудет к тебе, — твердо произнес Заруцкий.
Но властность и высокомерие в глазах его не исчезли. И это настораживало Болотникова.
— Жив государь? — спросил воевода.
Князь Андрей Андреевич, молчавший в продолжение всего разговора, опередил Заруцкого с ответом:
— Жив государь. Ко мне сейчас гонец был от него.
То было ложью. Болотников понял это сразу. Но во имя чего? Если бы такой гонец действительно
прибыл к Телятьевскому, то князь сообщил бы ему первому... Но как? Когда? Отношения между сводными
братьями после вчерашнего признания Андрея Андреевича стали странными. После ухода из дворца царевича
они даже не оставались наедине, чтобы поговорить. Даже в дорогу вышли вот так вот: князь с передовым
отрядом, а Болотников внутри войска. И связь между собой держали через вестовых. И кто знает, скоро ли
увидели бы друг друга?
— От Димитрия Ивановича? — радостно спросил Заруцкий. — Он сам гонца прислал?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Да, — ответил Телятьевский. — Сообщил, что сам король польский Сигизмунд обещает нам в
помощь войско... — наклонился к седлу, порылся в пристегнутой к нему сумке, не нашел. — Вот дела! Куда
ж я письмо дел? — оглянулся на стоящего рядом с ним вестового. — Ты не видал?
— Нет, князь! — испуганно замотал тот головой.
— Ну вот... — растерянно произнес князь. — Только что человек ко мне подъезжал, трубочку такую
передавал... — и обернулся, глядя на остальных членов передового отряда. — Вы не видали?
— Не видали, князь... — отвечали они. — Может, обронил?.. Сумка-то махонькая, сунул — да мимо.
А позади вона какая толпа — затоптали...
Болотников обернулся и, привстав на стременах, крикнул:
— Передайте задним, чтобы внимательно смотрели на дорогу. Увидят бумагу — пускай шлют сюда.
То от царя Димитрия письмо! — оглянулся к брату, сказал строго: — За утерю письма ответишь головой,
князь. Объявишь вину свою самому Димитрию Ивановичу. А покуда скажи, что прочитал в том письме?
— Этим летом, писано там, придет государь с польским войском, — продолжил, не моргнув глазом,
вранье Телятьевский. — И еще там сказано, что Заруцкий верный слуга государя, а ты — главный воевода до
тех самых пор, пока не подойдет сам Димитрий Иванович.
То было ложью. Болотников знал это. Но и видел при этом, что все слышащие князя ратники верят
Андрею Андреевичу, разносят сказанное им по войску.
— Найди письмо, князь, — произнес Иван Исаевич твердо. — Это очень важное письмо. Дороже наших
с тобой жизней.
И вдруг прочувствовал, что твердость в его голосе пропадает, говорят они сейчас с князем неискренне,
не друг для друга, а для окружающих… Болотников глянул по сторонам, отыскал взглядом командира
передового отряда и приказал ему:
— Пошли в разведку на Каширскую дорогу два десятка казаков. По Серпуховской дороге не пойдем,
— потом обернулся к своим вестовым, сказал: — Там слегка сзади есть пушка. Ездовым при ней такой
маленький балагур Тимошка...
— Знаю, Иван Исаевич, — кивнул тот. — Это который «Комарицкого мужика» придумал.
— Вот пусть он с пушкой и три десятка охотников с пищалями встанут на том бугре у дороги, —
показал вперед, — и ждут там Шубника. Продержатся, сколько смогут, пушку пускай бросают и по лесам
разбегаются.
Вестовые протолкались через толпу и, выбравшись в лес, поскакали вдоль дороги назад.
— Далеко до развилки? — спросил Болотников Заруцкого.
— Да с версту будет.
— Вот там и сделаем привал.
Стеганул главный воевода коня, поехал вперед, дав знак Телятьевскому и Заруцкому следовать за ним,
а остальным поотстать.
Когда расстояние между ними и казаками оказалось достаточным, чтобы разговор не оказался
подслушанным посторонними, Болотников спросил едущего справа князя:
— Ты, Андрей Андреевич, я вижу, врать горазд. Зачем про гонца от Димитрия солгал?
— Чтобы Заруцкого от гнева твоего спасти, — ответил тот, нимало не смутясь.
— И чем люб тебе Заруцкий?
— Заруцкий — тот самый слуга мой, что мать твою до Ельца проводил, а после деньги передавал
матери твоей от твоего имени.
Он так и сказал: «матери твоей» — ибо с молчаливого согласия решили они родственную связь
Болотникова и Телятьевского не обнародовать.
— Вот как? — поразился Болотников и перевел взгляд налево. — Выходит, Иван Мартынович, ты меня
знал раньше, чем я тебя?
Заруцкий ответил:
— Ты, Иван Исаевич, не поверишь... Но не знал я. Просьбу князя выполнял — и все. А пару раз даже
не я к ней ездил, а кто-то другой. А с тобой нас жид итальянский познакомил.
Вот и стал Болотников кругом обязанным Заруцкому и от него зависимым: и с Димитрием Ивановичем
может только через него общаться, и матери именно Заруцкий деньги приносил...
— И все-таки не верю я тебе, Иван Мартынович, — признался Болотников. — Скользкий ты. Словно и
не человек...
Заруцкий рассмеялся громко и весело.
— Ты чего? — спросил Болотников.
— А ты знаешь, как меня на Псковщине звали? Лешаком. Один только Ляпунов по имени и знал. Да и
то потому, что бумаги по Разбойному Приказу читал.
«Странный человек... — подумал Болотников. — Ненадежный человек...»
4
Рать болотниковская шла по Каширской дороге скорым шагом. Узкая ли дорога в сравнении с
Серпуховской была тому причиной, понимание ли того, что враг может нагнать и ударить в спину, но что-то
изменилось в настроении войска. Люди подтянулись, насупились, не слышно было уж ни шуток, ни смеха.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лишь иногда кто-нибудь оборачивался назад, прислушивался, будто надеясь сквозь шум от топота тысяч ног
и сквозь хруст ветвей под ними услышать погоню.
Болотников, глядя на ратников своих, думал, что подобных лиц и подобного настроения у войска не
было в прошлом году, когда шли они голодные и плохо одетые по снежным просторам Руси, почти
безоружные, но озорные и даже буйные, веселые и от смелости своей пьяные. Та рать сшибала города и армии,
не рушила их, а подминала под себя, всасывала, проглатывала, как сотворяет это с препятствиями на своем
пути кочующий муравейник или роящиеся с маткой пчелы. Той рати все было нипочем, и потому была она
всесильна.
Эти же люди иные. Они думают не об общем деле, не об общей справедливости, не о какой-то смутно
ощущаемой идее, а каждый о своем, о собственном теле и собственной жизни. Они — не воины, они боятся
врага, еще не видя его. И хотя много знакомых лиц, много еще храбрых и достаточно опытных для одиночного
боя людей, в совокупности все войско, армия вся — уже не рать, а просто сброд, та же разбойничья ватага,
только большая и неуклюжая, а потому более готовая разбежаться, чем встретить смерть лицом к лицу с
неприятелем.
Люди шли мимо Болотникова и словно не замечали своего вождя. Редкий взгляд натыкался на главного
воеводу, и не было в тех взглядах ни улыбки, ни приветствия, ни радости при виде полководца. В лучшем
случае, взгляды были мимолетны, безразличны. Иногда же в них проглядывались удивление и неприязнь.
Будто каждый таил в глубине души обвинение Болотникову в неудачливости его... Или в обмане?
Поймав себя на последнем слове, Иван Исаевич задумался. Он вспомнил вдруг о той своей прерванной
мысли, что не успел продумать до конца. Мысль была о царе Димитрии, виденном им в Самборе.
Что это?.. Почему слово об обмане и образ того человека, восседающего на троне в золоченых одеждах
перед коленопреклоненным воеводой-холопом, соединились? И почему он вспомнил о Димитрии Ивановиче
именно сейчас, когда увидел обвинение в глазах некоторых ратников?..
Болотников оглянулся в сторону сидящего рядом на коне Заруцкого, сказал:
— Иван... Тот, в Самборе, был истинный Димитрий?
Близко посторонних не было. Вопрос если кто из проходящих мимо и услышит, то ответ вряд ли
донесется до него.
— Почему ты спросил? — вместо ответа задал вопрос Заруцкий.
— Потому что мне говорили про не то родинки, не то бородавки на лице царя... — сказал Болотников,
только теперь осознавая, что же мучило его в последние месяцы, что заставляло то и дело возвращаться
памятью к встрече в Самборе. Бородавки! Вот в чем дело! Лицо того, кто предстал пред ним в замке
Мнишеков под именем царя, было чисто.
Болотников смотрел на Заруцкого, а тот — на движущееся мимо войско.
— Я жду, Иван... — не выдержал Болотников.
И тогда Заруцкий сказал:
— Видишь рать эту? Мы думали, что достаточно во главе нее поставить умного и сильного воеводу —
и она станет армией истинной. Мы думали, что хороший полководец сумеет справиться с Шуйским один...
Но мы просчитались.
— Кто — мы? — спросил Болотников и почувствовал, что от ненависти к этому человеку он готов
разорвать его на куски. — Кто? Жиды? — ибо вспомнил, что именно ломбардский еврей нашел его в Италии
и свел с Заруцким и ложным царем из Самбора.
— Нет, Иван Исаевич, — покачал головой Заруцкий. Голос его по-прежнему звучал спокойно и даже
печально, еще более сердя Болотникова. — Я не могу сказать. Но ты можешь догадаться... Мы думали, что
армии достаточно знать про царя Димитрия, чтобы умирать за него. Но мы ошиблись. Этим людям нужен
живой царь, во плоти. Пусть даже и ложный, но свой... — перевел взгляд на Болотникова. — Как и тебе.
Простые слова эти показались Болотникову сложными для понимания. Ивану Исаевичу вдруг
захотелось опять оказаться в трюме той турецкой галеры, куда его бросили за попытку побега. Там было все
ясно, понятно, был отчетливо виден враг, точно отмечены вехи судьбы, которые он должен либо сломать и
переставить по-своему, либо с ними примириться и рядом с теми вехами умереть. Тогда он смог найти выход.
А сейчас?..
— Это были... иезуиты? — выдавил из себя страшное слово Болотников.
Сказал — и вспомнил маленькое, с кулак, личико носатого человека, прячущего глаза под надвинутым
на брови капюшоном. Человечек тот был в войске тосканском лицом более сильным, чем сам полководец.
Приказал за богохульные речи сжечь на костре лейтенанта. Вся армия смотрела на аутодафе со страхом. А
после по палаткам и кострам бивуаков пронесся слух, что монашек тот есть офицер всесильного ордена
иезуитов. Монашек вскоре из армии исчез, а солдаты, продолжая дрожать от страха, совершали чудеса
храбрости во имя Христа и просили священников перед смертью передать тому монашку, что они чисты пред
святой римской церковью и, если и согрешили в чем, так только в прелюбодеяниях, грабежах и убийствах.
— Это были слуги Бога, — ответил Заруцкий после недолгого молчания. — Как ты — карающий меч
в его руках.
Болотников вдруг подумал, что слишком долго смотрит на Заруцкого. И отвел глаза, упершись
взглядом в лица идущих мимо усталых людей.
— Я — не меч, — сказал он. — Я — боевой холоп князя Телятьевского.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты — брат его.
Болотников вздрогнул. Рука его переместилась на пистолетную кобуру у седла. Никто, кроме князя
Андрея Андреевича, ложного царевича Петра и его самого не мог знать этой тайны. Заруцкий был слишком
далеко от того места, где шел тайный разговор. Кто же мог донести? Когда? Не проще ли сейчас убить
Заруцкого, а после объявить его предателем?.. Пальцы справились с застежками на кобуре, ладонь легла на
ребристую рукоять.
— Оказывается, ты уже знаешь, — продолжил Заруцкий. — А мне было приказано не сообщать тебе
об этом до самой победы.
— Кем? — выдохнул Болотников и вынул пистолет.
— Слугами Бога, — ответил Заруцкий, будто не замечая ни пистолета, ни ненависти в голосе
Болотникова. — Они сказали, что фанатичных дураков и патриотов направлять легче, чем расчетливых и
хитрых честолюбцев. Ты, сказали мне, сам во имя слова Русь и слов о русском народе совершишь то, что царь
Димитрий — истинный или лжец — не совершит и за собственный престол. А когда ты займешь Москву и
вдруг сам захочешь стать царем, они иль я должны тебе сказать, кто есть брат твой и кто есть ты.
— Зачем?
Признание Заруцкого так ошеломило Болотникова, что он даже сунул руку с пистолетом опять в
кобуру.
— Ты чист душой, Иван, — объяснил Заруцкий. — А чистые души легко смущать. Князю-брату ты бы
отдал престол сам. А с Андреем Андреевичем найти общий язык легко. Он — Рюрикович, он бы поверил в
избранность свою, он, чтобы сохранить престол для рода своего, пошел бы и на измену православной церкви,
и на унию. Он — пьяница, а запойные имеют души слабые, зато желания большие. Такой государь в Московии
люб и Риму, и Варшаве, и Вене. Двадцать-тридцать лет — и Русь перешла бы под власть папы.
Заруцкий замолчал.
Рать все шла и шла мимо них, впечатывая босые и обутые в летние лапти ноги в утрамбованную пыль.
Лица людей были по-прежнему угрюмы и сосредоточены. Никто уже не смотрел ни на Болотникова, ни на
Заруцкого.
— Зачем ты мне сказал об этом? — спросил Болотников. — Ты не веришь в победу нашу?
— Нет, — признался Заруцкий. — Без живого царя — нет.
— А если будет царь? — спросил Болотников. — Зачем тогда твои признания?
— Чтобы знал ты, что в случае удачи тебя предадут. И в случае неудачи тоже предадут. Ты обречен,
Иван Исаевич.
— А они? — кивнул Болотников на войско свое.
— И они, — пожал плечами Заруцкий. — И вся Русь. Силы, вставшие против вас, столь велики, что не
справился бы с ними и царь Иван — не Грозный, а тот, кто был ему дедом и был действительно великим
государем.
— И ты, конечно, на стороне сильных? — горько усмехнулся Болотников.
Ему припомнилась чреда предательств, сопровождающих его всю жизнь: рабов на галере,
отказавшихся воспользоваться добытым у надсмотрщика ключом; выдавшего туркам Добролюба болгарского
крестьянина, дочь которого он спас от неволи в турецком гареме, жировавшую на его деньги и десять лет его
презиравшую графиню Софию... Да мало ли было их!
— Я найду тебе царя, — вдруг сказал Заруцкий. — Тот, сволочь, которого ты видел, предал нас.
Отравил меня, товарищей моих — и убежал. Не стоит воскрешать. Сейчас важней найти такого, кто во
всеуслышанье заявит, что он — царь московский, что он — с тобой.
— И потом, — сказал Болотников, — отдаст Русь под власть папы?
— Нет, — покачал головой Заруцкий. — Такой не отдаст. Я выберу его не из бояр и не из детей
боярских. Он будет мой царь и твой царь, и сделает то, что мы ему прикажем.
— Но ты иезуит?
Вопрос был важен, ой как важен! От того, как ответит на него Заруцкий, зависело сейчас, быть с ним
Болотникову вместе или идти врозь.
— Я... — сказал Заруцкий, но вдруг передумал признаваться и, кивнув в сторону идущих ратников,
поведал: — Вот они — соль русской земли Я много лет жил рядом с ними, жил их заботами, чувствовал, как
они, ел, что и они, спал с их женщинами, любил, что они, влезал в их шкуру так, что сросся с нею. Ты знаешь,
я даже во дворце кремлевском, в палатах царских чувствовал себя чужим. А в избе какой-нибудь вонючей,
полной клопов да тараканов, сидя рядом с таким вот кудлатым мужиком, слушая его, споря с ним, порой
понимая его, а порой и не понимая, — ощущал своим. Я — часть народа этого. А остальное...
Он замолчал. Но именно эта незаконченность фразы, незнание, как определить свою службу иезуитам,
и убедило Болотникова в искренности чувств, переживаемых Заруцким.
Злость и ненависть к казаку словно испарились. Человек, решивший принять сторону безнадежной рати
в самую трудную для нее минуту, мог вызвать лишь уважение.
— Где найдешь нам... самозванца? — спросил Болотников, с трудом выговаривая ненавистное слово.
— Кто пойдет на такое?
— На порубежье с Польшей поищу, — ответил Заруцкий. — Важно, чтобы все знали, что он пришел
оттуда, раз видели мы его в Самборе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Людей с собой возьмешь?
— Нет... В таком деле свидетелей быть не должно.
Они простояли так еще около часа, пока войско не кончилось, а после, попрощавшись, разъехались:
Болотников, замыкая колонну, направился в сторону Каширы, а Заруцкий — назад, по дороге с оседающей
пылью, к Туле...
5
— Отпустил? — спросил Андрей Андреевич.
Болотников понял, о ком речь.
— Да, — ответил он.
Братья уже несколько минут как спешились, поприседали, разминая затекшие ноги, и теперь стояли и
смотрели на суету устанавливающих шатер телохранителей. Накрапывал мелкий дождик, прибивал пыль,
глухо барабанил по кожаным оплечьям воевод. Обоим хотелось объясниться, но нужных слов для начала
разговора не находилось.
— Боялся я, — признался Телятьевский. — Думал, не поверишь ему.
— Я и не верю.
Телятьевский удивился:
— Не веришь? Почему тогда отпустил?
— Послал его в Польшу, — объяснил Болотников. — Больше некого.
— К государю? — догадался князь.
Воевода кивнул. В глубине души он даже порадовался уму брата. Но опыта хвалить кого-либо за
сообразительность не имел, тем более хвалить равного, и вот промолчал.
И Телятьевскому пришлось говорить опять-таки первому:
— Думаешь, добудет?
Вопрос прямой, говорящий о том, что с братом лукавить нельзя.
— Обязательно, — сказал Болотников. — Из-под земли достанет.
Хотел еще что-нибудь сказать, но запутался в нахлынувших мыслях и опять вынудил князя спросить:
— А тот, в Самборе... предал, сука?
Болотников перевел взгляд от шатающегося на пока еще неукрепленных шестах шатра — и наткнулся
на глаза брата. Сочувствие и нежность прочитал в них. Андрей Андреевич понимал не только про самборского
самозванца и Заруцкого, но и догадывался о той буре чувств, что усилием воли давил в себе Болотников.
Ивану Исаевичу захотелось броситься навстречу этим глазам, обнять брата, прижать к себе и
расплакаться, как было это однажды в далеком детстве, когда они с княжонком поссорились и чуть не
подрались, а после опомнились и, не зная, как помириться, расплакались в объятиях друг друга. Но тогда им
было все равно, что их видят посторонние и как их осудят. А сейчас в полусотне шагов от них работают
телохранители, вдоль дороги стоят телеги с прячущимися под ними от дождя ратниками. Все вроде и не
смотрят в сторону воевод, а все же...
Болотников почувствовал, как крупная слеза собралась в уголке глаза и медленно потекла по щеке.
— Я прелагатай4, Андрюша, — тихо произнес он. — Обыкновенный римский прелагатай... — и сам
удивился признанию. — Думал, Русь освобождать иду, людям свободу несу от рабства... — продолжил
голосом уже более твердым, сам радуясь тому, что с каждым словом обретает он былую уверенность, что
говорит теперь о главном. — А это иезуиты мной, как куклой Петрушкой... сволочи... И самозванца мне
подставили, и денег на первое войско дали... — стиснул зубы так, что князь услышал скрежет их, а после
закончил на выдохе: — Тяжко, брат. Что делать?.. Видишь, какую силу собрал? — кивнул в сторону
располагающегося на отдых войска. — Как объяснить им?
— А надо ли? — спросил Андрей Андреевич, увидев, что Болотников сказал уже все, что хотел. — Они
же за тобой идут, а не за папой римским. Царя им Заруцкий отыщет. А нет — у нас Петр Федорович имеется.
От слов этих что-то изменилось в настроении Болотникова. Еще мгновение назад ему казалось, что
брат понимает его полностью и до конца, но тут, слушая его, Иван Исаевич отчетливо увидел ту пропасть,
что лежит между ним, боевым холопом, и князем. «Да, он брат мне, — подумал Болотников. — Он понимает
и чувствует, как я. Но ему нет дела до Руси. Он просто хочет скинуть Шуйского с престола...»
Иван Исаевич знал, что горечь и разочарование придут к нему потом, когда он ляжет в шатре спать и,
закрыв глаза, останется наедине с мыслями. Но сейчас почувствовал только досаду оттого, что мысль,
выстраданная им за время, что прошло после расставания с Заруцким и вот до этого разговора, не нашла
отклика в сердце брата. «Князья да бояре, — вспомнил он слова, подслушанные им у костра во время первого
еще похода на Москву, — только себя и себе равных любят да ненавидят. До простого народа, или там до
Руси, им дела нет. А как стали из себя царей выбирать, то и перед государем страх потеряли...»
— Ты не журись, — улыбнулся Андрей Андреевич, словно прочитал мысли Болотникова. — Какой из
тебя папский прелагатай? Дурак ты русский... — и неожиданно разоткровенничался сам: — Ты знаешь, Ваня,
что мне больше всего претит в русском народе? Любовь к покаянию. Грешат — и каются, грешат — и каются...
Будто это игра такая...
— А если не игра? — прервал его вопросом Болотников.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Игра, — уверенно заявил Телятьевский. — Я всех царей русских знал. Царь Иван это только боярами
Грозным был прозван, а народ его Шкуродером звал да Кровавым Потешником. А Годунова звали
Дурномудрым и убийцей недоумка Димитрия. А самого Димитрия уж как только не называли: и Самозванцем,
и Козлом, и Попрыгунчиком. Василия Ивановича вон Шубником зовут. И заметь — ни одного почтительного
прозвища, ни одного уважительного. Потому как лестно грешить даже в величании царей обидными
прозвищами. А после, на людях, называя царя уж государем, а себя его холопом, тем самым каяться, виниться
за гордыню свою...
Князь замолчал, а Болотников спорить не стал, решив дать возможность Андрею Андреевичу
высказаться до конца. И тот высказался:
— Ты вот думаешь, что это ты народ против Шуйского поднял? Или Заруцкий с Шаховским? Нет. Это
народ выделил тебя над собой. Народу сейчас грешить поблазнилось — вот он вразнос и пошел. Да так, что
и сам уж остановиться не может. А придет час — успокоится Русь, начнет первому попавшемуся царьку
поклоны бить, виниться в грехах совершённых и несовершённых. И нас с тобой, сейчас толпой
возвеличенных, они же в грязь втопчут, гилевщиками назовут и даже прелагатаями папскими... — улыбнулся
ласково и положил руку на плечо брата. — Так что не спеши каяться прежде, чем весь народ каяться захочет.
Сегодня наше дело — грешить...
6
Утром Болотникову сообщили, что оставленные им на развилке дорог ратники выдержали бой с
московской армией с честью. Успели выстрелить одиннадцать раз из пушки, прежде чем та разорвалась.
Оставшиеся в живых догнали рать Болотникова лишь под утро. Рассказали обо всем встретившим их,
повалились на телеги спать.
— А Тишка жив? — спросил Болотников перед тем, как ратники уснули. — Который «Комарицкого»
сочинил.
— Как пушку разорвало, — ответили ему, — так Тишке голову прямо и снесло...
«Мой грех, — подумал Болотников. — А во имя чего?..»
* * *
«Народу грешить поблазнилось…» — сказал пьяница-князь. В словах этих суть русской стихии. Ибо и
князья — часть народа, равно как и цари, и дворяне, и крестьяне. А всякая часть верно судит о целом. Таково
свойство разума.
В ту первую на Руси смуту народ страны представлял собою православного вероисповедания русских,
крещенных татар и некоторую часть иноязычных иноверцев. Последние в кровавых событиях не
участвовали, порой и не знали о резне на просторах Среднерусской возвышенности. Поэтому сказанное
Телятьевским следует применить лишь к народу русскому.
В греховном ослеплении своем жители порубежных с Польшей и с Великой Степью русских
территорий двигались на Москву с целью в общем-то ничтожной: низвергнуть с престола одного человека,
дабы посадить на то место либо второго ложного Димитрия, которого не видел никто, либо ложного
царевича Петра. А противостояли им жители Замосковья, Подмосковья, Поволжья и Студеных земель. И
была у защитников Шуйского цель единственная и очень простая, хотя и не возвышенная: не пропустить
казаков и покинувшую насиженные места северскую голытьбу в свои дома и в свои хозяйства.
Произошел перелом в ходе Гражданской войны, который ощутили буквально все: грешить стало
стыдно. Именно с этого момента начались массовые дезертирства из армии Болотникова, во всех стычках,
больших и малых, воровские отряды терпели поражение…
ЛАСКА ЦАРСКАЯ
(7116 годъ от С. М — 1607 год от Р. Х.)
1
Тринадцатилетний Иванка Горин был, пожалуй, самым юным из ратников царя Василия, стоящих в
осаде тульского кремля. Было в стане, конечно, много мелюзги разной, мальчишек и младше, но то все были
дети боевых холопов, жившие в обозе вместе с матерями и сестрами. А Иванка числился настоящим ратником,
нес равную с взрослыми службу и даже имел собственный мушкет.
Мушкет был, правда, не совсем его, ибо оставался собственностью Прохора Изотова, в отряде которого
служил Иванка и чьим холопом был записан, но все-таки это был настоящий мушкет — с кремневым замком,
с полкой для пороха, с прикладом и, конечно, со стволом. Из него можно было стрелять. А если бы была у
Иванки специальная для этого чугунная подставка, то стоил бы мушкет никак не меньше пятидесяти рублей.
Да затерялась эта подставка где-то в чуланах дома Прохора Кузьмича, не нашлась в день выступления его
отряда по зову царя Василия Ивановича, и вот теперь Иванка вынужден таскать у седла вместе с мушкетом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
еще ворох деревяшек с развилками на торцах, ибо после каждого выстрела палки ломались, а стрелять
приходилось по пять-шесть раз на дню.
Московские ратники посмеивались над Иванкиным снаряжением, говорили, что лучше бы он у
мамкиной титьки остался сидеть, чем с деревяшек стрелять по каменным стенам. А мальчишки, живущие при
войске, жутко ему завидовали. Впрочем, тоже, скрывая зависть, ехидничали по поводу мушкета:
— Только порох зазря переводишь, — говорили они. — Бабахаешь в белый свет — в копеечку. Пулято твоя мимо воров летит, никуда не попадает.
Иванка сердито сопел, не отвечал придирщикам, ибо и сам замечал, что мушкет его после каждого
выстрела не только больно бил в плечо и соскакивал с деревянной рогульки, но и смотрел дымящимся стволом
вверх. А где достать настоящую подставку — не знал. Ждал, что вот захватит царево войско Тулу, пробежится
он по крепостной стене да по валам — и найдет среди побросанного ворами оружия нужную себе железку.
Вот тогда-то он покажет завистникам, как можно стрелять из мушкета. Ибо палить в поставленную в сорока
шагах цель он действительно умел неплохо, научился у Изотова, который весь прошлый год в ожидании
возможного прихода Болотникова учил седовских мужиков воинскому искусству по несколько часов в день.
Даже в страдную пору срывал людей с покосов. Иванка, говорили про него в Седовке, стрелять научился
лучше самого Прохора Кузьмича.
Всего этого Иванке с высоты своего положения объяснять мальчишкам было не с руки. Он, слыша их
насмешки, лишь поджимал губы и отворачивался или уходил, будто занятый делами взрослыми, мальцам
неведомыми. Хотя в глубине души, надо признаться, очень хотелось ему забыть о своем звании царского
ратника и погонять со сверстниками в горелки, попрыгать в чехарду или показать им, как он умеет метко
бросать палку в татарской игре «клёк»5. А еще ему хотелось поиграть в бабки, похвалиться своей знаменитой
на всю Седовку битой, которую он в прошлом году залил настоящим свинцом и с тех пор в забаве этой не
знал поражения.
Пятнадцатилетних ратников было в рати много. Все они, несмотря на малую разницу в возрасте с
Иванкой, смотрели на него свысока и ни играть с ним, ни даже просто разговаривать о делах воинских не
желали. Они и сами липли все больше к старшим, называли Иванку Горшком (из-за фамилии ли, из-за
невысокого ли роста при крепких плечах — неясно) и, если и обращались сами к Иванке, то лишь за тем,
чтобы он подменил их в ночном карауле или когда мыли коней в реке и надо было животину за узду
подержать.
Впрочем, с наступлением холодов не скребли уж москвичи своих коней в речной воде, все больше по
избам прятались, пили хмельное и пожирали захваченную из дома снедь. Когда же запасы кончались, они
уходили потихоньку с царской службы. На их место приходили другие даточные люди, тоже бражничали и
без особого усердия участвовали в штурмах тульского кремля.
Одиноко было Иванке в московском войске, тоскливо. Всего-то и радости, что из мушкета по стенам
тульским пулять. А что не попадал ни в кого из людей, так это и не так уж плохо. Прохор Кузьмич сказал както, что спешить душегубствовать не стоит, что у него самого после первого им убитого все нутро наизнанку
выворачивалось. Дня два подряд. Еще говорил, что воевать против чужеземца всегда легче, чем против своего,
а сейчас идет война между русскими, и именно потому стрельба с обеих сторон бестолковая, атаки
бесцельные, жертв мало.
Иванка и сам замечал, что за месяцы осады в рати московской народу полегло — по пальцам
пересчитать. Шуму каждый день пушки, пищали да мушкеты создавали много, пороха изводили вдосталь,
дымом, казалось, всю округу прокурили, а слухов из-за стен, что тамошние сидельцы большой урон понесли,
нет. Да и среди московских ратников раненых особенно не видно. Странная какая-то война, Иванке
непонятная. Уж и не знает сам: оттого что крови вокруг мало, ему скучно, или потому что не с кем играть?..
С мыслями этими простоял в ночном карауле Иванка почти до рассвета. Замерз! Чувствовал, как кости
внутри заледенелого тела друг о дружку стучат. Август на дворе, а лужи в ледке. Юный ратник в одном
кафтанишке суконном на голое тело. В прежние годы, говорят, лета теплые были, после Ильиного дня, когда
святой копье свое в воду опускал6, только купаться было холодно, а тут еще третий день после Ильи-пророка,
а по ночам прямо октябрьские холода.
Ушел бы, плюнув на долг, да страх сдерживал. Два дня назад троих таких, ушедших с ночного караула
без спросу, повесили по приказу государя. И что особенно страшно, никто даже втихую не осудил царя за
жестокость, все согласились, что покинувший пост — враг более страшный, чем тот, кто сейчас в крепости
сидит и по ним из пушек палит.
А сменный караульщик подошел к Иванке, уж когда последний в Кузнецкой слободе петух пропел.
Огромный, как трехлетний боров, ратник, закутанный в бараний тулуп и обутый в валяные сапоги, подошел
к застывшему и уже полумертвому от холода Иванке да как гаркнет ему прямо в ухо — Иванка и упал.
Сменщик — хохотать. А Иванка с изморозью на бровях и на ресницах лежит на стылой земле и даже не
моргает, пялится в сереющее небо, словно не видит его.
Сменщик был дурак дураком, сначала и не понял, что малец околевает. Пнул шутя в бок — Иванка
перевернулся и застыл лицом вниз. Тут только сменщику понятно стало, что малец окочуриться может. Взял
он Иванку одной рукой за пояс кафтана, поднял, встряхнул и на ноги поставил.
Иванка очнулся от обморока, заморгал, почувствовал, что ноги уж и не держат его. Падать стал, да
сменщик его удержал, сказал испуганно:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты что, малый? Замерз, никак?
Взял Иванку, словно дитя малое, на руки, побежал в избу.
А Иванка ремень мушкета своего держит в руке, приклад по земле волочит, думает: «Оружие бы не
утерять. Накажет меня за него Прохор Кузьмич люто». С теми мыслями и сознание потерял.
А очнулся от сивушной вони. То в избе, где отряд Изотова на постое стоял, хлебным вином его
оттирали да отпаивали.
Изрыгнул из себя Иванка все, что в рот попало, да не выдержал и заплакал:
— Сволочи! — завыл он. — Справились, да? Налили-таки в меня эту заразу!
Мужики — хохотать:
— Сосунок! Молочка ему захотелось! Нету молочка-то. Коров-то всех выели.
Тут Прохор Кузьмич на них гаркнул:
— Заткнитесь, ироды! Вишь, чуть не околел малец. Почему?
— Так слабак он, Кузьмич, — ответил принесший Иванку ратник. — Зеленый еще в карауле стоять.
Мяса-жиру на теле нет — вот до костей и продрало.
— Цыц! — рявкнул Изотов. — Ты его когда сменил? Сейчас?
Голова Иванки трещала от хмеля, но он все же заставил ее повернуться в сторону того, к кому
обращался Прохор Кузьмич. Да, это был тот самый высокий толстяк, что пришел-таки сменить его на посту.
— Сейчас, — подтвердил толстяк. — Как ты сказал, Прохор Кузьмич.
— А его я поставил еще с вечера. И сменить велел по полуночи. Кому?
Мужики сразу поняли, в чем причина гнева хозяина, замолчали.
— Кому? — повторил вопрос Изотов.
— Так ведь разве упомнишь?.. — сказал толстяк за всех. — Пьяны с вечера были, когда ты нам говорил,
— мотнул головой. — Не... Мне ты точно сказал, чтобы поутру я выходил. В самый, сказал, перед рассветом
час, собачий. Помнишь?
— Да, говорил... — закивали мужики. — Помним... Говорил ты ему. Толстый ты, сказал ему, много
спишь. Вот и встань пораньше, чтобы жир малость сбросить...
Иванка оглядел мужиков. Сейчас он и сам не помнил, кто должен был заменить его на посту в полночь.
Этот?.. Или этот?.. А может, тот?.. Он даже имена их всех позабыл. По лицам помнил — все седовские, а вот
по именам... Или нет, как раз толстяк и не седовский. Он из-под Венева. Служил, говорят, у Болотникова, а
после на сторону царя Василия перешел.
— Ты иди на пост, — подал он тут голос Зуев, обращаясь к толстяку. — Неровен час, проверка постов
будет — накажут.
— И то правда! — испуганно произнес толстяк и, схватив свою пищаль, поплотнее закутавшись в
тулуп, пошел из избы вон.
— Давай, Леша, дуй! — крикнул ему в спину один седовский.
И Иванка тут же вспомнил, что толстяка действительно зовут Лешей, а того, кто посоветовал ему давать
и дуть, звали Власом. И остальных своих односельчан вспомнил он по имени. Зуев Еремей — это он должен
был Иванку сменить. А вон тот — Заикин, он должен был сменить Зуева. А уж после Заикина должен был
подойти толстяк Леша. Выходит, он, малец, за себя и еще за двоих взрослых в карауле простоял? Иванка
улыбнулся от осознания своего подвига.
— Ты что? — спросил Влас. — Улыбаешься? Оклемался, значит?
— См-м-ешно... — произнес, заикаясь, Иванка, и повторил: — Смешно.
— Чего смешно тебе, чудак-человек?
— Да вот... — сказал, вяло улыбаясь, Иванка. — Чужие вы все, а сейчас уж словно и родня... Почему?
— Э-э... — протянул Влас. — Да ты, брат, пьяный совсем. Давай-ка, лезь под доху и спи.
Иванка попытался сопротивляться, сказать что-то доброе, что-то такое, чтобы было ясно, как он их
всех любит, но слова изо рта выкарабкивались с трудом, руки-ноги болели и были мягкими, как тесто, а люди,
которых он в этот момент так сильно любил и уважал, оказались такими сильными и настойчивыми, что он в
конце концов подчинился, позволил себя уложить на полать и укрыть дохой. Как только тело успокоилось и
ощутило тепло, сон сморил мальчика.
— Тише вы, ироды, — услышал он далекий, словно с того конца села, голос Прохора Кузьмича. —
Уморился, ягненок. А вам бы все ржать.
2
Иванка был холопом Изотова, пожизненным холопом. И стал им Иванка еще в те годы, когда жив был
отец его, а в семье, кроме него, были еще сестра и два брата. Жили они вот здесь, в тульском пригороде, в
Ямской слободе, что через дорогу от слободы Кузнечной, где сейчас стоял полк Пашкова и где в одном из
домов был на постое отряд Изотова.
Отец Иванки в голодный годуновский год связался с разбойниками и участвовал в убийстве дворянина
Пушкина, любимого тогдашним государем. За это на старшего Горина был объявлен розыск, а семья попала
в кабалу7.
Впрочем, сказать, что вся семья попала в холопы, было бы неправильным. Старший брат Андрейка
сбежал от стрельцов в тот самый момент, когда пришли стрельцы и, разорив дом, связали семью Гориных и,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
погрузив на телегу, отвезли дворянину Вельяминову, другу Пушкина. Сестра Аринка ушла от новых хозяев
через несколько недель, стала, говорят, разбойницей. А Иванку с матерью вытребовал к себе Изотов, у
которого были, оказывается, бумаги, по которым семья Гориных числилась у него в кабале еще в те годы,
когда глава семьи не был ямщиком, а жил в Седовке вместе с Изотовыми и даже, как говорили старики,
дружил когда-то с отцом Прохора Кузьмича. Не взял дворянин к себе в холопы почему-то брата Иванкиного
— Мишку, оставил мальца Вельяминову.
Как приехали Иванка с матерью к новому хозяину, так Прохор Кузьмич сразу посватался к своей
холопке. Сказал, что вот уже пятнадцать лет сохнет по ней, ни на ком не женится, ожидая, когда ее беспутный
муж найдет себе успокоение на виселице, а ее освободит от церковного обета мужу.
Мать — в слезы. Грех, говорит, терзать несчастную женщину. И не может она даже подумать, чтобы
уступить Прохору Кузьмичу до тех самых пор, пока знает она, что жив муж, отец ее детей.
Старик Изотов, услышав о том, что сын его удумал, взял вожжи и сильно выпорол Прохора, а после
повелел ему в три дня найти себе невесту и повенчаться. В противном случае, сказал, либо сам по своему
усмотрению его оженит, либо проклянет отцовским словом.
Сын — на дыбки! Схлестнулся с Кузьмой Ивановичем. Плеть из рук отца вырвал, сказал: «Мало, мне
молодость всю загубил, заставил от любимой пятнадцать лет назад отказаться, так еще решил и в матерости
моей меня унизить? Ты старик уже, тебе на покой пора. Так что с этого дня твоя власть кончилась. Я в доме
хозяин», — и поломал о колено рукоятку отцовой плети.
Старый Изотов смирился. Перешел с женой из светлой комнаты в курной избе в темную, оставив
светлую сыну, снял с себя богатый кафтан, в котором щеголял на зависть всем окрестным дворянам, одел
чистую сермягу. С тех пор если и повышал голос на кого, так только на дворовых мужиков да на баб. А
разлучницу Горину, ставшую хозяйкой дому, словно и не замечал.
Зимой пришла весть о том, что разбойничья ватага, в которой был отец Иванки, разбита отрядом
Вельяминова, что все ее участники, включая женщин, убиты и сожжены. Некого было, рассказывали, даже
вешать после боя — до того упорно дрались разбойники, все насмерть полегли, ни один раненным в плен не
попал. А ямщика Еремея Горина, сказали, пронзили двумя пиками, а после бросили посреди леса, чтобы съели
его там волки да лисы.
Мать вернулась из господского дома в полуземлянку, плакала там, рвала на себе волосы. Прохор
Кузьмич сорок дней к ней не приходил. А как на сорок первый день она, осунувшаяся и в черном платке,
вышла во двор, подошел и сказал:
— Стало быть, сороковины прошли. Мы с тобой в церковь пойдем. Будешь мне жена.
Мать потупила очи и чуть слышно ответила:
— Пусть будет по-твоему, Прохор Кузьмич.
И на свадьбе сидела тихо, как мышка, ни на кого не смотрела, к еде не притронулась. Только раз глянула
на старого Кузьму Ивановича, но глазами не позволила себе с ним встретиться, не покраснела, а словно
окаменела вся. Что же касается венчания, то сам Иванка обряда не помнил, хотя и присутствовал на нем, а
люди рассказывали, что слово «Да» мать сказала так тихо, что поп едва разобрал, а разобравши, не сразу свои
слова продолжил. В светлицу с новым мужем ушла вдова горинская тоже такая тихая и пониклая, что бабы,
оставшись за дверьми, тихонько посмеивались и говорили, не стыдясь ее сына: «Ишь, скромница, едри ее в
качель! Как будто в первый раз под мужика лезет».
А утром мать вышла такая, что Иванка ее сразу не узнал да с испугу чуть не расплакался: веселая,
яркая, глаза ясные, словно изнутри светятся.
— Где Прохор? — спросила.
Показали.
Она увидела — и бегом к мужу. Бросилась на грудь, прижалась, говорит:
— Ну, куда ты так рано сегодня? Бросил меня одну...
Словом, зажили они с того дня счастливо.
А Кузьма Иванович полгода спустя умер. Пошел на луга посмотреть, как сено косят, сам захотел косой
помахать, перетрудился, вспотел, холодного молочка из крынки, с утра стоявшей в ручье, выпил — да и
застудил нутро. В четыре дня отошел.
Перед смертью у сына прощенье испросил. За то, что не позволил ему на Иванкиной матери по
молодости жениться. И еще сказал, что это он, Кузьма Иванович, сделал так, чтобы любимая Прохора стала
чужой женой, а после он же Еремея Горина вместе с семьей отправил в Ямской Приказ на государеву службу.
Думал, сказал умирающий, чем дальше будет «язва» от Прохора, тем скорее тот забудет деревенскую
красавицу. А сыну Кузьма Иванович, оказывается, все эти пятнадцать лет выискивал невесту из родовитых.
Да вот только те, кто по родству Кузьме Ивановичу приходились по душе, смотрели на новоявленных дворян
Изотовых сверху, нос морщили, а те, кто был рад породниться с богатыми помещиками, самому Кузьме
Ивановичу были не по нраву. Так и не заметил старик, как сын уж перестарком стал, в глазах выгодных невест
казался человеком с тайным изъяном. «Совет вам да любовь...» — напутствовал он сына с невесткой на
прощание.
Вскоре после смерти старика Изотова мать Иванки забеременела, и то-то было радости Прохору
Кузьмичу, не раз печалившемуся, что нет у него наследника. Пир устроил по такому случаю. На нем во
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всеуслышанье заявил Прохор, что считает Иванку своим приемным сыном. Пьяно говорил, бестолково, люди
по поводу его слов по-разному подумали.
Следующим днем мать Прохора Кузьмича попросила мужа зайти к ней в темную комнату и о чем-то
долго беседовала с ним. Вышел он от нее угрюмый и, не заходя к жене, пошел на красное крыльцо. Там,
собрав всех, объявил, что вчерашнюю речь его люди неправильно поняли: он не собирался объявлять Иванку
наследником, просто хотел дать всем понять, что обида, нанесенная Иванке кем-либо из дворовых, может
быть расценена им как обида семье Изотовых, и покуда Иванка будет носить фамилию Горин.
Народ, переговариваясь, разошелся. Иванка, понявший лишь то, что ему отказано быть сыном Прохора
Кузьмича, сильно расстроился и полез на сеновал поплакать. Там он обнаружил пьяного деда Мишу,
продавшего себя в кабалу Кузьме Ивановичу еще в те поры, когда у обоих только заколосились усы под
губами. Теперь дед Миша был стар, каждый день пьян и ни к какому путному делу не годный. Просто
удивительно, как сумел старик не умереть в голодные годуновские годы да еще умел найти хмельное. Должно
быть, сильно любил его Кузьма Иванович, берег и по-своему холил.
— Плачешь? — спросил Иванку дед Миша, выглядывая из вороха сена. — Прошка, небось, обидел?..
А ты не реви. Твоя доля — делом доказывать, что к тебе можно доверие иметь. Ты сейчас кто?.. Думаешь, раз
мамкин сын, так перед тобой все и штанами в грязь?.. Нет. Бабье дело — одно, а мужичье — другое. Ты для
всех сын не ее, а Еремея Горина, татя и разбойника. Ты годами верной службы доказать должен, что не зря на
тебя Изотовы хлеб изводили. Вот когда воином станешь, кровь за царя прольешь, тогда и грехи твоего
родителя забудутся, скажут люди, что ты сын Изотовский. Потому что Изотовы это... Это такая фамилия!.. На
таких, как Изотовы, земля наша русская держится.
Много о чем еще говорил дед Миша в тот раз. Лежал боком на сене и лицом к Иванке, все говорил да
говорил, по большей части мальчику непонятное и, кажется, совсем ненужное. А Иванка запомнил только те
первые слова — про кровь, пролитую во имя царя. Они объяснили ему все: и то, почему живет он не с матерью
и отчимом в светлице курной избы, а в черной пристройке вместе с дворовыми, и то, что ест он из одного чана
с холопами, и что работать ему положено никак не меньше остальных мальчишек, которые являются
холопскими детьми. Сыну вора знать надобно свое место, понял он. И еще понял Иванка, что грех отца может
забыться, если служить хозяину верно и честно. С тем и заснул, блестя слезами на глазах.
А на следующий день узнали все в Седовке, что старшая сестра Иванки Арина, убежавшая от
Вельяминовых сразу после порухи горинского дома, спуталась с главным вором московского государства по
прозвищу Хлопко. Тот Хлопко собрал нищебродную рать, осадил Москву и чуть не взял ее приступом 8. Хвала
воеводе Басманову, который спас столицу от насилия и разора, разгромил холопье войско, а самого атамана
повесил перед Серпуховскими воротами. Женка его невенчанная, Арина Горина, скрылась, курва, а то бы ее
тоже повесили рядом с ее блудливым супругом.
Мать плакала в светелке, узнав о такой вести, а Иванка пришел к Прохору Кузьмичу и, встав перед ним
ровно, прямо посмотрел в глаза.
— Дядя Проша, — сказал он. — Не обижай маму. И на меня особо не гневись. Виноваты мы, что кровь
наша разбойничья с твоей дворянской схлестнулась. Но поверь, руки наши чисты.
Смотрел Прохор Кузьмич на восьмилетнего мальчонку, говорившего столь красиво и возвышенно,
удивлялся тому, что слышал.
А Иванка продолжал:
— Грех семьи своей перед тобой на себя беру. Кровью смою грех. Нет, дядя Проша, более верного
слуги у тебя, чем я. Что ни скажешь, все для тебя сделаю.
Растерялся Прохор Кузьмич, только и нашелся, что сказать:
— Ладно, смоешь грех... — и добавил: — Когда подрастешь. А покуда и так хорош. Возьми вон лопату
и говно за сараем собери. Гадят, мать их ети, где попало, не могут до нужника дойти.
Вот об этом-то разговоре и напомнил Прохору Кузьмичу тринадцатилетний Иванка, когда хозяин
собирал даточных людей по царскому велению для похода под Тулу.
— Дядь Прохор, — сказал мальчик, — я уже достаточно большой, чтобы делом доказать, что готов с
ворами сразиться. Грех мой и материн обещал я смыть, а ты обещал мне в том деле помочь.
— Когда? — поразился Изотов. — Ты что, очумел? С какими ворами тебе сражаться? С Болотниковым,
что ли?
— С теми, против которых ты сейчас в поход собираешься, дядя Прохор. Возьми меня с собой.
Изотову по разряду дворянскому полагалось привести с собой четырнадцать человек даточных. Их он
уже набрал, пригрозив мужикам, что если кто убежит, то за его хитрость пострадает вся семья увильнувшего
от службы мужика, от мала до велика. Всем ратникам Прохор Кузьмич выдал оружие и коней, для всех
приготовил снеди, проследил, как уложили телеги, в поход выйти собирался утром следующего дня.
— Мал еще, — сказал Изотов. — Навоюешься.
— Нет, — покачал головой Иванка. — Такого вора, как Болотников, может, и вообще больше не будет.
И ты на него идешь. А я хочу вместе с тобой.
Изотова удивила и слегка испугала решимость пащенка. Прохор Кузьмич решил, что проще будет
отослать пащенка к матери, та должна уговорить мальца не спешить воевать. Да и вообще за годы совместной
жизни дворянин как-то охладел к своей стареющей супруге, стал заглядываться на девок помоложе, тискать
дворовых баб и таскать их как раз на тот самый сеновал, где когда-то разоткровенничался с Иванкой дед
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Миша. Любовь Прохора Кузьмича не то что угасла, а просто с появлением наследника в лице четырехлетнего
к тому времени Кузьмы приобрела некую завершенность и перестала приносить избыточную радость. Он уж
поколачивал жену, возлагал на нее все больше и больше домашних дел и вообще поставил дело так, что самые
важные и серьезные решения принимала она, а он с ними лишь соглашался. И теперь решил: ее сын — вот
пусть и разбирается с ним сама.
Мать же, выслушав сына, сказала только:
— Как ты вырос, сынок... — и перекрестила.
Наутро Прохор Кузьмич выехал во главе пятнадцати в сторону Тулы, внутри которой сидел вор
Болотников со своей ратью, а вокруг росло день ото дня войско царя Василия Ивановича Шуйского.
Пятнадцатым боевым холопом Изотова был Иванка Горин...
3
Поспать Иванке не удалось. Кажется, едва закрыл глаза, как громкий голос проорал над ухом:
— Поднимайсь, твою мать!
Иванка сбросил доху с плеча, сбросил босые ноги с полати и лишь после этого разлепил глаза.
— Что?.. — спросил. — Что случилось?
Перед ним стоял сам полковой голова Пашков. Пьяные навыкате глаза были налиты кровью, мокрый
от слюней рот блестел.
— Случилось? — переспросил Пашков и добавил с чувством: — Блядь...
Человек этот, знал Иванка, был в большой милости у самого государя. А еще Пашков был когда-то
главным воеводой воровского войска, но поссорился с Болотниковым из-за старшинства и бросил его в
решительный момент. Так, по крайней мере, рассказал ему Прохор Кузьмич. Рассказал — и посоветовал
никогда ни в чем не противоречить полковнику, соглашаться с ним во всем, на брань Пашкова и оскорбления
внимания не обращать.
— Я с караула только что, Истома Иванович, — начал оправдываться Иванка. — Прохор Кузьмич
разрешил спать.
— Разрешил... б-блядь... — выдавил через силу Пашков. — Совесть, значит, спокойна?
Иванка пялил глаза на полкового голову и не знал, что сказать. Совесть его и впрямь была спокойной.
— Ты спишь, — продолжил Пашков. — А там товарищей твоих вешают, курвенок ты недорезанный.
— Каких товарищей? — вытаращил глаза Иванка, ощутив неожиданно стыд за что-то, чего не
совершал. — Кто вешает?
— Каких? — переспросил Пашков. — Таких, которые тебя ночью не подменили, а ты, сволота, сам с
поста не ушел, не нашел их, не сказал, чтобы шли тебя сменить.
— Так ведь я... — протянул Иванка, сполз, карябая спину о стену печи, на пол и перестал смотреть
Пашкову в глаза.
— Я, я... — передразнил его Пашков. — Попова свинья. Беги живо к государю, пади в ноги, скажи, что
на спор всю ночь простоял, по собственной охоте, что не виноваты мужики.
— Да, да... — засуетился Иванка. — Я сейчас.
Сдернул доху с лежанки, сунул босые ноги в валяющиеся лапти, онучи за пазуху запихал и, на ходу
натягивая и зашнуровывая кафтан, побежал к двери, там — во двор, на улицу...
Остановился перед воротами, оглянулся по сторонам. Куда идти? Вчера шатер царя стоял на Черленой
горке, а нынче его там не видно. И народ бегает по слободе какой-то зачумленный. Много народу, никогда
столько здесь не было.
— Эй! — кликнул Иванка первого попавшегося ратника, который с серьезным, каким-то даже
сосредоточенным видом шел мимо, ведя коня на поводу. — Где государь ныне, не знаешь?
— Не, — качнул тот головой. — Не.
— Рот в говне, — отплюнулся Иванка. — Его спрашивают, а он... — и спросил другого, тоже с конем
на поводу. — Где здесь казнят, а?
Ратник глянул на Иванку исподлобья, покачал головой:
— Вот сволота, — сказал. — Из мамки вылез — и туда же... — и сплюнул в сторону Иванки.
Тут из-за угла появился Прохор Кузьмич. Красивый мужчина, статный, сразу на себя в этой толчее
внимание обращает.
— Эй, Иван! — крикнул он издалека. — Ты проснулся? Вот хорошо! — подъехал, хлопнул по шее
коня. — Садись сюда. Побыстрей.
Иванка упер ногу в стремя и осторожно, чтобы второй ногой не задеть хозяина, взобрался на указанное
место.
— Куда мы, дядя Прохор? — спросил. — Мне по делу надо.
— Вот и я по делу, — ответил Изотов и стеганул коня по крупу плеткой.
— Там людей казнят, — стал объяснять Иванка. — Мне полковой голова сказал. А они не виноваты
вовсе.
— Не виноваты... — пробурчал Изотов. — Нажрались с Пашковым вина и уснули. Не виноваты...
— Да нет... — принялся врать Иванка. — Я с ними поспорил. Спорим, говорю, я ночь простою? И
простоял.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Дурак ты, — спокойно сказал Изотов. — Замерз бы на хрен из-за этих гадов. А теперь защищаешь.
— Да не защищаю я их, дядя Прохор! — воскликнул Иванка. — Правда это.
— Ладно, — сказал Изотов. — Я и сам тебя искал, чтобы ты сказал что-нибудь подобное. Жалко
мужиков. Из Седовки. Что женам скажу?
Прямо на дороге, тянущейся между Гончарной и Стрелецкой слободами, стояла виселица, возле
которой суетилось несколько человек. Напротив сидели на конях сам царь (его Иванка раньше не видел, но
узнал по богато шитому красному кафтану с золотым козырем, выглядывающим из-под медвежьей шубы) и
свита.
Изотов стеганул коня, и тот ускорил бег.
— Государь! — закричал Прохор Кузьмич еще издали. — Выслушай, государь!
Василий Иванович не мог не услышать этого крика, но головы не повернул. Посмотрели в сторону
Изотова с Иванкой несколько человек из свиты. Увидели и сказали что-то царю. Тот кивнул. Но
отворачиваться от виселицы себе не позволил.
Изотов пришпорил коня, и тот в несколько прыжков достиг ряда стоящих в охране царя стрельцов.
Здесь Прохор Кузьмич осадил коня так резко, что Иванка не удержался на холке и слетел лицом вперед прямо
на стрельца из царской охраны. Хорошо, что только на голову, не на острие бердыша в его руке.
Свита царская рассмеялась.
А Изотов соскочил с коня и упал ниц перед обернувшимся на смех царем.
— Не вели казнить, государь-батюшка! — выпалил с хрипом. — Дозволь сказать!
Василий Иванович посмотрел на дворянина и на продолжающего лежать в грязи Иванку. Что-то вроде
улыбки промелькнуло на его застывшем, словно маска, сухом морщинистом лице.
— После, — сказал царь. — После казни скажешь.
У Иванки от слов этих аж сердце сжалось. А Изотов, наоборот, страх потерял, сказал твердо:
— Никак нельзя, государь, чтобы после. Надо до казни успеть.
Левая бровь царя вздернулась. По всему было видно, никто с ним столь дерзко не говорил.
— Ну? — спросил Шуйский. — До чьей казни? До твоей?
— Коли так решишь, государь, то вели казнить, — сказал Изотов. — Но прежде выслушай.
Шуйский перевел взгляд на сидящего рядом с ним на коне князя Михаила Туренина, бывшего в
походном войске главой Пыточного Приказа, хорошо известному Иванке, как, впрочем, и любому ратнику в
московском войске, — и князь, подняв руку, крикнул палачам, уже успевшим подвести приговоренных к
лестнице:
— Остановить казнь!
Палачи и два изможденных бородатых мужика с избитыми до синевы, опухшими лицами, с
вывернутыми в суставах руками остановились. Иванка смотрел на них и не мог узнать: кто они? Зуев? Заикин?
Как же бить их надо было! И передернулся от этой мысли.
— Говори, — сказал Туренин Изотову.
— Не виноваты мужики. Они пост свой не оставляли. Это вот он, мальчишка наш, поспорил.
Похвалялся, что всю ночь один в карауле простоит — и выстоял. А они у головы в избе сидели, ждали, что
если малец не выдержит и с поста уйдет, то они на его место заступят.
— Малец? — спросил царь. — Вот этот? — и указал плеткой на не смеющего поднять глаза Иванку. —
А ну подними морду.
Иванка голову поднял. Лица царя он не видел. Все расплывалось перед его глазами. Только смутные
пятна. Которое из пятен царь?
— Правду говорит твой командир? — спросил царь.
Иванка торопливо замотал головой.
— Чего башкой мотаешь, словно бычок? — спросил Шуйский.
И Иванка услышал, как окружающие засмеялись царевой шутке.
— Говори, — приказал государь. — Спорил с ними?
— Да, — едва слышно произнес Иванка.
— Что? — переспросил царь. — Не слышу.
Челядь опять засмеялась.
Глаза Иванки прозрели. Он увидел высоко сидящего над ним маленького человечка в шубе мехом
наружу и красный сафьяновый сапог, торчащий из широкого стремени.
— Да, — сказал он громко. — Поспорил.
— А кто был рядом? — спросил царь.
— Я, государь, — сказал Изотов, по-прежнему стоя на коленях и согнувшись донельзя перед царем. —
Моя вина. Нечистый попутал.
— Так... — сказал царь. — Ты сам-то кто будешь? Как звать?
— Изотов я, государь. Прохором зовусь. По батюшке — Кузьмичом.
— Дворянин?
— Дворянин, государь.
— А те спорщики холопы твои?
— Холопы, государь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В голосе Прохора Кузьмича послышалась обреченность пойманного на лжи человека.
— Выгораживаешь, значит? — спросил царь грозно. — Работников себе бережешь?
И еще что-нибудь сказал бы, разъярил бы себя, покарал бы и Изотова, да тут Иванка вдруг вспомнил:
— Государь! — вскричал он. — Еще там Пашков был! Он слышал про спор наш.
— Пашков? — переспросил царь. — А ты не лжешь, холоп?
И Иванка, глядя Шуйскому прямо в глаза, солгал так твердо, что сам себе поверил:
— Я говорю правду, государь. Мы спорили.
Шуйский обернулся к Туренину.
— Князь, где Пашков?
Тот завертел головой, растерянно и жалко улыбнулся царю и вдруг увидел.
— А вон, государь, — сказал, показав плеткой. — Сюда направляется.
Все повернули головы в сторону, куда показывал Туренин. Лишь Иванка во все глаза смотрел на царя,
не смея отвернуться и дивясь тому, что видит его, и одновременно тому, что так легко можно государя
одурачить.
Шуйский заметил его взгляд, спросил:
— Ну, чего уставился? Дырку во мне просмотришь.
Окружение опять засмеялось.
— Ты, государь, сегодня веселый, — сказал брат царя Иван Иванович, прозванный Пуговкой за малый
рост и дородность.
— А чего горевать? — ответил царь. — Теперь мы воров из крепости вытопим, как сусликов.
И захохотал на этот раз сам, довольный шуткой.
— Как сусликов! — завторили ему князья да дворяне. — Как точно сказал государь. Как сусликов
вытопим.
Царь смех оборвал — замолчали сразу все.
— А ты чего не смеешься? — спросил Шуйский, глядя на Иванку. — Может, пожалел их?
— Кого? — спросил Иванка.
Страха он почему-то не чувствовал. Ему было просто непонятно, кого хочет царь вытопить. Разве цари
охотятся на сусликов?
— Воров, — ответил царь. — И Болотникова. Знаешь такого?
— Я, государь, не понял... — признался Иванка. — Как ты их хочешь утопить? Как сусликов? Или как
котят?
Лицо царя раздвинулось в улыбке.
— Как котят, говоришь? — спросил он. — Это ты хорошо сказал. Как котят...
Тут Шуйский оторвал взгляд от Иванки и посмотрел на подъехавшего Пашкова.
— А-а, Истома, — сказал он. — Ну, что ты скажешь нам?
— О чем, государь? — спросил Пашков. — Твоя воля спрашивать, мой долг отвечать тебе.
— Хорошо сказано, — улыбнулся Шуйский. — Пьян, пьян, а голова работает.
— Благодарю, государь. Твой вечный раб.
— Раб-то, конечно, раб, — согласился Шуйский. — Но скажи мне: знаешь этого вот мальчишку?
— Знаю, государь. Он в отряде дворянина Изотова служит. Его боевой холоп.
— Так... — произнес царь, рука его с плетью поднялась и опустилась на холку коня. — А видел ты его
вчера вечером?
— Видел, государь. Он как раз собирался выступать в караул.
— Да? И о чем он говорил?
— Он, государь, спорил с двумя ратниками, что простоит в карауле всю ночь, глаз не сомкнет и не
замерзнет.
— Вот как? — улыбнулся царь. — Ты сам это слышал?
— Да, государь. И сам разрешил. Так что наказывай меня за то, что не отговорил отрока.
— А с кем он спорил? Помнишь?
— Помню, государь, — ответил Пашков. — С Еремой Зуевым и Ерофеем Заикиным.
— Не они? — указал Шуйский на стоящих под виселицей мужиков, сам при этом не повернув головы
в их сторону.
Пашков посмотрел и вернул взгляд к царю.
— Не могу узнать, государь. Больно морды распухшие.
— А ты спроси, — улыбнулся царь. — Их спроси.
— Как повелишь, государь, — сказал Пашков и спрыгнул с коня.
Он протиснулся между стрельцами, стоящими в охране виселицы, и, подойдя к приговоренным,
спросил:
— Кто вы? Как вас звать?
Один из мужиков дернул плечом, вырвался из крючковатых пальцев палача и плюнул в лицо Пашкову.
— Вот тебе, иуда! — прокричал приговоренный.
Попытался ударить ногой Пашкова, но два ката навалились на него и повалили на землю.
— Предатель! — кричал приговоренный. — Вот погоди! Еще придет наш час! Поквитаемся!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Царь и челядь громко хохотали.
Иванка почувствовал, как и его тело трясется от смеха. Он понял теперь, что казнили не его
односельчан, не тех мужиков, что ночью не сменили его и вынудили стоять на морозе, а болотниковцев,
попавших москвичам в плен и основательно помученных. Весь страх его, всю усталость как рукой сняло. Он
смеялся громко, раскатисто, смеялся не облегченно даже, а исступленно, как не смеялся до этого никогда в
жизни.
Уже замер смех царя и всех остальных, а лежащего на земле Иванку все продолжала колотить какая-то
дрожь, изо рта вырывались хриплые отрывистые звуки, которые с большим трудом можно было признать за
смех. Царь и его окружение с удивлением смотрели на бьющегося на земле в истерике Иванку.
— Да он совсем еще ребенок... — сказал царь. — Почему ставят таких в караул?
— Потому что он ратник, — ответил Изотов. — Несет службу. Как все.
— А почему он ратник? — спросил царь.
— Сам упросил, — объяснил Прохор Кузьмич. — Очень хотелось с ворами повоевать. Я отговаривал,
а он сказал: «Без меня Болотникова поборете, а другого такого вора более не будет».
— Не будет... — повторил царь. — Так и сказал?
— Да, государь, так и сказал.
Мальчишку внезапно перестал мучить смех, он застыл, вытянувшись в струну, и, мерно дыша, заснул.
— Смотри, спит! — удивился царь. — Намаялся... — и тут же приказал: — Поднимите его осторожно
— и ко мне в шатер, — обернулся к Туренину. — А ты, князь, говорил, что верных слуг нет.
Два стражника переложили Иванку в снятый с плеч одного из них плащ и понесли к царскому шатру.
Из-за пазухи у мальчишки вывалились онучи и упали в грязь.
Шуйский обернулся к виселице.
— Продолжайте... — сказал палачам князь Туренин.
4
Ерему Зуева и Ерофея Заикина не повесили. Всыпали по двадцать плетей за то, что спорили с отроком,
да и отпустили восвояси с присловием, что благодарны должны быть государю за милость его.
Мужики почесали зады, затем затылки — и порешили отблагодарить Иванку за спасенные жизни. А
так как разума им ни на что иное, как на бутыль с хлебным вином, не хватило, а спаситель их по малолетству
хмельного не пил, решили они обратиться за советом к все тому же Прохору Кузьмичу: так, мол, и так, спас
нас Горин, хотим его за это отблагодарить, а чем и как — не сообразим, помоги либо дозволь напиться за
здоровье великодушного отрока.
Изотов послал их по кочкам:
— Мало, парня чуть не заморозили! — сказал, едва сдерживая гнев. — Так еще разболтать всем хотите,
что он грех на душу взял, перед государем вас ложью выгораживая? Молча сидите и будьте довольны, что
живы остались. А кто откроет рот — своими руками прикончу. Все мы за вас брехали, все перед царем
виноваты. Узнает государь — всем голов не сносить. Ясно?
— Ясно, — сказал Ерема. — Стало быть, должники мы еще и перед тобой, и перед Пашковым.
Изотов сплюнул в сердцах, послал обоих пьяниц в кузню, что была при доме, в котором они стояли на
постое:
— Хозяина казнили нынче, — сказал он. — Все равно кузню соседи разнесут. Так вы посмотрите там
повнимательней. Что из инструмента получше да поновей — захватите. После осады домой вернемся — свою
кузню в селе наладим. Все лучше, чем к соседям бегать.
Ибо в Седовке своей кузницы действительно не было, а в соседнем Медведеве за починку сох и ковку
лошадей кузнец брал дорого.
— А что с кузнецом-то? — спросил Ерофей Заикин. — Я уж заметил, его три дня дома не было.
— Вор он. Прикрывал чернокнижника Молчанова9. Слышали про такого?
Ну, кто не слышал про Михайлу Молчанова, бывшего чернокнижником при царе Димитрии
Ивановиче? Это про него рассказывали, что Молчанов после смерти юного государя исчез из Москвы
таинственным образом и захватил с собой двух лучших коней из царских конюшен. А еще говорили, что
Михайло добрался до самой Польши и там объявил, что царь Димитрий Иванович жив, им лично спасен и
трон сын Ивана Грозного позволил захватить Шуйскому для того только, чтобы народ увидел сам, что бояре
его — враги земли русской, что долг царский — искоренить все боярство на русской земле.
Так-то оно так, все это Ерофей и Ерема знали, но вслух подобное говорить побаивались и потому лишь
закивали головами:
— Да, Кузьмич, слышали про него.
— Вот... — объяснил им дальше Изотов. — Розыск по делу Молчанова вели и выяснили, что
чернокнижник по дороге в Путивль под Тулой останавливался, у кузнеца, что хозяином в этом вот доме.
Нашлись доброхоты, показали, что пили они в тот день, праздновали.
Да, поняли мужики, кабы проехал Молчанов тихо, остановился и переночевал — это бы ничего, никто
бы не заметил, не позавидовал. А он, дурак, погулять решил — вот внимание на себя и обратил.
— А чего праздновать было? — продолжил объяснение Изотов. — Не смерть же возлюбленного им
Димитрия? Значит, они здесь воровство молчановское сообща и злоумыслили. А вот как?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И как? — спросил Ерема. — Сказал кузнец?
— Не сказал, собака, — вздохнул Изотов. — Его уж и каленым железом жгли, и суставы выворачивали,
и яйца подпалили — кричит, что не виновен. Кровью ссыт и плачет, что не знал, что тот проезжий —
чернокнижник Молчанов.
— А вдруг и вправду не знал? — сказал Ерема.
— Да ты что? — округлил глаза Изотов. — Зачем же гулял? Зачем песни пел?
Пить хмельное, гулять и песни петь в непраздничный день было для Заикина и Зуева делом обычным.
Было бы на что. Но спорить с хозяином не стали. В конце концов, какое им дело до какого-то кузнеца? И прав
Кузьмич: если не они сейчас заберут из кузни самое ценное, то соседи уж наверняка утащат все.
И направились в кузню...
5
А Иванка проснулся в царском шатре и обомлел от увиденного вокруг великолепия. Словно в доме
сказочном: лежит на резной походной кровати под атласным красным одеялом на пуховой подушке, над ним
потолок синий, высокий, словно в церкви, кверху конусом уходит, по потолку птицы дивные златотканые да
сребротканые кружат, солнце с луною светят. Голову опустил — ковер ворсистый с дивными узорами, возле
постели коричневого сафьяна сапоги стоят. Прямо глянул — окованные железными полосами сундуки вдоль
полотняных, вышитых узорами стен расположились, на них кувшины затейливые, ковши, ендовы, а в разрезе
стены, прикрытом простой тростниковой занавеской, два рынды стоят в белых кафтанах и в белых высоких
шапках, со странным оружием на плечах, какого Иванка доселе не видывал: и пищали это, вроде, и
одновременно бердыши. Кафтаны рынд шкурками горностая оторочены, на груди у каждого по две золотых
цепи крест накрест.
Иванка слышал, что и сам государь был когда-то в рындах у царя Ивана Васильевича. Неужто и ему,
сыну разбойника Горина, будет оказана честь носить белый кафтан с белой шапкой? А почему бы и нет, если
царю понравился? А ведь он это помнит: понравился. Иванка еще перед тем, как уснуть, поймал на себе
ласковый взгляд государя. А у Василия Ивановича детей нет. Почему бы действительно ему не усыновить
Иванку? Если понравился... Так просто в царский шатер ведь не вводят, на постель богатую не укладывают,
сапог красных не подставляют. А может?.. Иванка чуть не задохнулся от догадки... Может, он — царевич?
Может, он — вовсе не разбойника Горина сын, а тайно спрятанный сын царя Василия, узнанный и
обласканный? Будь Иванка постарше, подумал бы, что он и есть настоящий царевич Димитрий, которого, по
одним рассказам, убили в Угличе, по другим — последыш царский сам зарезался, а по третьим — выкрали
Нагие и спасли от лютости Годунова. Но по возрасту не подходит Иванка к Дмитрию... Зато может быть
сыном царя Федора Ивановича. Настоящим сыном, не таким, как вор Петрушка, что сидит с Болотниковым в
тульском кремле и грозит захватить московский престол...
Нет, все-таки лучше быть сыном царя Василия, его наследником, чем покусителем на его престол. К
тому ж, Василий Иванович, все говорят, человек умный, расчетливый, державу взял во времена смутные,
когда все дела в царстве расстроенные. Ему, Иванке, с ношей такой не справиться. А отец (Иванка в мечтах
уже стал называть Шуйского отцом) вот сейчас с Болотниковым расправится, порядок на Руси наведет и
потом, по старости, передаст державу Иванке в руки, как передал старик Изотов хозяйство свое Прохору
Кузьмичу...
Да, надо про Прохора Кузьмича не забыть, отблагодарить дворянина за доброту и ласку. В бояре надо
Изотова произвести, земли выдать, подарить побольше холопов — лучше из числа пленных из войска
Болотникова, там много людей работящих, мастеровых. После, как Иванка воссядет на престоле, надо будет
на турок пойти, Крым под свою власть взять. Вот тогда Прохор Кузьмич будет во всем войске главным
воеводой. Он дворянин умный, зазря людей гробить не станет... Впрочем, почему дворянин? К тому времени
Прохор Кузьмич будет боярином...
В мечтах своих Иванка так возбудился, что заворочался в постели и привлек внимание кого-то еще
находящегося в шатре и им, когда юноша, прищурив глаза, оглядывался, не замеченного.
— Проснулся? — услышал он голос ласковый, но одновременно и слегка насмешливый, но, главное,
женский. — Вставай, лежебока. Весь лагерь уже на ногах, все трудятся, один ты спишь да спишь.
Иванка сел в постели, оглянулся. С той стороны шатра, что лежа он не мог видеть, стоял широкий
походный стол, покрытый белой парчовой скатертью с красно-синим узором понизу. Возле стола сидела на
высокой скамейке с резной спинкой одетая в простое крестьянское платье женщина лет тридцати. Волосы
убраны под платок, лицо открытое, глаза большие, печальные. Глянула на рынд, сказала им:
— Выйдете. Не видите: стесняется вас.
Рынды опустили свои странные пищали-бердыши с плеч, вышли из шатра.
— Одевайся, — сказала женщина и показала Иванке на лежащую рядом с ним на маленькой скамье
одежду.
То была какого-то незнакомого Иванке материала синяя с белым шитьем ферязь и меховой колпак,
какой Иванка прежде видел только на головах взрослых дворян да боярских детей.
«Нет, я все-таки царевич! — подумал он. — Холопу такую шапку носить не с руки».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И, полуотвернувшись от спокойно смотрящей на него женщины, стал снимать с себя одежду и
переодеваться в положенное перед ним. Когда оделся, накрутил портянки, всунул ноги в сапоги и встал, лишь
тогда посмотрел наконец в ее сторону.
— Ну, как? — спросил, чувствуя, как краснеет до корней волос от ожидаемой похвалы.
— Красавец! — восхитилась женщина и, всплеснув руками, прижала раскрытые ладони к груди. —
Прямо, как на иконе!
Иванка слышал, что в царских покоях бывают заморские зеркала, в которых человек может видеть себя
в полный рост. Ничего подобного в шатре не было. И, конечно, не могло быть, ибо походный шатер хоть и
красив, но служит не для того, чтобы в нем люди любовались собой.
— Тебя как зовут? — спросила вдруг женщина.
— Иваном, — ответил он, недоумевая в душе, как это вдруг не знают здесь царского сына.
— Изволишь сразу откушать или умоешься? — спросила женщина.
Иванка вспомнил, как накануне перелетел через голову коня и упал лицом прямо в грязь перед
государем, представил, какое у него должно быть лицо сейчас, и смутился еще более.
— Умыться бы надо... — сказал, чувствуя, что стыд ожег уши.
«Почему же она меня красавцем назвала? — подумал. — Почему сказала, что как на иконе?»
Женщина пошла к второму углу — последнему из тех, что Иванка еще не видел, — и достала из сундука
небольшой красной меди тазик, расписанный птицами с человеческими головами. Добыла откуда-то
бронзовый кувшин с водой, полотенце. Поставила и положила это все на сундук, жестом пригласила Иванку
к умыванию.
Когда Иванка умылся и сел за стол, оказалось, цари московские едят не дивные заморские блюда, а
простые, крестьянские: прозрачные щи с небольшим куском мяса, черную севрюжью икру и ржаной хлеб.
Еще там стояла налитая доверху квасом чара. Впрочем, решил Иванка, так и надо в походе, царь должен
переносить невзгоды вровень с подданными.
— Это царский шатер? — спросил он.
— Царский, — ответила женщина с грустью в голосе, будто ей было нелестно находиться в таком
месте. — Василий Иванович велел его с Черленой горки сюда перенести.
— Зачем? — спросил Иванка.
К его удивлению, женщина, которой не должны быть ведомы помыслы государя, ответила:
— Позапрошлой ночью два вора вылазку из города сделали. Через кордоны прошли и почти до шатра
добрались. Тут их люди князя Туренина и изловили. Доставили к Ивану Петровичу Головину. Пытали. А
нынче утром уж повесили. Сам государь изволил смотреть на казнь. Да ты там был. Что я рассказываю?
— Так это те самые? — спросил Иванка, чтобы поддержать начатый разговор.
Сейчас его меньше всего волновала судьба покусителей на царскую жизнь. Он вдруг подумал, что
царского дитя не должны селить в месте, куда воры засылают лазутчиков, ибо хоть шатер и перенесли на
другое место, но воры из Тулы вызнают его наверняка и пошлют сюда новых лазутчиков и убийц. Неужто он,
Иванка, все-таки не Шуйского сын, а простой Рюрикович? Тогда, получается, Василий Иванович нарочно его
сюда подселил. Убьют сына Ивана Федоровича здесь — а Шуйский и ни при чем. Так, что ли, получается?
— Они, они... — подтвердила его догадку женщина. — Так ни один ни имени своего не назвал, ни слова
покорности Василию Ивановичу не высказал.
— А я... я зачем здесь? — не выдержал пытки неизвестностью Иванка.
— Этого я не знаю, — ответила женщина. — Думала, ты сам расскажешь. Велено было князем
Турениным принять тебя спящего, уложить на той вон постели и стеречь, покуда не проснешься. А как
проснешься — сообщить, что встал.
«Правильно, — подумал Иванка. — Не след черной кости догадываться о помыслах государя. Пусть
счастлива будет, что смогла царевичу услужить».
Он уж наелся и смотрел на стол безразлично. Пожалуй, было бы лучше, если бы она посуду убрала.
Но женщина стала рассказывать про то, что с нынешнего дня рать московская воюет против
Болотникова не так, как раньше, не приступами да людской кровью. Царь Василий в доброте своей решил
победить врагов без крови. По челобитной муромского сына боярского Ивана Сумича Кровкова решил царь
Василий строить в устье впадающей в Упу реки Вороньей плотину.
— Вода в Туле поднимется, — объяснила женщина, — будет и в остроге, и в городе; дворы потопит,
людям станет нужда великая, сидеть они в осаде уже не смогут. Особенно, как настанут холода.
И вот теперь только малая часть войска занята тем, чтобы стрелять из пушек по городу да не выпускать
из кремля воров. Остальные же рубят лес, ломают белый камень, собирают в мешки землю, мешают пополам
с соломой и свозят все к Упе. Там уж два десятка мельников под руководством Кровкова вбивают сваи в
илистое дно реки, строят плотину. Обещают в два месяца поднять ее и разом перекрыть.
— А почему в два месяца? — спросил Иванка. — Надо бы побыстрее. К октябрю может и снег выпасть.
Люди потянутся по домам.
— Раньше, говорит Кровков, никак нельзя. Считай, на полверсты в длину должна быть плотина да в
высоту саженей в двадцать. К тому ж, мешков достаточного числа нет. Землю тоже надо не простую в мешки
совать, а возить из глиняных ям. Простую-то вода сразу размоет. А глина с соломой в воде что камень
становится, — объяснила женщина. — Зело мудр этот Кровков.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иванка знал Ивана Сумича. Кликали его в войске Мешком. Человек этот пришел в войско царя Василия
только после того, как объявлено было государем, что можно без всякого наказания грабить дворы и дома
всех тех, кто служил Болотникову да ложному царевичу Петру. Прибыл Кровков один, без ратников, хотя
должен был привести с собой восемь даточных людей. Зато имел при себе конюха с телегой и несколько
пустых мешков в ней. В те мешки он собирал все, что мог где найти или украсть. Если же взятое им
оказывалось добром даже не болотниковца, а верного царю слуги, то вытребовать у Ивана Сумича взятое не
было никакой возможности.
Так, например, в одном дворе Мешок взял рубильник для глажения одежды прямо на глазах хозяйки.
На вопль ее выскочило полслободы и десятка три ратников. Иван же Сумич, нисколько не смутясь, сунул
рубильник себе за пазуху и объявил, что «эта мерзкая баба хотела украсть рубильник, который привез с собой
из дома».
Вечно пьяный Пашков изловчился и дал Сумичу в ухо так, что тот полетел наземь и выронил
рубильник, на боку которого оказался выжженный железом петушок с курочкой и надпись: «Маша и
Григорий». Хозяйку звали Марией. Все, вроде бы, ясно. Но Иван Сумич стал кричать, что это его мать звали
Машей. «Тогда ты должен быть Григорьевичем, — заметил Пашков под громкий смех присутствующих. —
Или мать твоя тебя нагуляла, и ты выблядок».
На следующий день Мария была объявлена тайной болотниковской доглядчицей, сообщающей
осажденным о положении в московском войске. Ей заломили руки за спину и увели на допрос к Голицыну. И
первый человек, который вошел после этого в дом Марии, был Кровков. Вышел он оттуда с тремя мешками...
— Хозяйственный, — сказал Иванка о Кровкове. — Государь, должно быть, богато одарил его?
— Покуда нет, — ответила женщина. — Но по войску разное болтают.
Послышались буханья из пушек. Неровная стрельба. В начале осады за такую стрельбу пушкарей
карали. А вот сейчас никто, должно быть, и внимания не обратил. Надоела всем осада. Сколько людей у себя
по домам жатву пропустили, сена не заготовили. Сейчас в Седовке, например, уже под зиму пашут. А
четырнадцать мужиков да Иванка здесь прохлаждаются. Впрочем, не четырнадцать, а уже одиннадцать.
Одного ядром каменным убило, а от Зуева с Заикиным ни семьям, ни хозяину нет проку, да и в войске лишь
валяют они дурака. Как эти самые пушкари, что пуляют по Туле. Надо сказать государю, чтобы построже был
с дворянскими холопами.
— А государь где? — спросил Иванка.
— На том берегу, — ответила она. — Где ж ему быть? Шатер сей для виду поставлен, чтобы
злоумышленников в соблазн вводить. А государь в сельце Ивана Вельяминова, что у Вороньей, сидит...
— Ну, будет! — сердито произнес Иванка. — Вот уж воистину: у бабы язык да волос длинный, а ум
короткий.
Женщина обиженно поджала губы и встала из-за стола.
«Ну и пусть обижается, — подумал Иванка. — Приедет государь — скажу, чтобы заменил ее здесь.
Неровен час, и врагам про хитрость его выболтает».
Он тоже встал и потянулся. Кости сладко хрустнули. Захотелось выйти по малой нужде. Он шагнул к
выходу, одернул циновку, но пищали-бердыши крест-накрест закрыли ему проход.
— Вы что? — спросил он голосом скорее удивленным, чем испуганным. — Я ж до ветру. Негоже в
царском шатре ссать.
Руки с оружием не дрогнули.
— Так мне бы и сказал, — подала голос женщина. — То красный выход. А по нужде сюда иди.
Она отодвинула одну из складок в противоположной от красного входа стене, как раз между клювами
двух дерущихся петушков, вытканных во всю высоту шатра, и обнаружила проем в деревянный короб.
Иванка вошел. Во всю длину короба лежали еловые и можжевеловые ветки, наполняющие помещение
лесным духом, а в дальнем конце была деревянная дверь. Иванка дошел до нее, толкнул. В маленькой
комнатке за дверью пол был с дыркой посередине. Тут же лежало несколько листьев лопуха, стояла бадейка
с водой и мок в ней веник. Зачем?..
С мыслью о венике Иванка вернулся в шатер.
Там его ждали. Точнее, ждал. Ибо в шатре уже не было женщины, накормившей его, а около убранного
стола сидел князь Туренин и внимательно рассматривал застывшего между двумя петухами Иванку.
— Проходи, — сказал князь. — Садись.
В голосе его слышалась власть и сила, с какой люди говорят с теми, кто зависим от них.
«Что это он? — подумал Иванка. — Как смеет?»
Но подчинился. Подошел и присел на краешек скамьи со спинкой.
— Нравится здесь? — спросил князь. И лицо его, хмурое, комковатое, словно и неживое даже, а
сработанное из дерева либо камня, слегка оживилось от улыбки.
— Да, — ответил Иванка тихим голосом, ибо испугался этой улыбки больше, чем если бы Туренин
закричал на него.
— Хочешь так жить?
Иванка пришел в ужас от мысли, что и не знает теперь, как ответить. Конечно, хочет. Но имеет ли он
право на это? И почему подобное предлагают именно ему? Может, он и вправду Федора Ивановича сын? Или,
того хуже, Димитрия Ивановича покойного? Иванка задрожал сильнее и промычал что-то невразумительное.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Значит, хочешь, — ответил за него князь. — А главное, сможешь. Вон те тысячи, — мотнул головой
в сторону одной из полотняных стен, — и мечтать не смеют, а к тебе удача повернулась. Государь и великий
князь всея Руси на тебя глаз положил. Понял?
— Н-нет, — прошептал Иванка, силясь припомнить, говорили ли в войске, что Василий Иванович
склонен к содомскому греху. И ощутил боль и разочарование, ибо вдруг в собственных глазах упал с высоты
наследного царевича до положения ничтожного существа, используемого в грязном деле.
— Ты же воин, ратник? — продолжал разговор князь. — Ты крест целовал своему государю, готов
умереть за него. Так ведь?..
Иванка кивнул.
— И погиб бы за Василия Ивановича, ни слова не молвив. Но государь увидел тебя и сказал: «Вот тот
герой, который за подвиг свой должен получить щедрую награду».
— Я... не понимаю, — признался Иванка и встал со скамьи. — Я ничего не сделал. Какой подвиг?
— Подвиг будет, — сказал князь, и улыбка его стала уже насмешливой. — А по подвигу будет и
награда. Денег получишь, пожалование земельное и дворянство. Будешь носить такой вот кафтан и такие вот
сапоги. В холопы тебе отпишем человек около ста. Согласен?
Иванка обрел в пересохшем рте слюну и проглотил ее. Дворянство — это не царское достоинство,
конечно, и сто душ — не сотни тысяч, но все-таки значит предложение князя то, что Иванка Горин встанет
вровень с Прохором Кузьмичом и не будет смотреть на него глазами обласканного раба.
— Да... — сказал Иванка и кивнул.
— Ну, а раз согласен, то слушай...
* * *
Щедрость царская, как известно, безмерна. Не сродни, конечно, движению души холопа, делящегося
последней коркой хлеба в голодный год с прохожим и нищим. Но все-таки… Шубы с царского плеча и золотые
кубки остаются в памяти людской дольше куска ячменного хлеба напополам с лебедой. А зря… Хлебушек
тот спас не одну сотню жизней, а злато и меховая рухлядь погубили миллионы. Вот и получается, что
щедрость царская есть кара за дела греховные. Однако одаренные государями люди не сразу понимают
это…
В ТУЛЕ
(7116 годъ от С. М — 1607 год от Р. Х.)
1
Пройти в Тулу оказалось несложно. Сложнее всего было в темноте в болото между Крапивенскими и
Дедиловскими воротами деревянного кремля не врюхаться. Уж больно много туч наползло на небо с вечера.
Дождь так и не пошел, а вот луну закрыл. И пришлось Иванке добираться до нужного места чуть ли не на
ощупь. Подошел к Крапивинским воротам, откуда чаще всего делали вылазки воры, и потому они могли быть
не заваленными изнутри землей и камнями, постучался, как в дом, сказал тихо:
— Пустите, люди добрые. Несу хлеб-еду матери.
На башне загорелся факел и полетел за спину Иванки, освещая и его самого, и тропу за ним.
— Один, вроде, — услышал оттуда же мужской голос. — И совсем малец. Может, пропустим?
— Иван Исаевич узнает — головы с нас снимет. Сказал, никого без его разрешения не впускать.
— Дяденьки, — сказал Иванка, — я и вам хлебца дам.
Мужики поговорили меж собой негромко, после скинули веревку.
— Цепляйся, — сказали. — Мы вытянем.
Иванка ухватился за конец и почти тотчас оказался наверху.
Две руки мигом ощупали юношу и мешок за его спиной.
— Маловато еды принес, — сказал один из стражников. — Впрочем, ты больше и не унесешь. А жаль...
Что-то в голосе стражника заставило Иванку насторожиться. Он осторожно снял одну лямку
заплечного мешка и сделал шаг в сторону. Князь Туренин предупреждал, что за еду, что принесет Иванка в
Тулу, могут и убить. Потому надо быть начеку.
Стражник резко дернул за вторую лямку, и мешок оказался а его руке.
— Вот гад! — вскричал стражник и, удерживая мешок одной рукой, второй потянулся к шее мальчика.
Но Иванка отпрыгнул, попал в люк и кубарем покатился по лестнице внутрь башни. Вскочил на ноги
и, приготовившись к прыжку вниз, прислушался.
— Нехай. Пусть бежит, — услышал сверху голос.— Посмотри, что в мешке.
— А мальчишка?
— Кто его видел? Ты да я. Никому не скажем.
Иванка под хохот стражников, громко топая по лестнице, поспешил вниз...
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От Крапивенских ворот, знал он, идти ему следует все время вправо. Это он хорошо запомнил,
разглядывая Тулу с Черленой горки. Князь Туренин, стоя рядом, говорил:
— Смотри внимательно и запоминай. От этого зависит твоя жизнь. Идти будешь ночью, почти на
ощупь. Спросят, куда идешь — не лги, говори, что к Архангельскому собору. Запомнил? К Архангельскому,
не к Успенскому. Они хоть и рядом, а все же туляки Архангельский любят больше. Пройдешь через посад и
двигай к каменному кремлю. Там ров вокруг крепости, мосты будут на ночь подняты. Обойди каменный
кремль слева. Напротив домик будет, отсюда не виден он. Ворота открыты — туда и ступай...
Из трех дворов напротив Крапивенской башни с открытыми воротами оказался одни. Иванка
проскользнул в щель между створками, пошел в сторону светящей сквозь слюдяное окошечко свечи.
Месяц из-за тучи выглянул. Осветил двор и стоящую на крыльце бабу. Из-за платка лица не видно, в
остальном — баба бабой.
— Заходи, — услышал Иванка приглушенный женский шепот.
В дом вошла она первой, он — следом. В светлице сидел седовласый мужчина с изуродованным
шрамами лицом, одетый в парчовый кафтан, бывший, по всему видно, еще недавно новым и богатым, а сейчас
в подоле потрепанный и изрядно испачканный, с множеством прорех, из коих не все заштопаны. Ноги в
коротких онучах и порядком изношенных, потертых лыковых лаптях.
— Он? — спросил мужчина бабу.
Та взяла свечу и поднесла к лицу мальчика. Иванка узнал в ней ту самую женщину, что кормила его в
царском шатре щами и икрой.
— Он, — сказала. — Тезка твой.
— Ну, что ж, — кивнул мужчина. — Будем знакомы. Фуников я. Слыхал?
— Нет, — ответил Иванка.
— Дожили... — вздохнул Фуников. — Раньше на Туле меня всякая собака знала. Мы с братом по двору
осадному в городе имели да по двору за городом. И село Рождественское, что на Серебрянке, нам
принадлежит. Не слыхал, говоришь?
— Нет, — сказал Иванка. — Я при Туле только Ямскую слободу знаю. А сам я из Седовки. Есть такая.
— Есть, — кивнул Фуников. — Деревенька Кузьмы Истомина. Ты сын ему?
— Внук, — солгал, не моргнув глазом, Иванка. — Прохора Кузьмича сын. А дедушка умер. Четыре
года как.
— Да, — согласно кивнул головой Фуников. — Сейчас все мрут. Кто на земле жить останется после
такой заварухи?.. Ну, да ладно. Утро вечера мудренее. Спать ложись, — указал на полать в углу. — Тут будет
твое место. Если кто ввалится и будет спрашивать, кто ты, отвечай: «Елецкий я», — и объяснил: — Дом, где
из елецкого полка люди стояли, на днях сгорел, спасшиеся от огня по разным домам разбрелись.
Иванке вдруг подумалось, что соглашаться с Фуниковым не стоит. Спросят еще что-нибудь про Елец
— а он и не знает даже, где он. Лучше правду сказать, да неполную.
— Нет, — сказал Иванка. — Пусть буду я Гориным Иваном из Ямской слободы.
— Гориным? — переспросил Фуников. — Известная фамилия. Разбойник, говорят, был отчаянный.
— Не знаю, — покачал головой Иванка, помнящий отца смутно и представляющий его скорее
слабовольным и слабохарактерным, чем отчаянным. — У нас в Седовке его жена с сыном живут. А что Горин
разбойником был — это хорошо: вор вору всегда руку подаст.
Фуников довольно засмеялся и хлопнул ладонью по столу:
— Ну, ты и голова! Ложись спать.
Иванка лег на полать, закрыл глаза.
Сон не шел... В голову лезли мысли о том, что царевичем быть все-таки лучше, чем лазутчиком царским
в стане воров, что Прохор Кузьмич не знает теперь, где есть Иванка, и может подумать, что он сбежал домой.
А еще думалось о женщине из царского шатра, оказавшейся внутри осажденной Тулы. Кто она такая? Почему
здесь? Как прошла в город? И спать почему легла не с Фуниковым, а одна? И тут же другой вопрос: знает ли
государь, какое дело поручено Иванке? Должен знать... Ведь сам повелел отправить его в свой шатер. А
может, и не знает... Может, Иванке это все приснилось...
Вспомнился вид реки Упы с городом Тулой. Стоял Иванка с князем Турениным на самой вершине
Черленой горки — округлого длинного кряжа между рекой Талицей и дорогой на Алексин. Смотрел больше
не на Тулу, видную сверху, как на ладони, со всеми ее церквями, прокопченными домишками, несколькими
белокаменными воеводскими палатами, двумя поясами крепостных стен, а на дальнюю от реки сторону —
туда, где человечий муравейник возился вдоль топкого устья Вороньей, носил бревна, вбивал их в ил,
перекладывал камнями и мешками.
Было тогда интересно подсматривать за тем, что его не касалось, наблюдать за работой многих тысяч
людей и чередой сотен подвод, везущих к зачинающейся плотине камни и землю. Сейчас подумалось о том,
что плотина таким образом будет достроена лишь до самой воды. А дальше как? Как обуздать стремнину?
Река хоть и тишайшая, а все-таки река. Неужто по всей глубине станут камни класть до тех пор, пока доверху
не насыпят?.. Нет, так строить не должно. Вода сквозь щели меж камней просочится и в русле не поднимется.
Государь такое должен понимать.
И зачем царю плотина, если у него Иванка есть? Для отвода глаз, должно быть. Пусть все думают, что
плотиной той решил государь воров победить. И войско московское становится при деле. Ибо от долгого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
безделья и ожидания в головах людских мякины увеличивается. Мало что вино без уёму жрут, так еще и о
долге забывают, начинают по семьям да по домам скучать. А строительство — оно всех сплачивает. У каждого
дело появляется, каждый знает, от чего он устал, что за забота его завтра ждет. И понимает, что работа — это
не бой, не риск своей головушкой, простой работы бояться нечего. Всяк при этом государя за милость и
доброту хвалит. Так что правильно Василий Иванович рассудил: пусть ратники плотину строят, а Иванка свое
дело незаметно совершит...
И снился Иванке царский поезд. Сам он верхом на белом коне, весь в белом, как рында, с жезлом в
руке. Люди вокруг грязные, неухоженные, израненные и поуродованные, смотрят на него с обожанием,
кричат приветственное...
И уж царского поезда нет. И людей нет. Он скачет один. И конь под ним не белый, а какой-то серый, в
белых яблоках... А может, и гнедой. Смотреть на него некогда. Мчится конь, несется, расстилаясь у земли. А
кругом пыль, дым, вонь...
И нет уж ни дороги, ни пыли. Лишь только мрак да тишина вокруг, ни солнца, ни воздуха...
Проснулся Иванка. Скинул улегшуюся прямо на лицо ему кошку. Сердце бьется сильно, в руках
колотье. Вдруг услышал:
— Вот так вот и терплю. Было бы жрать чего — в два дня бы зажило. А с голодухи только гнию да
гнию.
Говорил лежащий животом на лавке с задранной до затылка рубахой и с приспущенными портами
Фуников. А таинственная женщина куском тряпицы протирала ему исполосованную до кровяных рубцов
спину. Свет утренней зари, проникая в приоткрытое оконце, падал как раз на них, оставляя остальные углы
избы в тени. Дворянин постанывал и жмурился, а она занята вытиранием сукровицы да гноя. Не обратили
внимание на стук лап спрыгнувшей с лица Иванки кошки. Говорили спокойно, словно одни в избе.
— Не с голодухи это, — сказала женщина. — А с недоедания. Полной голодовкой лечиться можно. А
ты всякую дрянь глодаешь. Мочало давеча жевал... Не вертись! Видела я липу. Чего бы она была такая
ободранная?
— Может, из соседей кто? — ничуть не смутился Фуников. — Нынче хлеба в Туле не достать.
Посчитай, двадцать тысяч одних ратников с Болотниковым да Телятьевским пришли. Да с царевичем ложным
тысячи две-три оставалось. Да бабы их с ребятишками. Тысяч до сорока будет оглоедов. Многовато для одной
Тулы... — сморщился и зашевелил плечами. — Вот здесь, вот здесь... Самая болючая зараза...
— Мыться надо чаще, — сказала без тени сочувствия женщина. — Или конопляным маслом протирать.
Мушиные яйца здесь.
— Ну, гад, как на лошади! — почему-то восхищенно произнес Фуников. — Я, знаешь, за плохое
обращение со скотом холопов своих шибко наказывал. А уж за такое обращение с собой накажу вдесятеро.
— Грозись, грозись... — согласно произнесла женщина и макнула тряпицу в глиняную плошку под
ногами. По избе распространился запах конопляного масла.
— А если вправду сегодня казаки придут? Донес уж кто? Или не решились?
— Так я же и донес, — сказал Фуников. — Кто ж еще?.. — и простонал с наслаждением в голосе. —
Хорошо! Смажь еще в том месте.
— Жирным не будешь? — услышал в ответ. — Сейчас придут — а у меня масла плошка целая.
Но протирать спину ему продолжила.
— Ничего, — спокойно объяснил Фуников. — Я им сказал, что ты здесь живешь, а сама то и дело за
стену бегаешь: хлеб достаешь, мол, сало, муку.
— Да ты что? — вскинулась женщина и с размаху ударила концом тряпицы по спине Фуникова. —
Они же меня, как тебя!
— Ништяк... — прокряхтел он довольно. — Стегани еще разок.
Она стеганула.
— Хорошо, — произнес дворянин и стал слезать со скамьи на пол. — Бить они тебя не станут. И в
узилище, как меня, не бросят. Им ты нужна, чтобы ихнему царевичу показать. Очень им интересно знать, что
там за стеною делается... Так вот, тебя должны сперва к царевичу повести. Он до бабьего тела великий
охотник. А ты — такая дебелая, справная, кровь с молоком... А если какая заминка случится, то ты так и
скажи: «Желаю самому государю Петру Федоровичу сказать про то, чего другим знать не ведомо». Тогда тебя
и сведут...
«Вот оно что! — понял Иванка. — Баба эта, значит, как и я, сюда князем Турениным заслана! Только
мне сказано к Болотникову попасть, а ей — к самозваному царевичу».
Фуников поднялся на ноги, подтянул порты, распрямился, отчего рубаха у него вывалилась из-под шеи
и упала грязными складками вниз.
— Скажи царевичу, что будто бы у тебя знакомая баба есть из поварни царской. Та, мол, сказала, будто
государь сильно сокрушался по поводу царевича Петра. Желает, скажи, Василий Иванович мировую иметь с
царевичем и не спорить с ним о престоле. Пусть, сказал, Собор всей земли русской решает, кому царствовать:
Шуйским ли, Рюриковичам ли. Ибо доподлинно стало известно царю, что у Федора Ивановича действительно
был сын, которого расторопная нянька уберегла от рук Годунова. А нянька та, скажи, была из Мурома, звалась
в девичестве Коровиной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Да знаю я, знаю, — сказала женщина, убирая тряпицы и плошку с маслом за печь. — Князь мне это
раз десять говорил.
— А ты слушай еще, — упорствовал Фуников. — Не спутай ничего. И лишнего не болтай. Главное
твое дело — сомнения в голову самозванца заложить. Пусть думает, что его царь не только помилует, но и
возвеличит. А что с прочими сделает — и не царевича уж забота...
— Так это если царевич поверит, что он и впрямь царской крови, — покачала головой женщина. — Онто сам знает, что он Коровин. А если царь Василий считает, что Коровин это тайный сын Федора Ивановича,
то...
— Не наше с тобой дело думать за государя, — оборвал ее Фуников. — Лучше завязки распусти. Пусть
грудь ярче выглядит.
Со стороны двора послышался шум.
— Они! — радостно воскликнул Фуников. — Идут!
Дверь распахнулась — и на пороге возникла фигура широкоплечего, но мелкорослого ярко-рыжего
мужика, за спиной которого были видны две лохматых головы. Иванка покрепче закрыл глаза и подумал: «Ну
вот, началась служба царская!»
Рыжий повел носом, отчего во рту его возник прощелок с двумя зубами, сделавшими его похожим на
хомяка, глубоко вздохнул, сказал:
— Маслом пахнет. Конопляным... — и закончил с чувством: — Сволота!
После этого шагнул к запечью, нашел плошку с маслом, залпом отхлебнул прямо через край.
— Жиреете, сволочи? — продолжил, передавая плошку вошедшим следом. — Дети в городе с голоду
пухнут. Иван Исаевич коров забивать запретил, чтобы у мальцов молоко было. А вы тут масло прячете.
Оба напарника рыжего — один чернявый, с изрытым оспинами лицом, редкобородый, в добротной
ферязи с чужого плеча и старых стоптанных сапогах, второй седой и крючконосый, с черной, как смоль,
бородой, в новых, явно великоватых для него сапогах и в старом латанном зипуне — по очереди совали
пальцы в плошку, скребли в ней и, вынув, обсасывали. Лица их были сосредоточены, рыжего они не слушали.
— Ну, показывайте, чего у вас есть? — потребовал рыжий и сам, взяв ухват, принялся шурудить в печи.
Не нашел — стал искать, что спрятано в поддувале.
Масло в чашке кончилось. Носатый, осмотрев ее, сунул себе за пазуху. Пошел лазать по сундукам.
— И что? — спросил он у рыжего густым, как у дьякона, басом. — Нету?
— Блин горелый! — выругался рыжий. — Тараканы одни. Печь сто лет не топили.
Фуников, стоящий все время у печи, ухмыляясь, спросил:
— Чем топить? Дрова уперли.
— Поговори мне, — косо глянул в его сторону рыжий. — Уперли у него... — и опять повел носом. —
На постое у тебя кто?
— Нет никого.
— Как никого? — удивился носатый. — У всех стоят, а у тебя никого?
— Дед здесь жил. От лихоманки дней десять как преставился, — объяснил Фуников. — А с ним еще
семнадцать человек. Слыхали?
— Во бля-а! — протянул растерянно рыжий и отшагнул к двери.
Напарники его, уже осмотревшие два пустых сундука у стен, поспешили за рыжим следом. Носатый
вытащил из-за пазухи плошку, бросил ее на пол. От звука лопнувшей каленой глины кошка, задрав хвост
трубой, кинулась под полати.
— А мы вот живем, — продолжил Фуников. — Бог покуда сберег.
— Сберег, да не оберег, — оскалил оба зуба рыжий. — Бабу твою на правеж звать велено.
— Не моя она, — пожал плечами Фуников. — Пустой дом, вот и приютились втроем.
— Втроем? — переспросил рыжий и пошарил глазами по избе. — А где?.. Кто?..
— А вон — малец, — кивнул Фуников в сторону полати с Иванкой.
— Малец? — не поверил рыжий и, не отходя от двери, приказал: — А ну покажь!
Фуников подошел к Иванке, скинул с него рогожку.
— Вставай, Иван, — сказал. — Гости пришли.
Иванка часто, будто спросонья, заморгал и, глядя мимо всех, спросил:
— Гости? Сюда?
Он сел, спустив ноги с полати, протер кулаками глаза, зевнул, потянулся, посмотрел в сторону двери.
— Вы здесь будете жить? — спросил сквозь зевок и перекрестил рот. — Заходите. Места много.
Рыжий нахмурился:
— Лет сколько?.. — спросил. — Ты! С тобой говорят.
— Двенадцать, — соврал, не моргнув глазом, Иванка. — Да заходите вы, мужики. Раньше здесь
семнадцать человек вмещалось. И масло осталось. Конопляное!
Напоминание о масле заставило рыжего побледнеть и выскочить из дома вон. Напарники его — следом.
Иванка добыл из постели скинутые во сне порты, влез в них, принялся наматывать на ноги онучи.
— Ты пальцы в рот сунь, — слышалось со двора. — Глубже... Глубже...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Закрепив конец одного онуча, принялся Иванка за второй. Фуников с женщиной молча следили за ним.
Наступила та напряженная тишина, которая случается, если сразу несколько людей вдруг почувствуют страх,
а не смеют его высказать. Со двора доносились натужные звуки.
— Эй, там! — услышали они бас носатого. — Баба пускай выходит.
Женщина побледнела, осталась сидеть на скамье, вцепившись в нее побелевшими от напряжения
пальцами.
— Нет! — чуть слышно прошептала она разом полиловевшими губами и замотала головой.
— Она не хочет! — крикнул Иванка в окно. — Боится!
— Выходи, гадина! — услышали в доме злобный голос рыжего. — А то подожжем.
«Не подожгут, — подумал Иванка. — Еще бы им в осаде пожара не хватало». Но крикнул:
— Вы что, дяденьки? Заходите. Она вам здесь даст.
— Ты, дурак, молчи! — взъярился рыжий. — Пусть выйдет.
— Нет! — взвизгнула женщина. — Не выйду!
— Да что с ней говорить? — прогудел носатый. — Давай-ка огня.
Фуников ухватил женщину за плечи и попытался оторвать от скамьи. Баба упала на пол. Лежа на
животе, выгнулась, закричала.
— Иди, — приказал Фуников голосом спокойным и властным.
Тут в окно влетело что-то дымящееся и шлепнулось прямо под ноги Фуникова. Дворянин от
неожиданности выпустил бабу. Следом влетело еще что-то и, упав на стол, принялось тоже дымить, заполняя
гарью и вонью всю избу.
«Пакля! — догадался Иванка. — Дымит, стервь, да не горит... — и вдруг подумал: — А если вспыхнет?»
Он бросился к столу и вышвырнул паклю в окно.
— Что, не нравится? — закричали со двора. — Выводи бабу! Иначе снаружи подожжем.
Фуников с Иванкой подошли к женщине и, оторвав разом обмякшее тело от пола, выпихнули ее сначала
в сени, потом на крыльцо.
— Вот она, — сказал Фуников. — Забирайте.
Мужчина и мальчик отпустили женщину, и та, едва держась на ослабевших ногах, пошла вниз по
ступеням навстречу рыжему. Тот довольно загоготал и сунул руку между ее ног. Женщина взвизгнула.
— Держись, — сказал рыжий. — Не падай. К царевичу, чай, пойдешь. Ему такие по нраву.
Иванка сбежал с крыльца, сказал:
— Отведите меня к Болотникову.
Рыжий от удивления даже руку убрал от тела женского.
— Да ты, малец, совсем дурак, — сказал он скорее удивленно, чем сердито. — Кто ж тебя до
Болотникова допустит? У него сейчас забот...
— Погоди, — перебил рыжего третий, дотоле все время молчавший. —Кто ты? — спросил Иванку.
— Горин, — ответил мальчик. — Иван, Еремеев сын. Тутошний я, из Ямской слободы.
Тот, третий, внимательно всмотрелся в вышедшего на солнце Иванку, сказал:
— Похож... — и спросил: — Зачем тебе Болотников?
— Из Стародуба я, — сказал Иванка. — Догадываешься, зачем?
3
Весной в Стародубе, городе на русско-польском пограничье, объявился человек с именем Димитрий.
Был он будто бы тем самым царем, которого прошлым летом убили по приказу Шуйского, тогда еще боярина.
Димитрий Стародубский заявил, что убили вовсе не царя, а человека, совсем на него не похожего, потому
лицо ложного царя обезобразили и уже в таком виде выставили народу. А он — царь настоящий. В ту летнюю
ночь, продолжал рассказ новоявленный Димитрий, он спасся от Шуйских, ушел в польский Самбор, в замок
своего тестя. По дороге сильно захворал, и вот теперь, выздоровев, собрал войско из польских да русских
охочих людей, перешел границу и вступил на русскую землю с намерением воевать своего бывшего боярина
Василия Шуйского.
Северщина, коей прежний Димитрий-царь дал освобождение от податей на десять лет, самозванца
приняла сразу и повалила на службу к нему многими семьями. С ними вместе пришли на службу
новоявленному Димитрию казаки с Дона и с Сечи.
Из Стародуба, где воровской царь объявил о себе, войско пошло через Трубчевск на Карачев. Пограбив
город, направились на Козельск. Козельска не взяли и вернулись в Карачев. Оттуда, одни говорят, Димитрий
пошел на Путивль, другие — на Орел...
Все это рассказал Иванке князь Туренин. А потом, чтобы проверить память мальчика, заставил дважды
пересказать ему. Про остальное, известное о новом самозванце, глава Тайного Приказа говорить мальчишке
не стал.
— Главное, — сказал он, — ты должен донести до ума Болотникова, что истинный царь Димитрий
действительно жив, и что Иван Исаевич действительно его главный воевода.
— А зачем? — спросил Иванка простодушно.
— Много будешь знать — скоро состаришься, — услышал в ответ. — Вот тебе свитка, — продолжил
князь, подавая ему скомканный кусок материи. — В ней внизу изнутри пришит карман. В кармане лежит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
письмо. Его и передашь Болотникову. А будет спрашивать — а спрашивать он будет обязательно — скажи,
что свитку тебе дал сам государь Димитрий Иванович. Скажи, что люб ему Болотников, что помнит он его по
встрече в Самборе. И еще скажи, что службой Ивана Исаевича царь Димитрий доволен и верит, что встретится
со своим главным воеводой, когда приведет свое войско воеводе в поддержку.
—Ты, князь, меня изменщиком царю Василию Ивановичу сделать хочешь? — поразился Иванка. —
Нет на то моего согласия. Не пойду я.
Князь рассмеялся:
— Молод ты, дурашка, — сказал после ласково. —Хитрости не разумеешь. От того-то и шлю тебя с
письмом и с делом этим. Старый ратник сразу в подозрение попадет, а такой, как ты, и у стражи, и у
Болотникова веру вызовут. Сделаешь — и будешь хорошо вознагражден. А в чем тут замысел царский — не
тебе знать. Кто меньше знает, тот дольше живет. Слыхал про такое?
Князь улыбался ласково, но Иванка, как и всякий ратник московский, знал, что Туренин самолично не
раз уже вырезал плети из спин мучимых им болотниковцев. И мальчик, зябко поведя плечами, кивнул.
А еще рассказал Иванке князь, кто есть воевода в каком из городов Северщины, как выглядит этот
самый город Стародуб, кто из жителей там человек известный. Сказал, что при вшитом в свитку письме есть
печать действительного Димитрия Ивановича — того, убитого, — и что в письме том сказано, будто
Димитрий Иванович ждет сведений о положении дел у Болотникова, дабы решить, с какой стороны лучше
ударить по Москве: через Торжок и Тверь или через Тулу и Серпухов.
— Потому ты от Стародуба очень долго добирался, — объяснил князь, — что по дороге лихоманка с
тобой приключилась. Расскажешь, что ратники князя Одоевского поймали тебя да в холопы своему хозяину
записали, аж в Погорелое городище увезли. Покуда сбежал да до Тулы шел, Болотников в осаде оказался. И
еще... — сделал строгие глаза и поднял вверх палец. — Скажи, что было вас пять гонцов от Димитрия
Ивановича. Спроси, дошел ли кто еще, кроме тебя. Обязательно спроси.
Много чего важного и полезного сообщил Иванке князь Туренин. Не сказал только, что печать
Димитрия Ивановича, царя московского, оттиснутая на сургуче при письме, оттого настоящая, что князь сам
ее стянул во время мятежа против первого Димитрия. А как в Думе спохватились, Туренин тайком сообщил
о своем проступке боярину Василию Шуйскому, еще царем не избранному. Василий Иванович велел печать
спрятать и никому про нее не рассказывать. А как узнал Василий Иванович, что бывший царев чернокнижник
Михайло Молчанов с двумя конями из царской конюшни сбежал, то велел объявить прилюдно, что злодей
унес и печать державы московской. Тут же велел изготовить новую печать, отличную от прежней и
размерами, и формой. А Туренину велел: «Прибереги старую печать-то. Пригодится». И вот нежданно
пригодилась...
4
Болотников лишь мельком проглядел письмо. Пощупал слегка раскрошившийся воск с печатью и
передал крепкотелому, но узкоплечему человеку.
— Глянь, князь, — сказал. — Еще одно.
«Телятьевский? — подумал Иванка. — Или Шаховской? Кто здесь еще князь?»
Но в сторону человека, внимательно вчитывающегося в письмо, не смотрел, разглядывал Болотникова.
Вот человек, о котором он так много слышал, которого представлял великаном с чудовищным лицом, злодеем
с руками по локоть в крови и выступающими из щели рта зубами.
Нет. Обычный человек. Даже чересчур обычный. Тоже, небось, когда ему страшно, дрожит до самых
поджилок, а когда приспичит, несется за ближайший куст, как заяц. Роста, можно сказать, среднего, лицом
небросок, хотя и не скажешь, что некрасив. Кафтанишко простой, даже материи недорогой, хотя и добротной.
Сидит ладно. Сапоги стоптаны вправо оба. Чудно... В Седовке старик один есть, у него тоже лапти вправо
всегда стаптываются. Оттого, говорят, что правой рукой ему сподручней работать, чем даже двумя. Он и
косой одной рукой управляется на лугах. Болотников, что ли, тоже? И лет воеводе, как видно, не шибко много.
Хоть и голова с сединой...
Болотников меж тем тоже внимательно рассматривал Иванку. Видел перед собой низкорослого, но
крепкого паренька, которому можно было дать одновременно и одиннадцать, и тринадцать лет. Лицо
недоеданием не измождено, кожа загорелая, руки мозолистые, привыкшие к работе, взгляд не по годам
умный.
— Сколько лет тебе? — спросил Болотников.
— Двенадцать, — вторично соврал Иванка, понимая, что на больший срок умалять ему возраст глупо.
— А звать как?
— Иваном.
Разговор велся на площадке Наугольных ворот деревянного кремля, откуда Болотников с князем и еще
тремя людьми смотрели поочередно в длинную бронзовую трубу в сторону того места, где по приказу
Шуйского строили плотину. Места на башне для них и для Иванки с приведшим его стражником да для пушки
с горкой ядер было маловато, стояли вплотную друг к другу. Будь у Иванки нож, он бы мог пырнуть
воровского вождя, и осада бы кончилась. Но ножа не было. Приходилось смотреть на взрослых снизу вверх и
отвечать на вопросы.
Князь опустил бумагу и сказал:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Слово в слово написано, — после обернулся к Иванке и спросил: — Откуда у тебя это?
— Сам государь дал, Димитрий Иванович, — сказал Иванка.
Говорить, глядя снизу, оказалось удобнее: ложь звучала вполне правдоподобно.
— На словах велел что-нибудь передать?
— Велел, князь, — кивнул Иванка. — Но только сказал, чтобы мы с Иваном Исаевичем одни были. И
еще с князем Шаховским, если он будет.
Болотников приказал:
— Оставьте нас одних.
Все, кроме него с Иванкой и того человека, что называл вождь воров князем, подошли к дыре в полу
башни и стали по очереди спускаться. Иванка понял, что князь этот — Шаховской. Вот по имени-отчеству
забыл. Их несколько, рассказывал князь Туренин, этих Шаховских. Одни — за царя Василия, другие — сами
по себе. А еще есть князь Шаховской, который в Путивле воеводой был, он всей нынешней крови зачинщик.
Во-первых, приютил пресловутого Молчанова; во-вторых, объявил по всей Северщине, будто бы Димитрийцарь жив остался; в-третьих, Болотникова признал главным воеводой войска воровского, сам стал называться
главой Боярской Думы при Димитрии-царе; в-четвертых, ложного Петра во всеуслышание признал как
царевича настоящего и дал ему в главные воеводы князя Телятьевского. Прежние цари казнили таких князей
смертью лютою. А этого, знал Иванка, царь Василий называет овечкой заблудшей, а тех, кто говорит про
Шаховского дурно, обрывает, запрещает имя его чернить. Странно все это Иванке, непонятно. Да и как
познать разумение государево? Не крестьянского это ума-разума...
Но вот последняя шапка исчезла в дыре под ногами. Болотников сам захлопнул крышку, отошел к
пушке и велел:
— Говори теперь. Не бойся ничего.
— Да я уж свое отбоялся, главный воевода, — начал рассказ Иванка. — Третий месяц, считай, до тебя
иду. И в полоне был, и в холопы был продан, и бежал. Всяко было. Когда из Стародуба выходил — говорили,
что ты из Калуги с боем вырвался, рать московскую разбил. А в пути узнал, что тебя царь опять побил, в Туле
осадил. Долго вокруг блуждал, пока не нашел способа сюда пройти.
— Ясно, — сказал Болотников. — Это тебя через Крапивенские ворота пропустили? Ловко ты их со
снедью обмишулил.
— Меня, главный воевода, — склонил Иванка голову. — Только ведь без снеди той я бы не прошел,
письма бы не донес. А так — и волю государя исполнил, и жив остался.
Болотников с Шаховским переглянулись.
— Ты один был с таким письмом? — спросил Шаховской. — Одного тебя послал государь?
— Пятеро нас было. Всех собрал государь вместе, всем одно и то же сказал. Потому как тревожно
сейчас на Руси, не все могут до Болотникова добраться.
— И у всех письма одинаковые?
— Государь говорил, что в письмах сказано о деле одинаково. А вот как — не знаю.
— На словах он вам всем одно говорил?
Иванка понял, что этот вопрос решающий. Скажет он сейчас впопад — поверят ему во всем и до конца,
ошибется — сразу признают за лазутчика. Князь Туренин почему-то не продумал подобного вопроса и ничего
путного не подсказал.
— Всем сразу — одно, — кивнул юноша. — Потом двоих отдельно вызывал, с ними долго беседовал.
А я — самый младший, мне много не доверил.
По лицам собеседников понял, что сказано им хорошо, подозрений не вызывает.
— Помнишь тех двоих? — спросил Болотников. — Опиши нам их.
Вот о вопросе этом князь Туренин догадался, предупредил Иванку. И мальчик ответил:
— Всех четверых помню... — и продолжил, описывая людей точно в том порядке, в каком ему было
сказано. — Один — чернявый, лет двадцати пяти, со шрамом у правого глаза. Высокий он — во!.. Второй —
лет тридцати, а борода почти не растет, кустиками такими... Третий тоже лет тридцати... Какой-то никакой...
Я его, если встречу, и не узнаю даже. Государь его Елизарием называл и говорил, что на него больше всего
надеется. Четвертый — горбун. Елизарий еще сказал, что нельзя такого заметного посылать. А государь
рассмеялся и сказал, что Русь убогих любит, потому горбатый там пролезет, где и прямой не протиснется... И
ты, Иван, сказал он, тем хорош, что никто из царских соглядатаев не воспримет тебя за гонца царского, мал
слишком...
— Так, говоришь, горбатый? — спросил внимательно слушающий Иванку Шаховской. — И большой
горб?
— Да как сказать?.. — пожал плечами Иванка. — Горб как горб. Я в горбах не разбираюсь... Да,
вспомнил! — сказал он, радуясь, что так удачно может закончить подготовленный рассказ. — Рука у него
была скорченная. Он клюку рукой держал, а казалось, обнимает ею. Крученная была рука.
Болотников с Шаховским опять переглянулись.
Да, понял Иванка, князь Туренин знал, про что говорил, было, значит, у Болотникова такое же письмо,
был у него горбун, была у того рука кривая. Только бы этого горбуна не оказалось поблизости, чтобы не
заставил Болотников их признавать друг друга. Он-то признает теперь горбуна. А тот? Ему Иванку никак не
узнать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Хороший был горб у криворукого, — сказал тут Болотников. — Только не настоящий. В горбу том
точно такое письмо лежало, как у тебя. Но не дошел он живым к нам. Потому и удивились мы, когда сказал
ты, что сумел и письмо донести, и живым остаться. Убили горбуна.
— Убили? — искренне опечалился Иванка, подумав, что такова судьба всякого лазутчика, и его, стало
быть. — Как?
— По полю, дурак, бежал к нам... Ему в горб три стрелы вонзилось, а он и не покачнулся. Бежит,
кричит: «Не стреляйте! У меня дело к государю!» Какой государь для него государь? Сзади из пищали кто-то
прицелился и достал. Прямо у ворот Троицких лег горбун, голову напрочь снесло. На стене люди стоят,
переживают. А потом один и говорит: «Как это он со стрелами в спине так шибко бежал? Что у него в том
горбу, не тело?» Ночью втянули в ворота труп — а в горбу бумага… Такая же.
— Глупо как... — глухо произнес Иванка, холодея при мысли, что князь Татев так спокойно подставил
своего же лазутчика под пищальную пулю. — Пройти столько верст, а погибнуть под воротами.
— Так оно часто бывает, — сказал Шаховской. — Делает человек дело, делает, а как конец подходит
— он и срывается: то запьет, а то и голову в веревку сунет.
— Государь и с ним отдельно говорил? — спросил Болотников.
— Да. С ним и с Елизарием.
— Жаль... Скажи тогда, что государь вам всем говорил, что сам знаешь.
— Государь велел сказать на словах, что то, о чем писано в письме его, — писано для войска твоего.
Чтобы знали все, что выполняешь ты волю Димитрия Ивановича, идя на изменника Шуйского. Но словами
нам было велено передать, что государь недоволен твоей службой. Почему ты признал над собой самозваного
царевича Петра? Как смел стать воеводой у холопа, когда тебе власть над войском доверил сам царь
московский? Изменщик ты роду царскому, и государь грозит поговорить с тобой строго. Покуда же велит
тебе владеть войском от его имени, а не от имени ложного Петра Федоровича. А царевича того обманного
велел засадить в цепи и держать до своего прибытия. Князю Шаховскому велено государем быть вторым
воеводой. А Телятьевского, изменившего государю с первого дня, велено казнить немедля.
— Это все? — спросил Болотников, глядя угрюмо на мальчика. — Больше он ничего не говорил?
— Нет, главный воевода. При мне — нет... — и тут же, боясь, что больше такой возможности у него не
будет, спросил: — А что это у тебя, главный воевода? Что за штука?
Болотников улыбнулся.
— Дальнозорная труба это, — сказал с гордостью в голосе. — Хочешь посмотреть?
Иванка кивнул. Болотников протянул ему трубу, показал в один из ее торцов:
— Сюда смотри...
Иванка глянул и ахнул: люди, казавшиеся мурашами, плохо различимые вдали, возящиеся возле устья
реки Вороньей в прибрежных топях, стали большими и такими близкими, что окликни их — и они обернутся.
Даже лица ратников были видны. Хоть и размыты, и друг на друга похожи, а все-таки видны. Это было так
чудесно, что Иванка не испугался даже, а восхитился:
— Вот здорово-то как!
— Еще бы не здорово, — согласился Болотников. — Я эту штуку из самой Италии привез.
По голосу слышалось, что он доволен, что его труба понравилась Иванке, не испугался тот, не стал
докучать ненужными вопросами, просто восхитился и вернул трубу.
— Итак, говоришь, государь велел мне Телятьевского с царевичем в цепи заковать, а самому над
войском начало взять?
— Нет, — ответил Иванка. — Царевича ложного в цепи заковать, а Телятьевского казнить немедля.
Болотников перевел взгляд на Шаховского:
— Ну, что скажешь, князь?
Шаховской пожал плечами.
— Не верю я мальцу. Что говорит он — выгодно царю Шуйскому, а не Димитрию Ивановичу.
Рассорить нас хотят, противопоставить друг другу, — обернулся к Иванке: — Так ты, говоришь, два месяца
сюда шел?
— Шестьдесят семь дней, — сказал Иванка.
— А звать тебя как?
— Я ж говорил: Иваном. Отец мой — Еремей Горин. Его тут многие знают.
— А Миша Горин тебе кто? — спросил Болотников.
— Миша? — не сразу понял Иванка. — Миша! Может, брат?.. Он здесь?
Болотников подошел к внутренней части башни и, наклонившись, крикнул:
— Найти Мишу Горина — и сюда. Немедля.
Иванка заволновался: «Брат! Мишка! Неужто?»
Болотников обернулся к Шаховскому и спросил, словно забыв о присутствии Иванки:
— Ну, положим, царевич вправду ложный. Его терские казаки выбрали еще при Димитрии-царе. Но
Димитрий этот, вновь воскресший, истинный? Ты-то его тоже видел, от тебя он в Самбор приехал. А?
— Что ты хочешь от меня, Иван Исаевич? — сказал в ответ князь. — Хочешь, чтобы я уверил тебя в
истинности его? Сам уж сомневаешься? Ты в Самборе кого видел? Кто тебе власть над войском дал?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я того Димитрия не на престоле видел, а в замке Мнишека. Мне сказали, что он царь. Я пятнадцать
лет по чужбинам скитался. Русский язык чуть не забыл, лица русского не видел. Мне всякая русская харя
царской тогда казалась. А ты? Ты князь, ты с тремя царями за одним столом сиживал, говорил с ними. Ты и
настоящего Димитрия знал. Тот, вновь воскресший, истинным был Димитрием?
Голос Болотникова звенел. Слышались в нем боль, гнев, разочарование. Так говорит человек,
доведенный до крайнего предела. Еще чуть-чуть, и он сорвется, закричит по-звериному, бросится на
собеседника с кулаками, с желанием убить.
Шаховской усмехнулся и сказал усталым и даже безразличным голосом:
— Вот и нас перессорило письмо. Два мы получили. А как получим пять — совсем горло друг другу
перегрызем...
Он взял печать на принесенном Иванкой письме и поднес к глазам близко-близко. А Болотников тем
временем зажмурился и крепко сжал кулаки опущенных вдоль тела рук. Губы его при этом что-то шептали.
Может, и молитву.
— Царская печать, — сказал вдруг Шаховской, и Болотников открыл глаза. — Та самая, что у Димитрия
Ивановича на Москве была. Только откуда она в Стародубе? Когда он у меня в Путивле был, никакой печати
у него не было. Я бы знал.
— И Молчанова с ним не было? — спросил Болотников.
— Нет, Молчанова не было. Заруцкий был.
— Ну, конечно, — согласился Болотников. — Где обойдется без Заруцкого?
— Так ты же сам прибыл в Путивль с Заруцким.
— И сам послал его два месяца назад за царем в Самбор, — согласился Болотников. — Только к тому
времени Димитрий Иванович уже объявился. В Стародубе. Так, Иван?
Иванка вздрогнул. По правде сказать, к разговору воровских вождей он прислушивался в пол-уха.
Мысли вертелись вокруг ожидаемой встречи с братом: каков он, узнает ли его, почему Миша с ворами?..
— Да, — кивнул он. — В Стародубе. Но прежде был в Поповой горе, а еще раньше — в Пропойске.
— А Заруцкого там не видел? — спросил Болотников.
Про Заруцкого князь Туренин ничего Иванке не говорил, и мальчик отрицательно качнул головой.
— Может, не знал про него? — спросил Шаховской Болотникова.
Главный воевода покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Димитрий этот без Заруцкого появился. Если б с ним — малец бы знал.
— Думаешь, не тот это Димитрий, не наш?..
Болотников ответить не успел — снизу в дверь люка постучали. Главный воевода подошел к двери и
поднял ее. В люке появилось лицо юноши, в котором Иванка тотчас узнал забытого уже брата.
— Мишка! — вскричал он.
Хотел броситься к люку, но рука Шаховского помешала ему.
— Мишка! — радостно повторял Иванка. — Мишка! Живой!
Мишка узнал брата не сразу. Сначала глянул недоуменно на мальца, потом опустил голову и стал
смотреть под ноги, ибо ступени внутри башни были щелястыми, можно ненароком отступиться и ногу
сломать. Но как только вылез наверх и всмотрелся в Иванку, в лице его проявилось недоумение, а потом
вопрос:
— Ваня? — произнес он стесненным голосом и проглотил слюну. — Ваня? — повторил уже громче и
отчетливей.
Братья бросились в объятия друг другу.
Болотников с Шаховским разулыбались. Оба мальчика, несмотря на двухлетнюю разницу в возрасте,
походили друг на друга и лицом, и статью. Сомнений быть не могло: братья. А раз так, то и все остальное,
сказанное Иванкой Гориным, — правда. И Болотникову с Шаховским надо теперь думать, как выполнить
приказ государя Димитрия Ивановича, который обещает подойти с войском и освободить их из осады...
5
Два дня прожил Иванка в избе, где был на постое отряд телохранителей князя Андрея Андреевича
Телятьевского, в числе которых был и брат его Миша Горин. Спал там и разговаривал с братом, слушал его,
рассказывал сам.
Врать пришлось много… Пришлось сказать, что его от матери отняли через год после приезда в
Седовку и запродали в холопы проезжему человеку из Стародуба. Там, мол, жил Иванка работником у
доброго человека (имя ему придумал — Савелий Макарович) до тех пор, покуда не пришел в город сам царь
Димитрий Иванович. Тут уж особо выдумывать не пришлось: наплел и брату, и слушателям из числа
телохранителей княжеских все то, что должен был рассказать Болотникову. Говорил — и благодарил князя
Туренина за рассказанное.
Послушал его и сам князь Телятьевский. Опухший с перепоя, он подошел к Иванке и потребовал
повторить все то, что давеча юноша говорил Болотникову. Иванка повторил. Князь Андрей Андреевич присел
на скамью, постарался внимательно, насколько позволял хмель, выслушать Иванку, а после отрыгнул и
сказал:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Выжил-таки, п-паскуда... Т-теперь наш царевич на хрен никому не нужен... — встал и, громко икнув,
закончил: — И я вместе с царевичем...
Весть о вторичном воскрешении царя Димитрия Ивановича облетела Тулу. Грамота, прочитанная на
площадях города, вызвала взрыв восторга и уверенность людей в том, что любимый народом царь скоро
достигнет ворот Тулы и выпустит осажденных. Для еще большей уверенности всем захотелось услышать
слова того, кто грамоту царскую привез. Толпы валили к дому и требовали, чтобы им показали малого,
который прибыл из Стародуба, и чтобы тот рассказал всем, каков сейчас Димитрий Иванович и почему так
долго не шел на встречу с Болотниковым.
Иванка выходил раз до двадцати на красное крыльцо избы и рассказывал то, что велел ему говорить
князь Туренин для народа. Наконец, обессилев, он плелся в избу и, съев положенный ему на день кусок
ячменного хлеба, настолько размерами малого, что лишь дразнил брюхо, падал на сено в углу и спал.
А в последний раз заплакал.
Миша посочувствовал брату:
— Ничего, Иванка, не горюй. Завтра народу меньше будет. Кому про одно и то же слушать охота? А
ты нового не говоришь, не сочиняешь...
Иванка поплакал, поплакал да уснул и на этот раз.
Не знал он, что речи его внимательно слушали не только досужие сидельцы да ратники, но и
подосланные «царевичем» Петром да Болотниковым с Шаховским наушники. Те не просто слушали Иванку,
но и запоминали все, им сказанное, а после слово в слово передавали своим главарям, чтобы вожди обдумали
слова Иванки и дали им свое объяснение, ибо каждый из них по-своему оценивал каждую обмолвку мальчика,
каждое повторенное или не повторенное слово.
Болотников еще раз убедился, что мальчишка сей не способен выдумать лишнего даже для красного
словца, говорит одно и то же, тайны, доверенной ему царем Димитрием Ивановичем, не выдает.
«Царевич», в свою очередь, обратил внимание на то, что во всех рассказах Иванки его имя обходится
стороной, словно его и нет вообще, а армия, стоящая в Тульской осаде, есть не рать «подданных Петра
Федоровича», целовавших ему крест на верность, а рать Димитрия Ивановича, исчезнувшего из Руси год
назад, а после вдруг объявившегося. Не означает ли это, что его, Илейку, которого царь Шуйский — и тот
считает сыном царя Федора Ивановича, внуком Ивана Грозного, в глазах Димитрия Ивановича — самозванец,
и молодой царь не признает за своего племянника? А если это так, то Илейка, в случае победы Димитрия
Ивановича над Шуйским, становится вором в глазах нового государя, врагом державы, коему одно место —
плаха...
И вот в ночь, когда Иванка, поплакав, уснул, пришли за юношей незнакомые ему люди, разбудили и
повели к «царевичу».
Петр Федорович оказался человеком молодым, слегка полноватым, темноволосым и крючконосым, как
тот ратник, что приходил к Фуникову за женщиной. Повадки у него были поистине царскими, не в пример
Болотникову. Не поздоровавшись, не спросив ничего у Иванки, он только стукнул острием посоха под ноги
мальчика, чтобы тот не подходил к нему ближе указанного места, и сказал:
— Пойдешь назад в Стародуб или еще там куда. Найдешь государя Димитрия Ивановича, передашь
ему письмо. На словах скажешь, что царевич Петр Федорович, племянник его, желает ему много лет
царствовать и просит дозволения умереть за него в бою против Шуйского. Понял?
— Да, государь! — воскликнул ничего не понявший Иванка и рухнул на колени. — Все передам,
государь. До одного слова.
— Вот именно, — согласился «царевич». — Передашь все до последнего слова моего. Своего ни одного
не добавь. А для верности возьмешь с собой человека. Вот хотя бы брата твоего. Мне он служил верно, и я
доверяю ему. Михаил будет рядом с тобой и по пути до государя нашего, и когда ты ему письмо передашь.
Думаю, так будет справедливо.
Иванка опять бухнулся лбом в землю, стал благодарить за доверие и ласку.
— О ласке и награде после, — оборвал его «царевич». — Прежде выполни поручение и принеси от
государя письмо. Ступай...
Телохранители царевича подхватили Иванку под мышки и оттащили от Петра Федоровича прочь.
Иванка подумал было, что теперь его оставят в покое и позволят выспаться наконец. Но телохранители
повели его через весь город к Троицким воротам, где их уже ждал перепуганный и удивленный происходящим
Миша.
— Знаешь все? — спросили телохранители Мишу.
— Да, — кивнул тот. — Мне сказали. Должен я при брате быть чем-то вроде шиша. Вместе с ним уйти
к царю и вместе с ним вернуться.
— Правильно. И брату твоему то же сказано… А теперь идите на стену. Там вам дадут веревки, по ним
спуститесь. А дальше — уж ваша удача вам покажет.
Братья переглянулись и молча пошли по лестнице наверх...
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Прав был князь Шаховской: поссорить решил Шуйский вождей воровского войска. Старый интриган
хорошо понимал властителей. Но докричаться хитрому человеку до простодушного Болотникова и совсем
уж неискушенного в политических хитросплетениях самозваного царевича Петра было невозможно. Первый
и представить не мог, что юное существо, каким он увидел Иванку Горина, способно на предательство и
сословия своего, и брата. Второй испугался — и только. Не стало рядом с Илейкой Муромцем верного
Болдырина, некому подсказать разумную мысль. Никто не решался назвать самозванца его настоящим
именем и объяснить, что ни истинному, ни ложному царю Димитрию «племянник» не нужен и что милости
от сильных мира сего ждать нельзя.
ПАДЕНИЕ ТУЛЫ
(7116 годъ от С. М — 1607 год от Р. Х.)
1
Взяли их, как говорится, тепленькими.
Пройдя ночью мимо заслонов московского войска, братья Горины наткнулись на копешку сена,
улеглись в нее и спокойно заснули. Не подумали, что снеди и корма для скота нехватка не только в Туле, но
и у осаждающих. Если в городе все огороды повыели, всю траву на лужайках да обочинах дорог для коров
выкосили, то за стенами скошенные в июньскую да июльскую пору стога разделили меж собой конные полки,
и если не сторожили по ночам, то по утрам проверяли целость каждой копешки обязательно. Вот так и
наткнулись два стрельца на развороченный свой стожок, а в нем увидели двух спящих юношей. У старшего
уж мхом щеки покрылись, а младший, похожий на него, совсем щенок. Но младшего-то как раз и видели
стрельцы в полку Пашкова. И был у него мушкет без стойки. Сейчас оба юнца без оружия. А раз так, то,
значит, беглецы из царского войска, а за каждого пойманного беглеца дает государь пожалование земельное.
Словом, обрадовавшись добыче, навалились стрельцы на братьев, повязали и поволокли на правеж в
пыточную избу в село Воскресенка.
Иванка, ошеломленный коварством судьбы (оказаться в плену у своих и сметь нельзя оправдаться,
чтобы не выдать себя в глазах брата), всю дорогу, пока шел впереди подталкивающих их саблями стрельцов,
молчал. Думал о будущем без страха, но все никак не мог решить: признаться ли Мишке, что лазутчик он и
обманщик? За два прошедших дня Иванка не успел ни узнать брата как следует, ни полюбить, как должно
любить родного человека, но что-то забытое, теплое шевельнулось в его душе в момент встречи на башне
тульского кремля и никак не хотело успокоиться.
Сказать сейчас правду и потребовать встречи с князем Турениным — себя спасти и награду получить,
но брата на казнь послать, мучительную, быть может. И промолчать нельзя. Каты из Пыточного Приказа к
беглецам из московской рати особенно люты. А почему беглецам?.. Это поймавшие их стрельцы думают, что
братья — беглецы из царского войска. А начнут в Пыточном обыскивать, найдут письмо царевича к ложному
Димитрию... Иванку даже озноб прошиб при этой мысли.
А Миша шагал твердо, смотрел на брата с улыбкой, все норовил ободряющее слово сказать, да шедший
сзади стрелец при каждом звуке колол в спину саблей, и Миша замолкал.
— Изменники, христопродавцы, — ворчал стрелец. — Думаете, вам одним надоела эта осада? Думаете,
вас одних дома ждут? У меня, чай, тоже семья и дети. Мал мала меньше, некому косить. Сена, небось, и
заготовить не смогли, не успели. Хлеб, должно быть, сжали да так в копешках и оставили. Кто из них сможет
промолотить? От бабы толку мало, с ее удара зерно из колоса не выпадет...
Второй стрелец всю дорогу молчал. Вначале, у самой копешки, оборонил было, что матери-дуры
отпускают таких юных в армию, не прячут от сборщиков даточных людей, а потом замолчал, боясь, должно
быть, уже за себя. Но на подходе к Воскресенке вдруг сказал:
— Давай отпустим мальцов, а? Жалко. Повесят ведь.
— Жалко, — согласился его напарник. — Так ведь и пожалования царские на дороге не валяются. У
тебя своих детей трое. Их, небось, жальче?
— Грех это.
— Ну, грехи на том свете Бог простит. А здесь надо о своей шкуре печься. И о своих родных.
Тут Иванке словно в голову стукнуло! О своих печься — вот что главное. А Миша для него — свой, и
он для Миши — тоже свой. Значит, думать надо, во-первых, братьям друг о друге, а уж потом о державе и
государе.
Он вдруг остановился, чуть не вскрикнув от боли (острие сабли вонзилось ему в спину), сказал:
— Ведите нас к князю Туренину.
— Ну да... — услышал со спины и почувствовал, как сабля соскользнула вниз. — Так тебя к князю и
пустили. К дьякам поведем.
Иванка подивился одинаковости почтения простых ратников обоих лагерей к своим вождям.
— К князю! — потребовал он. — По Государеву делу! — ибо сказать «слово и дело», обычные для
важного доноса, он не решился опять-таки из-за брата. Миша и так смотрел на него с удивлением.
Сабля проткнула порты и кожу на ягодице. Иванка почувствовал боль и влагу от крови.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Шагай! — строго произнес стрелец. — Не то яйца вырежу.
Пришлось идти.
В Пыточной избе, узнав от стрельцов, что привели беглецов из полка Пашкова, записали имена
поимщиков и сказали, что за ними пришлют, если бегство мальцов подтвердится, и награду они царскую
заслужили. После этого высокий, тощий с реденькой бороденкой дьяк велел катам подкачать меха, чтобы
разгорелся огонь в печи.
Тут уж Иванка решил прокричать:
— Слово и дело! — и второй раз. — Слово и дело!
Один из дьяков рассмеялся:
— Какое там у тебя дело? Твое дело — в штаны не наложить.
А второй дьяк — плюгавый и вовсе безбородый — сочувственным голосом добавил:
— Пытки боишься? Ничего: попытаем и повесим. Это у нас быстро.
Каты и длинный дьяк согласно засмеялись. Миша, заметил Иванка, побледнел. Смотрел
вытаращенными глазами на белые от огня клещи в печи и неслышно шептал молитву. Мальчик этот в свои
пятнадцать лет не был трусом. В Туле знали все, что Миша Горин спас во время битвы на реке Вороньей
самого «царевича Петра». Юноша увидел, что под Петром Федоровичем лошадь ранена и нести седока не
может, спрыгнул со своей, отдал «царевичу», а сам побежал рядом, держась рукой за стремя. Не поступи он
так — лежать бы Петру Федоровичу мертвому среди тех тысяч, что порубили московские да рязанские
ратники под стенами Тулы. «Царевич» в тульской уже осаде очень полюбил Мишу, приблизил к себе,
храбрость и верность его ставил в пример бывалым ратникам. А вот теперь Миша боялся.
— Братья, что ли? — спросил длинный дьяк и зевнул. — Где-то я тебя видел, — сказал Иванке. — Из
полка Пашкова, говоришь?
— Зови князя, дьяк! — суровым голосом произнес Иванка. — Слово и дело у меня. Пожалеешь.
— Да? — ухмыльнулся дьяк. — Да я тебе кишочки здесь по одной вытащу — и никто не узнает ни про
слово твое, ни про дело.
И тут голос подал Миша:
— Письмо у нас, — сказал он. — Важное письмо. Только князю читать можно, — сунул руку за пазуху,
поскребся там и вытащил свернутую в трубку бумагу, оглянулся к Иванке. — Прости, брат... — и протянул
письмо плюгавому дьяку.
Только тут вспомнил Иванка, что «царевич» не доверил ему письма своего к Димитрию Ивановичу,
отдал его Мише.
Плюгавый дьяк взял трубку. С нее на веревочке повисла печать. Дьяк хотел осмотреть воск, но Иванка
крикнул:
— Не смей читать! Это Государево дело.
Будь дьяк с ними один, подумал Иванка, он бы все равно разглядел печать и прочитал письмо. Но рядом
был и другой высокий дьяк, стояли удивленные услышанным два ката. Поэтому плюгавый положил письмо
на стол и приказал одному из палачей:
— Сходи за князем. Скажи, мозгляк какой-то по Государеву слову и делу требует. Письмо, скажи, у
него... — посмотрел на братьев. — У них.
Кат вышел, а плюгавый дьяк обернулся ко второму палачу и сказал:
— Чего вылупился? Качай меха. Надо думать, будет много работы...
И, посмотрев на Иванку, нехорошо улыбнулся.
2
Князь Туренин приказал освободить мальчиков и оставить их с ним наедине. Дьяки с катами быстро
выполнили указание главы Тайного Приказа и вышли.
Послание самозванцу князь читал долго, внимательно, иногда шевеля губами и морща лоб. Московские
ратники говорили, что Туренин знает грамоту не только русскую, но и польскую, и немецкую. А раз так,
думал Иванка, то почему князь не пробежится глазами по письму, как делали известные ему грамотеи, и не
поймет сразу, что там написано? Зачем морщит лоб, зачем перечитывает второй раз?
Наконец Туренин оторвался от письма и, поглядев Иванке в глаза, улыбнулся.
— Ловок, паршивец! — сказал он. — В три дня обернулся... — после кивнул в сторону Миши: — Брат?
Иванка кивнул. У него почему-то задрожали ноги.
— Оттуда?
Иванка опять кивнул.
— Пленный, значит... — сказал Туренин, разглядывая Мишу. — А знаешь, что мы делаем с пленными?
Миша молчал. Он знал, что пленных, взятых под воротами Тулы, царские слуги вешают.
— Не надо его так! — стесненным, полным боли и страха голосом сказал Иванка. — Это он сказал
дьяку про письмо.
— Вот как? — улыбнулся Туренин и перевел взгляд опять на него. — А ты, стало быть, решил нам
письмо не отдавать, а добраться с ним до самозванца?
Иванка понял, что погиб. Его аж пот прошиб, и в глазах потемнело.
— Нет... — сказал он. — Я здесь... но он...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От взгляда князя ноги его окаменели. В голове сновало множество слов, но на язык попадали самые
неподходящие:
— Первым — он... Он — брат... Мы там... Мы вместе...
Князь шевельнул рукой с письмом — и Иванка замолчал.
— Вижу, понимаю… — сказал Туренин. — Поручение ты выполнил. Все сказал вору?
— Все! — выдохнул Иванка. — До последнего слова.
— А лишнего не добавил?
— Что ты, князь! Ни слова!
— А его зачем привел? — спросил князь, на этот раз даже не взглянув на Мишу.
— Вместе мы! — уже твердо, пересилив страх, а потому в полный голос объяснил Иванка. — Помог
он мне. Без него бы мне там не поверили.
— Разумно, — вдруг согласился Туренин. — А только заслуга эта — перед тобой, а не перед государем.
Так что... прощайтесь.
Глаза Иванки и брата встретились. Лицо Миши исказила боль.
— Нет, князь... — сказал тут Иванка. — Казни уж нас обоих. Или милуй вместе.
Туренин рассмеялся. Смех был громкий, отчетливый, какой-то даже праздничный.
— Разрешаешь? — сказал наконец он. — Ты — мне? Вправду разрешаешь?
Иванка понял, что князь таким образом пытает его, мучает, наслаждается душевной болью холопа —
и от осознания этого вдруг как-то потерял страх, ощутил спокойствие и уверенность. «В конце концов, —
подумал он, — меня сам государь приметил...» — и тут же вспомнил, что за пролаз свой в Тулу ему обещано
дворянство и земля.
— Я, Михаил Михайлович, слезно прошу тебя, — сказал он, — смилуйся над братом. А взамен возьми
дворянство, государем мне обещанное, всю землю и холопов.
Смех из глаз князя исчез, лицо стало суровым, даже борода стала твердой и прямой, словно вырезанная
из дерева.
— Пожалованием государя бросаешься? — вскипел он. — Смерд!
Размахнулся и ударил Иванку в ухо так, что мальчик отлетел к стене под дыбой и, ударившись головой
и телом, стал тихо сползать на пол.
Миша повалился перед Турениным на колени.
— Помилуй, князь... — просяще проныл он. — Вечными рабами твоими будем... Жизнь за тебя
положим.
Коленопреклоненная, согбенная фигура его выражала покорность, лицо было мокрым от слез.
Туренин коротко хохотнул и, довольный, произнес:
— Вот так бы и сразу. А то гонор передо мной тешить: дворянство за твою жизнь.
Распахнул полы ферязи и уселся прямо на стол с лежащими на нем бумагами и перьями дьяков.
— Подыми дурака, — сказал Мише, указав на Иванку. — Водой облей, пусть очухается.
Но Иванка уж сам вставал. В голове его шумело, перед глазами вращались яркие круги, но слова князя
он слышал отчетливо и понимал их.
— Прости, князь... — сказал Иванка, вставая на колени и опуская голову. — Бес попутал. Прости.
Князь дотянулся носком сапога до его подбородка и приподнял Иванке голову.
— Харю помой, — сказал.
Пока Иванка, наклонившись над бадьей у горна, мыл лицо, обтирался изнанкой рубахи и приводил себя
в порядок, князь молчал. И молчание то было гнетущим.
— Вот так, — сказал наконец Туренин. — Говоришь, землю мне свою отдаешь за брата? И холопов?
Иванка уж не помнил, говорил ли он про холопов, но ответил:
— Да, князь.
— Слово дворянина?
Иванка не знал, чем дворянское слово отличается от прочих слов, но подтвердил:
— Слово дворянина.
Князя, по-видимому, слово Иванки удовлетворило. Он уже не стал возвращаться к этому вопросу, а
принялся расспрашивать о том, что тот делал в Туле, с кем виделся, что передал Болотникову. Выслушал, а
после спросил:
— Бабу ту, что в царском шатре тебя привечала, видел в Туле?
— Видел, — ответил Иванка. И рассказал о разговоре дворянина Фуникова с ней, о том, что
арестовавшие ее стражники сказали, будто поведут ее к самому «царевичу».
— Ну, что ж... — сказал князь. — Хорошо послужил. Теперь пойдем со мной к государю за обещанным.
А ты, — сказал Мише, — жди нас у этой вот самой избы. Понял?
— Понял, князь, — склонил голову Миша.
4
Прошло два месяца, а с ними и «бабье лето», и первые заморозки, и первый снег, который, упав, почти
тотчас растаял. Октябрь был бесснежным, но зябким. По утрам в каждой луже блестел ледок, к середине дня
в центре нее проклевывалась полынья, а к ночи вода опять затягивалась. Лошади, идя к водопою, уже по своей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
охоте в реку не ступали, вставали на берегу и оттуда аккуратно били копытами в наледь, разбивали, а уж
потом пили.
Ладно бы солнце светило, а то и оно то пряталось за бегущими прочь облаками, то вновь выглядывало.
И казалось, что череде этих проглядываний не будет конца. Как не будет конца и строительству плотины
через Упу. Выгородили ее от берега до берега, а в середине все не заваливали. Стояло там что-то наподобие
ворот, через которые вода свободно текла в Оку. А на берегах громоздились горы леса, камней и мешков с
землей, смешанной с соломой. Как бросать это в реку? Унесет все вода, размоет. И ни задумщик плотины
Иван Кровков, ни десять мельников-помощников его не спасут труда десятков тысяч людей.
Так рассуждали московские ратники, терпеливо трудящиеся на постройке плотины и радующиеся в
душе, что не приходится им бегать на штурм крепостной стены, подставлять головы под пули да стрелы, а
головы — под град камней и потоки горячей смолы. Единственно, что печалило их, так это приказ царя
выселиться из изб тульских пригородов, ибо Гончарная, Кузнецкая, Ямская, Павшинская, Фроловская,
Николо-Ржавская и Петровская слободы должны быть залиты первыми. Как услышали они про приказ
уходить из теплых домов в шатры да землянки на зиму глядя, так и заворчали недовольно: «Вода когда еще
сюда прибудет, а мы — уходи. Да и не перепрудит Кровков реку».
Но приказ есть приказ — и в три дня войско, разграбив дома до основания, покинуло слободы и
приготовилось к запруде реки.
Ранним утром третьего октября по верху плотины с двух сторон двинулись телеги с камнями. Дюжие
мужики шли рядом. При приближении к стремнине они брали с возов камни и бросали их в воду — один за
одним, один за одним. После телеги разворачивались и на их место вступали следующие. И оттуда летели
камни — один за одним, один за одним...
Ратники, стоящие по берегам и глазеющие за тем, как работают от силы пара десятков человек,
обсуждали их работу:
— А Зуев-то, смотри, как камни швыряет. Богатырь! А я думал, он насквозь пропит.
— Да, долго так не пошвыряешь. Надо будет кого на смену послать. Кто у нас поздоровее?
— А я думал: чего это такая широкая-то плотина? А теперь вижу — чтобы коней было сподручно
разворачивать.
— Дурак. Вода поднимется — это ж какой напор у нее будет на плотину! Вот она и должна быть
широкой.
— Так напор — он должен в середине быть. Что ж, вот так вот и завалом простым по воде плотину
соорудишь? Не, середка напора не выдержит. Бока вон как основательно строили. А тут — простой завал.
Дурак Кровков.
И ратники согласно загудели:
— Дурак. Совсем голова поехала. Как только государь такому дураку дело большое доверил?
К полудню камни стали выглядывать из-под воды и пускать за собою белые бурунчики. Стало быть,
низ плотины все же состоялся, речка его не разнесла. И камней на берегу почти не осталось.
Кровков, стоящий на одном из краев плотины, приказал покуда камень беречь, не возить его, а нести
бревна.
Тут уж для всех ратников нашлось вдоволь работы. Бревна огромные, по одному не донесешь, а
лошадей зря мучить нельзя, и так устали, камни таская. Взялись по пятеро-десятеро мужиков за шершавые
суковатые стволы, положили на плечи и понесли к протоке. Там бросали точно так, как Кровков приказывал:
первые стволы вдоль насыпи, лишь частично перекрывая воду, вторые, третьи и далее — все ближе к центру.
А потом опять от центра к плотине. Не успели оглянуться, а бревен навалили выше медленно прибывающей
воды.
Тут Кровков послал в центр завала десяток плотников с заранее заготовленными досками. И пока те,
сидя по пояс в холодной воде, лупили топорами, тянули бревна к центру и стягивали их между собой,
подоспели телеги с оставшимися камнями — и полетели булыжины за спины плотников.
Солнце пошло на закат, когда все камни кончились. Уставшие ратники уж решили, что затор центра
плотины придется оставить на ночь, но Кровков решительно заявил, что если не заделают плотину сейчас, то
к утру вода размоет ее вконец. Надо, сказал он, работать до тех пор, пока не запрудится русло совсем и вода
не начнет медленно подниматься по всей долине. Царь согласно кивнул — и ратники принялись грузить на
телеги с перезапряженными лошадьми мешки с землей и соломой.
Сколько они сбросили этих самых мешков за баррикаду из сколоченных плотниками деревьев — и не
сосчитать. Да еще сверху приказал Кровков на те мешки бревен оставшихся накидать. Заканчивали работу
уже при свете факелов.
— Довольно! — прокричал Кровков. — Последние донесите — и хватит на сегодня. Утром опять
начнем.
Оставили охрану по всей длине плотины и ушли спать.
5
Как закрывали плотину — Иванка не видел, хотя очень хотел и посмотреть, и поучаствовать в этом
деле. Не знал он, что пьяница-богатырь Зуев надорвался и занедужил, а удалые плотники все насквозь
простыли и захворали бы, если бы не щедрость государя, одарившего участников затора плотины двумя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бочками зелена вина. Двоим пошло не в пользу — от перепоя в ту же ночь померли. Десятка три лошадей
пришлось прирезать — вымотались за день. Были и увеченные, были и погибшие в сутолоке. Обо всем этом
ему уж рассказали потом.
А в тот день он и Миша сидели в Дедилове и внимательно вслушивались в то, что говорил им князь
Туренин:
— Ты, Иван, теперь дворянин, опора государя и державы. Долг твой — служить честно и верно. За
дело, которое ты совершишь сегодня, государь может тебе пожалование дать, а может и не дать. Ибо,
повторяю, долг твой воинский и дворянский — служить царю московскому не за страх и пожалования, а на
совесть. Брат твой — холоп твой. Его от тебя не отписал я, хотя дворянским своим словом ты отдал мне его
вместе со всеми. Холоп твой служить должен владетелю своему и государю столь же добросовестно и верно,
как и ты должен служить царю...
И так далее, и в том же духе говорил князь о том, о чем до смуты, учиненной Болотниковым, и так знал
каждый на Руси. Ибо с пеленок втолковывали русским людям и про долг их перед московским государем, и
про то, что все они — от смерда до князя — холопы царские, его собственность, коей он волен распоряжаться
по своему желанию и усмотрению. Уж на что Иван Васильевич лют был, а терпели люди, ибо знали, что он
— хозяин их жизней, как они хозяева каких-нибудь там овец или свиней.
Но князь Михаил Михайлович слишком много говорил. И сам голос надсадил, и мальчики устали его
слушать. Зато, как закончил нудить, так сразу же перешел к делу:
— Пойти вам надо в Тулу опять, — сказал он. — Отнесете вот это письмо. Скажете, что получили его
лично из рук государя Димитрия Ивановича. Скажите, что Путивль признал Петрушу сыном Федора
Ивановича и присягнул вровень с наново воскресшим царем Димитрием. Рать, скажите, у его дядюшки
великая, несчетная, и идет он с этой ратью прямиком на Москву. Но не через Тулу и Серпухов, а через Калугу
и Ярославль. Ибо долг свой Димитрий Иванович, в первую очередь, видит в том, чтобы освободить из
узилища юную жену свою царицу Марину с ее отцом, своим тестем. На дело такое польский король
Сигизмунд выдал Димитрию денег большое количество и несколько тысяч отборного рыцарства.
Разговор велся не в пыточной избе, как в прошлый раз, а за уставленным пирогами и всяческими
разносолами столом в белого камня доме, построенном специально для князя Туренина. Пол был земляной, а
в остальном дом поражал чистотой и белизной свежеепобеленных гладких стен. Таких чистых домов Иванка
раньше не видывал. А после гороха и толокна, которыми перебивались они с братом последние два месяца,
рыбно-мясное разнообразие стола и вовсе потрясало. Можно было хоть все съесть — князю не жалко. Потому
как, сказал Туренин, дворянин не должен терпеть нужду в своем брюхе, он должен быть всегда сыт и готов
защитить царя от врагов его.
Иванка с братом были единственными гостями князя. Впрочем, сказать, что были они гостями явными,
тоже было нельзя. В течение последних двух месяцев их прятали от посторонних глаз, запрещали днем
выходить на улицу, а по ночам разрешали лишь прогуливаться где-нибудь в лесочке, да и то с оглядкой, чтобы
не встретить никого из знакомых, а особливо из полка Пашкова. Даже по нужде не могли они выйти из того
сарая, куда определил их Туренин до поры до времени. Тех мужиков, что обнаружили братьев в стогу сена,
князь отослал аж под Армавир. Очень важно было ему оберечь Иванку и Мишу от посторонних глаз.
И вдруг накануне того самого дня, о котором с таким нетерпением говорили тюремщики братьев
Гориных — дня перекрытия Упы плотиной, им было объявлено, что глава Пыточного и Тайного Приказов
зовет их к себе для важного разговора.
Иванке принесли ту самую ферязь, что была на нем накануне первого разговора с Турениным, те же
сапоги и шапку. Он с большим удовольствием переоблачился, а все свое отдал брату, чтобы тот тоже выглядел
попригоже. Лапти для Миши сплели братья сами — новые, лыковые, низ подшили кусками найденной в сарае
козьей кожи. Ночью вымылись в холодной, как лед, реке, постирали онучи и нательное белье, тщательно
выжали и положили на ночь под себя, чтобы быстрее высохли. Утром надели влажное и хорошенько
попрыгали для сугреву. К тому времени, как за ними пришли княжеские слуги, одежда на них была уж сухая
и чистая.
Князь, приглашая их за стол, обратил внимание на их внешний вид, сказал довольно:
— Вот это я понимаю: настоящие дворяне. Смерд — он оттого и смерд, что смердит от него. А дворянин
за собой следит, как хороший всадник за лошадью. Садитесь... — сделал приглашающий жест.
Мальчишки уселись за стол и сразу же навалились на еду. Благодушие и хлебосольство князя были
лестны Иванке с Мишей. Туренин ставил себя как бы ровней с ними. Это значило, что дворянство, полученное
Иванкой от самого государя, делало братьев людьми уважаемыми. И за честь такую, казалось им, можно и
жизнь положить на алтарь отечества.
— Виделись вы, скажете, с Димитрием Ивановичем в Орле, — продолжил меж тем Туренин. — А
после, скажите, догнал вас гонец от Димитрия Ивановича и передал сказать Болотникову, что государь гневен
на него за переход под власть Петра Федоровича и передает другое письмо — уже для того, кого в Туле зовут
царевичем. Что там написано — вы не знаете, ибо грамоте не обучены. Но письма — оба, запомните: оба! —
передайте в руки именно Болотникову. Если же по какой-то случайности письма сначала попадут в руки
Петра, хоть умрите, но сделайте так, чтобы Болотникову стало известно об обоих письмах. Ясно?
Иванке стало ясно, что за сытный обед и княжескую ласку ему придется заплатить столь щедро, что и
жизни не хватит. Но ради государя... почему бы и не пострадать?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Письма попадут в руки Болотникову, князь, — сказал он твердо. — Царевич про них не узнает.
— Отнюдь, — покачал головой Туренин. — Надо, чтобы после Болотникова и Петр Федорович их
прочитал. Обязательно прочитал. А после этого с вами поговорил. Особенно с тобой, — ткнул пальцем в
Мишу. — Тебе он доверяет. Сделаешь так, что он поверит каждому твоему слову — быть и тебе в дворянах,
сидеть за одним столом с князем. А нет — не взыщи. Нерадивых слуг у государя много. И больше, чем
слугами, им не быть...
Князь встал из-за стола, давая понять, что застолье окончилось, пора и честь знать. Церемонно
раскланялся с Иванкой, бросил небрежный взгляд на Мишу и сказал:
— Идите, переоденьтесь. После возьмите у дьяка моего письма для воров. Ночью чтобы были в Туле.
— А что все-таки в письмах? — не удержался от вопроса Миша.
— Что нужно — то там и есть, — ответил князь. — Кто ты такой, чтобы знать, о чем государи пишут
своим воеводам?
— Я? Никто...— признался Миша. И по телу его прошелся озноб от леденящего взгляда князя. — Я это
так... для пользы дела...
Туренин отвернулся.
6
Ночь спустя братья Горины стояли перед Болотниковым и смотрели, как он, развернув письмо, которое
прислано ему якобы царем Димитрием Ивановичем, внимательно читал то, что было накалякано каким-то из
дьяков князя Туренина. Второй свиток главный воровской воевода сразу вернул, сказав, что чужие письма он
не читает.
Иванка оторопел. Ему показалось, что все хитроумие князя Туренина пропадет впустую. Он не знал, в
чем хитрость, но все равно был уверен, что князь рассчитывал на любопытство Болотникова, а не на его
порядочность. Как же заставить Ивана Исаевича прочитать второе письмо?
Лицо Болотникова по мере чтения своего письма становилось все более раздраженным. Скажи ему
сейчас Иванка что-нибудь поперек — сорвется воевода, закричит, а то и ударит...
Стояли они посреди воеводского двора рядом с каменным теремом, приспособленным «царевичем
Петром» под палаты. Кроме мальчиков, главного воеводы и все того же князя Шаховского, никого рядом не
было. У красного крыльца маячили два рынды в грязных ферязях, с бердышами на плечах; да еще два казака,
схоронясь под навесом, держали под узды коней Болотникова и Шаховского. У выхода из конюшни несколько
казаков укрепляли набат — огромный медный щит в деревянной раме — между четырех лошадей.
Металлический диск подрагивал и тихонько гремел. Кони испуганно пряли ушами и не хотели стоять
спокойно.
Вдруг дохнуло ветром и сыпанул мелкий, по-осеннему колючий дождик. Болотников повернулся к
нему спиной, чуть ссутулился, пряча письмо от капель.
Какая покорная и открытая спина! Будь у Иванки нож сейчас — одного удара хватило бы разделаться
с этим самоуверенным холопом, возомнившим себя равным с дворянами и даже с самим государем.
Движением ладони о ладонь Болотников скатал письмо в свиток и резко обернулся к мальчикам.
— Знаете, что написано здесь? — спросил он.
— Государь сказать нам не изволил, — ответил Миша, ибо Иванка сразу ответить не смог, занятый тем,
чтобы спрятать глаза от Болотникова и не выдать своей неприязни к нему. — Если сам скажешь нам, главный
воевода, то знать будем.
— В старину, знаете, что с такими гонцами делали? — словно не услышал сказанного Болотников. —
Вешали на первом попавшемся дереве.
— Вот спасибо, главный воевода! Это твоя благодарность за то, что мы в два месяца всю Русь из конца
в конец прошли, себя не жалели, жизнью рисковали? Вы с царем Димитрием Ивановичем своих дел не можете
разрешить, а мы за это должны расплачиваться? Спасибо, друг и защитник холопов, спасибо, враг бояр да
дворян. Низкий тебе поклон… — Иванка, чувствуя, как переполняет его стервозная злость, поклонился
Болотникову в пояс, да так низко, что рукою промел по прибитой дождем пыли.
— Хватит! — вспылил Болотников. — Молокосос! Потому и не казню, что вины вашей тут нет.
Предали нас не вы, дурачки зеленоротые, а поганец Димитрий Иванович. Продался, гад ползучий, папе
римскому да королю польскому, велит стоять насмерть в Туле и держать здесь войска Москвы, чтобы не
мешал царь Василий ему в Ярославль за своей Мариной добираться. А покуда велит он всем ратникам моим
перейти в веру польско-римскую и принести присягу королю Сигизмунду. Ослушников же велит казнить.
Понятно?
— Нет... — совершенно растерялся Иванка. — Как же теперь, а?..
Миша тоже растерялся.
— Иван Исаевич! — вскричал он. — Ты что же это? Какой нам Димитрий царь, если так? Разве народ
на измену такую пойдет? Да ты лучше меня убей. Сейчас же! Своими руками!
— Цыц! — гаркнул Болотников так, что даже князь Шаховской посерел от страха, а казаки при конях
вытянулись во весь рост и, повернув головы в их сторону, насторожили уши. — Щенок! Не тебе меня чести
учить... — обернулся к Шаховскому. — Письмо царя Василия вчерашнее с тобой? Вели собирать всех
ратников перед Успенским собором. Будем оба письма вслух читать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты что, Иван Исаевич? — удивился тот. — Негоже на суд толпы выносить такое.
— Негоже людей на смерть посылать за то, чего они не знают, — резко отрубил Болотников. — Негоже
людям лгать своей корысти ради. Пусть знают, что кровь проливали они за предателя земли русской. Если
согласны за такого царя умирать — пусть умирают. А я себе уже решил.
— Сдаешься? — спросил Шаховской.
— Предаю себя в руки царя православного, — заявил Болотников. — Так и ратникам своим скажу. Не
для того я пятнадцать лет по чужбинам мыкался, честь свою да веру берег, чтобы на родной земле предать их.
— Но ты прежде подумай, — решился на увещевание Шаховской. — Может, это военная хитрость
всего лишь. Государь Димитрий Иванович сейчас помощью поляков воспользуется, вернет трон, а после
оставит Варшаву с носом.
— Читай, — сказал Болотников и сунул ему свиток. — Велит твой государь мне казнить всех, кто не
признает короля польского и веру латинянскую. Тебя же велит обезглавить как главного заводчика крови на
Руси... — обернулся к мальчикам. — Государь сам вам письмо это дал? Или кто из дьяков?
От голоса Болотникова у Иванки похолодело все внутри.
— Сам... — залепетал он. — Своими собственными руками. Прежде прочитал, потом печатью скрепил,
а там и нам дал....
— Ну? — спросил Болотников теперь уже у Шаховского. — Что скажешь?
Шаховской медленно опустил руку со свитком. Лицо его побледнело, губы стали лиловыми.
— Сволочь! — прошипел он. Крылья носа его затрепетали, словно у почуявшего кровь хищника. — Я
ж его сам... из грязи...
Но Болотников уже не слушал князя. Он обернулся к мальчикам, спросил резко и громко:
— Заруцкий там был?
— Был! — тут же ответил Иванка, хотя имени Заруцкого в разговоре с Турениным произнесено не
было, и никаких указаний по поводу этого человека он от князя не получил. — Он рядом с государем сидел.
Даже читал письмо, помнится... — обернулся к брату. — Ведь читал?
— Да... — кивнул Миша. — Читал. Я видел.
Глаза Шаховского и Болотникова встретились.
— И Заруцкий? — спросил князь почему-то у главного воеводы.
— Да, князь, Заруцкий, — сказал Иванка так громко, что его услышали, должно быть, и за каменными
стенами палат. — Заруцкий был там.
Лицо Шаховского словно сломалось, стало мятым и старым.
— Царевичу что скажешь? — спросил он Болотникова. — С ним надо переговорить, прежде чем
ратников на сход соберешь.
Болотников перевел взгляд на руку Иванки, продолжающую сжимать письмо к царевичу.
— Пошли, — коротко приказал он ему и пошел к красному крыльцу первым.
Иванка направился следом. Телом он еще дрожал, но сердце внутри готово было выскочить наружу от
восторга. Как ловко все получилось! Как вовремя и точно он солгал про Заруцкого! Как это все понравится
князю Туренину и самому царю Василию Ивановичу! Да, за подвиг сегодняшний государь его должен
приблизить к себе и называть спасителем отечества.
Рынды было закрыли проход Болотникову, перекрестив бердыши, но Иван Исаевич вырвал один
топорик из рук рынды, двумя короткими ударами кулака повалил обоих охранников наземь и, легко
перепрыгивая через ступени, поднялся к двери. Распахнул ее.
Иванка поспешил следом, успев подумать, что ему, молодому, подняться по лестнице столь
стремительно, как Болотников, не удалось: «Сколько, однако, силы в этом человеке!»
В сенях столкнулись еще с двумя стражниками, и их Болотников расшвырял, как котят. Вошел в палату,
которая служила «царевичу Петру» тронным залом.
Самозванец сидел на резном деревянном кресле с высокой спинкой и разговаривал с той самой
женщиной, что была с Иванкой два месяца назад в царском шатре, а потом в избе дворянина Фуникова. Два
стражника стояли по бокам от кресла, а два оказались за спинами Болотникова и Иванки, уперев острия
бердышей им в бока.
— Что случилось? — спросил «царевич». На лице его блуждала сытая улыбка, как у вылезшего из
крынки со сметаной кота. — Уберите оружие, — так же вяло продолжил он, обращаясь к стражникам. — Это
же Болотников.
Стражники опустили бердыши.
— Ну, что там у тебя? — спросил «царевич».
— Письмо тебе, государь! — сказал Иван Исаевич и подтолкнул Иванку вперед. — От государя
Димитрия Ивановича.
— И про что там? — спросил ничуть не заинтересованным голосом «царевич». Глаза его при этом
смотрели не на Болотникова, а на разодетую в парчу бабу. — Расскажи.
— Не привык чужие письма читать, государь, — строго произнес Болотников. — Сам прежде прочти,
а после то, что посчитаешь нужным, мне скажешь.
Благодушие с лица «царевича» как веником смело. Он подобрался, свел брови и выпрямился в кресле.
— Оставьте нас одних! — приказал.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Стражники переглянулись.
— Не положено, государь, — прогудел один из них. — Иван Исаевич человек буйный, невесть что
может натворить.
— Прочь! — крикнул «царевич» и ударил кулаком по подлокотнику кресла.
Стражники, пятясь и согнувшись в полупоклоне, поспешили к дверям. Баба тоже поднялась и,
обиженно поджав губки, удалилась в маленькую дверь за спинкой трона. Хлопнула ею и почти тотчас (Иванка
заметил это) выскользнула назад и спряталась за троном.
«Царевич» пригляделся к Иванке.
— А... — сказал он. — Ты?.. А брат твой где? Миша. Спаситель мой.
— Во дворе остался, — ответил за Иванку Болотников. — Вместе они пришли. Письма принесли, тебе
и мне.
— Читай, — приказал ему «царевич». — А ты, — кивнул Иванке, — брата позови.
Иванка стремглав выскочил из покоев и, выбежав на крыльцо, прокричал:
— Миша! Сюда! Государь зовет.
Миша поднялся по ступеням.
— Быстрей! — сказал Иванка и побежал через сени. Ему очень хотелось узнать, что же написал от
имени царя Димитрия князь Туренин на этот раз.
— «Повелеваю вернуться тебе в твое законное холопское звание и не срамить рода царского, — читал
Болотников вслух. — Не было у брата моего Федора Ивановича сына именем Петр. Ты его, лукавец
презренный, сам на себя наклепал. Буду вновь на царстве — судить тебя буду люто. Ибо злодей ты будешь
больший, чем Васька Шуйский, самовольно назвавший себя царем. Отринь гордыню свою и прими постриг.
Ибо нет власти моей над людьми духовного звания. В монастыре лишь можешь ты спастись от гнева моего...
Писано в Орле-городе дьяком Тимошкой Рукиным. К сему письму государь всея Руси Димитрий Иванович
руку приложил».
Сидел «царевич» темнее тучи. Увидел Мишу, спросил:
— Верно ли говорят, что сие письмо мне сам государь Димитрий Иванович послал?
Миша бухнулся на колени.
— Истинно так, государь! — сказал он. — О чем писано в письме — не ведаю, но письмо это нам
Димитрий Иванович из рук в руки дал. И словесно велел передать для тебя. По натуре он, государь, в батюшку
своего пошел, в Ивана Васильевича — гневен, но отходчив. Коли выполнишь наказ его письменный, то вину
тебе он простит, до самой смерти будет мирволить.
— Простит? Меня? — переспросил «царевич», и кривая ухмылка перечеркнула его лицо. — Кто из нас
есть истинный государь, знает только Шуйский. Он и дознание вел о смерти царского сына в Угличе, и меня
с кормилицей моей нянькой Коровиной от смерти спас. Вот другое письмо… — сказал, доставая откуда-то из
складок платья третий свиток. — От самого царя Василия Ивановича Шуйского. Признает он меня сыном и
наследником государя нашего Федора Ивановича покойного. Прятал он меня в Муроме от козней бояр Нагих,
первых родичей покойного царевича Димитрия. А тот человек, что ныне в Орле обитает и зовет себя царем
Димитрием Ивановичем, вовсе и не царь наш, а самозванец. Как был самозванцем и Гришка Отрепьев,
сидевший на троне родителя моего под именем Димитрия. Царь Василий Иванович ко мне милостив. Он
пишет, что отказывается от царского достоинства в державе московской и передает власть мне, законному
наследнику законного царя.
Из-за спины «царевича» высунулась прелестная головка давешней бабы и тут же исчезла.
— Выходит, государь, — сказал Болотников, — ты за спиной моей сговаривался с врагом?
— Я — государь! — взъярился «царевич». — А государь волен сам решать, что делать ему и зачем. Ты
же — смерд, холоп Телятьевского. Пошел прочь! И в следующий раз пред очи мои не появляйся. Эй! —
крикнул он. — Стража! Ко мне!
В комнату ввалилось сразу более десяти стражников с бердышами наперевес да с обнаженными
саблями.
— Гоните прочь Болотникова! — приказал «царевич». — Он больше вам не главный воевода.
Болотников круто развернулся и, отшвырнув бросившегося было к нему стражника, вышел из палат
вон. Иванка и поднявшийся с колен Миша растерянно смотрели ему вслед.
— Ну? — спросил «царевич». — С кем вы?
— С тобой, государь, — ответил за обоих Миша. — Говори, что делать велишь.
Нахмуренное лицо «царевича» разгладилось. Гнев прошел, и он даже пожалел, что так круто обошелся
с главным воеводой. Нашел взглядом кого-то одного из стражников, сказал:
— Поди, посмотри, что там Болотников делает. А ты, — сказал другому, — разыщи князя
Телятьевского. Скажи, что велено ему ко мне прийти.
— Никак нельзя, — услышал в ответ. — В запое князь. Вторую неделю уж. Пока сам не выйдет —
ничего не поделаешь.
— А ты разыщи, — грозно произнес «царевич». — И приведи.
— Слушаюсь, государь! — воскликнул испугавшийся стражник и убежал.
«Царевич» обвел взглядом присутствующих и сказал:
— Оставьте меня с гонцами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Стражники бросились врассыпную. «Царевич» обернулся за трон, прошипел зло:
— И тебя касается. Пошла вон, стервоза!
Женщина произнесла что-то недовольное, но из-за трона выскользнула и ушла в заднюю дверь.
— Плотнее закрой! — потребовал «царевич», даже не оглянувшись.
Дверь качнулась и села в коробке плотно.
— Любопытная тварь, — произнес «царевич» с долей восхищения в голосе. — Везде нос сует. И советы
дает дельные.
С улицы послышался гул набата.
— Что это? — вздрогнул «царевич». — Кто приказал?
В палату вбежал тот самый стражник, что был послан вслед за Болотниковым.
— Государь! — вскричал он и бухнулся на колени. — Болотников велел бить в набат и звать народ на
толковище.
— Что ж... — произнес «царевич» печально. — Война, значит... Холоп решил идти против государя…
Пойдешь на площадь, — сказал стражнику, — дождешься, когда соберется народ, и прибежишь ко мне.
Стражник вскочил на ноги и, пятясь и кланяясь, исчез за дверью.
— Теперь с вами разговор, — обратился «царевич» к Иванке и Мише. — Слышали, что прочитал
Болотников?
— Да, государь, — ответили братья в один голос.
— Поняли теперь, что выдал себя самозванец с головой?
— Да, государь.
— Нет в живых царя Димитрия Ивановича, — сказал «царевич». — Убит был мой дядя заговорщиками.
А тот, кто послал вас, есть самозванец, надевший личину царскую для того, чтобы поработить Русь и
поставить на колени перед Польшею. Теперь лишь я один имею право царствовать в Москве. И царь Василий
знает про это… И все это вы скажете людям на толковище. Все знают, что были вы посланы к Димитрию
Ивановичу. Знают уже, что нынешней ночью вы пришли с письмами ко мне и к Болотникову. Что ни скажете
теперь — всему люди поверят. А в награду вам будет дворянское звание и по десять четей земли в
Замосковных землях. Станете мне ближними людьми, как взойду на престол. В возраст войдете — станете
боярами.
— Слуги твои верные! — воскликнул Иванка и бухнулся в ноги «царевичу».
Миша тоже упал на колени. Но предпочел промолчать.
— Мария! Подь сюда!
Баба тотчас выскочила из-за двери, будто сидела там и прислушивалась.
— Здесь я, государь, — нежно проворковала она. — Звал меня?
— Знаешь этих двоих?
Иванка весь подобрался. Если баба захочет выдать, понял он, поверят ей, а не ему. А она, судя по всему,
без ума от «царевича» и о долге своем перед государем Василием Ивановичем и князем Турениным забыла,
стервь такая.
Баба лишь мельком взглянула на братьев и обратила взор свой на «царевича».
— Откуда мне их знать? — сказала она и пожала плечами. — Дети.
— Эти дети, — сказал «царевич», — сделали для меня больше, чем вся рать моя. Они подарили мне
трон.
— Да ну? — удивилась баба и посмотрела на мальчиков внимательнее.
«Узнала! — понял Иванка, заметив, как на какое-то мгновение изменился ее взгляд. — Выдаст или
нет?»
— Прямо так и подарили? — спросила она ласково; улыбка ее при этом стала такой маслянистой, что
к горлу Иванки подступила тошнота.
— Мы принесли государю письмо от Димитрия Ивановича, — сказал в ответ на ее взгляд Иванка. —
И государь сказал, что то не Димитрий Иванович, а самозванец.
— Вкупе с твоим письмом, что принесла ты мне от Шуйского, — прервал Иванку «царевич», — стало
ясно, как я должен поступить. Буду сейчас говорить с войском. А после выведу к ним и вас. Скажете людям
про то, что написано в ваших письмах.
Едва голос его затих, в палату вбежал стражник, посланный проследить, как собирается народ на звук
набата.
— Государь! — сказал он, захлебываясь. — Поспеши! Болотников хочет начинать!
«Царевич» вскочил с трона, приказал:
— Все трое за мной! Стража остается.
И поспешил к выходу...
С крыльца гром набата звучал так, что звенело в голове. У лошадей, меж которыми был привязан набат,
уши были замотаны тряпками, из-под которых торчали пучки пакли. Четверо всадников в шапках с
опущенными ушами молотили по очереди колотушками по медному диску.
Один из всадников, оглянувшись в сторону палат, увидел «царевича» и бить перестал. Следующий за
ним сбился с ритма, ругнулся и, тоже увидев «царевича», опустил колотушку. Оставшиеся двое кончили
стучать тотчас.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Народ запрудил уже всю площадь перед палатами и прилегающие улицы.
— Царевич!.. Сам царевич вышел! — прошелестело в наступившей тишине.
— А говорили, что Болотников созывает.
Уши Иванки вырывали из хаоса слов и голосов то, что казалось ему наиболее важным:
— Так это одно и то же.
— Сказал! Это когда еще было одно и то же! Теперь они собачатся, как сучки во время течки...
— Это ты про кого так говоришь?.. Про кого говоришь?
— Да иди ты в задницу! Скажи лучше, что за мальцы рядом с Петром Федоровичем? Где-то я их видел.
— Да это же братья Горины!
— Какие такие Горины?
— Да те, кого царевич к Димитрию Ивановичу посылал.
— Ну-у, тогда понятно, зачем набатили...
Болотников, сидящий верхом на коне много впереди стоящего на красном крыльце «царевича» и
внимательно вслушивающийся в разговор людей, поднял руку.
— Тише! — прокричал он могучим, перекрывающим говор толпы, голосом. — Царевич говорить будет.
Иванка заметил, как вздрогнул самозванец. По всему видно, он надеялся, что Болотников себе возьмет
первое слово и тем даст в руки ему лишний шанс на победу над Иваном Исаевичем. Да и начинать разговор
со свары за то, что главный воевода не уважил «царевича», все-таки легче, чем на глазах всей толпы начинать
первому речь о поражении и необходимости сдаться.
«Царевич» крякнул лишь, но шагнул вперед.
— А где царевич-то? Где царевич? — раздалось сзади толпы. — Выдь, Петр Федорович! Покажись
честному народу.
Болотников спрыгнул с коня и подвел его к самозванцу.
— Влезай, Петр Федорович, — сказал. — С коня тебя все увидят.
«Царевич» протянул руку к седлу, уперся в луку и, перелетев через резную оградку крыльца, легко
вскочил на коня. Уселся в седле поудобнее, давая возможность и членам своим хорошо устроиться, и людям
на него полюбоваться.
— Он! — прошелестело в толпе довольное. — Он это. Царевич. Петр Федорович.
Самозванец поднял руку — и толпа замолчала.
— Люди! — крикнул. — Народ мой!.. Братья и сестры...
Такое обращение людям понравилось. Иванка слов толпы не разобрал, но почувствовал, как вся эта
прорва народа вдруг потеплела душой, стала слушать не только внимательно, но и доверчиво.
— Все вы знаете, какую хитрость задумал царь Василий. Задумал и осуществил.
— Знаем!.. — послышалось из толпы. — Плотину построил... Затопить нас решил. Как котят... Да тише
ты, пусть царевич скажет.
— Правильно, — продолжил самозванец, не дожидаясь, пока толпа замолчит и позволит ему говорить.
— Хочет затопить и нас, и весь город, чтобы померли мы здесь лютой смертью в воде да при наших морозах.
И снеди у нас мало. Уж, слышал я, в некоторых домах коров стали резать. А конину все едим, ровно татары
какие.
— Верно! — зашумели люди. — Мослы обгладываем так, что собакам ничего не остается... Скоро и
собак станем есть... Травкой, как козы какие, питаемся... Мочи нет осаду терпеть... Уж лучше бы на смерть
всем миром... Разом ударим, а там — кто жив останется, кто погибнет — Бог рассудит.
— Нет! — резко крикнул «царевич». — Не Бог рассудит, а я вас пощажу. Не пойдете вы в бой, как скот
на заклание, а выйдете из ворот города с честью, со знаменами и под звуки музыки. А царь Василий примет
одних в войско свое, а остальных распустит по домам.
— Это что за новости?.. Никак ты, царевич, белены объелся?.. Такой он дурак, что ли, нас беречь?..
— Тише! — крикнул «царевич» и при этом чуть не надорвал горло. — Я знаю, что говорю. Получено
мною письмо от царя Василия. Признаёт он меня сыном царя Федора Ивановича, ибо имеет бумагу,
подтверждающую, что кормилица моя спасла меня от злокозней Бориса Годунова, укрыла от глаз людских.
То, что вам говорили мои люди обо мне, чему вы верили и во имя чего на смерть шли весь прошедший год,
стало известно и боярину Василию Шуйскому. Повинился он в своем злодействе против дяди моего Димитрия
Ивановича и просит помиловать его.
— Что за херня? — громко сказал стоящий в переднем ряду здоровенный казак с одним глазом. — Мы
ж с Болотниковым за Димитрия Ивановича воевали, а теперь оказывается, Шуйский его убил.
— А про то вам сейчас сам Иван Исаевич скажет, — ответил «царевич». — Говори, воевода.
Болотников выскочил на верхнюю ступень крыльца.
— Все видите меня? — крикнул он. — Все слышите?
— Видим!.. Слышим!..
— Так слушайте же, люди добрые! — сказал Болотников. — Виноват. Страшно виноват перед вами.
Не Димитрия Ивановича видел я в городе Самборе, а самозванца, подставленного мне римским папою.
Ахнула толпа, закрестилась. А Болотников продолжил:
— Обманул он меня, заставил поверить, что за землю русскую и царя московского воевать мы с вами
будем. А нынче вон письмо прислал... — достал из-за пазухи свиток, поднял над головой. — Вот оно!..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Требует, прохвост, чтобы мы здесь стояли насмерть за него, пока он из Орла пойдет на Ярославль, чтобы
Маринку освободить, а после на Москву.
— Вот пакость-то! — возопила толпа. — Из-за бабы нас губить собрался.
— Но это еще не все! — перекричал толпу Болотников. — Еще он требует от нас!.. От всех!.. Заново
произнести клятву!.. На верность ему!.. По латинянскому обряду! И всем принять!.. Веру католическую!
Охнула толпа в ужасе. Запричитали возникшие вдруг среди мужиков бабы. Зашумел люд:
— Чего ты мелешь, Болотников?
— Можно ли такое говорить?
— Пошто веру христианскую срамишь?
— Виноваться, а то побьем!
Но Болотникова на глотку взять трудно.
— Слушайте дальше! — перекричал он толпу и на этот раз. — Велит мне самозванец всех, кто в веру
латинскую перейти не желает, казнить страшной смертью в назидание остальным противникам его приказа.
А коли сам я не откажусь от веры православной, чтобы казнили вы меня!
— Это что же? А? — закричал все тот же одноглазый мужик в переднем ряду. — Казнить за
православную веру хочет?
— Ах, гнида!
Болотников расстегнул ферязь на груди и вынул наружу нательный крест свой.
— Казните, люди добрые, — сказал он. — Я вере отцов наших не изменю.
— Правильно! — закричал одноглазый. — Так и ответь ему, Иван Исаевич!
— Верно сказал, воевода! — поддержала толпа. — Не нужен царь-предатель нам! Пускай остается в
Польше!..
— Зачем в Польше? Сюда пусть идет. Мы на кол его!
— Сожжем подлеца!
Толпа взлютовала. Гнев ее был столь велик, что заколыхалась она из стороны в сторону, будто
собрались люди сейчас же бросить все, выйти из стен Тулы и идти походным маршем на Орел, стереть
самозваного Димитрия в порошок.
— Тише! — крикнул Болотников. — Слушайте царевича! Помните, что он сказал?
— Помним!
— Верите вы ему?
— Верим! — выдохнула единой грудью площадь.
— Повинуетесь ли его приказу?
— Повинуемся...
— А раз так, — закончил Болотников в наступившей тишине, — то дайте нам разрешение, христиане,
вступить в переговоры с царем Василием. Все, что скажет он, что напишет нам, будет известно вам дословно.
Каждый день набат будет собирать вас, будем зачитывать сообщения. А вы потом будете рассуждать и
принимать решения. Сказанное сегодня важно. Но жизнь ваша должна быть в вашим руках, а не только в моих
и царевича Петра Федоровича.
— Правильно сказал! — крикнул одноглазый. — Ой, как правильно, Иван Исаевич! — выскочил из
ряда своего, взбежал на крыльцо и обнял Болотникова.
А Иванка подумал:
«Велик Иван Исаевич умом и духом. Да беда, что обмануть его легко. Христа, говорят, ученики
предали, а этого…»
7
Семь дней спустя ворота Тулы распахнулись.
Под звуки сопелок и бубнов, под гул труб вышло в поле воровское войско с самозваным царевичем и
Болотниковым во главе.
Не было лишь Телятьевского с Шаховским. Князь Андрей Андреевич запил и затерялся где-то в
тульских кабаках, а князь Григорий Петрович заявил, что Шаховские никогда Шуйским в ноги не кланялись,
остался в городе ждать ареста.
Светило холодное солнце, в небе кружили стаи черных галдящих птиц. Со стороны села Воскресенка
брехали собаки. Голодные кони шли вяло, у некоторых даже копыта скользили по утреннему ледку. Изо ртов
людей и животных валил пар.
Иванка с Мишей ехали в свите «царевича», то есть в числе первых двух десятков человек,
сопровождающих Петра Федоровича и Болотникова. Остальная рать шла пешей (лошадей все-таки повыели
за время осады).
Царь Василий, согласно письменной договоренности, встречал воров сам. Он, князь Туренин, Пашков,
другие приближенные сидели на откормленных лошадях под знаменами и хоругвями впереди
расположившегося на всякий случай в боевом порядке московского войска. Царь взирал на предводителей
воров с надменным превосходством, молча.
Лишь когда «царевич» и Болотников подъехали совсем близко, царь оторвал руку от луки, выпустил
уздечку и распахнутой ладонью остановил воров.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Болотников первым спешился и, отпустив коня, подошел к Шуйскому. Остановился в трех шагах,
склонил голову, а потом медленно опустился на одно колено.
— На оба! — приказал Туренин.
Болотников помешкал, но подчинился.
— Говори! — потребовал князь.
— Все сказано, государь, — молвил Болотников. — Велел ты выйти к тебе с повинной и сложить
оружие — вот мы и пришли.
Он взялся за перевязь, на которой висела его сабля, и, через голову сняв, положил к ногам царского
коня. Вынул из-за кушака два пистолета и бросил поверх сабли.
— Нож! — сказал Туренин.
— Не ношу, — ответил Болотников.
— Отойди сюда...
Князь показал Болотникову вправо от царской свиты.
— Петр Федорович! — сказал Туренин «царевичу». — Встань слева.
— Один? — спросил самозванец.
— С пажами, — сказал Туренин. — С теми двоими, — и указал плеткой на Иванку с Мишей.
«Царевич» вместе с братьями отъехал в левую сторону от свиты царя. Встали рядом с Пашковым.
Оставшейся свите «царевича» Туренин просто приказал:
— Сдать оружие!
Люди стали слезать с коней, снимать с себя сабли, луки, колчаны, вынимать из кобур и скруток ружья,
доставать пистолеты да пороховницы. Все это они осторожно клали либо бросали на оружие, положенное
Болотниковым подле ног царского коня.
Иванка со своего места следил за Шуйским. Лицо Василия Ивановича было спокойным, хотя левая
бровь нет-нет, а дергалась, выдавая не то волнение его, не то страх. Горка оружия перед передними ногами
коня медленно росла.
Туренин тоже, должно быть, заметил страх государя, поэтому, когда свита царевича разоружилась и
отошла вправо, к Болотникову, он крикнул:
— Остальным оружие складывать там! — и показал в сторону расстеленного посреди поля полотнища.
— И расходитесь с миром по домам.
Люди, радостно гомоня, повалили к полотнищу и стали на ходу сбрасывать туда все, что защищало их
жизнь в течение многих месяцев, чем они грозили царю Василию и державе русской. Железо весело звякало
о железо, люди освобождались от лишнего груза и спешили в сторону. Те, кто поумнее, тут же спешили уйти
подальше от места сдачи, но большинство вставало чуть в стороне и глазело за тем, как очередные десятки,
сотни и тысячи недавних ратников воровских подходили к заваленному оружием полотнищу и бросали на эту
гору все, что могло колоть, резать, рубить, стрелять.
Огромного роста одноглазый детина, не бросив оружия, пошел в сторону небольшого лесочка,
оставшегося, как ни странно, после вырубки для нужд плотины целым.
— Эй! — крикнул ему Туренин. — Стой! Сдай оружие!
Все присутствующие — и воры, и царевы ратники, и Болотников, и «царевич» с «пажами», и свита
царская — посмотрели на детину. Тот медленно развернулся.
— А ты мне его давал? — спросил. — Я его в бою добыл. Вот в бою и отними.
Одноглазый выхватил саблю из ножен и, чуть присев на крепких ногах, приготовился защищаться.
— Никита! — сказал тут Болотников. — Сдай оружие. Я дал слово государю, что при сдаче нашей не
прольется крови. А он дал слово, что сохранит всем жизнь.
— То твое слово, Иван Исаевич, — ответил детина. — А мое такое: не верь царям и боярам, а бейся с
ними до конца! — все так же готовый к бою, он стал отходить спиной назад. — Дурак ты, Иван Исаевич,
поверил Шуйскому…
И тут Василий Иванович подал голос:
— Отпустите его с миром. Пусть останется хоть один вор в державе. На развод.
Свита царская грохнула в смехе, за ней завторили «пажи», «царевич», а там и оставшиеся глазеть на
сдачу оружия бывшие воры.
— Спасибо, Василий Иванович, — сказал одноглазый. — Придет время, я тебя за милость эту
отблагодарю.
Повернулся спиной к царской свите и пошел широким шагом прочь, придерживая саблю у пояса, чуть
склонившись набок под весом ружья.
Иванка, глядя ему в спину, подумал вдруг, что слишком незащищена она, князь Туренин или кто другой
даст знать какому-нибудь спрятавшемуся лучнику или пищальнику выстрелить — и все. А одноглазый
Никита ему нравился. Это он обнимал Болотникова, когда тот объявил перед палатами, что надо город
сдавать. И вот — поди ж ты — он же отказался сдаваться царю Василию до конца.
Одноглазый шел и шел, не оглядываясь, прочь от Тулы. Дошел до леса и скрылся за деревьями.
Тысячи же подходили уже не по одному, а по четверо-пятеро, бросали оружие на пожухлую осеннюю
траву и по-прежнему то отходили в сторону, то спешили покинуть все еще вражеский стан.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иванка глядел на Шуйского и думал: «Тяжело государю. Он ведь уже старенький. А тут сиди верхом,
смотри на воров...»
Едва последний болотниковец бросил саблю, царь поднял руку.
Тотчас рать московская разделилась надвое: одна часть (конные, в основном) двинулись к распахнутым
воротам Тулы, другая (пешие), выставив перед собой пики, держа наготове сабли, стала окружать тех, кто
любопытства ради остался стоять толпой напротив груды воровского оружия.
— Измена! — крикнул Болотников. — Ты, царь, человек без чести!
Он бросился было к государю, но стоящий позади конный стрелец ударил Болотникова плашмя саблей
по голове, и бывший главный воевода рухнул на землю.
Сильные руки схватили под локти Иванку. Он оглянулся и увидел, что и Миша, и бледный, с
вытаращенными глазами «царевич» тоже схвачены.
— Кричи царю, — услышал он шепот Пашкова в ухо. — Сильней кричи.
— Михаил Михайлович! — заорал Иванка Туренину. — Нас-то за что?
Князь глянул в его сторону, улыбнулся.
— Государь! — сказал он царю. — Ты хотел видеть героев, победивших Болотникова. Вот они.
Василий Иванович обернулся, посмотрел на Иванку и Мишу. Лицо его выражало безразличие и даже
скуку.
«Не узнал, — понял Иванка. — Что ему простой ратник?»
Но государь вдруг спросил:
— Ты уже дворянин, малыш?
— Да, — кивнул Иванка и почувствовал, как зарделись его лицо и уши.
— И ты? — спросил царь у брата.
Миша отчаянно замотал головой.
— Теперь дворянин, — сказал царь и отвернулся.
Он легонько ударил коня по крупу, и тот тронулся вперед. Появившийся невесть откуда слуга в красном
кафтане с зеленой оторочкой ухватил царского коня под узду и осторожно повернул его в сторону
Воскресенки. Тамошние собаки, смолкнув на мгновение, слаженно завыли.
Только тут Иванка заметил, что руки свободны. Глянул в сторону брата — того тоже никто не держал.
«Царевич» же, сбитый с коня на землю, хрипел и визжал, борясь с несколькими пытающимися связать его
стрельцами.
— Будь здоров, — сказал Пашков Иванке и похлопал его по плечу. — Там Зуев покойный тебе
железную подставку оставил.
— Какую подставку? — не понял Иванка.
— Для мушкета твоего. А то и впрямь смешно: с деревяшек стреляешь. Перед смертью велел тебе
передать. За то, что ты его от казни в прошлый раз спас. Помнишь?
Иванке было не до мушкетной подставки. Он подъехал к плачущему брату, обнял его, сказал на ухо:
— Поздравляю, дворянин.
— Будь мы прокляты! — услышал в ответ.
Воскресенские собаки выли и выли...
* * *
Операция по освобождению Тулы от болотниковцев по гениальности своей и грандиозности
произведенных работ не имеет аналогов в отечественной истории. Использование многотысячных людских
масс и огромного количества материальных ресурсов для дезинформации противника — такого мировая
военная история не знала до главнокомандующего русской армией государя всея Руси Василия Ивановича
Шуйского.
Историков же поражает сам факт строительства плотины, остатки которой в свое время видел
Александр Сергеевич Пушкин. Между тем, после сдачи города плотина не была разрушена, простояла пять
месяцев, пропуская сквозь себя речонку Упу. Вода в ту зиму не затопила и пригородов Тулы, а в весеннее
половодье плотину размыло в той самой середине, где валялись не скрепленные ничем бревна и камни, лежали
мешки с глиной. Эти технические детали всегда казались историкам незначительными, не достойными
лишнего упоминания.
Вышедший из города походным строем Болотников и едущий в окружении свиты самозваный царевич
Петр в классической интерпретации выглядят глупыми и трусливыми существами, решившими сдаться на
милость победителя из страха, что река Упа может затопить город за один предзимний месяц, хотя воды
для этого она должна была бы набирать несколько лет.
Именно то, что дезинформация, направленная Турениным и Шуйским против Болотникова, оказалась
столь живучей в веках, дает нам право считать, что царь Василий Иванович Шуйский, преподнесенный
Романовскими историками как личность ничтожная и малозначащая, являлся на самом деле выдающимся
стратегом и тонким психологом.
Он был единственным, наверное, в то время государственным человеком, который понимал толпу и
умел ею управлять. Именно этим объясняется значительность его правления в годы, когда царская власть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
должна была, по подобию смутных лет в других государствах, превратиться в ничто, а однодневных
сидельцев на троне должно быть великое множество.
Шуйский не мог доверять никому из ближайшего своего окружения, поэтому принимал решения один,
создавая лишь видимость совета с родичами и Боярской Думой, часто поступая вопреки собою же
сказанному. Потому и вину за обман благородного рыцаря Болотникова несет Василий Иванович один, равно
как и достоин великого почета один он за то, что сумел в короткий срок избавить Москву от необходимости
воевать на два фронта: с Болотниковым и «царевичем Петром» — с одной стороны, с БогданкойЛжедмитрием и поляками — с другой.
Государственная необходимость всегда и во все времена оказывалась выше нравственных идеалов
человека, она никогда не согласовалась с морально-этическими постулатами христианства. История не
знает великих людей у власти — людей порядочных. Все великие государи были в нравственном отношении
супернегодяями.
Василий Иванович Шуйский не был исключением.
Конец четвертой книги.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Николай МЯСНИКОВ
НАСТРОЕНИЕ
ВЗГЛЯД ИЗНУТРИ
Люди любят говорить обо мне.
Сплетничать. Осуждать.
Даже те, кто имеет к моей жизни так мало отношения, что лица их я никогда не мог запомнить.
Конечно, это у них происходит автоматически.
Но пока люди осуждают меня, они могут не думать о себе. Не бояться чужого взгляда, не волноваться
и не переживать. Всё это даёт им некоторую передышку. Возможность отдохнуть от постоянного напряжения.
Эти разговоры всегда объединяют людей. Позволяют почувствовать общность. Дают им возможность
сверить свои взгляды, чтобы ещё раз убедиться в их абсолютной правильности. Это тоже их несколько
успокаивает.
И у меня не возникает даже тени сомнения, что в этом есть что-то очень позитивное. Всё-таки я людям
нужен...
— Но люди слишком конфликтны, — со вздохом говорю я себе. — Я тоже иногда от себя устаю. Но
ведь я доказал своей жизнью, что сосуществовать со мной можно. Очень долго и достаточно мирно. Просто
не надо бояться трудностей...
ПИСЬМО ИЗ ДЕРЕВНИ
Михайлов...
Слава? Михайлов? Вот!
Это тебе письмо пришло. От меня.
Да ты переверни его. Переверни...
Переверни, говорю! Ещё раз...
Вот, теперь читай. По порядку. Сверху вниз.
Я тебе что мочу сказать: удивительная вещь — наша человеческая память.
То, что надо забыть, обязательно вертится в голове. А то, что надо непременно вспомнить, исчезает
куда-то навсегда и бесследно.
Вот с утра я сегодня вспоминал, какое-то дело у меня было намечено... Что-то срочное. Такое, что и
отложить нельзя... И ведь так и не вспомнил!
А тебя опять вспомнил. Да и вчера вспоминал...
Уж не случилось ли что? Не случилось?
Ну и правильно. Это хорошо.
А у нас здесь зима. Снег кругом, снег, снег, снег. Снег.
И ещё здесь метели. Метели, метели, метели... Ничего больше нет. Ничего...
Снег у нас не такой, как в городе. Белый-белый. Как простыня до первой стирки.
Леонид вырвал все зубы. Совсем без зубов остался.
А Василий два раза на рыбалку ходил. Совсем ничего не поймал...
Больше и событий никаких не было. Совсем никаких.
На седьмое ноября курево в магазин не завезли.
Так мы всей деревней целую неделю табак резали и курили. Резали и курили, резали и курили, резали
и курили.
Резали и курили...
Удивительное свойство у нашего табака: пока на одну самокрутку нарежешь, уже горит всё внутри, как
курить охота. Свернёшь себе быстро самокрутку, покуришь маленько, — опять табаку не осталось.
Снова его крошить надо.
Так до вечера и сидишь, не разгибаясь.
А утром — опять...
Такая вот неделя нам выпала.
Сидим мы, табак режем, а сами боимся.
Девятого числа река встала. Паром восьмого последний раз ходил. Так вот, сидим мы, режем табак, а
сами думаем: успели эти, райповские, наши сигареты сюда, на наш берег переправить? Хоть немного?
Или все сигареты на том берегу остались?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Если успели, так почему они их в наш магазин не завезли?
А не успели, так, значит, им и завозить нечего. Потому и не завезли.
Вот ведь беда...
Это если они сигареты на том берегу забыли, то нам ведь теперь до самого нового года табак резать
придётся. Уж покуда зимник по льду не проложат.
Там-то уж вспомнят. По зимнику завезут...
А если опять в этом году лёд слабый будет?
Тогда ведь и зимник никто прокладывать не станет. А это, считай, мы до конца мая без курева сидеть
будем. Покуда снова паром не пойдёт...
А пойдёт он или не пойдёт, этого никто не знает.
Пойдёт, наверное, если с него опять всю медь не отвинтят. А вот поотвинчивают, так и не знаешь уже,
чего дальше ждать.
И что же её не отвинтить, если этот паром всю зиму без присмотра стоит? Ещё и алюминиевые провода
пооборвать можно. Зимой-то мужикам всё равно делать нечего. Только что табак резать...
Так этого табаку никак нам до лета не хватит.
Никто же его не садил специально. Собрали, что само взошло...
Такие вот мысли в голову приходили. Тяжелые.
Сидишь, табак режешь, а сам боишься, что теперь всегда так будет.
Но, ничего. Обошлось всё-таки.
Через неделю «Приму» в магазин завезли. А когда мы на «Приму» все деньги истратили, тогда уже и
хороших сигарет привезли. С фильтром.
А так, скучно здесь. Скучно. Совсем скучно...
Даже собаки скучают.
Сидят, каждая у своих ворот, и зевают.
Соревнуются, у какой пасть шире открывается. А потом какая-нибудь встанет, обойдёт вокруг себя,
хвост свой понюхает, сядет опять и снова зевает.
И другие, глядя на неё, тоже встанут, обойдут вокруг себя, хвост понюхают...
А потом сидят и зевают.
Прямо танец какой-то...
Звёзды по ночам разглядывают!
Или залезет на стожок и лает, лает на лес. А потом слушает, как эхо отлаивается. И тогда уже начинает
на эхо лаять.
А что им ещё делать? Дачники разъехались, ни облаять, ни укусить некого. Никого нет в деревне.
Никого.
До того собачки дошли, что со скуки мышей ловят. Поймает, хвост ей лапой прижмёт, и разглядывает
её часа три. Пока не стемнеет. А потом уже на звёзды смотрит.
А едят они их, или просто это тренировка у них такая — не знаю, не пойму.
Иная собака прохожего увидит и улыбается ему. Снег хвостом подметает, глазки сразу весёлые у неё.
Приятно ей живого человека встретить.
А сама в лицо ему заглядывает: уж не поэт ли идёт? Уж не Михайлов ли?
Другие даже к магазину ходят, чтобы на людей посмотреть. Целый день сидят и смотрят: кто пришёл?
что купил?
Обсуждают между собой...
И бабы рядом стоят. Тоже обсуждают.
Собачью науку перенять хотят. Учатся...
Да и я, знаешь, до того здесь дошел...
Бывает, гляну вокруг — пустыня...
Весь берег в снегу, сугробы кругом, сугробы, одни сугробы, только крапива на твоём огороде из снега
торчит. И ветер по этим сугробам метёт, снег заметает.
И вдруг почудится как-то, что идёшь ты по берегу — в рваных шортах, с большой сумкой пива, и
издалека ещё мне рукой машешь...
А потом встану на крыльце, стою, смотрю, как вьюга лес заметает, метёт и метёт, и конца этому нет,
— и вижу вдруг, как ты из леса выходишь. Майка какая-то желтая на тебе...
И снег в волосах, как белый веночек...
И сумка с пивом через плечо висит.
Бог ты мой! думаю. Да где ж он пива-то в лесу набрал!
Да что ж он в майке-то в такую погоду ходит!
А ты тут враз и исчезнешь...
Хожу потом целый день из угла в угол. Расстраиваюсь...
Что же, думаю, это за выверт такой, чтобы зимой холодное пиво пить? Что это за глупость такая?!
Тут и без всякого пива мёрзнешь!
Выйдешь со скуки снег от крыльца отгрести, так лопата в один момент к пальцам примерзает! И не
отодрать! Только с перчатками вместе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Уж для нашей-то зимы совсем другие напитки есть!
И ведь не мальчик уже! Надо к жизни серьёзнее относиться!
Такие вот у меня мысли бывают...
Нет, соскучился я. Совсем соскучился...
А однажды, было, так сильно я по тебе заскучал, что даже оделся и пошёл к тебе в дом. Пойду, думаю,
посижу. Вспомню, как мы тут летом со Славкой жили…
Часы твои со стены снял и у себя повесил. Пусть, думаю, про Михайлова мне напоминают.
Печенье у тебя забрал, чтобы мыши не сгрызли. Тут по холоду очень на сладкое тянет. Хотел и сахар
у тебя забрать, да всё никак сахарницу ухватить не мог.
Руки часами заняты, печеньем. Ещё что-то там у тебя нашёл. Уже и не вспомню, что...
А потом-то до меня дошло, что ты в этой сахарнице всегда соль держишь! Потому-то она всегда у тебя
полная. Заглянул я в банку для соли — мать честная! — а там сахару две ложки всего.
Не стал его брать.
Ладно, думаю, обойдусь как-нибудь. Дотяну до весны...
Деньги-то я все на «Приму» истратил.
А мышь дохлую я из твоего кофейника выкинул.
Думал, думал, да так и не понял, ты ли её туда посадил? Или она сама в кофейник залезла? Тут ведь
зимой даже спросить некого — пьют мыши кофе или нет?
Если пьют, могла она и сама залезть...
Или ты её туда посадил? Согреть хотел? От осенней стужи спасал?
Не знаю... Выкинул её на всякий случай.
Уж если она тебе будет нужна, мы тебе летом другую поймаем. Или хоть у собак отберём.
Эх, Слава...
Зимой тут совсем лень одолевает.
Совсем…
Утром проснёшься, печку затопишь, ляжешь на кровать и ленишься.
А ещё бывает, что разлепишь утром глаза, лежишь себе под двумя одеялами и думаешь: сейчас встану,
печку затоплю, чайку попью и все дела разом переделаю. Подумаешь так хорошо, да и снова заснёшь.
И снится тебе, будто ты уже дров натаскал, хлам всякий, что зря под ногами болтается, в сарай унёс,
воды накачал, все тряпки перетряхнул, пол вымыл, полотенце выстирал. Носок заштопал...
Ну, думаешь, вот это я дал! Вот это я молодец!
Да от удивления тут же и проснёшься.
А здесь уже и дом остыл, и чайник пустой стоит, и какие-то вещи ненужные с осени под ногами
валяются...
Приходится все заново делать, по второму разу. Но уже второпях, в сокращенном виде. А потом уже
снова ложишься и тогда уже ленишься.
Изредка только приподнимешься, два слова запишешь, да и снова ляжешь. Я уже и стол к кровати
придвинул, чтобы сильно далеко не ходить.
И знаешь, что я сейчас пишу? Ни за что не догадаешься.
Письмо!
Письмо я тебе решил написать! Вот это самое, которое ты в руках держишь. Удивить тебя хотел.
Обрадовать.
Да и хватит, наверное. Много уже написал... И писать-то больше нечего. Ничего ведь не происходит.
И устал я, отдохнуть надо.
Может быть, потом ещё напишу что-нибудь. Если что-то произойдёт. Кошка какая-нибудь котят
принесёт, или рыбнадзор утонет. Всё ведь может быть. Нельзя же совсем без происшествий жить.
Даже непонятно — почему у нас ничего не происходит?
Ну и ладно. Встретишь кого, так от меня привет передавай. Только тем, кто меня знает, тем не
передавай. А другим передавай, сколько хочешь.
Про меня если кто будет спрашивать, так ты им говори: пропал Мясников, совсем пропал... Ночью
мыши насмерть загрызли. Голые кости в кровати лежат. Да и то не все удалось найти...
Надоели мне люди. Ох, надоели...
Который год от них отдыхаю, а всё ещё толком не отдохнул...
Ну и всё. Прощай. Дай тебе Бог...
А я спать буду. Спать, спать, спать, спать...
ГОСПОДИН ЛИТЕРАТОР
Это капризная профессия...
И очень трудно сказать, выбираем ли мы её или она выбирает нас.
Видимо, она. Потому что именно она создаёт для нас странные ситуации, которые мы расхлёбываем
всю жизнь, но так и не успеваем расхлебать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А начинается всё красиво.
Пишутся стихи.
Стреляет шампанское.
И ощущение своей избранности позволяет перешагивать все запреты…
В юности вообще пишется легко. И эти смутные стихи хорошо записывать на тонком женском белье.
Но не долго. Лет, так, до тридцати пяти. Пока это не превратилось в работу.
Ведь с годами что-то меняется...
И слегка седеющему поэту уже хочется записывать свои чеканные строки на отутюженных манжетах
губернаторских сорочек. На крахмальных скатертях премьер-министра. Или на атласном жилете владельца
крупной кинокомпании.
Но к этому времени поэт уже прочно сидит в редакторском кресле, утонув с головой в редакционной
текучке.
Это положение даёт ему маленькие деньги и маленькую власть, позволяющую слегка прижимать юных
стихотворцев, которые в своём ощущении избранности иногда становятся слишком распущенными.
Редакционная текучка уносит поэта из привычного мира поэзии. И когда-нибудь она непременно
приведёт его к прозе...
А прозу надо писать в деревне.
Зимой. В полном одиночестве. Рядом с печкой.
Чтобы никто не мешал.
Чтобы в любой момент можно было сунуть рукопись в топку. Выйти на крыльцо, выдохнуть из себя
усталость и раздражение и вдохнуть чистый зимний воздух.
Время пройдет, и сгоревшее произведение будет вспоминаться как что-то чистое, нежное и
недоступное, к сожалению, утраченное нами навсегда.
И воспоминание об этом жизненном эпизоде будет пропитано лёгкой и светлой грустью.
Но через много лет поседевший и обрюзгший автор, вглядываясь в гладкие строчки своей последней
рукописи, вдруг вспомнит тот давний день, раскалённую печку и горящие листы бумаги, и невольно
подумает: ведь мог же когда-то...
ПОСЛЕДНЕЕ ТЕПЛО
Печь протопилась.
Две обгоревшие головешки дотлевают в топке.
И я беру кочергу и подкатываю их друг к другу.
Они вспыхивают на несколько минут ярким пламенем, чтобы тут же превратиться в пепел.
Так и мы в свои последние годы тянемся друг к другу. Не из страха одиночества, а просто потому, что
есть эта неиссякающая потребность в этом чувстве родства, потребность кого-то любить, жалеть и о ком-то
заботиться.
Конечно, это уже не тот огонь, что был когда-то в молодости.
Молодость всегда горит жарче и сильнее коптит.
Наш прощальный огонь — чище.
СНЕГ
Ночью подул тёплый ветер, и можно было стоять в непроглядной тьме и вслушиваться в тишину,
ощущая пожелтевшую траву под ногами и бледные кленовые листья, рассыпанные в этой мокрой траве, и
молчание леса где-то за огородом.
И в этой влажной темноте было слышно, как тает вчерашний снег, исчезает, уходит в землю...
А под утро началась метель.
Снег летит горизонтально, облепляя столбы, стволы деревьев, заборы. Липнет на стены и заметает
крыльцо.
За окном — белая-белая дорога плавным зигзагом уходит в почерневший лес. И на этой белой дороге
не видно ни одного человеческого следа.
Путников нет, и теперь эта дорога уже никого и никуда не ведёт.
ХОЛОД
Поздняя осень...
Или начало зимы?
Я сижу в своей маленькой избушке и что-то пишу при свете настольной лампы, не совсем понимая,
надо ли это делать…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А когда-то, лет двадцать назад, в эти ноябрьские дни, мы с моим старым другом под липнущим мокрым
снегом сталкивали лодку в воду, заводили мотор и спускались вниз по реке.
Причаливали к пустынному берегу.
Разжигали костёр на сыром холодном ветру и ставили чайник.
Мы бродили по песчаной отмели в тяжёлых болотных сапогах, волоча по дну мелкую сетку, чтобы
поймать малька.
А потом закидывали свои снасти, надеясь, что этим мальком мы сможем соблазнить какую-нибудь
крупную рыбу.
Пили спирт, чтобы согреться, и спали в лодке или на песке возле костра, завернувшись в жесткий
брезент. К утру брезент замерзал и тогда при каждом движении он начинал хрустеть и громыхать, словно
тонкая жесть.
Бакены уже были убраны, и на реке было тихо. И такая же тишь царила на вымытом дождями берегу.
Только серая вода нежно облизывала песок мелкой убегающей волной...
Друг мой умер...
И нашей лодки давно уже нет...
Та вода утекла, и её невозможно догнать.
И давно прогорел костёр.
Только белый туман всё еще покрывает дальние берега, и тёмные воды струятся под ним.
До первого дуновения ветерка.
До первого тонкого льда.
ЗАБЫТЫЕ ТРОПЫ
Да, мой друг!
Ты помнишь нашу охоту?
Запах животного на звериной тропе?
Как острой палкой и осколком камня мы колупали глину, готовя ловушку на мамонта?
Помнишь его длинную спутанную шерсть и хобот — как армированный шланг?
А потом мы грызли этот резиновый хобот, собравшись у костра — голым телом на голой земле. И те,
у кого уже совсем не было зубов, разбивали кости, высасывали мозг и пили тёплую кровь…
Помнишь наших деревянных богов — за черным лесным урочищем, на высокой песчаной горе? И этот
солнечный свет, падающий отвесно сквозь ветви и хвою сосен?
И страх, что несли мы в себе, приближаясь к этому тайному месту? Потому что боги не всегда
соглашались с нашими просьбами. И тогда уже не к кому было обратиться...
Помнишь наши походы, когда мы устраивали налёт на своих дальних соседей, чтобы добыть себе жен
и детей?
И это острое возбуждение тела, когда сводит скулы, раздуваются ноздри и что-то болит под ребрами
от срывающегося дыхания…
А теперь мы уже никуда не стремимся...
Помнишь свежий ветер и тяжесть металла в руке, когда на лёгких лодках мы нападали на вражьи
эскадры? И вражеские суда, разбегающиеся врассыпную, как только они увидят нас?
Но мы успевали их догнать, чтобы пустить в дело этот металл, оттягивающий пояс и руку, услышать
плотный запах крови, увидеть ужас в чужих глазах…
И сбросить мёртвое тело за борт.
Тот торжественный вздох толпы, встречавшей нас на высоком берегу...
Скрип сохи, вгрызающейся в набухшую землю, и трудное дыхание уставшего животного...
Звук колокола, который напоминал нам о том, что в этом мире ещё есть святые места и это значит, что
жизнь ещё не иссякла...
А потом всё прошло...
Куда, всё прошло?
Где наши старые друзья, стоявшие плечом к плечу под градом стрел?
Где те молодые мужчины, что ходили с нами в разведку? И тогда мы ещё умели угадать спрятавшегося
врага по вязкому запаху страха, что стелился по земле, пробиваясь сквозь плотную зелень зарослей…
Где те зелёные холмы, в которых мы закопали добытое в бою несметное богатство? А потом не смогли
вернуться за ним…
Наши жены, обнимавшие нас в отсыревшей ночной траве? Дети с внимательными глазами будущих
охотников?
Высохли наши реки и заросли тропы…
Ты сидишь, молча глядя в экран монитора, разложив свою белую бороду на узкой груди.
Я сижу и смотрю в лист бумаги.
На двоих — семь зубов. С каждым годом все меньше и меньше.
Зять ворует в пожарке...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дочка в третьем разводе. Опять...
ТИШИНА
Осенью по железной крыше ходила ворона. Босиком. И громко стучала ногами.
А потом выпал снег. Накрыл огороды и крыши, и теперь не слышно, ходит там кто-нибудь, или нет?
Не знаю...
Наверное, кто-нибудь ходит.
Может быть, ангелы.
Может быть, не босиком, — в тёплых фетровых валенках, в лёгких шубейках…
И поэтому в доме такая тишина...
ПУТЬ
Я когда-то родился, но теперь эта дата даже мне самому уже мало что го-ворит.
Я лежал и спал в пятиугольной комнате на старом, окованном железом сундуке, и видел волшебные
сны. И надо мной склонялись женщины и укутывали меня одеялом.
А потом я подрос. И сел читать книги.
И когда я читал, мне казалось, что жизнь — это бесконечный ряд удивительных событий, и тогда я
думал, что зависть, жадность, подлость и ложь — это выдумка, литературный приём.
Потому что жизнь выглядела бы слишком некрасиво, если бы все эти вещи существовали на самом
деле. Но в книгах они нужны.
Ведь без них не случилось бы столько захватывающих приключений…
А потом я подрос ещё, и какая-то неведомая сила вытолкнула меня в жизнь — иди и смотри.
И я вышел из дома, и уже никогда не смогу вернуться.
Первые деньги я выиграл в карты.
Потом я чеканил екатерининские монеты и продавал их коллекционерам. Монеты были красивые, и у
коллекционеров от волнения тряслись руки. Но жизнь шла, и я сменил тысячу занятий. Иногда мне платили
деньгами, иногда — словом «нет».
Теперь я не стал бы заниматься этими играми. Но мне давно уже понятно, что только честный
эксперимент может дать нам чувство уверенности. В чем-то. В чем-нибудь.
И это создаёт точку опоры.
Я был новенький, как копейка, и смотрел на жизнь во все глаза.
Жизнь тоже была новенькой.
И она сверкала алмазными гранями.
Я смотрел на неё, как на сюжет приключенческого романа, и этот сюжет развёртывал предо мной свои
волшебные линии.
Мир сплетался из этих линий, и их неожиданные повороты дарили меня всё новыми и новыми
приключениями.
И тогда я не знал, что в этих линиях можно запутаться, что можно заблудиться в этом бесконечном
лабиринте.
И не знал африканской поговорки:
«Ноги, которые не стоят на месте, обязательно наступят в дерьмо».
Я увидел те вещи, о которых читал, и увидел такие, которые трудно найти в книгах. И мне тоже не обо
всём хочется писать.
Но на каком-то перекрёстке судьбы моя жизнь потускнела. Я сделал шаг — и вступил в сумерки.
События стали повторяться, и каждый повтор приносил всё новые и новые огорчения. Я ходил по этому
кругу и не видел никакого выхода. И сама жизнь казалась мне бесконечной и бессмысленной.
Это потом мне стало понятно, что жизнь — всё та же. Она по-прежнему сплетает свои золотые нити.
Но это я потускнел, и это в моих глазах померк свет, и поэтому мне кажется, что наступила тьма…
И жизнь снова стала светиться. По уже совсем иным светом...
И я снова увидел красивых женщин.
И я снова заметил, что растёт трава и цветут деревья.
И ветер посвистывал в этой траве, и рыба плескалась в речной воде. И в самой нелепой песенке можно
было увидеть следы каких-то древних мелодий...
Жизнь была так знакома, что уже нечего было бояться.
Мир восхищал, и этого восхищения было так много, что уже не хотелось хвататься за вещи. И совсем
не хотелось копить, хранить и иметь.
Жизнь длинна, и большое имущество тяжело тащить до могилы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Есть другие, и они по-прежнему торопятся жить. И поэтому сделают те глупости, которые мы не
успели.
Когда-то и я бежал, боясь отстать от событий. И мне очень хотелось всё увидеть, всё потрогать и во
всём поучаствовать.
И я ничего не успевал сделать.
Теперь я знаю, что можно уже не торопиться. Мир течет мне навстречу широким потоком, не
затихающим ни на минуту.
И глядя на лица, я начинаю понимать, что несколько раз жизнь сводила меня с удивительными людьми.
И это было большим везением.
Наше время идёт. Мы стареем. И постепенно начинаем понимать, что те мелкие пустяки, которые мы
привыкли считать прозой, были необыкновенно поэтичны.
И мы были свидетелями великих свершений. И рядом жили необыкновенные люди...
А потом они умерли. Все.
И мы рассказываем о них другим.
Но у этих, других, жизнь — проза...
А потом меня спрашивают: художник я — или писатель?
Но это пустой вопрос. Я — тема для разговора, и вместо биографии у меня — сплетня.
В этой жизни очень важно, на что человек настраивает себя.
Если он любит деньги, жизнь его не обманет. Он увидит реки денег, текущие мимо него.
Если он любит удовольствия, он однажды проснётся в чужой постели, и ревнивый муж вернётся из
командировки.
Если он любит жалеть себя, жизнь не даст ему передышки. Повод будет всегда под рукою, пока он не
захлебнётся в этом слёзном потоке.
У мента украдут дубинку.
А крутой встретит крутого, который окажется ещё круче. И тот выстрелит на секунду раньше…
Мы любим поговорить о жизни.
И высказываем очень разные суждения.
И многие из этих суждений давно затёрты до блеска.
Но мы всегда забываем, что жизнь глубоко эстетична.
А красота хрупка. И прикасаться к ней следует очень осторожно.
И я хочу подвести черту. И сделаю это в трёх словах:
— Всё некрасивое — бесполезно.
РОДНЫЕ МОГИЛЫ
Где ты, родина русского поэта?
Там, в туманной дали, куда холодной осенней ночью уводит нас лунная дорожка.
В вое ветра в холодной печной трубе...
Где вы, великие предки?
Здесь, здесь, под ногами, в этой сырой земле.
Здесь спит Пушкин под толстым земляным покрывалом, смежив веки на усталых глазах. Спит
насмешливый Гоголь, свернувшись калачиком в тесной деревянной постели и укрывшись лохмотьями
непривычного парадного костюма.
Спит бессмертный Державин, величественный даже во сне. Спит Сумароков, прижимая тонкой
ладонью свою сверкающую звезду к давно остывшей груди.
Спят Ломоносов и Тредьяковский, спят и светлый Татищев и мрачный историограф Щербатской. И
где-то рядом отдыхает от тяжких трудов светлейший князь Потёмкин-Таврический...
И тут же, в этом покойном царстве, тихо спят их усталые внуки.
Спит нищий Хлебников, ухватившись белыми пальцами за угол дырявой наволочки с потерянными в
нашем мире стихами.
Закрыл глаза уставший смотреть Врубель, захлебнувшийся, навсегда, утонувший в бездонной глубине
мерцающего красотой мира.
Спит ясный Есенин под багряным одеялом осенних листьев молодых клёнов и промёрзших на
холодном ветру осин.
Зябко спит прозрачный Филонов, созерцая в голодном сне тихое сияние мирового расцвета...
Спят тысячи неизвестных, чьи имена давно уже унесло вечное течение реки времен.
Только тень Аввакума молча бродит, тоскуя в этом безмолвном царстве, встревоженная запахом беды.
И рука Ермака, напрягая сухие жилы, нервно тянется к ржавому клинку...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Где твои защитники, Россия?
Где их тяжелые ножи и гранёные штыки?
Отчего не стреляют пищали и не слышно победного рёва на твоих дымящихся рубежах?
Где наш князь Александр Невский?
Где наш доблестный Дмитрий Донской?
Отчего не сверкает огненный взор Александра Суворова и молчит Михайло Кутузов?
И Ермолов тоже молчит...
Спит усталая Россия, спит.
Сгнили по складским углам деревянные лафеты орудий. Съела ржавчина звонкую сталь клинков. И
уже чеканится из алюминия золото боевых наград...
Где твои адмиралы, Россия?
Где герои Гангута и Чесмы?
Какие берега наносят они на свои морские карты?
И как в этом сером тумане разыскать нам следы их прославленных кораблей?
Но молчит морская вода...
Только черные волны набегают на залитый мазутом песок. И подводные лодки ложатся на дно с
прощальным призывом: SOS!..
Спит усталая Россия. Спит...
Спит бурьян, освещенный луной, на просторных огородах оставленных людьми деревень.
Спит холодная земля непаханых полей, уже подёрнутых сорным подлеском. Только рыщет зверь среди
мелких осин, да зрачок браконьера вспыхивает в предрассветной темноте...
Спят покосившиеся кресты на забытых могилах давно заброшенных кладбищ. И в этой промозглой
мгле, меж крестов и могильных плит бродят с фонарём и лопатой серые тени потомков...
В поисках случайной удачи...
Медный крестик, золочёные пуговицы или обручальное колечко...
Или — чужая звезда с россыпью драгоценных камней...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей МАГОМЕТ
БРАТЬЯ-ПИСАТЕЛИ
Из записных книжек
Когда Х. вдруг вскидывает на меня глаза, то ли кривясь от зубной боли, то ли сотрясаясь от немого
хохота, я читаю в его взгляде: «Ты, кажется, считаешь себя гением. Нельзя же быть таким идиотом! Только
такой идиот, как ты, не в состоянии понять, что гений-то — я!»
Однажды он попал в аварию, сломал ногу и руку. Я навещал его в больнице, закованного в гипс. Во
время моего посещения он непрерывно, с усердием грыз мел. Мел способствует укреплению костей. И, как
бы проверяя результат, то и дело постукивал почему-то по гипсу. И мне казалось, что он ест мел для
укрепления гипса. Даже без постамента он выглядел очень монументально.
Я пообещал принести ему в следующий раз не только мела, но и бронзы.
* * *
Софья Андреевна Толстая говаривала: «Никто не знает, какой Левочка, а я знаю. Он — больной и
ненормальный».
Известны и «Левочкины» слова: «Мне невероятно тяжело жить в доме сумасшедших».
* * *
Y. вечно ноет и жалуется на бессовестность окружающих: у него постоянно воруют сюжеты, названия,
метафоры, эпитеты, всяческие художественные подробности. Сволочь народ. А еще у него постоянно крадут
его женщин. Я не подаю виду, как могу, утешаю его, но мне стыдно. Каюсь, и я не избежал общего искушения:
тоже спер копеек на пятьдесят-шестьдесят.
* * *
Известно ревнивое отношение пишущих к облюбованной ими теме. Y. всем рассказывает, что пишет
роман «Моя жизнь среди евреев». Это выглядит как помечание территории: не трожьте моих евреев. И все
время говорит только о евреях. По доброте душевной предложил ему на выбор пару эпиграфов: «Еврей и
русский — братья навек», «Клянусь писать о евреях, только о евреях, и ни о чем, кроме как о евреях...» Вместо
благодарности набросился на меня, брызгая слюной: «Руки прочь от моих евреев!»
* * *
Прошло несколько лет. Y. забросил свой эпохальный роман о евреях. Жалуется: обокрал меня
Александр Исаевич. Сволочь народ. Теперь он никому не рассказывает о своих замыслах. Только мне под
большим секретом поведал, что пишет роман под названием «Происхождение обезьяны».
* * *
Z. говорит, что неделю бился, чтобы описать дерево у себя под окном. Говорит, написал страниц сто,
да и то недоволен — мол, и правда, наш русский язык слишком неповоротлив, не в силах поспеть за полетом
его фантазии, за цепочкой искрометных ассоциаций — которые так и хлещут, так и хлещут...
* * *
Знал я одного писателя-химика. То есть до пенсии он трудился, и весьма успешно, на поприще химии.
Но, выйдя на пенсию, решил стать писателем. А что, так многие делают.
* * *
«Чтение
ности».
* * *
собратьев
по
перу
придает
уверенности
в
собственной
гениаль-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Грешен: люблю заглянуть сразу в конец книжки. Уж не комплекс ли? На днях читаю похвалу одной
повести. Писателю лет сорок. Заглядываю в начало. «Мы с женой отдыхали в Переделкино. То есть она
отдыхала, а я работал. Работалось хорошо. Сосны, воздух. С утра заказываю два кофейника — и за работу...»
И так далее в том же духе. Все чинно, интеллигентно. Глаз не ловит ни единой блошки. Не удерживаюсь,
заглядываю в конец. «Старик смотрел на нас с радушным вниманием и светлой заинтересованностью». Все.
Может быть, я слишком строг или чего не понимаю?
* * *
Другой случай. Давно не бывал на литературных сходках, а тут попал. Ересь невероятная. Мухи мрут
от тоски. И вдруг встает один критик и очень-очень толково обрисовывает всю нынешнюю ужасающую
литературную ситуацию. Ярко, образно. Прямо мои мысли. Единственное великое произведение нашего
времени, говорит, это роман моего друга Х. Чего, говорит, стоит гениальная финальная фраза романа,
живописующая всю нашу современность и отсылающая нас к самому Пушкину. Я навострил уши: ну-ка, нука! «Народ безмолвствует и... матерится». Все. Может быть, я опять чересчур взыскателен?
* * *
Кстати, Дмитрий Михайлович Урнов, советский критик, уехавший в Америку, любил повторять:
«Критика по большей части несправедлива в частностях, но в принципе всегда верна. То есть, если
читательский взгляд где-то спотыкается, то в этом месте непременно зарыта собака. Другое дело, какая...»
* * *
Суть декаданса. «Конец века начался с его начала...»
* * *
Обывателя распирает узнать, что происходит «за гранью», потому что сам приблизиться к любой грани
он ужасно боится. К примеру, сколько разговоров о сексуальной революции. А кто ее пережил, эту
революцию?
* * *
Y. говорит:
— Слушай, придумал гениальное название для книги «Никто». И еще с посвящением: «Никому».
Здорово, а?
* * *
Иногда в конец можно и не заглядывать. Хватает начала. Z. рассказал, что общий знакомый,
преуспевший телесатирик-шоумен, выпустил очередную книгу. Лирическую. Изящную. Первая миниатюра
называется «Коврик». Очень милая. Мол, когда он был маленьким, то играл на огромном ковре, который
казался ему целым миром с морями и океанами. А недавно, дескать, пришел навестить престарелую маму и,
увидев у нее какой-то затертый дрянной коврик, спрашивает: «Что это такое?» А она ему: «А это, сыночек,
тот ковер!» У меня только два вопроса: неужели он не мог купить маме новый ковер, или эта
гипербережливость — национальная черта?..
* * *
Кстати, его знакомый Х. убежден, что во всем современном мире единственная линия раздела — это
вопрос о еврействе. Не исключено, что он прав. Как говориться, все фигня, кроме пчел.
* * *
Горький где-то написал: «Дай мне такую книгу, прочитав которую, люди себе покоя не находят!» Как
давно это было...
* * *
Известно, в России писатель должен жить долго. Но вот вопрос: как долго? Ведь столько вообще не
живут. К примеру, даже сравнительный долгожитель Бунин не дожил, бедный, нескольких лет до
многомиллионных тиражей на родине, до триумфального возвращения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
X. рассказывает: «Мне часто снится, что я клоун. Смешу людей. Все вокруг буквально писаются со
смеху. И мне ужасно радостно...»
* * *
Как ни странно, но даже из по-настоящему умных и хороших людей редко выходят хорошие писатели.
Впрочем, из неумных подонков писатели выходят еще реже.
А сколько раз, восхищаясь остроумными и тонкими отзывами литераторов о настоящих писателях, я
открывал их собственные творения и приходил в изумление: куда подевалось их остроумие и вкус?!
* * *
Y. пишет роман-парадокс. У него персонаж за минуту до взрыва в метро останавливается покурить.
Мораль: иногда куренье полезно. Другой персонаж, чтобы не повеситься от несчастной любви, напивается, а
наутро просыпается живым и совершенно другим человеком. Мораль: иногда и алкоголь полезен.
* * *
Z., придя к X., вздыхает: «Не знаю, какой ты писатель... Но квартира у тебя точно — писательская!»
Вообще снисходительность по отношению к братьям-писателям — почти рефлекс.
* * *
Пока рукопись не опубликована, все авторы равны. «Курица высиживает птенцов так же, как орлица...»
Плюс сюда по какой-то ассоциации: «Сонные грезы окрыляют глупых».
* * *
Написать откровенно глупую книгу — для этого тоже нужен талант.
* * *
X. долго мучился разгадкой того, что такое смерть, как узнать ее приближение, как она выглядит, и так
далее. Пока не услышал над ухом шепот: «Когда я приду, ты сразу поймешь, что это Я...»
* * *
Русский писатель-патриот Y., изголодавшись и отчаявшись в нищете, принялся писать «коммерческий»
роман — о русском же писателе-патриоте, которого преследует дьявол-вурдалак, волосатый, мерзкий, а
главное, обрезанный. Первое покушение случилось в бане. Отсюда — эта смачная художественная
подробность об обрезанности. Бедняга, как ошпаренный, выскочил из бани, а бес бежал за ним и кричал: «А
тебе воще отрежу!»
* * *
Z. гордится следующей своей фразой: «Возмещение ущерба, причиненное оргазмом, лежит на обоих».
Посылает ее во все журналы и газеты и ждет гонорара.
* * *
«Жиллет — лучше для мужчины нет!» — тоже придумал какой-нибудь писатель.
* * *
Х. говорил, что хочет написать физиологический роман о внутреннем мире шлюхи без комплексов, то
есть таковой себя и считающей. Первый эпизод, как она демонстрирует влюбленному в нее молодому
человеку, который только что признался ей в любви и даже подарил обручальное кольцо, следующий трюк:
кладет колечко на стул, садится и втягивает его внутрь.
Он же полагал, что писатель должен писать без оглядки на «стыд и совесть».
После того, как одна знакомая заразила его триппером, он стал писать исключительно философскую
прозу. Мораль: иногда и триппер полезен.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Раньше нам казалось, что, называя пишущего «литератором», его хотят унизить. А назвав «писателем»
— польстить. Поэтому в издательствах нас называли просто «авторами». Все-таки какое высококультурное,
чуткое к слову было время!
Теперь-то как ни назови — смысл один: дрянь человек.
* * *
Сейчас мало литераторов, которые способны на стихийное словотворчество. Но недавно, когда у
писательского клуба-ресторана поставили швейцара-африканца, наблюдал следующий эпизод. Политический
писатель или, как сейчас говорят, спичрайтер, X. в подпитии выходя из клуба, хлопает чернокожего по плечу
и восклицает: «Ну что, брат Гера, как жизнь?» Черный парень лишь осклабился, как собака. Сначала я
подумал, что, как завсегдатай, он знает швейцаров по именам, но потом сообразил, что это и есть
словотворчество. «Гера» — уменьшительное, производное от нигера, негра.
* * *
Писатель — это человек, который упорно борется со склерозом.
* * *
Y., опять-таки большой почитатель Льва Николаевича, уверяет, что есть лишь три стоящие темы: мир,
война и... то, что посередине.
— Практически та же мысль у Хэма, — говорю я.
— Вот видишь! — гордо восклицает он.
* * *
Мало кому из нашего брата-писателя посчастливилось завершить свои великие начинания. X. считает
себя юмористом. Но вдруг взялся за эпическую форму. Задумал ностальгический роман о Вовочке, Брежневе,
Василии Ивановиче, и так далее. Не совладал с обилием материала. Взялся за другую тему. Социальнополитический роман о мушкетерах, тоже очень смешной. Атас, Партвзнос и Компромисс. А еще — Д.
Ермоньян.
* * *
Юмор, заключенный в слове, великая филологическая загадка. Энергия слова. Есть весьма лаконичные
фразы, даже словосочетания, которые на предельно сжатом пространстве способны вызвать гомерический
хохот, затрагивая даже не разум, а чистую физиологию. К сожалению, это, как правило, непечатные
выражения. Например: «дать просраться». Особенно уморительно выражение звучит в каком-нибудь строгом
академическом или ином нейтральном контексте. Например, по радио сообщение: «Президент объявил о
роспуске парламента...» А кто-то рядом комментирует: «Дал он им просраться!..»
* * *
И так ничего хорошего, так на тебе еще! На!.. Жизнь литератора.
* * *
Писатели тоже люди. Ожидать от писателя эталона человеческой порядочности так же неуместно, как
требовать от тренера по плаванию умения плавать или от обычного батюшки образца праведности.
* * *
В юности за мощными сюжетами гоняешься, лелеешь и хранишь их, как драгоценные семена. Но с
возрастом этих семян, причем часто лежалых, накапливается — мешки, не знаешь, куда девать. К тому же,
некоторые сюжеты, связанные с каким-то конкретным историческим эпизодом, блекнут, не успеешь моргнуть
глазом. Так когда-то мне нравился такой фантасмагорический сюжет. В самый жаркий момент путча 93 года,
когда по «Белому дому» начинают садить ракеты, артиллерия, вот-вот начнется штурм и резня, на крыше
среди защитников материализуется что-то вроде роты спецназа, которая составлена из великих мыслителей и
философов всех времен и народов. Именно философов. Настоящих философов. А истинные философы, как
известно, не только мыслят, пишут, говорят, но главное — живут, как философы. То есть все — крайние
экстремисты. Каждый из них предлагает действовать, и действует, в соответствии со своими убеждениями и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
принципами. Ницше, Платон, Хайдеггер, Фрейд, Юнг и так далее. Каждый из них обладает идеальным телом
и силой. Всего пятьдесят бойцов. Среди испепеляющего пламени, черного дыма, сажи, крови...
* * *
«Только собрался почитать талмуд, а евреи уже спрашивают, как пройти в синагогу».
* * *
Z. отпустил бороду. Теперь рекомендуется самокритично: «Я — старый анекдот».
* * *
Y. говорил, что когда-нибудь свалит в Англию, а властям при въезде в качестве весомой мотивировки
так и заявит, что, мол, намерен писать нобелевский роман-исследование о том, как русский становится
англичанином. А пиво «Гиннес» и группу «Битлз» он и так предпочитает «Жигулевскому» и хору Пятницкого.
* * *
X. все ворчит: «Во люди наживаются! Берут самые святые образцы нашей словесности и бессовестно
похабят их. Теперь это называют подлыми, скользкими словечками «римейк» или «адаптация». И я бы мог,
если бы был Иудой. К примеру: «Тикай, украинская дочь!» Или: «Куда несешься ты, Рубль?..»
* * *
Это еще что. Вот Y. взялся переписать Библию! Правда, пока у него имеется лишь пара фраз: «В начале
было клево...» и «Когда боги спускали на землю...»
* * *
Писатель приходит к врачу:
— Доктор, я здоров?
— Здоров. Но подлечиться не мешает.
* * *
Беллетристы. Кто теперь помнит о таких?
* * *
«Наглость наивности». Это, конечно, о литераторах!
* * *
В крайнем случае тиснуть про себя в Интернете: «Выдающийся мастер, знаменитый автор, гениальный
писатель...» А еще жалуются, что жизни нет!
* * *
До чего додумались наши новые русские духовные писатели: противопоставили любовь и секс. Вроде
того, что лучше: курица или бульон. А с другой стороны: ведь даже за самыми бескорыстными намерениями
мужчины женщина всегда отыщет подвох.
* * *
Все-таки в нашем деле главное — талант. Я знал одного поэта-авангардиста, сшибавшего большие
деньги и успех писанием «стихов», состоявших сплошь из цифр. Причем он уверял, что в его стихах заключен
огромный смысл.
* * *
Х. сетует, но не без скрытой гордости:
— Эх, пришла ночью в голову гениальная мысль, да поленился встать записать. Наутро, естественно,
забыл.
Y. морщится:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Если бы тебе пришла гениальная мысль, ты бы вообще не заснул.
* * *
«У меня всегда масса идеев».
* * *
Какие мы были... Помнится, в юности в пивной подсаживаемся с приятелем-поэтом к двум барышням
познакомиться, одна из них начинает рассказывать анекдот:
— Однажды собрался за границей слет б...
— Кого-кого? — оторопело переспрашивает мой приятель.
— Ба… ля… дей! — спокойно отвечает она.
* * *
Талантливая метафора или сравнение, употребленные не к месту, только ради красного словца,
производят впечатление похуже, чем грязные ругательства в приличном обществе.
* * *
Х., вроде бы нормальный, а ходит тихонько-тихонько, говорит едва слышно и ужасно мало, глаза вечно
блуждают где-то в небе. И необычайно начитанный. Потом оказалось, что весь мир считает одной большой
кучей дерьма. Включая, конечно, друзей-приятелей. Их даже в первую очередь.
* * *
Y. убежден, что все писатели отличаются «природной блудливостью». Мол, стыдно, скучно так жить!..
Кстати, недавно и сам признался, положа руку на сердце, что не уверен, что в мире есть дела поважнее
постельных.
* * *
Еще в нашей юности Z. всю ночь уламывал женщину, мучился с ней до утра и уже на последнем
издыхании, как последнее (и, как надеялся, безотказное) средство признался ей, что он — писатель. Даже
какое-то удостоверение показал. Не дала. Абсолютно никакого впечатления. Это его убило. Может быть, с
тех пор он разочаровался в литературе.
* * *
Y.:
— Я с фонариком путешествую по самым темным закоулкам ваших человеческих душ!
Z.:
— Странное хобби. Это все равно что ходить с фонариком у нас за сараями и светить на дерьмо?
Y.:
— Как Федор Михалыч!
Z.:
— Разве Федор Михалыч ходил у нас за сараями?
Y.:
— Я — писатель, посланник Бога.
Z.:
— В смысле — Бог тебя послал?
* * *
Хилый гений.
* * *
Казалось бы, чего проще: не пиши, и никто не узнает, что ты бездарность.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Похожий случай произошел с X. Как-то набрался смелости, разыскал адрес маститого писателя,
заявился к нему с рукописью своего романа под мышкой. Позвонил в дверь. Маститый открывает и, испуганно
глядя на толстую папку, спрашивает:
— Вы ко мне, молодой человек?
— К вам! Умоляю... благословите!
— Благословляю! — поспешно сказал маститый и поскорее захлопнул дверь.
Потом X. хвастался друзьям, что его благословил сам...
* * *
В другой раз X. был в гостях у другого маститого. Потом хвастался, что тот подарил ему шариковую
авторучку. Одно странно: пришел домой, попробовал — а она не пишет. Оказалось, в стержне паста
кончилась. Чтобы это значило?
* * *
«Когда я не был знаменит...»
* * *
Рассеянный, но ужасно щепетильный прозаик Y. часто брал у друзей по мелочи в долг. У кого рубль, у
кого полтинник. И, чтобы не забыть, писал себе на клочках бумаги записочки: такому-то должен рубль,
такому-то полтинник. Прознав эту его привычку, собравшись выпить пива, друзья подбрасывали ему
фальшивые записки. Очень милый и добрый человек... Не удивительно, что милые, добрые люди с годами
становятся мрачными человеконенавистниками.
* * *
Совершенно серьезно говорил: «Если бы мне поставили памятник, я бы предпочел, чтобы с зонтиком.
Чтобы голуби не гадили».
* * *
Жена Z. признавалась: «Если бы мой был хоть чуть-чуть глупее, я бы ни за что за него не вышла...»
* * *
Одного начинающего писателя пригласили на ответственное совещание в издательство, где решалась
судьба его первой книги. На заседании у него прихватило живот. Из страха упустить драгоценный шанс
бедняга терпел до тех пор, пока... Книга, конечно, не вышла. Ужаснее всего, что все десять маститых
писателей, присутствовавших на том заседании, как один описали этот случай в своих новых романах.
* * *
Однажды в редакцию пришел всклоченный молодой человек, принес стихи. Ему стали мягко
объяснять, что стихи — бред сумасшедшего.
— Еще бы, — гордо кивнул молодой человек, — я же писал их в Кащенко!
— Видите, значит, мы в вас не ошиблись.
— Значит, напечатаете? — обрадовался автор.
* * *
Замечательная редакционная байка. Приходит автор в редакцию и, заводя разговор издалека,
рассказывает о содержании своего рассказа. Потом осторожно спрашивает:
— Если я принесу рассказ, напечатаете?
— Одно могу сказать точно, — отвечает редактор. — Если не принесете, не напечатаем.
* * *
Один витиеватый психолог изобрел формулу: «Сознание — это то, что имеет потенциальную
возможность быть сообщенным».
Тогда литература — это то, что имеет потенциальную возможность быть напечатанным?
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Литераторы среди нас. Помнится, один сотрудник НИИ совершенно серьезно попросил двухнедельный
«творческий отпуск» — чтобы «написать письмо президенту».
* * *
Выбившись в писатели, Z. хвастал своим голодным приятелям литераторам, что теперь он постановил,
во-первых, ни в чем себе не отказывать, чтобы избавиться от голодного выражения лица, а во-вторых, каждый
день знакомиться с новой женщиной, чтобы собирать материал для новых произведений.
* * *
Поэту Y. его теща, рассчитывая использовать молодого зятя и сэкономить, поручила отвезти пару
чемоданов на дачу. Y. отказываться не стал, но, как бы между прочим одолжив у тещи денег, отвез чемоданы
на такси.
* * *
X. ходит в отвратительном настроении: прослышал, что Y. имеет интимную связь с женщиной, которая
когда-то была его любовницей. Действительно ужасно: теперь Y. выведает у нее все тайны Х. — интимные и
литературные. Вот они — наказания за грехи молодости. Мораль: соблазнил девушку — так и живи с ней!
* * *
Идут радиоактивные дожди. Впечатлительный Z. попал под дождь, пришел домой промокший до
трусов, долго сидел, смотрел в пространство, а потом ночью жаловался жене, что дни его сочтены.
* * *
Пишущий имеет вкус к прекрасному. И патологическую потребность в нем. Это делает его
неврастеником.
* * *
«Говорят, в своих записках Бунин болезненно желчен. Ничуть не нахожу».
* * *
«Х. подозрительно снисходителен к братьям-писателям. Скорее всего, бездарность».
* * *
Y. вздыхал, что давно бросил писать — уж нет ни настоящей литературной жизни, ни литературных
кружков, где бы можно было «вращаться», спорить, вырабатывать свое литературное направление. Одно
время бегал по баням, пытался затесаться в компанию маститых литераторов. Теперь, говорит, писатели
разделились по банным группировкам. Иначе сделать карьеру невозможно. Потом принялся лихорадочно
сколачивать собственную тусовку — подбивал народ идти в баню. На него смотрели с опаской — не педик
ли?
* * *
Когда-то один мэтр писал: «У нас нет литературной мафии. Мы никого не двигаем по блату. Нам ни от
кого ничего не нужно. Жизнь как жизнь. Просто у кого-то больше таланта, у кого-то меньше. У кого-то
больше энергии, у кого-то меньше. Кто-то здоров, кто-то болен...» Теперь забыли и про литературную мафию,
и про саму литературу. Жизнь как жизнь.
* * *
X., большой любитель Льва Николаевича, долго мечтал написать произведение под названием
«Казахи».
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Иногда, читая рукописи приятелей-литераторов, так хочется по-дружески уберечь их, чтобы не попали
впросак со своими писаниями. Да как бы со своей критикой самому впросак не попасть. Во-первых, ты сам
литератор, а следовательно, можешь глупо заблуждаться. Во-вторых, пытаться наставить на ум пишущего это
все равно, что тащить с рельсов человека, который как раз расположился там вкусно отобедать. Такого от
него наслушаешься: не мешай, умник, порядочным людям обедать!
* * *
Тихая поэтесса грустно вздыхала: «Переспал со мной, а полюбить не успел...»
* * *
Z. ехидно посмеивается: «Я вас еще всех опишу, позора не оберетесь!»
* * *
«Братья-писатели ужасно высокомерные люди. Идешь мимо них к трибуне, так у них такие лица, будто
они на тебя буквально: тьфу-тьфу-тьфу. В общем, доходишь до трибуны весь оплеванный».
* * *
Сплошь и рядом произведения много умнее своих создателей. Обидно даже.
* * *
Х. переписал страницу моей повести и прислал мне. Чтобы я, значит, понял, как «нужно писать».
Сначала я не сообразил, в чем дело, стал читать и буквально похолодел от ужаса, подумав, что передо мной
неудачный фрагмент моего собственного текста. Еще счастье, что я не успел провалиться под землю. Зато
потом неделю действительно чувствовал себя гением. Вот что значит дружественная критика!
* * *
«Не могу писать, хоть убей. Как во сне: хочешь бежать и не можешь...»
* * *
«Меня уже сравнивали не только с Чеховым и Достоевским, но с Пелевиным и Стивеном Кингом».
* * *
X. искренне убежден, что написанием своего последнего рассказа о больной старушке и слепом котенке
существенно отодвинул наступление Апокалипсиса.
И ведь никто не может сказать наверняка: а может, и правда?..
* * *
Между тем готовый сюжет: Путешествия Блудного Сына. И финал прекрасный. Хеппи-энд.
* * *
Один рассказ Y. начинался так: «Если бы я был Господом Богом, я бы распял своего Сына...»
Вот и говори потом, что самые богохульники среди деятелей культуры — актеры.
* * *
Г. Климов на каждой странице цитирует античных мыслителей. «Чтобы общество было идеальным —
из него в первую очередь необходимо изгнать писателей и поэтов».
* * *
Считается, что гении — тяжелые люди.
Тогда те, кто считает себя гениями, просто невыносимы.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«По молодости написал письмо одному известному писателю. Только тот мне, конечно, не ответил. На
х... я ему нужен».
* * *
В юности Х. и Y. выпивали вместе, посылали друг другу стихи, писали в соавторстве, мечтали о любви
к Идеальной Женщине. А потом один другому сказал на очередное произведение, причем из лучших
побуждений: «Это какой-то словесный понос». Потом другой где только возможно доказывал, что это у
первого все написанное — понос.
* * *
«Нет ничего смешнее и вреднее, чем корчить из себя стариков, переживших все решительные этапы
борьбы...» Это тоже о литераторах.
* * *
Х. имеет склонность к милым оговоркам. Например: Багратион-Бонапарт.
Но еще забавнее, когда однажды в запале воскликнул: «Толстой и Достоевский — мои ученики!..» То
есть хотел сказать «учителя».
* * *
А Y. частенько намекает братьям-литераторам: вот погодите, прославлюсь, начну печатать свои
дневники, вы у меня попрыгаете!
* * *
Разница между писателем и поэтом. Оказавшись за бортом, тонущий писатель размышляет, к какому
берегу пристать. А поэт — до какого берега поскорее доплыть.
* * *
Совершенно очевидно два типа писателей. Одни в своих произведениях убивают жизнь, другие ее
творят.
* * *
Z. недавно измерял свою линию жизни и уверяет, что она существенно подросла.
* * *
Антон Павлович рекомендовал по написании произведения брать ножницы и — чик-чик — отстригать
начало и конец. Подходя однажды с ножницами к тридцатитомному академическому собранию сочинений
классика, Х. решил наконец выполнить волю покойного.
* * *
Х. заводил с женщинами знакомство эдак элегантно, непременно по-чеховски. Например, в кафе.
— Можно дать косточку вашей собачке?
— Но у меня нет никакой собачки!
— Честно говоря, косточки у меня тоже нет.
Правда, однажды, опять же по-чеховски, в припадке нежности назвал очередную возлюбленную «моя
собака». Возлюбленная пришла в такую ярость, до того оскорбилась, что наняла двух «пацанов», и его так
отделали, что он серьезно разочаровался в Антоне Павловиче.
Все-таки литература и жизнь — это две несовместные стихии.
* * *
— Чего ни напишу, все сбывается!
— Так это из-за тебя от меня жена ушла?
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На днях Y. прислал мне следующий рассказ.
«Красота». И чего я с ней вожусь? Выглядит она всегда отвратительно. Один каблук сломан, а на
коленке дырка. Юбка мятая. Но я вожусь с ней. Вот парадокс. Да еще даю ей денег. Вы, наверное, думаете,
что я получаю от нее что-то взамен? Вы глубоко заблуждаетесь. Ни-че-го. Периодически я взвиваюсь: хватит,
пусть и она мне тоже платит за мое отношение. Но проходит день-другой — и все идет как прежде. Кто она
такая? Чем занимается? Бог ее знает. Кажется, работает в библиотеке. Ну да, в библиотеке. Там, говорит,
приятные и интеллигентные люди. Берут пыльную подшивку «Огонька» столетней давности, листают целый
день. А ее всегда называют «наша красота»...
Теперь Y. интересуется, каково мое мнение.
* * *
Различие подходов. Без претензий: «Еффект». Снобизм: «Эффэкт».
* * *
Все-таки примечательно: большинство мировых вождей и тиранов, в том числе и современных, мнят
себя писателями. Это не случайно. Разве какой-нибудь Сталин или Гитлер не мечта каждого литератора — в
частности, всех критиков к ногтю. Сами себе цензоры, сами издатели. Да еще поголовно весь народ читает.
Мечта — да и только!
* * *
— Да вы просто антисемит и больше ничего!
— Что вы, батенька, я еще на бильярде играю.
* * *
Ни разу в жизни не встречал литератора, возвратившего книгу, которую взял почитать.
* * *
«Была глухая ночь, когда я проснулся и вспомнил, что...» — начал сочинять Х., но больше ничего не
придумал, хотя думал месяцев семь или даже восемь.
* * *
Начинающий литератор Х. написал рассказик, который начинался фразой: «Жизнь — это история,
рассказанная между двумя кружками пива...» Немного погодя его приятель, начинающий литератор Y.
написал рассказик, который начинался фразой: «Жизнь — это не история, рассказанная между двумя
кружками пива...» Х. пришел в ярость: «Это плагиат!» И что вы думаете, они потом лет двадцать друг с другом
не здоровались. Нет, все-таки плагиат — очень серьезная проблема!
* * *
Если знакомые ничуть не стесняются демонстрировать свои наихудшие качества, то с какой стати
писатель должен стесняться их описывать?
* * *
Y. любил помечтать с тещей за обедом, как получит нобелевскую премию, и чего они накупят на эти
деньги.
* * *
Х. абсолютно убежден, что в литературе не может быть ничего нового. В юности вычитал, что вся
литература зиждется на нескольких сюжетах, и теперь эти сюжеты тасует. Со временем даже выработал свою
формулу: «Вся литература — это испорченный телефон». То есть каждый автор по-своему переиначивает
подслушанный по цепочке сюжет.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Z. пишет абстрактные рассказики. Про слепых тараканов и глухонемых попугаев. Ты, говорит
язвительно, пишешь про женщин, потому что у тебя с женщинами проблема. Возможно, отвечаю. А ты
пишешь про глухонемых попугаев.
* * *
Жуткий неудачник. То и дело попадает в аварии, во все мыслимые и немыслимые неприятности.
Битый-перебитый. Хочет писать возвышенные вещи и быть утешителем человечества.
* * *
X. в детстве мечтал стать микробом. Его никто не видит, но все трепещут.
* * *
Z. размышлял о международных отношениях и супружестве:
«Хилари Клинтон и Моника Левински... Иметь женой Монику Клинтон тоже не так уж плохо. Однако
из нее никудышная соратница... Идеальной соратницей была бы Хилари Левински... Но не дай Бог, если
угораздит жениться на женщине, обладающей лишь недостатками этих двух... Боже мой, это ж моя
собственная жена!..»
* * *
Y. говорит, что его рассказы ему часто снятся во сне. Более того, он носит их в редакцию и получает
гонорары. «Во сне? — спрашиваю я. «Наяву!» — обижается он и в доказательство протягивает журнал с
произведением: «Кто Он?»
«Он — не расист. Но ни за что не станет спать с черной девушкой. Впрочем, с желтой или красной
тоже. Не говоря уж про голубую или зеленую. Но и с белой — ни-ни. Может, он интересуется мужчинами?
Ничего подобного. Мужчины его нисколько не возбуждают. Как и животные. Он равно холоден к резиновым
куклам, дамским трусам и подвязкам. Мысль о совращении малолетних никогда не придет ему в голову. Он
и онанизмом не занимается. Более того, никому другому тоже не придет в голову заняться с ним любовью.
Разве что одному-двум из десяти тысяч. Да и то, если их застукают за этим занятием, то, пожалуй, запрут в
психушке. Ими займется бородатый и лысый психиатр, который пишет фундаментальный труд по
некрофилии».
* * *
Как часто пишущего мучает идиотский вопрос: «Зачем жить, если все равно помрешь?..» Чтобы
посадить писателя в лужу, лучше всего задать ему этот вопрос. Наверняка выдаст какую-нибудь
тошнотворную банальность. А ведь писатель обязан быть оригинальным... Только один писатель сумел дать
на идиотский вопрос соответствующий идиотский ответ. Не Лев Толстой. Не Федор Михалыч... Веничка
Ерофеев. «Раз уж родился, нужно немножко пожить...»
* * *
Размышлял. Что такое моя индивидуальность в чистом виде?
Удовольствие-неудовольствие отдельно — я отдельно. Мысли-вера отдельно — я отдельно. Иначе
говоря, все чуждое, все наносное. Как будто не я, а кто-то другой, совершенно посторонний, чистый и
абстрактно-непорочный, смотрит на мир сквозь мою индивидуальность, как смотрят через закопченное
стеклышко на солнце.
Стало быть, и книги, которые я старался писать, не мои?!
* * *
X. одно время листал философов, а потом бросил: «Они отличаются от меня только тем, что знают
больше ненужного...»
* * *
Z. постоянно жаловался на отсутствие мыслей. «Идеи не брызжут из моего черепа».
Труд, лишенный радости, — варварство. Это — о нем.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Злобный критик, разносящий в прах бездарные произведения, подобен гастроному, специализация
которого дегустировать различное дерьмо, плеваться и рассказывать всем, что «дерьмо — это дерьмо». Хотя
бы и по долгу службы. Хотя бы и за деньги...
* * *
Злобный критик, разносящий в прах талантливые произведения, по ночам, наверное, доказывает жене,
что сам он — гений.
* * *
Теперь, слава богу, литературные страсти давно остыли, не актуальны. Единственный эпитет,
соответствующий слову «гений», — «финансовый».
Впрочем, нет. Человек двадцать-тридцать, для которых этот вопрос все еще актуален, пожалуй,
наберется. Для них, зубров и динозавров, кропаю эти записки.
* * *
Ситуацию, в которой эстетические критерии объявлены исключительно делом вкуса, как-то неловко
называть «культурной».
* * *
Одно время Z. чрезвычайно увлекался Фрейдом. А однажды даже сделал психоаналитический разборэтюд «Трех толстяков» Юрия Карловича Олеши — одного из своих любимейших писателей. Кстати, эта
сказка — одна из наиболее виртуозных вещей Олеши.
Прежде всего нужно взять на заметку, что это произведение почему-то популярно не столько среди
детей, сколько среди юношей и подростков. Не говоря уж про литераторов. То есть той части читающей
публики, которую переполняет либидо.
Действие разворачивается в тоталитарном городе-государстве, где царит жестокий закон — закон трех
(самый общий символ пениса!) Толстяков. Оружейник Просперо (то есть человек, обладающий секретами
мощи — изготовлением оружия) заперт в клетку, закован в цепи, как нельзя лучше символизируя желания,
скованные законом. Но вот в Город въезжает «цирк», то есть заведение, где все ставится с ног на голову, и в
Городе поднято восстание. Его возглавил некто Тибул, за которым идет охота. Тибул — гимнаст. То есть
воплощение силы, сплошь мускулы. То гибкий и пластичный, то твердый и упругий. Вполне прозрачный
символ. Орган, состоящий из одних мускулов, есть ни что иное как пенис. Тибул хочет спрятаться, но его
выдает продавец шаров, который буквально взлетает — стало быть, продавец шаров несомненно
символизирует эрекцию. Пенис обычно выдает эрекция. Что происходит с продавцом шаров? Он погружается
прямиком в торт. Что выглядит противоестественным и глумливым — наподобие мастурбации. Затем
продавца шаров прячет в торт Повар — большой дока по части изощренных вкусов. Торт предназначен для
трех Толстяков. Спасаясь от погони, Тибул опасно балансирует на канате, вот-вот готовый достичь цели, как
вдруг жандарм рубит канат палашом (тоже прозрачный символ), и вместо крыши Тибул попадает в окно.
Между тем в Городе (часто символизирующим Тело) объявлено, что у мальчика-наследника Тутти (кстати,
не с ним ли ассоциирует себя автор?) — железное сердце. То есть он в перспективе — идеальный, чуждый
любви правитель, ревнивый исполнитель старого закона, запершего желания в железную клетку. Для забав у
Тутти имеется механическая кукла — лучший инструмент для воспитания и обуздания либидо, сублимации
его в некую механическую энергию. Центральный персонаж — девочка-подросток, одержимая идеей отдаться
делу революции, а именно содействовать освобождению из клетки Просперо. Кстати, некогда Тибул и
Просперо пренебрегли ею по моральным соображениям — имея в виду ее несовершеннолетие. Между
прочим, отец девочки, старый клоун, закрывает глаза не похождения бедовой дочки. Тем временем старый
Профессор, большой мастер на всякие фокусы (исполняющий любые эротические фантазии), прячет у себя
бунтовщика Тибула, перекрашивая его в негра-слугу. Иными словами, маскируя пенис, придавая орудию
наслаждений вид некоего функционального, служебного персонажа. Затем Профессор берется за девочку —
превращает ее в «механическую» куклу, взамен испорченной настоящей. Теперь она будет инструментом
воспитания мальчика с железным сердцем. Она выдерживает проверку — публично демонстрирует
механическое танцевальное искусство куклы. В костюме куклы девочка выглядит куда более зрелой и
сознательной, чем ее сверстник-мальчик. Она спрашивает у него: «Правда ли, что у тебя железное сердце?..
Можно пощупать?» Мальчик разрешает, и она обнаруживает то, что искала — ключик (маленький фаллос),
который, как объясняет мальчик, ему строго-настрого запрещено кому-либо даже показывать. Коварная
девочка говорит: «Запрещено так запрещено... А я думала, что он у тебя, чтобы свистеть...» Мальчик
заинтригован: «Как это — свистеть?» А вот как: «Ты спи, а я буду в твой ключик свистеть, вроде как играть
на флейте». Она действительно свистит, а он, успокоенный (как и положено после оргазма), тут же засыпает.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Что дальше? Коварная девочка похищает ключик. Чтобы выпустить Просперо. Теперь у нее есть то, что ему
нужно — мужской символ. Она не только освобождает его (от норм морали), но и дает ему возможность
проникнуть в «подземный ход», оставаясь девственницей и обеспечивая себе честь и славу. Но тут случается
неприятность: схватили Профессора — главного идеолога и фокусника. О, ужас: ему грозят отрубить
«голову»! Причем его казнь — есть ужасное наказание за содеянное и для мальчика тоже. Но мальчик, уже
прошедший инициацию, отрицает закон трех Толстяков, сам идет под «пистолет», из которого в него стреляет
пожилой полковник, олицетворение пуританской морали с одной стороны, а с другой — пуританского же
лицемерия, под прикрытием которого совершается акт мужеложства. И вот — «кровь». Оказывается, у
мальчика без ключика не «железное сердце». Кто же он тогда — как не готовый пассивный гомосексуалист?
Если бы дело происходило в реальности, то мальчик (он же автор), раненый в сердце (то есть разоблаченный),
должен неизбежно погибнуть, осужденный общественной моралью. Однако это же сказка! Начинаются сущие
чудеса. Мальчик выживает, а бунт против морали и общества заканчивается победой. Вместо старого
общества образуется новое, иррациональное, где, как в сумасшедшем «цирке», сбываются самые запретные
мечты: девочка, мальчик и гимнаст Тибул объединены одним союзом! Грандиозный «салют» венчает
происходящее.
* * *
«Мы будем хвалить и превозносить все мерзкое и больное и подвергать осмеянию все прекрасное и
здоровое...» О, так мог сказать только настоящий писатель!
* * *
Вроде бы все при нем, чтобы завоевать публику. Не хватает одного — больной фантазии.
* * *
«Не понимаю, как можно писать иначе, чем я!»
* * *
Слава богу, мы живем во время небывалого расцвета литературы. Заключаю это из следующего. Только
что по ТВ сообщили новости с международной книжной ярмарки. На этот раз наши особенно преуспели —
выставили новые издания «Войны и мира» и «Братьев Карамазовых».
* * *
«Иду по улице. Замечаю, прохожие на меня оглядываются. Вот, думаю, наконец-то слава!.. Потом
обнаружил, что вышел в комнатных тапочках... Ну и что? Зато хоть пять минут ощущал, что такое слава!»
* * *
Антисемит X. уверяет, что масоны, евреи и гомики купили всю Россию, всюду одни они, везде
проникли, все захватили. У них вся власть. Как свежо! Тут, говорю, какой-то парадокс. Если у них вся власть,
то до чего им, наверное, обидно столько лет это скрывать. Это ж можно в отчаяние впасть.
* * *
Писатель Z. с гордостью говорит, что у его сына, тоненького правильного юноши, любимый писатель
Стивен Кинг, которого он перечитал насквозь. Причем читает лет с четырнадцати. Взял я этого Стивена
Кинга. На одной странице маньяк кому-то отгрызает член, на другой — женщина названа биологической
машиной, призванная лишь обеспечивать существование п-зды... Что у людей в головах?.. Скажете, сюжеты
любопытные, написано увлекательно?
* * *
Импотенциозное произведение.
* * *
«У меня никто не спрашивает, что такое счастье... А жаль, я бы мог объяснить!..»
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Писатель ищет смысла жизни. То еще занятие. Если у писателя в душе еще есть хоть капля любви, он
в конце концов приходит к глубоким выводам, типа: смысл жизни в любви к людям, смысл жизни в детях,
смысл жизни в труде и т. д. В противном случае приходит к выводу, что смысла в жизни вообще нет. А
докопавшись до таких истин, писатель некоторое время чувствует себя гением, а затем всю оставшуюся жизнь
— придурком.
«Ну и что?..» — обычно говорят такие писатели, читая чужие произведения. И все у них «ну и что?».
Слепые смотрят на солнце, не щурясь.
* * *
Известный писатель вспоминает: «Полжизни писал в ящик для обуви...»
* * *
Х. убежден, что главный потребитель культуры — быдло, серая масса, задыхающаяся в повседневной
рутине.
* * *
Большой русский писатель Y. говорит: просрали Россию. Но, заметьте, не добавляет «вместе со мной».
* * *
Большинство наших удачливых писателей в старости ужасно напоминают Фому Опискина.
* * *
В один прекрасный день каждый литератор обнаруживает необычайную тягу к религии. «Когда слабеет
вера в ближнего, а уж в себя никогда особенно не верил, поневоле начинаешь верить во Всевышнего...»
* * *
В пьяном виде Z. начал хвастать, что состоит в переписке с самим Папой Римским. О чем же ты ему
пишешь, спрашиваю. О разном всяком, отвечает. К примеру, о том, что праведность делает некрещеного
крещеным, необрезанное обрезанным, а неверие верой. Бог, понимаешь, не требует от нас слепой веры, как
не требует в Новом Завете обрезания. Святой Дух просто нисходит на добрых людей. Бог не грозит, а
радуется, что ты и в безверии живешь, как добрый самаритянин: тому рубль, тому два. В нашем сумасшедшем
мире Бог не стал бы укорять человека безверием.
Что ж, я знал также людей, которые «состояли в переписке» с американским президентом и нашим
политбюро.
* * *
Искусство будет существовать до тех пор, пока люди будут совершать глупости. Иначе говоря,
искусство держится на дураках.
* * *
В молодости литературная среда по сравнению с обычной жизнью казалась мне до того
отвратительной, скучной и пошлой со всеми ее байками и трагедиями, что я зарекся писать о литераторах.
Теперь пишу. Почему? Да чтобы отвратить молодежь от этого занятия!
* * *
Х. соглашается:
— Не пишите, не пишите! Все равно никто не читает. Даже меня!
* * *
Одна писательница (безусловно, на данный момент самая известная, плодовитая и
высокооплачиваемая) так и заявляет: все, что нужно для писательства — чугунная жопа, а у меня их, говорит,
две!
Умное, самоироничное, наконец, смело-правдивое заявление.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сойдутся неудачники-литераторы и ну, бедные, грызть друг друга... Какое грустное зрелище!
Но еще ужаснее — когда начинают «читать» друг другу и хвалить.
* * *
Z. сетует:
— Эх, какие бы книги я мог издать, если бы смолоду все записывал! Вон Х. и Y. — бездари жуткие, а
тома написали. Так они за всю жизнь сколько книжек изгадили своими пометками на полях, сколько бумаги
извели! Теперь, конечно, только печатай! Ах, я дурак, дурак!
* * *
Y.: «Схожу с ума... Спасает писательство».
* * *
Х. только и разглагольствует, что о любви и счастье. Все вокруг только плечами пожимают.
* * *
«Ужасно подозрительно, когда кто-нибудь говорит, что тогда он был дураком, а сейчас умный».
* * *
Хороший сюжет: некто наконец все понял, но умер.
* * *
Друзья-писатели рассуждали за бутылочкой.
— Если бы ты стал редактором, ты бы скурвился? То есть если бы я написал говно и принес тебе, ты
бы по дружбе напечатал?
— Ни фига бы я тебя не напечатал.
— Вот молодец! И я бы тебя не напечатал...
* * *
Знавал я одного коллекционера марок, который жаловался: «Совсем нет времени думать, нужно марки
собирать...» Так и наш брат-писатель: нет ему времени думать, нужно книги писать...
* * *
С другой стороны, если уж садишься писать, то лучше действительно не думать.
* * *
Сколько за последние годы изобретено замысловатых приемов и приемчиков, чтобы изобразить
человека. Многоуровневые сюжеты, меняющиеся точки повествования. Между тем, секрет хорошей прозы
чрезвычайно прост: достаточно показать разницу между тем, что человек говорит и что делает.
* * *
Х. живет в крохотной квартирке, забитой барахлом, да еще куча родственников, кошки, собака. Рядом
с письменным столом у Х. стоит большущий чемодан с рукописями. На чемодане надпись: «В случае пожара
спасать в первую очередь!»
* * *
Y. обожает рассуждать о превосходстве русского языка над прочими славянскими. К примеру, над
украинским.
— Мы не только не шарахаемся от украинского языка, наоборот — успешно поглощаем. Даже
поднимаем на высокую художественную и поэтическую высоту. Так «поганый» на украинском — всего лишь
«плохой». «Дурень» — всего лишь «дурак». «Дивчина» — «девушка». «Краля» — «королева». «Очи» —
«глаза». А «горилка» — всего лишь «водка»! Я уж не говорю про «мацать» или «дрочить». Примеров
миллион.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
X.: «О, загадочная Русь! Здесь наживают миллионы, а разграбляют миллиарды!»
* * *
Русский писатель Z. поставил себе задачу: высказать такую мысль, которая для любого читателя была
бы главнейшей и заветнейшей. Или, по крайней мере, сформулировать вопрос, на который каждый хотел бы
услышать ответ.
* * *
Писатель долго пыжится, прежде чем набраться смелости и сказать правду. Потом говорит: «Эх, матьперемать!..»
* * *
Х. решил не суетиться и спокойно дождаться, пока у него в голове родится блестящая идея для книги.
Долго ждал. Кажется, до сих пор не дождался.
* * *
Y. написал трогательный рассказ о хироманте-астрологе, практикующем в концлагере — среди
узников, которых толпой гонят в печь.
* * *
Z. говорит, что пишет душевное автобиографическое произведение — чтобы могли прочесть детки. Y.
предложил ему начать так: «Детки! Моя жизнь пример того, как не нужно жить...»
* * *
«Стоило немного постареть, и мечты сделались непосильной ношей».
* * *
Y. на дружеской пирушке: «Эх, писатели, просто язык не поворачивается назвать вас богемой!»
* * *
А ведь когда-то считалось, что молниеносная читательская реакция мгновенно высвечивает среди
огромного вала макулатуры достойные произведения, молва бежит от уха к уху...
* * *
Национальная черта. Русские писатели почему-то побаиваются милиционеров. Это очень грустно.
* * *
«Книгопродавец» так созвучно с «христопродавцем».
* * *
Эх, незаметно постарели. Приятель-писатель шепчет: «Вот, теперь приходится прятать, сохранять
драгоценное семечко от супруги. Может, вдруг еще настоящая любовь попадется!..»
* * *
Набожный X. цитирует Д.Г. Лоуренса:
— Познание себя отдельно от Бога — есть падение без дна!
Безбожник Y. морщится:
— Без дна — это лучше, чем грохнуться на дно пустого бассейна, а?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Другой «духовный» литератор Z. написал рассказ о величии всепрощающего и всепокрывающего
православия. Там у него одна старушка, у которой еще в войну сыночка убило, регулярно ставит в храме
свечки за упокой души фюрера.
Вообще-то, вздыхает он, православному человеку совсем писать нельзя.
— Не знаю, как всем православным, — откликается брат-писатель, — а тебе точно нельзя!
* * *
«Рафинад» — то есть утонченный литератор, писатель-денди.
* * *
«Если тебя раз назвали интеллектуальным писателем, потом хоть наизнанку вывернись — не докажешь
обратного».
* * *
Начинающий литератор X., прекрасный человек и семьянин, серьезно размышлял над проблемой:
нужно ли эротическому писателю посадить себя «на голодную диету», чтобы фантазия кипела, или, наоборот,
он обязан пуститься во все тяжкие, чтобы узнать жизнь.
Он также размышлял: «Неужели я пишу, чтобы как-то восполнить однообразие, примитивность моей
реальной жизни? Ведь гении писали от избытка жизни и впечатлений...»
* * *
Одна моя знакомая писательница Х., очень рафинированная дама, говорит: «Люблю почитать перед
сном что-нибудь идиотское».
* * *
Любопытно было бы написать сюжетную повесть, как бы составленную из дневников разных людей.
* * *
«Читал только в уборной».
* * *
Если пороки — средства от жизненных невзгод, то писательство, вне всяких сомнений, всего лишь
одно из них. И когда это понимаешь — терзает обида.
* * *
«Умираю...» — написал однажды. И это оказалось единственным словом правды.
* * *
Написание книги подобно плаванию Колумба. Трудности пути, бунт команды, соблазн повернуть
назад. А в результате вместо Индии открываешь Америку.
* * *
Кажется, Бунин где-то вспоминает, что у себя в компании они долго удивлялись необъяснимым
поступкам одного знакомого. Например, будучи весьма бедным человеком, он мог угрохать кучу денег на
роскошную цепочку для часов. Только потом они поняли, что он элементарно и непроходимо глуп, этим и
объяснялась его экстравагантность...
Многие «ларчики» открываются так же просто. Только вот почему-то подобные открытия не приносят
никакого удовлетворения. Грустно. Так сказать, не добавляют знания о предмете.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сейчас литераторам даже в голову не приходит хотя бы изображать из себя порядочных людей.
* * *
Если сочинять книгу только для того, чтобы доказать, что ты что-то можешь, то, пожалуй, напишешь
такое, за что потом всю жизнь будешь себя презирать.
* * *
В пору моей юности тридцатилетнего писателя не воспринимали всерьез, считали глупым мальчишкой,
а сейчас — просто считают никчемным старикашкой. А вы говорите: культурная ситуация.
* * *
X. пишет философскую книгу о своих реальных воззрениях: спокойно, лапидарно, без ссылок на
первоисточники, без страха показаться темным, наивным или даже сумасшедшим. Не заботясь о стройности
текста. Без всяких оговорок.
* * *
Y. ищет новые формы и жанры. Сейчас, говорит, «нон-фикшн» в цене. В частности, всяческие учебники
и руководства. Сел писать пособие: «Для желающих сойти с ума».
* * *
Сколько подлостей совершается просто так, от скуки... Это, безусловно, относится и к литературе.
* * *
Z. все носится с оригинальными названиями. Всю жизнь не романы сочинял, а придумывал названия к
ним. Одно из последних для черного мистического романа — просто и со вкусом — «666».
* * *
Х. всем доказывает, что писатель — учитель жизни — все равно, что тот учитель по плаванию, который
сам не умел плавать. А вот Лев Николаевич, говорит, на этом съехал, бедняга! Это все равно, что ожидать от
актера, играющего Отелло, что он жену заколет. Кстати, Лев Николаевич, как известно, Шекспира не жаловал.
* * *
«Чтобы писать, нужно путешествовать, встречаться с людьми. А я что могу написать? Как я иду по
улице и что я вижу?»
* * *
Y. жалуется: опять «классики» заполонили литературу. Куда ни плюнь, попадешь в Федора Михалыча
или Льва Николаевича. Засели в редакциях, негодяи, и сами себя печатают!
* * *
X., воцерковившийся и запустивший бороду, пишет, по его мнению, чрезвычайно откровенные,
саморазоблачительные, а следовательно, высокого нравственного потенциала вещи. Исповедальные.
Например, про то, как однажды лампочки спер из общественного туалета. Или как, заработавшись в редакции,
немного «обидел» пьяненькую старушку-уборщицу, которая, впрочем, сама, дескать, была «не против».
Причем не только пишет, но к месту и не к месту рассказывает братьям-писателям: «Мы, — грит, —
когорта православных писателей».
«Господи, Господи! Тесно нам и в космосе...»
* * *
Он же уверяет, что где-то в Писании отыскал следующее откровение: «Не дьявол помощник женщины,
а женщина его помощница».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Впрочем, как только не прозревают люди. Вот митрополит Иоанн прямо пишет, что к вере его привел
страх смерти. В 15 лет юноша глубоко задумался, что именно является целью жизни человека, страшно ему
было смириться с мыслью, что человек бесследно исчезает после смерти, превращается в небытие, и горько
плакал он по этой причине... Но окончательно прозрел на танцплощадке: увидел «всю мерзость суетного
мира».
Неисповедимы пути твои, Господи.
* * *
Есть имена из «современных модных писателей», которые и называть неловко. Одна из таких
деятельниц сообщала про свой новый роман: «У меня тут много чего понапихано».
Другой дописал «Аэлиту». Долго, много лет, говорит, не решался, ведь нужно, чтобы было не хуже.
Но, значит, дорос-таки. Переписал самого Алексея Николаевича.
Третий издал книжку под названием «А-Хули». Трехметровый муляж-макет книги высился на
очередной ярмарке интеллектуальной литературы.
Поистине: они решили, бросая тысячи журналистов, восхвалять все мерзкое и извращенное, а все
здоровое и прекрасное подвергать осмеянию.
* * *
Исходя из предыдущего. Какой сюрреализм или постмодернизм способен измыслить более
фантастические сцены? Реальность побивает любой вымысел. Подобно тому, как самый витиеватый и
причудливый шизофренический бред больных мозгов всегда уже, чем фантазия и размах здорового сознания.
Отсюда простой логический вывод: любое направление современной литературы (а возможно, и вообще
искусства), кроме реалистического, есть ковыряние в носу.
* * *
Послужной список ровесника: мастер спорта по конькам, автор нескольких книг, главный редактор
известного журнала, лауреат многих премий, самый модный пластический хирург, хозяин новой квартиры в
двух шагах от Кремля, совладелец телеканала, где его юная дочь одна из ведущих... Зарезали, когда вылезал
из джипа.
* * *
Иногда размах писательских планов приводит в смятение. Вот фантазия у людей! И самоуверенность.
Z. сообщил, что поставил себе целью продолжить (и «развить»!) все великие русские романы. «Войну
и мир», «Братьев Карамазовых» и так далее. Причем не просто продолжить, но дописать их до того, что свести
всех потомков в одной грандиозной эпопее, действие которой врастало бы непосредственно в будущее...
* * *
«И я когда-то был бездарностью...»
* * *
Y. признается, что чувствует себя много глупее своих произведений. «Как только отрываюсь от
пишущей машинки, сразу чувствую себя уродом». Подумывает — не написать ли автобиографическую книгу
«Урод».
* * *
«Наложили в знак протеста, черти!» — как сказал бы классик.
* * *
Парадоксы. Нот всего семь, а музыки — море. Матерных слов и того меньше. По большому счету, три
или четыре. А матерной авангардистской литературы — горы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Сказка про голого короля не актуальна. Сейчас мальчишку, который только соберется крикнуть, тотчас
пристрелят, а сотни других мальчишек заорут: «Король одетый!..»
А вот про одетого короля, про которого все кричат, что он голый, это актуально.
* * *
Z. пописывает стишки. У меня, говорит, нобелевские рифмы. Например, «Ренуар — писсуар». И что
самое удивительное, с ним даже спорить не хочется.
* * *
Ныне покойного поэта Ч., отличавшегося запредельной чуткостью к слову и стилю, буквально
начинали душить спазмы, когда его взгляд натыкался на что-нибудь идиотское, патологически безвкусное,
пусть даже простое сочетание слов: «Отделение связи».
* * *
Y. говорит, что всегда просыпается с предельной осторожностью — «чтобы не расплескать снов».
* * *
Х. пишет роман про битлов. Они, уверяет, были так музыкальны, что даже пукали на голоса и, конечно,
в тональности.
* * *
Думаю, когда-нибудь умные компьютеры смогут цензурировать и редактировать для нас любую книгу,
которую мы пожелаем прочесть — в точном соответствии с нашими вкусами, моралью и нравственностью.
Грубо говоря: «Я помню чудное мгновенье...» можно будет сразу прочесть по «фене», а Мурку — на языке
Александра Сергеевича.
* * *
Литератор Y., так и не добившийся успеха, ударился в самую черную магию: теперь вовсю жжет перья,
льет воду и втыкает в свои рукописи иголки — пытается повлиять на публику, чтоб его читали. Более того,
особенно яростно ворожит против конкурентов-литераторов. Нобелевку, говорит, я себе уж обеспечил, это
как минимум!
* * *
Когда я думаю о литературной среде, то на ум приходит сценка, которую я когда-то наблюдал на
детской площадке.
Девочки лет пяти-шести кружатся на карусели, а одна девочка в нерешительности ходит вокруг. Потом
наконец подходит, хочет взобраться на свободное место. Тогда одна из малышек на карусели говорит ей
чрезвычайно строго и холодно: «Девочка! Я тебе что сказала? Не подходи сюда! Не садись!» И бедняжка,
понурившись, вынуждена отойти.
То же самое ждет человека, который попытается проникнуть в литературную тусовку. Не подходи!
* * *
Друзья-писатели не любят собираться семьями. После таких совместных тусовок случаются
неприятные ситуации. Не дай Бог, жена проболтается о замыслах мужа и так далее.
* * *
Z. говорит, что лучшее описание, которое он встречал в литературе — это то, как Генри Миллер
описывает влагалище.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Железный закон. Там, где у тебя доходит до оргазма, у читателя эрекция. Там, где у тебя эрекция, у
читателя только зачешется. Там, где у тебя зачешется, читатель плюнет и закроет книгу».
«А я думаю так. Нужно — как в драке. Двинуть читателя так, чтобы сразу шары на лоб и все зубы
вылетели».
* * *
Писатели на семейной вечеринке.
— Извини, старик, когда танцевал с твоей женой, у меня встал!
— А когда я танцевал с твоей, извини, старик, у меня не встал.
* * *
Х. нет-нет, а скажет в компании глупость. Ужасно переживает, бедняга. Уж следит за собой, а оно всетаки выскакивает.
* * *
Читаю отрывки данного произведения его прототипам. Реакция во всех случаях поразительно
одинаковая. Сначала — непримиримая критика. Потом — дружеские советы, вплоть до небывалых по
щедрости предложений рассказать «что-нибудь в том же духе», чтобы я мог вставить это в свою повесть...
Благодарю и тут же «вставляю».
* * *
Y. говорит, что решил придумывать сюжеты для «Оскаров» и продавать их прямо в Голливуд. К
примеру, у мужика жена уехала к теще, он с радости пошел в бар, напился, приходит ночью домой, не зажигая
света плюхается в постель и холодеет от ужаса: там жена. Но ни скандала, ни выговора — наоборот,
фантастический секс и все такое. А утром оказывается, что это не жена, а женина подружка к нему в постель
проникла ради шутки. Ну, у них теперь бешеная любовь загорелась и все такое.
Y. утверждает, что за такие сюжеты в Голливуде отваливают тысяч сорок-пятьдесят минимум.
* * *
Идиот, а написал хорошую книгу.
* * *
Однажды на вокзале мальчик, слегка дебильный (а может, просто забавлялся), периодически
выкрикивал: «Поезд отходит! Поезд отходит!..» Это жутко нервировало. Народ всякий раз дергался... Так вот
писатель, особенно хороший, чрезвычайно напоминает того мальчика.
* * *
Неудачливые литераторы всегда искренне убеждены, что удачливые собратья пробились
исключительно по блату. В этом что-то есть.
* * *
Z. ругается с бабкой жены, которая живет с ними: «Ко мне приличные люди приходят, писатели, а вы
опять в уборной сиденье намочили!» Бабка огрызается: «Не велики паны!»
* * *
Х. написал рассказ о своем друге Z., дал ему прочесть. Тот отозвался лаконично и сухо: «Жизнь гения
глазами придурка».
* * *
Y. взялся обрабатывать сказки на современный манер. Вроде: «Жили-были муж и жена, детей у них не
было. Потому что они были одного пола...»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Жалею, что в бытность свою подневольным редактором я не записывал фразы маститых графоманов.
Один, например, печатал рассказ под названием «Про Иванова Ивана Ивановича», который начинался так: «В
доме Иванова жена Ивана Ивановича била мужа...» В другом месте лирическое: «Заря угасла, и потому
западная часть неба стала как бы темнее его восточной половины...» Еще: «Комнаты были обставлены богатой
мебелью и бронзовыми люстрами...» А в какой-то пафосной статье: «В наших условиях писатель обязан
спиться. У него, как у барана, которого привели на бойню, другого выхода нет...» Очень мило.
* * *
Z. прочел стихи:
«Как грустно, товарищ,
Налей же скорей!
Хочу быть евреем,
Но я не еврей!»
* * *
Впрочем, теперь повальное писательское увлечение мечтаниями «свалить за бугор» как-то незаметно
сошло на нет. Как будто и не было этой мании.
* * *
X. весьма эффективно пользуется своим художественным даром, чтобы обольщать женщин.
Обольщенным бедняжкам он обычно заявляет: «Все художники таковы!»
* * *
Теща Y. жалуется по секрету: «наш-то» все вроде пытается сосредоточиться и «работать» — к телефону
не подходит, заставляет домашних врать, что его нет дома, и так далее. А я думаю: все это просто чтобы жить
в свое удовольствие — валяться на диване, грызть орехи, дрыхнуть до полудня. В лучшем случае с собачкой
выйдет погулять или с женой побалуется — вот и вся «работа».
* * *
Х. серьезно уверяет, что порнография — авангард словесности.
* * *
А в советское время описание жратвы смело можно было приравнять к порнографии.
* * *
Братья-писатели заспорили за бутылкой.
— В жизни литератор должен быть кремень — честный и прямой, — сказал Х. — Это литература,
искусство!
— А я жизни готов идти на уступки, — возразил Y. — Зато в литературе — ни-ни!
— А я вообще на все чихал! — сказал Z.
* * *
Писатели старой закваски: знали, как жить духовно, постоянно писали об этом. Правда, сами как-то
забывали. А когда вспоминали... снова начинали писать.
* * *
Х.: «Время такое — бедным на книжки денег жалко, а богатым лень читать даже то, что написано на
купюрах».
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Заработать денег писательством можно. Только вот жить на них нельзя.
* * *
Кто знает, может быть, романы Толстого и Достоевского мужественны и гениальны именно потому,
что в них напрочь отсутствует авторская самоирония. Между тем как все современные произведения
буквально задыхаются от нее.
Впрочем, среди современных писателей есть абсолютно серьезные. Но эти вообще полные идиоты.
* * *
X. первый раз приехал в Дом творчества и, как наивный добросовестный писатель, взял машинку и
столько-то часов выстукивал на ней наброски новой повести. В его отсутствие знакомые потихоньку
проникали к нему в номер и впечатывали в рукопись фразы и целые абзацы из классиков. Вычитывая
очередную порцию написанного накануне, X. приходил в такой восторг от написанного, что к концу срока
сошел с ума и попал в сумасшедший дом. Теперь, спустя много лет, шутникам их шутка по-прежнему кажется
смешной. Не удивительно, что народ уважает писателей, но считает их прожженными циниками.
* * *
Литература — раздел археологии. (Энциклопедический словарь).
* * *
«Настоящий писатель не должен сидеть сложа руки. Никто не знает, откуда пойдет новая литература,
а я знаю. Из корейских мобильников. После SMS-бума теперь в моде романы, адаптированные под телефон,
из 100 иероглифов. Учу корейский...»
* * *
Y. показывал набросок нового романа «Русская Шахерезада». «Про писателей». Что вроде этого.
«...Первая русская красавица Наталья Николаевна Гончарова вышла замуж за Пушкина, который жил
литературным трудом, и для него 70 рублей были большие деньги. Но как-то в сердцах он сказал, что и за всю
Россию столько не даст. У Пушкина цензором был сам царь, который сослал на Кавказ Лермонтова. Потом
на Кавказе побывал и Лев Николаевич. Федор же Михайлович, кажется, не был на Кавказе, но зато тоже не
любил балет. А Антон Павлович Чехов любил и балет, и театр. Но ходил только в театр. Бывало, посмотрит
«Три сестры» или «Иванова» и кричит: «Книппер, Книппер!» А однажды посмотрел «Чайку» и так огорчился,
что уехал на Сахалин, где познакомился с Александром Исаевичем Солженицыным, и Александр Исаевич
читал Чехову свое собрание сочинений. Потом Чехов уехал отдыхать в Крым и умер, а Александр Исаевич
уехал в Америку. Там он познакомился с Хемингуэем, которому тоже читал свое собрание сочинений. Когда
Хемингуэй застрелился, Александр Исаевич приехал в Москву и там выступал в парламенте перед
президентом, который тоже был писателем. Потому что в России писатель больше, чем поэт. Писателей в
России хоронят на Новодевичьем, а поэтов всего лишь на Ваганьковском...»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мустай КАРИМ
ПРОЩАНЬЕ С ВЕКОМ
* * *
Без тебя над миром — пустота, ведь земля без неба — сирота.
Ты сейчас — не призрак и не явь, ты лишь грёза ясная моя.
Изогнулись лунные лучи… Света белолобые мячи
Тихо докатились до груди. Ты их прежней негой награди.
Сон слетел и снова упорхнул, в ясный холод полночь обернул,
Покачнулась полная луна, млечными щедротами полна.
И куда я шёл, и для чего? Прошлого достанет одного,
Чтобы то, что на сердце легло, снова обрело твоё тепло.
* * *
Увы, я сам себе не нужен.
Дела безрадостны, дружище,
Вольно спрошать пути бродягу,
В ночи попавшего в буран.
Увы, я сам себе не нужен.
Ещё быть может, нужен сыну,
Он в долгой-долгой этой жизни
Мне был опорою души.
Увы, в себе не вижу смысла.
Тщета томит, печалит слава.
Навряд, сородичи-башкиры,
И вам я нужен до сих пор.
Увы, не нужен сам себе я.
А для других — какая польза?
Уже при жизни не услышу:
— Мне нужен этот человек!..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Письмо тебе длинное-длинное
Я всё ещё собираюсь,
писать я всё собираюсь,
но так и не соберусь…
Я сделался сентиментален,
боюсь закапать бумагу,
боюсь и слов неуклюжих,
себя боюсь.
Не знаю… не слажу с этим,
письма, наверно, не выйдет.
Но ни раздраженья, ни злости
на возраст и на судьбу.
Одно огорчает — больше
не видеть мне смех желанный
в глазах твоих после подарка —
колечка или цветка…
ПРОЩАНЬЕ С ВЕКОМ
Ты куролесил, как шайтан,
Ты небо сверг.
Уже прощай и нас прости,
Великий век.
Ты был — Отечество и боль,
И оберег.
Прости-прощай, за всё прости,
Жестокий век.
Мы вслед за бесами во тьму
Стремили бег,
Ты бунт воздвигнул до небес
И человек…
Ты век святой, я твой, ты мой,
Огонь и снег,
Ты хищен, ты и милосерд,
Кровавый век.
Ни на тебя, ни на себя
Обиды нет:
Навек твоя, на век моя
Вся сотня лет.
НАСТАВЛЕНИЕ СЕБЕ
Стойким будь, мой дух, и жёсткой — выя!
Тишь да гладь, а буря миновала…
Долго были влажными ресницы
И, казалось, слёз не осушить.
Но сегодня высохли ресницы,
Лишь роса на хвое и травинках.
Коль меня Надежда не оставит,
Половинки дней соединю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вновь прибудут, как вода в колодце,
Силы, если заново смогу я
Перебраться через милый Идель
И ступить на берег, и припасть
К золотой земле усталым сердцем,
Прошептав: «Живи, Башкортостан»…
ПАМЯТИ РАУЗЫ
Кто крохотною бабочкой была
И украшала жизнь своим порханьем,
Уже не станет тенью неприметной —
В божественном саду среди цветов
Она вздохнёт…
* * *
В горах Кавказа, говорят, бураны,
Друзей могилы снегом замело.
Кайсын, Расул! Кругом белым-бело,
И я вас поминаю непрестанно.
Один мне старший брат, другой — младшой.
Я между вами, я посередине,
В метельной, в обезлюдевшей пустыне
Я к вам тянусь заплаканной душой.
Кавказ сейчас далёк. Я не смогу
Дойти туда. Но есть на самом деле
И мне удел — с любимой близ Идели
Есть место на высоком берегу.
Она зовёт к себе, она зовёт.
А снег метёт, повсюду снег метёт…
перевод с башкирского
Владимира Берязева
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Анжела ПЫНЗАРУ
ПОКА ДЕТИ СПЯТ
* * *
моя память пишет стихотворение
я не знаю о чем эти строки
мне бы нянчить детей и варить
варенье
но моя память-коза пишет стихотворение
она скачет по чужим угодьям
перепрыгивает через заборы
захватывая с собой чужое добро
моя память решает вопрос
о котором я и думать боюсь
она строптива как лошадь
она нежна как язык
между ног у меня по ночам
она не знает зачем
мне этот интерьер
она ищет ответ и она пишет стихотворение
* * *
когда я написала тебе письмо
мне было 12 лет раннее половое
созревание определил психолог
и я даже надеялась на ответ
какая глупость верить ждать
писать какую-то мурню
в своей тетрадке синей
в клетку как скатерть в ресторане
как салфетка и по ночам
читать каких-то идиотов
когда все проще оказалось
через N лет уже стара
уже по-своему мудра
ну что ж пришла
сними-ка платье etc…/etc…/
* * *
морским котиком шею завязываешь
или чем-то еще
от простуды прячутся по-разному
от любви одним способом
влюбляются делают глупости
ошибаются детей рожают потом
строят карьеру бросают все
возвращаются ищут новой любви
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
находят и опять все повторяется
* * *
и я тоже была красивой
чуть странной так говорил он
ленивой Муркой синим ветром
и пламенем была
знала все (или почти) об искусстве любви
иногда казалось что превзошла Овидия
(ты спрашиваешь кто такой) но
стоило мне чуть возгордиться
как он уходил к другой
украдкой поправляла прическу
походкой походила на Ш.Стоун
но стерлись в порошок слова
и мысли превратились в тыквы
я тоже была
мне хочется крикнуть
НА ДАЧЕ
все надоело осень кует
подковы скрытым чувствам
в середине времени завершает
круг еще желтый лист дождь
спускается со скалы в низине
к реке мерцающие сигареты
бакены мужчины у костра
вот – вот перекричат ветер
в вышине дым поднимается
точно по нитке паук как
отдален мир от леса реки
единственного зеленого листа
поступью бомжа крадущегося
вдоль забора дачи
* * *
пока дети спят
холодильник гудит
маг звучит
телевизор шумит
комп горит
на плите что-то варится
радио включено
новости сообщают
о новых убийствах
эпидемиях
о скачущих ценах
на нефть
пока дети спят другие дети не родятся
мы заняты техникой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
включай-выключай уменьши свет
прибавь громкость выключи свет
* * *
он бросил школу еще в шестом
когда я училась в восьмом он
купил джинсы и Жигули мы изредка
ходили в кино и он предлагал мне вино
потом его посадили я закончила школу
с золотой медалью естественно поступила
в институт его выпустили он был одет
как денди когда меня видели с ним
все думали что это знаменитый актер
и в наших краях снимается в кино
он разъезжал на крутой тачке говорил
что-то о бабках я рассказывала ему
о Камю он: понимаю пробовал
и я подумала: выражается образно
потом он исчез и вот он министр
образования в стране с поголовной
грамотностью а мне идти на урок
рожать детей готовить ужин
и про себя исправлять речевые
ошибки господина министра
* * *
вот и стала женой
поворачиваясь спиной
дрыхну всю ночь до утра
откуда такая уверенность
что он не уйдет это и
называется женой
ВЗГЛЯД С КРУТОГО ОБРЫВА
С тех пор как их выгнали здесь мало что
изменилось теплый ветер молчит
между мною и небом отчетливый голос
не могут люди ну не могут они жить
в раю сколько раз проходила только
сегодня заметила камни треугольниками
между незабудками лилиями
разве они не прекрасны больше в этом наряде
запах гнили здесь хоронят собак ну что ты
надо же и собак где-то хоронить
вот и нашли место на крутом обрыве на ветру
оказаться бы там внизу у самой реки
одни и те же волны а мы те же что
были здесь изначально или другие совсем другие
между мною и небом ветер
запах трупа мертвой собаки какой она
была при жизни не могут люди хоронить
собак и жить в раю
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Елена ПЕСТЕРЕВА
МЕЖВРЕМЕНЬЕ
* * *
Еще походить под дождем проливным,
Еще позаглядывать в окна пустые
К недавним соседям, уехавшим в Крым,
Подумать о счастье писать назывными,
О зависти к ближнему. Листья листать,
Опять разбирая знакомое имя
По буквам, по звукам, по знакам, по пять
Раз в день возвращаться, зонтом ковыряя
То мокрую землю, то водную гладь,
То белое небо у самого края.
* * *
С восьмого этажа широко видно:
Желтеют листья тоненькой березки
На крыше. Урожай пошел на вина,
А день — на убыль. И на прибыль — возраст,
А ты ни с кем не связан пуповиной.
Не жгут, но помню дух листвы паленой,
И леса дух грибной, грибковый, прелый.
Все возвращается, а птицы ждут полета,
Лень сделать то, что летом не успела.
Межвременье. Сезон цветенья кленов.
ПШЕХА
Деревни, деревни. Косые заборы
Рыбацкие хижины. Сутки молчанья.
Замерзшие руки. Река, у которой
Невыговариваемо названье.
Продрогшие люди. Луна в небе волчья.
Сугробы — подобия гор. Перед сном
По стопочке писем. Закрытая почта.
Меня занесло здесь.
Сюда занесло.
* * *
Меня никто не кормит завтраком:
Все больше, почему-то, ужином…
Мне мой любимый, Богом суженый,
Вновь указал на дверь наружную.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я — еду. Дамой незамужнею
В сорочке, худо отутюженной
В метро, до ужаса запруженном
Толпою утренней. Завьюжило
И в лужах тает снега кружево.
Соседка кашляет простужено
И мир все уже, уже, уже.
* * *
Хочется масла: вкусного, свежего;
Хочется моря: куршского, прежнего;
Хочется солнца — смешного и желтого,
И передачу со Львом Новоженовым.
Хочется, лежа в кровати гостиничной,
Слушать твой треп о миграции кривичей,
Кожу горелую с носа соскабливать,
Утренний спам изводить на кораблики.
Хочется, чтобы луна утром таяла,
Хочется снова глоток Vana Tallinn’a
И — целовать тебя тысячекратно…
Хочется в отпуск. Обратно. Обратно.
ИЗ ЦИКЛА «РЕМОНТ»
* * *
Миленький? Не дождалась, уснула.
Сам чего-нибудь поешь, ага?
Руки мыл? У нас беда: у стула
Отвалилась задняя нога
И тебе maman звонит весь вечер.
Нет, я не спросила. Ну, прости.
Ты мне вольтареновые свечи
Купишь завтра? Если по пути.
Гости? Может, отменить? Ужасно.
Плиточник сказал, на пол сперва.
А ее повесят на каркасе.
Миленький! Да ладно, я сама.
Расскажи мне сказку: «Над горою
Черной тучей кружит воронье…»
Что? Уже вставать? Ты дверь закроешь?
До свиданья, солнышко мое.
* * *
Однажды я ушла с военной службы
И развелась с еще любимым мужем;
Ремонт свершила, прогнала подружек
И отменила вредный поздний ужин;
Сменила имидж, защитила диссер
И обновила дачные стропила;
И — выкинула бред про игры в бисер
Все выкинула. Жизнь — не изменилась.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ИЗ ЦИКЛА «ДАЧА»
* * *
Стимулирует мозг к созиданию рифм
Беспечальное дней протеканье.
Ели вечером лечь, окна настежь открыв,
Рифмы тут же пойдут косяками
Сочиняет мой дом, будто он — пароход,
Валит дым из трубы парохода,
И по волнам травы он на север идет,
Трап крыльца погружается в воду.
Ни орущих детей, ни любимого пса
(в этом что-то от ранней Новеллы),
Слева тонет Закат, и не видно лица,
Кровь расплескана: ранен, наверно.
Неудавшийся Ной, сочиняющий миф,
Я пишу — и почти засыпаю.
Симулирует дом, что нарвался на риф,
В крыше — дырка, чердак — протекает.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Михаил САЛЬНИКОВ
СКРОМНАЯ СТАНЦИЯ В ЮЖНОЙ СИБИРИ
* * *
Туман рассветный в дрожь бросает,
Но, пересилив эту дрожь,
Пойду туда, где тень косая
Ложится на густую рожь,
Где в камышах у речки тихой
Утиный выводок живёт,
Где склон, поросший облепихой,
И можно днями напролёт
Бродить среди холмов зелёных,
Вдыхая запах конопли
И слушать, как гуляет в кронах
Дыхание родной земли.
* * *
Плывёт по Волге теплоход.
Бегут по водной глади волны.
Грудь наполняет воздух вольный,
И город вдалеке встаёт.
В рассветном небе облака
Висят клочками белой ваты.
Кричит матрос: «Привет, Саратов»!
А полноводная река
Лишь раздвигает берега,
Соединённые мостами:
Один с пологими холмами,
Другой, как синяя дуга,
Уходит в дали за рекой.
Царит на улицах покой.
И отмечают дня начало
Росой покрытые причалы.
* * *
Окрасилась солнцем черёмуха
Из белого в розовый цвет.
По зеркалу чёрного омута
Блуждает холодный рассвет.
За речкой под елями синими
Лежат золотые пески,
И в травы, покрытые инеем,
Летят и летят лепестки.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Светает после ночи звёздной.
Собаки лают, снег блестит.
И луч на стёклах золотит
Растений трафарет морозный.
Деревня толком не проснулась.
Скрипят полозья в тишине.
На запорошенной сосне
Воронья стая встрепенулась.
День набирает обороты,
Вот поднялись из труб дымы.
Пора и мне надеть пимы
И рукавицы для работы.
Расчищу во дворе дорожки
И принесу охапку дров,
А для синиц и воробьёв
Насыплю у крылечка крошки.
* * *
Над дальней речкой серой сеткой
Висит тумана бахрома.
Нахохлившись за рощей редкой,
Грустят намокшие дома.
С берёз слетая, листья кружат,
Несёт их резвый ветер в лог,
И засыпает ими лужи
В осклизлых колеях дорог.
Люблю прощальные картины
Осенних деревенских дней,
Горящие костром рябины
На фоне сумрачных полей,
Когда летают свиристели
И рассыпают по дворам
Трезвон серебряных свирелей
За стёклами оконных рам.
* * *
На старой яблоне поёт
В раздумье маленькая славка.
Под тополиным пухом лавка.
Рассвет затеплится вот-вот…
И слышно в этой тишине
Как травы влагу отрясают.
Ночные бабочки порхают.
Река в туманной пелене.
Вот где-то двери заскрипели,
В колодце звякнули ведром…
Над не проснувшимся селом
Горласто петухи пропели.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Ранний час. Полумрак за окном.
Стрекотать начинают сороки.
Голубые сугробы глубоки
За деревней, охваченной сном.
Ранним утром оранжевый шар
За полями всплывает с востока.
Накопившись над огненным оком,
Расползается розовый пар.
Серебрятся мохнатым пушком
Стояки у дверного порога,
И блестит за забором дорога
Перламутровым гладким ледком.
Днём катается с гор детвора,
И клевать прилетают ранетки
Снегири на промёрзшие ветки
Занесённого снегом двора.
И когда в синих стёклах узор
От тепла раскрасневшейся печки
Заслезится, то виден у речки
Под сияющим небом простор.
* * *
Водонапорная башня, вокзал.
Скромная станция в Южной Сибири.
Люди, живущие в собственном мире,
Как им Господь от рождения дал.
Мимо летят и летят поезда,
Время проходит в заботах извечных,
И до скончания дней быстротечных
Косится сено, пасутся стада.
Лето кончается копкой картошки,
Рубкой капусты и сбором грибов.
В зимы сугробами белых снегов
Север заносит пути и дорожки.
И остаётся единственной связь
С миром большим через нитку стальную,
Да голубая морозная вязь
Лечит узорами душу больную
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Марина ТИМОНИНА
СЕРДЦЕ ЕВРАЗИИ
1
Россию и Монголию соединяют более трех тысяч пятисот километров общей дружественной границы.
Особые межгосударственные отношения между нами, подкреплены все еще неостывшими теплыми, человеческими
связями. Поэтому разговор о Монголии — это разговор и о России, о нашей судьбе.
Сегодня развитие социально-экономических отношений с Монголией — это решение узловых практических
вопросов с расчетом на дальнейшую геостратегическую перспективу. И эти вопросы должны решаться не в
обычном «бизнес-режиме»: отношения между двумя великими историческими соседями — Россией и Монголией
— должны снова перейти на высшую фазу развития и осуществляться масштабно и планомерно.
Такой сценарий вполне осуществим.
Российские СМИ по случаю избрания нового Президента Монголии отмечали, что Энхбаяр превосходно
говорит по-русски. Окончил Московский Литературный институт. Переводил на монгольский с подлинников
Гоголя, Достоевского, Даниила Андреева. Столь же блестяще знает английский, тибетский, еще несколько языков.
Учился в Оксфорде.
Но главное, что Энхбаяр с середины 80-х годов и по сей день целенаправленно, шаг за шагом, работает над
укреплением социально-экономической безопасности Монголии и восстановлением ее культурно-исторического
наследия. Им были заявлены амбициозные проекты и программы, многие из которых имеют стратегическое для
Монголии значение.
По набору «интеллектуальных комплектующих» он, казалось бы, мог быть ярким представителем нового
(типичного) поколения власти. Того, которое предпочитает действовать в интересах неких глобальных финансовоэкономических структур или сообществ, которые чаще всего игнорируют и предают реальные интересы
собственных народов и земель.
И вот здесь выявляются особенности нового Президента. Его интеллектуальная «надстройка» лишь
усиливает и укрепляет его национально-почвенный фундамент. Медленно, тяжело, но Монголия постепенно
возвращается к активности, энергетике пути, сконцентрированной до максимума (начиная со времен Чингисхана
как творца нации и империи) и самоутратившейся в последние века.
Во многом благодаря энергии Энхбаяра и его единомышленников в Монголии за последние полтора
десятилетия были построены новые ламаистские монастыри, отреставрированы старые. В конце 80-х-начале 90-х
годов были обнародованы документальные свидетельства того, что именно по вине Советского Союза в 30-е годы
ХХ века в Монголии уничтожались монастыр, вывозились ценности (прежде всего ламаистская скульптура —
серебро, бронза в декоре из камней, живопись). Общественное настроение было развернуто в поисках врага — и
таковым врагом в то переходное время была объявлена Россия, Советский Союз. В кругах общественности
культивировалась мысль, что именно «северный сосед» является виновником всех бед. В то сложное и
противоречивое время именно Энхбаяр возглавил конструктивные силы, которые искали пути решения проблем, а
не стимулировали поиск врагов. Благодаря этому удалось развернуть общественное мнение, учесть исторические
уроки и определить выход из тупика.
Энхбаяр еще на посту премьер-министра подвел итоги многолетней политической дискуссии, когда на весах
монгольского народного мировосприятия взвешивались «добро» и «зло», принесенное народу Монголии Россией
и СССР. Энхбаяр первым назвал эти дискуссии бесплодными. Он подтвердил, что в 20-30-е годы ХХ века
национальной культуре и народу Монголии были нанесены сокрушительные удары со стороны воинствуюших
безбожников, узурпировавших власть в СССР. Однако дважды в ХХ веке Россия приходила на помощь Монголии
в тех ситуациях, когда речь шла о существовании Монгольского Государства как такового. В первое десятилетие
ХХ века — в сражении с китайской экспансией. В конце тридцатых — при экспансии японской.
По словам тогда еще не Президента Энхбаяра — именно Россия не в переносном, а в прямом смысле
«вырвала» Монголию из ее устойчивого, но обманчивого средневеково-феодального «равновесия». Монголия,
пусть сложным и противоречивым путем, но вошла в плеяду движущихся, изменяющихся — а потому живых и
перспективных государств. В тяжелейший отрезок нового «передела мира» Монголия смогла уцелеть как
государство — во многом благодаря зримому, а потом незримому присутствию своего северного соседа.
Даже важную для каждого монгола проблему возвращения веры и культуры Энхбаяр переводит в
практическое русло. Ламаизм — эта тибето-монгольская ветвь буддизма — всегда был настроен на строительство
и защиту государственности. Монголией до 1921 года правили Богдо-Ханы (Богдо-Гэгэны), которые воплощали в
себе и духовную, и светскую власть. Ламаистские монастыри были градообразующими центрами с разветвленной
сетью стационарных учебных, медицинских, библиотечных, ремесленных, промышленных и торговых
учреждений, вокруг которых концентрировалось кочующее население.
Таким образом, строительство и восстановление монастырей, начатое патриотами страны еще в конце 1980х, оказалось действенной подготовкой к строительству новой системы отношений (или восстановлению старой).
Теперь кочевники-монголы снова имеют доступные для них центры, вокруг которых складывается стабильная
жизнь, прирастают новые социально-экономические структуры. Сохраняется традиционный образ жизни и уклад
народа – легкие на подъем монголы все равно никогда не изменят своей генетически закрепленной «энергетике
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
движения». Но для них делаются доступными те блага цивилизации, которые в течение десятилетий можно было
получить только в столице Улан-Баторе и в самом усеченном виде — аймачных центрах.
Одновременно монастыри и жилые поселения вокруг них стали естественными центрами для привлечения
туристов и путешественников, туристический бизнес стал одним из наиболее перспективных для страны.
Главное, что сделал Энхбаяр и его товарищи по партии — в осуществлении партийной стратегии они не
пошли путем «северного соседа», России. И, в момент глобальных исторических искушений, в последнее
десятилетие ХХ века, проявили практический разум и национальную дальновидность. Они не принесли в жертву
партийно-политическим интригам свою страну и свой народ.
МНРП, созданная когда-то как аналог-отражение компартии СССР, пережила за годы монгольской
«перестройки» много потрясений, но смогла выдержать удары, преобразоваться в действенную политическую силу.
Прежде всего, потому, что, сохранив лучшее, партия не застыла, не окаменела. Под декларативные установки ей
удалось подвести мощнейшую национально-охранительную базу, выработать программу будущего развития
Монголии, подчинив свои узко-партийные интересы общенациональным. Партию спасло то, что она захотела стать
механизмом и инструментом для достижения общенациональных целей. В отличие от СССР, где компартия,
видоизменившись в российскую, продолжала двигаться по старому пути, отрицая национальный путь развития,
раскачиваясь из стороны в сторону.
Все годы монгольской «перестройки» — сначала как один из активных и стойких членов МНРП, а затем как
харизматический лидер партии, Энхбаяр вместе с единомышленниками вел огромную и конструктивную работу. И
ее главный итог очевиден уже сегодня. Монголия, население которой составляет менее 2,5 миллионов человек,
смогла сохранить свои огромные территории, не отдав ни пяди земли никому из интересантов (а таковые были).
Если кому-то представляется этот вопрос праздным, то это ошибка. Интерес к Монголии со стороны ее юговосточных и далеких западных соседей (в том числе территориальные) имеет достаточно откровенный характер.
А каковы отношения с Россией? Новые переломные решения, принятые Энхбаяром еще в качестве премьерминистра, важны для обеих стран.
Кратко обозначу направления прорывов.
Был поставлен и решается вопрос государственного долга Монголии перед Россией. В разгар борьбы
Энхбаяр говорил: «Эта проблема существует. С этим согласно и правительство, и МНРП. Другие партии, наоборот,
считают, что Россия нам должна... Так проблему не решить». Энхбаяр подчеркнул, что именно Россия сделала в
ХХ веке Монголию независимым государством. Первый раз — в 1911 году, когда поддержала в борьбе за
независимость против китайского владычества, затем — в битве при Халхинголе против японцев. СССР участвовал
в строительстве экономики Монголии и ввел страну в ряд современных государств.
Такая позиция привела к положительному результату: долги Монголии были аннулированы.
Решались таможенные вопросы, проблемы энергетического комплекса (смягчалась тарифная политика)…
Урегулированы вопросы с комбинатом «Эрдэнэт» (выпуск меди), где монгольская сторона владеет 51% акций,
российская — 49%...
Были определены торгово-экономические перспективы сотрудничества — на сегодняшний день именно это
направление снова становится решающим. Возможности здесь широкие. Монголия предлагает мясо, шерсть,
ковровые и кожаные изделия. Казалось бы, знакомая торгово-экономическая тема… Однако ее решение надо
переводить на другой уровень, более активно вести продвижение качественной монгольской продукции на
российский рынок. К сожалению — и это не раз отмечал Энхбаяр — даже тогда, когда государства и
предприниматели идут навстречу друг другу, им мешает коррумпированное чиновничество. Та самая неистребимая
часть бюрократии, которая возвела взяточничество в принцип.
Для того чтобы создать здоровую систему экономического сотрудничества, нужны волевые усилия с обеих
сторон, устранение стереотипов. Пора нам перестать упиваться мыслью о том, что наши соседи не смогут выжить
без российского рынка сбыта. Перестроятся — и выживут.
А вот тому самому «бюджетному сословию» России, живущему от зарплаты до зарплаты, нужны товары
высочайшего качества за доступную цену. К слову, Монголия еще в советское время являлась и теперь является
экспортером названной продукции во многие европейские страны. И в Париже как любили, так и любят
монгольские шарфы, свитера, джемперы благородных расцветок из высококлассной верблюжьей шерсти со
знаменитым гобийским верблюдом на этикетке.
История монгольского мяса — это также драматический сюжет, который должен иметь доброе завершение.
Монголия является производителем чистейшего мяса: баранины, говядины, а также конины. Благодаря внедрению
новейших технологий сегодня мясо обрабатывается очень хорошо, сохраняет вкусовые качества, оно экологически
чистое. Так за чем же дело стало? Рядом, в Сибири стоят мощнейшие индустриальные регионы, где животноводство
или вообще не развито, или является вялым, оно не в состоянии насытить местный потребительский рынок.
Население Сибири — в основном трудовое, рабочий класс, будь то шахтеры, энергетики, нефтяники, химики или
железнодорожники. Почему не дать им вкусное, дешевое мясо вместо дорогого и условно съедобного, привезённого
из-за моря. «Ножками Буша» завалены рынки и магазины, а добротной тушенки вообще не найти.
Консервированным ливером кормят не только трудовой люд, но и солдат.
Между тем монгольская тушенка — одно из направлений реализации продовольственной стратегии России
на Востоке страны. Здесь нужны не инвестиции, а взаимовыгодный рабочий процесс. Он не налажен, потому что
коррупция процветает и в штатских, и в военных кругах…
Так как же превратить «мясную, кожаную и шерстяную тему» из коррупционно-емкой в социальнозначимую — как для российского потребителя, так и для монгольского производителя? Это одна из важных и
неотложных задач, которые решает Энхбаяр и руководство Монголии. И к ее решению могли бы подключиться
дальновидные политики и талантливые бизнесмены в России.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
2
Еще в советскую эпоху наша геологоразведка вышла на нефтяные месторождения в Монголии, о чем
свидетельствуют соответствующие карты. Однако в реальном подходе нас опережают те же японцы, наверстывая
упущенное время.
Энхбаяр не раз подчеркивал, что у России и Монголии нет проблем в политической и дипломатической
областях, в отличие от экономических. Причиной этого он считает то, что и Россия, и Монголия тяжело пережили
процесс перехода к рыночной экономике: «Наши экономические связи были построены на основе старого
экономического уклада. Сегодня обвинять кого-либо в том, что случилось, нецелесообразно. До 90-х годов Россия
была основным экономическим партнером Монголии. Сейчас она утратила это место. На данный момент самыми
крупными инвесторами являются КНР, Япония, Республика Корея».
Одним из прорывов является проект «Дорога Тысячелетия», выдвинутый Энхбаяром на посту премьера.
Он предусматривает создание транспортных коридоров с запада на восток и с севера на юг Монголии.
«Левый вертикальный» путь — от Монголии к Новосибирску; «правый вертикальный» — от Монголии через УланУдэ и Иркутск к Красноярску, пересекаемые по горизонтали. «Дорога Тысячелетия» — один из
трансконтинентальных проектов века и, безусловно, выгоден для всех участников, так как сегодня железная дорога,
море или воздух не могут уже обеспечивать все потребности в транспортировке товаров. Автомобильные трассы
более чем иные транспортные коридоры, способны оживить торговлю и промышленность, подстегнуть
градостроительные тенденции, дать десятки тысяч новых рабочих мест. Не только Монголия нуждается в
обновлении и оживлении экономики. Восточные регионы России (прежде всего Забайкалье, Бурятия, Тува)
испытывают такую же насущную потребность.
Трудно прогнозировать будущее. Однако важно обозначить фундамент, ту почву, на которой стоит
Президент Монголии. Он всегда предпочитал употреблять временные категории в их буддистской транскрипции.
А именно, жить в вечном времени, не расчленяя его на «прошлое», «настоящее» и «будущее». Это отвечает
тысячелетним традициям, но вполне прагматично.
Впереди у Энхбаяра Намбарына огромная дорога-магистраль, которую предстоит одолеть, как с честью он
преодолевал все этапы своего пути-судьбы.
В 2006 году вся Монголия отмечает 800-летие создания Монгольской Государственности, основателем
которой был великий Чингис-каган. «Боишься — не делай, делаешь — не бойся, не сделаешь — погибнешь!» —
учил Чингисхан. Два последних десятилетия — время поражений России. Дружба и развитие отношений с
Монголией может помочь самой России не утратить свои многовековые геополитические усилия, доказать верность
созидательной работы поколений, здравомыслие и даже гениальность тех, кто формировал стратегию развития
России по оси Запад — Восток на протяжении нескольких веков по ХХ век включительно.
А дело и выбор Монголии — воспользоваться тем, что во главе ее сегодня стоит мощная, неординарная
личность.
В 1989 году я возвращалась из Монголии на поезде «Москва — Пекин». В вагоне было много наших
офицеров: они ехали на Родину, где их никто не ждал. И они не знали, почему в самые кратчайшие сроки,
неожиданно, были свернуты наши военные базы у южных границ Монголии с Китаем. Вспоминая эти разговоры, я
долго считала, что вывод советских войск был осуществлен по причине каких-то национальных стихийных
настроений в Монголии, и во избежание конфликтов наши уходили оттуда. Спустя много лет я узнала, что наши
уходили не ради своих дальне-стратегических целей, не ради даже гражданского спокойствия в Монголии… А ради
Китая, который выставил нам уже тогда такие жесткие условия.
Китайская Империя появилась только потому, что пренебрегала судьбой и личностью отдельного человека,
семьи, рода и даже народа. Китайцы говорили, что жизнь каждого китайца важна только в том случае, если он
положил хотя бы один камень в Великую Китайскую стену. Конкретный камень — не символический.
Поэтому можно воспринимать как детский лепет общегуманистические рассуждения дьякона Кураева о том,
что нет ничего страшного в том, что китайцы заполнят собой восточную часть России: они, дескать, «станут
христианами» и т.п.
Между тем представителям власти и политологам России стоило бы перечитать великую книгу одного из
выдающихся русских демократов — писателя Николая Гарина-Михайловского. Того, который как инженер в
первое десятилетие 20-го века строил Транссиб, а как писатель создал документальную книгу о строительстве,
посвятив отдельные ее части Монголии, Корее, Японии, Китаю. Гарин-Михайловский дал точный геополитический
прогноз, обозначив все беды и боли России через столетие, а именно к началу 21-го века.
Иллюзии сразу спадут, если вникнуть в существующий пласт документальной литературы и если
обременить себя хотя бы просмотром китайских кинофильмов.
3
А при чем здесь Монголия?
Нам всем навязаны некие схемы «мирового развития». То двуполярное равновесие «США — СССР». То
мнение, что мир однополярен — то есть американизирован. То вдруг снова выдвигаются сюжеты двух полюсов, но
предлагаются замены одного из слагаемых: США остаются незыблемы, а их «антипод» подбирается, как невеста на
выданье.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наши «интеллектуально продвинутые» политологи-идеологи, напротив, одурев от прямолинейных
раскладов, играют в заумные концептуальные игры. То А. Дугин пишет об эсхатологической миссии Востока: «Все
чаще в России говорят о “евразийском факторе”, о роли Сибири, о судьбе Евразийской Империи, которая, стряхивая
с себя забытье перед лицом роковой угрозы с Запада, снова становится перед судьбоносным выбором. И в данной
ситуации необходимо ясно дать отчет в сакральной значимости “белого обета”, носителями которого являются по
своему гиперборейскому происхождению все народы Евразии, потомки великих строителей Евразийской
Империи». То Владимир Карпец и газета «Завтра» одной рукой чертит, что «перестройку» в России надо было
проводить «по китайскому», а не «новорусскому образцу», — а другой, в тех же текстах, стонет по потере
тысячелетней русской имперской парадигмы: «Насильственный слом российского имперского «менталитета»
произошел не в 1917, а в 1991 году…»
Тот же Карпец пишет статью «Путин и Мао» — одновременно обращает внимание на выступление на
Русском Соборе генерала Владимирова, который указал, что уже в ближайшем будущем на территории России
пройдут войны: в 2015 году с США, а в 2030 году — с Китаем.
Говорится об этом величественно-пророчески, как будто окрошку в жаркий день или борщ с ушками под
Рождество едят наши (ультра-патриотичные!) идеологи. Да и то: из Москвы вся Россия кажется одним очень
Дальним не то что «Востоком», а — «Космосом». А о космосе русский человек любит поговорить!
Тем более что можно не говорить ничего нового! Цитируют — и упиваются собственным
интеллектуализмом! — «Гвидо Джанеттини…». Но Джанеттини издал свою книгу Pecino Washington e Mosca еще
в 1972 году, да еще в Риме. Оттуда перспективы «Завоевания Сердцевинной Земли» (те есть нас с вами!) выглядят
так: «Центральная часть Heartland’а, оспариваемая русскими и китайцами, является основной причиной московскопекинской распри. Борьба за овладение “сердцевинной землей” была временно приостановлена американским
вмешательством, однако рано или поздно должна будет неотвратимо вспыхнуть вновь. Ее конец только один из
двух: китайцы на берегах Волги или русские на Великой Стене и восточных ледниках “сердцевинной земли”».
Все глобальные пророчества и опасения для России наиболее драматичный характер носят именно по линии
Москва — Пекин. И какие бы философские концепции, какие бы социально-экономические сюжеты не
предлагались, они несут опасность для России в том случае, когда Китай выступает не в качестве нашего торговоэкономического партнера, а в виде военно-стратегического или социально-общественного.
Есть разные миры. И в мире торговли и способности заработать юань на дециметре земли Китаю нет равных.
Нет равных в самопатриотизме и самовозвеличивании. Нет равных в военно-государственной политпропаганде. Но
риторика и уроки Мао благодатны для страны, где миллиард китайцев, когда нужно, в секунду разворачивается и
убивает миллиард воробьев, а если нужно — разворачивается и убивает миллионы....
Мы — другие. И только это оправдывает то, что Россия все еще стоит на своей собственной земле, все еще
не сдается под натиском дрожащей от нетерпения, уже почти не скрываемой силы.
Может ли что-то противостоять этой разгоревшейся драконьей силе? Для того чтобы победить Гулливера —
не обязательно родить второго Гулливера. Достаточно объединить малые, отдельные усилия в одно общее.
Для этого хотя бы в общенациональном сознании надо переломить и заупокойные, пораженческие
настроения. И отодвинуться от эффектных, самоуспокоительных, мегаевразийских концепций и трагических
прогнозов.
Попробовать более пристально и реалистично всмотреться в жизнь.
Конечно, помня, что за спиной чревовещают маги, не забывая: «Так голос чингизидовской, тюркской
Сибири вновь дал о себе знать в России, пробуждая ее к геополитической идентификацией под знаком “евразийской
реставрации”, ”белого обета”» (А. Дугин).
Поэтому разговор о Монголии — это разговор о России, о нашей судьбе.
России необходимо в кратчайшие сроки усилить и укрепить свои исторические и геополитические связи с
Монголией. Они развивались даже во времена сокрушительных военных противоборств начала — середины II
тыс.н.э. Род Чингизидов имел влияние на судьбу России, — мы знаем это по хроникам и летописям, по трудам
великих философов-евразийцев (впрочем, как и их оппонентов).
Русско-монгольские связи усилились и ярко оформились к началу 20-го века. Тогда имперская Россия, сам
Император Николай II помогли Монголии освободиться от китайского владычества. Русские войска сражались
вместе с монголами, которые заставили китайцев уйти из Великой Степи.
Даже революции начала 20-го века, сокрушившие традиционную власть в России и Монголии, нарушившие
веками восстанавливающиеся связи не смогли полностью устранить доверие стран и их народов друг к другу.
Советский Союз помог Монголии в битвах при озере Хасан и на реке Халхин-Гол, когда, уже в конце 1930-х годов,
японцы чертили в своих интересах новые границы и претендовали на новое переустройство мира. Во время Великой
Отечественной войны в СССР на помощь фронту шли потоки жизненно важных грузов из Монголии: мясо,
полушубки, рукавицы. В 60-70-е именно советские специалисты строили поселки, животноводческие хозяйства,
давали электричество, бензин… В том условном — социалистическом — мире безусловным было главное: теплое
отношение, доверие русских и монголов друг к другу. Оказалось, этого мало.
В последние годы, особенно в 90-е, мощные пропагандистские отряды и в России, и в Монголии старались
сделать все, чтобы еще более увеличить водораздел между странами, еще более восстановить друг против друга
великие народы.
Этот агитпроп работал в режиме сверхскоростей. Уже к концу 80-х в Монголии выковывался образ России
как извечного врага. Все трагедии Монголии в 20-м веке полностью перекладывались на плечи России. Этот образ
России как врага Монголии оперативно ковали и Япония, и Китай, и США, и другие наши друзья по перестройке.
Одновременно в общенациональное сознание монголов вкладывались лучезарно-розовые образы и Китая, и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Японии. Из летописи 20-го века уже на глазах современников, свидетелей как бы вымывались истинные очертания
и свидетельства эпохи!
Мы этому не противостояли. Мы — не вели работы в этом величайшем геополитическом пространстве.
Бывшие советские специалисты — военные и штатские — покидали Монголию с конца 80-х годов как пораженцы.
В тяжелый переходный период мы не искали глубоких решений и глубинных компромиссов. Вместо
глубокой дискуссии с целью оперативного определения новых перспектив межгосударственного сотрудничества
— вступили в бесформенную псевдо-экономическую склоку. Верхом своей активности считали выставление в
адрес Монголии каких-то счетов за социально-экономические «услуги», оказанные СССР с начала 20-х по конец
80-х годов ХХ века. Мы получили то, что заслужили. Уже к началу 90-х нам в ответ прямо и отчетливо сказали, что
в этих «услугах» со стороны СССР никто не нуждался, что Монголии не нужен был «коммунизм» и «советская
власть» путем беспощадного уничтожения национальной культуры и убийства сотен тысяч монголов.
Напомню кратко историю. Советская власть пришла в Монголию в 1921 — 23 годы с кровью и насилием.
Нашествию «красного колеса» сопротивлялся в своей массе народ во главе с ламами и Богдо-Гэгэном лично. В
неравной борьбе не могли помочь ни барон Унгерн, ни белые, ни сопротивление и восстания простого народа. В
1930-е годы под руководством Торгпреда СССР в Монголии (родного младшего брата Кагановича) были
разрушены 750 ламаистских монастырей из 762. Все ценности (серебро, золото, бронза, из которых были сделаны
статуэтки и статуи божеств ламаистского пантеона, драгоценные украшения) были изъяты и вывезены из Монголии
эшелонами в неизвестном направлении. В 30-40-е годы этот грабеж оправдывали ложной версией о том, что
ценности вывозились якобы в военно-оборонных целях (медь на гильзы для патронов Красной Армии и т.п.
жалостливые истории). Однако — и это утверждали свидетели — основной массив награбленного если и шел через
СССР, то транзитом. Как место «прибытия» назывались Германия и Швеция. Но вот эта более всего похожая на
правду версия была открыто высказана в конце 1980-х – начале 1990-х годов в Монголии!
Эти утраты были обозначены хотя бы по касательной. А вот то, что Монголия в итоге уничтожения
монастырей была в принципе отброшена на века назад, об этом даже во время перестройки почти никто не говорил.
Монастыри в Монголии несли градообразующую нагрузку. Вокруг них по традиции развивалась торговля,
врачевание, ремесло, производство, работали школы, одним словом, они являлись стабильными центрами, к
которым постоянно обращалось и без которых не могло жить кочевое население страны. То есть в
быстродвижущемся, постоянно меняющемся мире монгольского кочевья монастыри были привязкой народа к его
национально-культурному достоянию. Монгол рождался, жил и умирал — и рядом всю жизнь его сопровождали
ламы, как наставники, врачи-целители, учителя в духовной и практической деятельности.
Монастыри Монголии были уничтожены… Сокровища вывезены… Поселения исчезли сами собой: нет
привязки — нет притяжения, нет и людей, стремящихся к такому центру…
Красная власть физически истребляла лам: таким образом была уничтожена почти треть мужского населения
страны (монголы по традиции одного из сыновей обязательно отдавали в ламы).
Монголия и позднее, за годы монгольской «перестройки», как и все «дети» «братской семьи
социалистических стран», потеряла очень и очень многое. Политический сумбур и суматоха, социальноэкономические проблемы настигли ее, как и остальных. Но к общим бедам следует добавить природные
катаклизмы, чудовищные стихийные бедствия, прокатившиеся по стране, в результате чего шли невиданные
падежи скота, основы монгольской экономики и экспорта. Матушка-Россия в эти трудные годы в основном
кликушествовала, напоминала о долгах Монголии перед СССР. Чьих долгах? Долгах менее двух с половиной
миллионов простых аратов-кочевников — все население страны и сегодня не превышает этой отметки — перед
олигархическим капиталом?
Интересно, что оголтелая пропаганда и агитация против России, ее влияния в этом регионе велась с
нескольких фронтов сразу. Свои традиционные геополитические интересы отстаивали Китай и Япония, и ради
своих выгод с особым рвением крушили «северного врага». Ради достижения своих интересов выстраивали даже
новейшие генетические и генеалогические конструкции. Например, чтобы войти в доверие к монголам, японцы
вводили версию о том, что монголы и японцы вышли из единого рода и т.д. Между прочим, эти детские на первые
взгляд приманки неплохо действовали на простодушных и открытых монголов, которые устали от всяческих
посягательств на собственную национальную культуру и судьбу за последние столетия и ждали национального
реванша. Свою линию проводили здесь и американцы, и англичане…
Однако можно твердо сказать, что никто не сделал больше ошибок во взаимоотношениях с Монголией —
главным геополитическим соседом России, — чем сама Россия. Вернее, те, кто на протяжении нескольких
десятилетий отождествляется с властью России.
Повторю, пропасть недоверия и отторжения строилась сознательно и целенаправленно. Работали СМИ: в
России, в Монголии, других странах они печатали только негативную фактуру или набившую оскомину разлюлисоветскую малину-пропаганду. Не работали в полную меру наши дипломаты, занятые простым побочным делом:
обеспечением прожиточного минимума в этом дальнем от столиц месте. А если и работавшие, то в контексте
«выхода-вывода-ухода» российского присутствия во всех зонах интересов: от военного до экономического и
культурного.
Казалось бы, траектория разрыва между Монголией и Россией была обозначена очень резко.
Однако происходили весомые события в некоем третьем слоем бытия, предположим, духовном. Как-то
исподволь начал происходить незримый поворот, который обозначил контуры выхода из положения, казавшегося
уже непреодолимым.
Прежде всего, к началу 21-го века в самой России обозначилась власть, которая внешне сохраняла все черты
преемственности прежней, горбачевско-ельцинской, однако отличалась уже по сути. Во всяком случае, новая
власть захотела выглядеть респектабельно и стала обращать внимание на соседей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сегодняшняя власть России способна дышать и жить, разворачиваться и думать в категориях движения. А
не политической беспомощности, аморфности и пораженчества, каким дышали политические авантюристы с конца
восьмидесятых по конец девяностых годов ХХ века.
4
Если Россия примет вызов Монголии и примет полноценное участие в осуществлении проекта «Дорога
Тысячелетия», колоссальный товаропоток пройдет по трансисторической магистрали, по направлению Великого
Чайного пути (Великого Шелкового пути) и Транссиба. Но — в новейших условиях и новейшими средствами. Тот
самый путь от Индии, Китая через Монголию и Бурятию сквозь Сибирь на Москву, в Европу…
Великий Трансконтинентальный путь, который дал Западу Восток, а Востоку — Запад. И в котором сегодня
Россия нуждается более чем кто-либо. Хотя бы потому, что у нас есть шанс восстановить гениальные
геополитические замыслы поколений.
Трагично, что ХХ век стал для России веком человеческих жертв, экономических и политических потерь.
Но что еще трагичнее сознавать, что к началу ХХ века все говорило об обратном… Еще к началу ХХ века Россия,
даже ее дальние сибирские рубежи, а уж тем более промышленно-передовые Западная Сибирь и Урал, была живой
страной городов и селений.
В Забайкалье уже в 17-18 веках стояли купеческие, торговые, промышленные города, которые к концу ХХ
века были приведены в упадок и деградировали!
Укрепление отношений с Монголией — эта задача России сегодняшнего и завтрашнего дня.
Мы не должны идти обманным путем самообольщений и самоутешений. В том числе, пророчествовать, что
Монголии будет без России хуже, что ее займут (а, следовательно, в скором времени задавят) те же китайцы или
японцы, американцы или англичане. Что пусти они коготок — и вся хищная стая потянется…
Это мы слышали, это мы знаем. Это и в самом деле так. Но это дело национального дара предвидения и
самозащиты Монголии. Это — их дело. А наше дело — наше дело. И мы в своих интересах должны изменить статус
отношений с Монголией.
Это нам важно иметь на своем юго-востоке Монголию как исторически надежного и стабильного соседа.
Это России важно, чтобы 3 тысячи 563 километра российско-монгольских границ были в порядке. Потому что это
огромная часть всех пограничных расстояний России, проходящих по суше.
И это для России будет важно, если задуманный Энхбаяром проект «Дорога Тысячелетия» будет идти по
российским территориям, а не по нижнему среднеазиатскому «подбрюшью».
На юго-востоке России восстанавливается и заново набирает дыхание мощное, великое по замыслу
государство. Его народ ради самосохранения и ради продолжения себя как народа ищет сегодня новые пути
развития.
Этот народ — монголы — был рожден 800 лет назад гением одного человека — Чингисхана. По его воле он
обрел свое имя: монголы. И предназначение: строительство Великой Империи.
К слову, мне всегда представлялось, что даже великие наши панмонголисты — даже оперируя глобальными
образами — на деле воспринимали Монголию отстраненно. Касается это и нашего великого современника Льва
Николаевича Гумилева, который «приклеил» к Монголии термин Великой «Степной» Империи. Ибо Монголия —
государство, целиком лежащее на горном плато, а пустыня Гоби — дно мертвого моря. Пролетая в самолете над
Монголией в ее главной (исторически) северной части, мы видим воочию, как одна за другой «протекают» под
нашим взором гигантские овальные долины, замкнутые горными цепями... Те части Монголии, что напрямую
связаны были с судьбой Покорителя Вселенной Чингисхана, вообще представляли собой горы и реки. Хархорин
(Каракорум), родовая ставка чингизидов. Урга (ныне Улан-Батор) — монгольская столица, лежащая в гигантском
овале долины, окруженная хребтами и испещренная реками…
Великие реки Монголии: Онон, Керулен, Орхон, Селенга…
«Степная» Монголия как образ — это сужение и умаление — через определение — по-настоящему великого
понятия.
Монголия: реки, степи, горы. Отсюда: ветер, вихрь, вольница, заставлявшая людей жить и сражаться на
каких-то небывалых для своей эпохи скоростях.
Напротив, образы Дугина — в монгольском контексте — иногда хочется сузить. Красиво, конечно, что
Чингисхан назван им Реставратором Евразийской Империи. Но Чингисхан, как бы не откликнулись его деяния в
веках или тысячелетиях, был монголом и строителем Империи Монголов. И вот это государство существует сегодня
— не в абстрактном мечтании, а наяву.
800-летие Монголии — юбилей Государства, основанного Первым Монголом. Ибо Чингисхан был первым
монголом, и основал не то что «государство», скрепленное территориально-пространственными границами. Он
сделал большее: создал целый народ, «вырастив» его из своей собственной, единично-индивидуальной души, дал
имя народу. На это в мировой истории не посягнул больше никто: создать национальность из самого себя, стать —
в прямом смысле — отцом целого народа. Однако и Россия напрямую обязана ему своей государственностью.
И Китай не в меньшей степени: китайский юань, «укрепленный» уже давно куда крепче доллара, название
свое несет от монголов, ибо династия Юань, правившая столетие Китаем, была монгольской, выстроена прямыми
чингизидами.
Вот этот заложенный Чингисханом «стратегический долгосрочный государственный импульс», и спас
страну. Монголия за последние века терпела поражения и потрясения, теряла население. Но к 2000-му году страна
сохранила главное: родовые земли, родовые территории, которые питали монголов и сохранили их как народ во
время самых тяжелых испытаний. Сегодня менее 3 миллионов монголов способны жить и выживать на своей земле.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но это — жизнь перед рывком, перед прорывом. Во главе Монголии в мае 2005 года встал человек, который знает
и любит свой собственный народ, а потому настроен изменить настоящее, не прерывая прошлого и перевести его в
категорию будущего.
Монгольский президент так же, как и наш, выступает с ежегодным посланием. Сперва он участвует в
буддийском богослужении на Алтын-обо, и только после него начинает свое выступление. В первую очередь он
обращается к Тенгри — Небу. После этого монгольский президент обращается к народам всех стран. У него за
спиной — древняя традиция великой степной Империи, охватывавшей четыре пятых Евразии, он чувствует себя
вправе говорить народам всего мира. Потом он обращается к монгольскому народу, а завершает свое выступление
обращением к духам рек, гор и долин Монголии. Где еще сохранилось такое серьезное отношение главы
государственной власти к его главной, с точки зрения традиционной культуры, цели — поддержанию связи со всем
пространством бытия своего народа, с природными стихиями своей страны?!
В этом году к Небу обратился Президент Энхбаяр. Во многом благодаря именно ему такое обращение
возможно. Все годы, пока многие духовно спали, Энхбаяр — сначала как «простой переводчик» (с языков мировой
культуры на монгольский язык), затем министр культуры, Премьер-министр и Председатель Великого —
Народного! — Хурала — делал все возможное для возрождения национальной культуры, национального духа
монголов и монгольской государственности.
Идя путем меры и равновесия. Потому что, возрождая национальное — не шел путем насилия и отвержения
«чужой цивилизации» — а расширял свою.
Еще с конца 80-х Энхбаяр вел огромную работу по восстановлению и возрождению монгольской культуры,
имел отношение к реставрации и реконструкции уцелевших и строительству новых ламаистских монастырей. Вел
огромную просветительскую работу, целью которой было расшевелить в людях здоровое национальное чувство,
способность заново строить и созидать, а не только ниспровергать или развенчивать…
В Улан-Баторе несколько уже лет идут службы в Храме Святой Троицы, единственном православном храме
Урги, который был разрушен в 20-е годы «красными дьяволами». Но службы идут — не по «щучьему велению»,
даже не по велению нашей Патриархии, даже не по молитвам наших соотечественников за рубежом. Думаю, мало
кто даже в Монголии знает, что морозной зимой 1990-го далекого уже года тогда еще замминистра культуры
Энхбаяр приехал в Москву, в Свято-Данилов монастырь, с прошением о восстановлении в Монголии православного
храма!
Нынешний Президент одним из первых в Монголии — еще в середине-конце 80-х! — как общественный
лидер поднимал вопросы о защите природы страны, объяснив простым монголам, что «экология» — это защита их
национального образа жизни. И поэтому закономерно, что сегодня, спустя годы, именно Энхбаяр возглавил
Международную Ассоциацию религиозных организаций по охране природы.
Монголия подготовилась к юбилею своей государственности: близятся к завершению различного рода
проекты, написаны песни, ставятся спектакли, снимаются документальные и художественные фильмы. Мысленно
представив все это, помноженное на возможности современной кино-компьютерной индустрии, хочу вспомнить
спокойные слова Льва Николаевича Гумилева: «Мы вкратце обозрели головокружительный процесс создания
империи монголов. Он длился всего 60 лет. Какие же принципы, по мнению Н.С. Трубецкого, были положены в
основание государства его создателем Чингисханом? Это — деление людей на подлых, эгоистичных, трусливых и,
наоборот, на тех, «которые ставят свою честь и достоинство выше безопасности и материального благополучия».
По существу, это деление знали сами монголы, называвшие первых «черная кость», а вторых «белая кость» или
люди «длинной воли»; — глубокая религиозность каждого — от великого хана до последнего дружинника.
«Чингисхан считал, что эта религиозность является непременным условием той психической установки, которую
он ценил в своих подчиненных»; — повышенное уважение к кочевникам, морально превосходящим покоренные
оседлые народы; — отсутствие догматизма и веротерпимость, касающаяся христиан, мусульман, даосов, буддистов,
сторонников религии бон, к которой принадлежал сам Чингисхан и его род. «Официальной государственной
религии в его царстве не было; среди его воинов, полководцев и администраторов были как шаманисты, так и
буддисты, мусульмане и христиане (несториане)»».
Если представить сегодня идеальный портрет Лидера нации, то можно увидеть монгола, в юрте, перед
родным очагом, перед домашним ламаистским алтарем-божницей, за компьютером — переводящего на
монгольский Достоевского и Гоголя, Шекспира и Гёте, он свободно говорит по-русски и по-английски о высоком
и о насущном, но думает — по-монгольски — ради монголов и Монголии…
Улан-Батор-Москва
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир БЕРЯЗЕВ
ДИНАРИЙ КЕСАРЯ
«Можно ли, учитель? Позволительно ли, учитель? А не грех ли это, учитель? Люди слабы и неразумны,
учитель, как им увидеть то, что видишь ты?»
Можно, всё можно в нашу эпоху гностицизма и самонадеянности. Можно и позволительно. Те, кто
продолжает задавать подобные вопросы, давно уже сделали свой выбор. А явленное лицемерие — лишь форма
мести и попытка глумления.
Зачем ты ко мне подошёл, иудей,
С монетой горящей?
Ты стар, словно ворон, ты тот из людей,
Кто сгинет, как ящер.
Лукав твой хозяин. Он ждёт под горой
Второго прихода.
Поди же! Живи — среди бездны сырой —
Без Имени-Рода!
Вопросы задают дети, без корысти, без умысла, они листают книжку и рассматривают цветные картинки, не
думая о том, кто и как их рисовал, они лишь сопереживают диковинным живым образам. Они те самые — чистые
серцем, невинные, блаженно-мудрые.
* * *
... мы знаем, что Ты справедлив и не заботишься об угождении кому либо, ибо не смотришь ни на какое
лицо, но истинно пути Божию учишь; позволительно ли давать подать кесарю, или нет? давать ли нам, или не
давать?
Но Он, зная их лицемерие, сказал им: что искушаете Меня? принесите мне динарий, чтобы Мне видеть его.
Они принесли. Тогда говорит им: чьё изображение и надпись? Они сказали Ему: кесаревы.
Иисус им в ответ: отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу. И дивились ему.
(Мк. 12: 14-17)
* * *
Зал Дрезденской галереи Старых Мастеров.
Я один среди живописных призраков XV-XVI веков.
Но — чу! присядь, замри, охолонь, не сморгни видения, чу! душа моя, задержись и откройся у этого горнего
предела, у головокружительной, опрокинутой в гибельную радость высоты, до которой дерзнул-таки досягнуть
дух человеческий.
Иди, иди туда — вслед за помыслом художника, здесь трудно дышать и нельзя долго находиться, воздух
блаженной свободы, словно на тибетском восьмитысячнике, на девственном ледяном высокогорье — опасен и даже
гибелен для не посвящённых, для тех, кто не прошёл последовательно все этапы восхождения, пути к вершине.
Задержи дыхание, потерпи, не спеши возвращаться в своё болото, возможно, в следующий раз ты сможешь остаться
здесь наподольше...
Однако вот что имел в виду Карамзин, когда писал, что надобно несколько месяцев для внимательного
осмотра всех картин.
Предел восприятия.
Он существует, хотя, наверное, душа в каждом воплощении подобна дереву — всё зависит от климатической
зоны, скажем, берёза она и есть берёза, но моя растёт в тундре, она карликовая, почти безлистая и даже некоторые
грибы вырастают выше её, а в предгорьях Алтая можно встретить экземпляры в три обхвата и вышиной до неба.
Дарование одно, а результат разный.
Во тьме семечко не проклюнется. А чтобы вырасти, надо много света и тепла.
*
В какой-то момент шедевры начинают сливаться в один сплошной цветной поток, всякое со-чувствие и сопереживание как бы разом отказывает и происходит сброс, сенсорный вакуум, серая глухая тишина.
*
На следующий день я уже больше не бродил по залам от одного полотна к другому, я сел посреди Старых
Мастеров, спиной к мадонне Рафаэля и уставился на одну единственную работу меньше метра высотой, а шириной
чуть более того.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тициан. Динарий кесаря горит в пальцах не хуже царского империала. Тициан присел рядом со мной на
другой краешек скамейки, сидит тихо, дивится на свою картину как-то даже недоверчиво.
*
Две фигуры — светлая и тёмная.
Между ними пропасть, однако тьма клубится и связь между полюсами всё же существует. Фарисей тянет
руку, протягивает в почти подобострастном жесте золотую монету Иисусу. Рука толкователя Закона, вот она — на
переднем плане, крупная, жёсткая, обугленная иудейским солнцем рука зрелого мужчины с твёрдыми, как кора
смоковницы, пальцами да выпуклыми ветвями вен вокруг кисти и предплечья. Эта рука может быть рукой пахаря
или виноградаря, пастуха или воина, жреца, приносящего жертву Яхве или палача... Рука привыкла исполнять волю
Закона, руке всё едино, она одинаково умело будет делать свою работу.
*
Рука Христа в плавном благородном жесте зависла над золотым динарием. Кисть Иисуса белая, изящная,
тонкая и как бы несколько расслаблена, пальцы удлинённые, гибкие, почти девичьи, они слегка утоньшаются от
оснований к подушечкам, а вся рука в пространстве картины возлежит свободно, словно в невесомости.
*
В расположении этих рук, в их композиции, цветовом сочетании, в линиях напряжения есть что-то
неуловимо напоминающее Чудо Георгия со Змием, тот же поединок, те же силы и, несомненно, тот же итог.
Победоносный Георгий, как повествует одно из самых ранних житий, тоже в своей схватке не опустился до
применения холодного колющего оружия, а «истомил Змия праведной молитвой».
Христос не прикасается к динарию, рука как бы парит над знаком кесаря, не прикасаясь, отчуждая одно от
другого и, одновременно, повелевая.
*
Головы написаны не менее выразительно. На сгорбленной в искательном, подобострастном движении
тёмной фигуре посажена крепкая бугристая голова еврейского книжника. Большие залысины. Крупный
крючковатый нос. Кожа продублёная на солнце. И — удлинённое, непропорциональной величины ухо с тяжёлой
золотой серьгой в мочке.
*
Голова Христа представлена в свободном повороте, фигура его возвышается над фарисеем, лоб ясный,
чистый, губы сжаты в суровую складку, взор холодный, но не осуждающий, а скорее испытующий, понимающий и
проникающий (не даром искуситель так нахмурил лоб, пряча взгляд под сведёнными к переносью бровями). Из-за
головы Христа едва заметно восходят три луча. Отсвечивающее золотом алое одеяние облегает далеко не
аскетическое, а, скорее, прекрасное и сильное тело.
Композиция предельно напряжённая. От прямого общения с картиной впечатление до такой степени
сильное, что невольно включаешься в действие, проваливаешься в виртуальный мир бесконечно повторяющейся
притчи и уже завороженно и чутко ждёшь готовых сорваться с уст Христа вопрошающих слов: «Чьё изображение
на динарии?»
Поединок длится и длится...
*
Отчего такое случается?
Отчего время столь податливо, нелинейно и бывает завязано в узлы наподобие ленты Мёбиуса в неких
Точках, называемых — Творениями?
А ведь когда-то эта поверхность и не помышляла преобразиться в картину, оставаясь обыкновенной доской
тополя, из которой незадачливые краснодеревщики смастерили дверцу Бог весть какого шкафа во дворце герцога
Альфонса I Феррарского. Однако вот уже скоро пять веков как дверца перестала быть дверцей, превратясь под
кистью наделённого Божьим даром итальянца в почти иконописное произведение, сила которого не увядает, а,
скорее, возрастает. Неиссякаемый колодец, светлый и доступный. А сделал это человек. Смертный человек.
*
TICIAN
На надпись обращаешь внимание не сразу, лишь тогда, когда очередь доходит до разглядывания деталей. На
воротнике белой льняной рубахи фарисея крупные угловатые буквы латиницы поначалу смотрятся как
разрозненные значки или некая орнаментальная вышивка.
Когда до сознания докатывается, что это имя художника, первое, что приходит в голову — тавро мастера,
фирменное клеймо...
Но это не автограф. Это шрифт.
И почему именно на вороте?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тициан имеет целью что-то сообщить. Кому? Потомкам? Посвящённым?
Может быть то, что ему к стыду и горю приходится ткать рубахи фарисеям и лжецам? или даже — Кесарям,
сильным мира сего, которые благорасположены к искусству и творческому гению ровно настолько, насколько
последние служат для возвеличивания и увековечивания Власти?
Вера в данном случае всего лишь инструмент в политическом движении каких-нибудь очередных «зелотов».
А художник и художественный образ — очень редкое, очень эффективное и, как правило, очень
дорогостоящее оружие.
Зато уж потратился и знаешь, что это — НАВСЕГДА.
*
А может быть и так, что Тициан на себя примерял фарисейское одеяние. Может быть и так, что он сам
дерзнул обращаться к Богу с подобными вопросами. И коли это возможно, то руководило им, конечно, не лукавство,
а искреннеее стремление понять — насколько и в каких пределах человек может быть свободен от государства, от
тех социальных условий, которым он является современником, можно ли народу жить без кесаря и, наконец, вправе
ли кто при помощи насилия изменять существующий порядок вещей?
По прошествии пяти веков и по опыту не одного десятка революций, случившихся за это время, мы воочию
познали какими кровавыми трагедиями оборачивается несоблюдение христовой заповеди: «Отдайте кесарю
кесарево».
Мальчик Ваня, будущий академик Павлов, девяти лет оказавшись на каникулах в монастыре, не захотел в
точности выполнить послушание, назначенное ему иеромонахом, а послушание состояло в том, чтобы рассадить
капустную рассаду по нескольким ящикам, но не в соответствии с логикой и здравым смыслом, а напротив —
ростками вниз, а корешками вверх. Подросток не смог переступить свою маленькую гордыню знания и полностью
соблюл агротехнику, капуста расселась по ящикам как и полагается — ростками вверх.
«Нам ведь не капуста нужна, капусты у нас и так полно, на пять лет вперёд припасено. Нам послушание
важно».
Иисус явил именно это. Надо постараться избегать самонадеянных действий, опоры на свои малые знания.
Только волею Отца. Только в рамках законов своего времени. Только при соблюдении авторитета кесаря, ведь
подчинение кесарю не есть рабство, христианин свободен, душа его подчинена лишь Богу, то есть любви и добру.
Это знание душевное выше всех других знаний, магических и научных. Ведь если все станут таковыми
христианами, то не потребуется более кровопролитий, не станет насилия и лжи. Слово соединённое с жертвенным
поступком действеннее меча, существующий порядок вещей изменяется медленно, исподволь, примерами
праведников медленно дрейфуют к обетованным берегам мысли и настроения членов общества — начиная от
последнего бродяги и кончая первосвященниками и самим императором.
*
Академик Павлов сделал много-много открытий, от него мы узнали об условных и безусловных рефлексах,
о бедных собачках, которых с помощью корма, электрического тока и других нехитрых приспособлений можно
научить чему пожелаешь. Эта изощрённая система кнута и пряника, страха и приманки к концу XX века так
усовершенствовалась, что с её помощью из обычных людей в различных сектах, институтах, академиях,
лабораториях и пр. и пр. научились делать не просто рабов, а субьектов, полностью лишённых воли. Зомбирование
человеческого материала стало обыденным делом. Всё оттого, что утрачен обычай послушания, если душа твоя не
приучена с юности слушать и слышать голос Отца, если ты не чувствуешь своего пути как чего-то единственно
верного, то рано или поздно настанет такой момент, когда, уверовав в науку, в Учителя, в магию, в себя, наконец,
ты себя и потеряешь.
*
Один из семи греческих мудрецов по имени Фалес тоже был хорошо осведомлён об особенностях
приобретённых рефлексов и о том, что даже животные стараются не упустить своей выгоды. Известен рассказ о
том как Фалес перехитрил мула. Рассказ таков: один из мулов-солевозов, войдя в реку, случайно поскользнулся,
завалился на бок, мешки намокли, соль растаяла, а мул, поднявшись налегке, смекнул в чём тут причина и запомнил
что нужно делать для облегчения своей участи. И с тех пор всякий раз при переходе реки он нарочно окунал мешки
в воду, присаживаясь и наклоняясь в обе стороны. Прослышал об этом Фалес велел наполнить мешки вместо соли
шерстью и губками, взвалить их на мула и гнать его в путь. Сделав всё прежним порядком и наполнив груз водой,
мул сообразил, что ухищрения его не выгодны для него самого и впредь переходил реку так внимательно и
осторожно, что ни разу не замочил груза даже нечаянно.
*
Иисус прошёл свой путь до Голгофы не ища облегчения.
Между любовью и выгодой нет ничего общего.
От Вифлеемской звезды до креста земная дорога Сына человеческого есть дорога к воскресению, а не к
смерти.
*
Тициан видит свободу и сияющую высоту этого пути. Его почти недосягаемость.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поэтому так светел и красив его Христос. Поэтому лучи за его головой едва уловимы глазом, «зрящий —
видит». Но здесь ничего не зашифровано, путь открыт, возможно «Динарий кесаря» есть покаяние Тициана —
открытое, настоящее, предельно глубокое: нет, не в служении деньгам, традициям, власти истинное предназначение
человека, человек бессмертен, если он знает, что он бессмертен, верит в это бессмертие и хочет его всеми чистыми
материями своего существа.
Воздайте же кесарю, но (и это главное в жизни души) — воздайте Богу.
*
Чужая страна. Непонятный пустынный зал.
Собрание старых чужеземных картин.
Что мне здесь?
Что мне — давно истлевший в аппенинском краснозёме Тициан?
И стоит ли здесь сидеть, ведь перед тобой не более чем деревянная дверца антикварного шкафа с
намалёванными на ней незнакомыми лицами...
Но реальность этих лиц, быть может, даже более объективна, чем наше нынешнее существование.
* * *
Перед тем, как покинуть музей, я зашёл ненадолго на выставку современного искусства, по преимуществу
это была концептуальная скульптура.
Цепи, решётки, какие-то рычаги, непонятного назначения механизмы, горбатые заржавленные фигуры неких
существ, созданные при помощи сварочного аппарата, болтов, гаек из металлического праха загородних свалок.
Наверное, надо быть гением, а проще сказать — надо быть Сидуром, чтобы из подобного хлама создавать
произведения искусства. Для Сидура не существовало ограничений материала. При виде его скульптур
испытываешь посттехнологический ужас, потребность вочеловечивания механических мозгов, близость последних
времён, чуешь бездну, край...
Но при виде этого европейского варианта концептуализма, да ещё помня столь близкое его соседство
Ренессансу, понимаешь всю нищету тщеславного стремления тутошних авангардистов создать ни на что не
похожее, совершенно новое искусство.
Ага, новое.
Для тех, кто его придумал.
И новым оно останется не далее как до послезавтра.
Сон разума и томление духа.
*
Чего проще!
Поставь в железную клетку двигатель внутренненего сгорания, соедини его с помощью привода с молотом
и серпом и демонстрируй на выставке под названием «Мировая революция».
*
«...везде желание высказаться, хвастнуть, выставить себя; везде блестящие эпизоды и нет торжественного,
величавого течения целого. Везде усилия поднять доселе незамеченные факты и дать им огромное влияние иногда
в ущерб гармонии целого, с тем только, чтобы оставить за собой честь открытия; наконец, везде почти дерзкая
уверенность и нигде смиренного сознания собственного неведения...»
Это Гоголь Николай Васильевич.
Правда, Гоголь и представить себе не мог, как далеко зайдет в XX веке эта уловленная им тенденция.
* * *
Уже на улице я вдруг осознал, что за те несколько часов моего пребывания в залах итальянского
Возрождения, кроме меня там побывало всего несколько десятков человек, случалось — по пять-десять минут я в
полном одиночестве сидел в огромном зале, люди только на холстах, вокруг ни одной живой души (если не считать
смотрительницы с рацией на поясе).
*
Что же здесь, в конце концов, происходит?
Дрезден-Новосибирск,
1989-97 г.г.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Василий ДВОРЦОВ
ЗЕМЛЯ. ЧЕЛОВЕК. ВЕРА.
Русскую землю русской делает Русский народ. Вся история созидания и расширения нашего великого
Государства утверждает: именно «село» являлось главным принципом освоения Русью своих пространств, ибо
именно с приходом русских в Дикой Степи или Кулунде, на Тереке или Шилке начиналось земледелие. И эти
неоглядные пространства с крайне разряженным заселением соединялись и увязывались на века через
православную веру, утверждая изначальную нераздельность, корневую тождественность слов «крестьянин» и
«христианин»: именно крестьянин-христианин обладает первородным правом на владение Землёй — это плоды его
труда приносятся мирной жертвой Отцу Небесному, и Дух Святый нисходит на хлеб и вино, претворяя их в Тело и
Кровь Христову. Те же Ислам или Буддизм, охватывая новые территории, обычно не вносили в жизненный уклад
местных народов особых изменений.
Село, т.е., поселение, имеющее собственный храм, за пределами Центральной и Западной России было
явлением достаточно редким. Большинство крестьян Юга, Севера и всей Сибири жили в деревнях и мелких
посёлках, отрубах-хуторах или казачьих заимках. Однако, все они каждодневно подтверждали свою
принадлежность Православию. Начиная единой купелью, Церковь, через таинства исповеди и причастия, венчания
и отпевания, через обряды годового богослужебного цикла духовно объединяла рассеянных, разнесённых друг от
друга десятками малопроходимых вёрст хуторян и заимщиков в приходские общины, и из поколения в поколение
православные славяне и угры, тюрки и аланы чувствовали, мыслили и руководствовались в своих делах единообщинными мировоззренческими представлениями Русского народа.
Победившие в Гражданской войне идеологи коммунизма понимали, что Русский Мир — это Православный
Мир, и составляющий его опору христианин-крестьянин никогда не встроится в обезбоженное «светлое» будущее.
В советском времени нужно выделять два рубежных периода, кардинально сломавших социальный и нравственный
облик села: это «раскулачивание» наиболее успешных хозяев с насильственно общей коллективизацией, и
последовавший после переход на совхозное производство. И если колхозы в какой-то степени имитировали общины
крепостного периода, то совхозы стали совершенно новым для России принципом социально-экономических
отношений государства и его кормящего сословия, отчуждающим крестьянина от результатов непосредственного
труда. Идеологическая установка «стирания границ между городом и селом» привела к массовой люмпенизации
крестьянства, к его психологическому надлому — к потере сельскими жителями живой связи с природой, утраты
творческой свободы. Фиксированные, не зависящие от конечного продукта зарплаты, «укрупнения» сёл с развалом
деревенских усадеб и с разрушением подсобного хозяйства, унификация школьного образования, при всё более
узкой проф.специализации «сельхозрабочих», активно вторгающиеся в каждую семью радио- и электронные
средства дешёвых развлечений — постепенно превращали сёла в продолжения городских окраин. Стирание
социальных и культурно-бытовых границ города и села ввело раскрестьяненные массы во взаимный антагонизм
Центра и Периферии, и люмпенизированное село включилось в непримиримое противостояние, в озлобленнозавистливую оппозицию колоний к паразитирующей на них метрополии.
В этом противостоянии лежит и неприятие сегодняшней деревней приходящей к ней из городов
церковности. Ренессанс православной жизни, начавшийся с 1000-летия Крещения Руси, наряду с радостью, принёс
и виденье тревожной тенденции: как когда-то в начале прошедшего века село, даже под пытками и угрозами смерти,
«туго» оставляло своё религиозное мировидение, то точно так же теперь оно не спешит вернуться за церковный
порог. Искренние, жертвенные священнослужители, направляемые епархиальными архиереями на дальние
приходы, воспринимаются там как очередная асфальтная блажь, очередная начальническая заумь, временная и
ненужная государственная кампания. Поэтому, если в городах мы видим постоянно наполненные храмы, то в селе
картина просто удручающая: крестины и похороны, да святая вода от болезни — иных причин для посещения
церквей местными жителями не находится.
«Perestroyka» развалила совхозы и ту мелкую промышленность, за счёт которой существовали
сельхозрабочие, взамен предоставив им возможность попытаться вновь стать самостоятельными, без спускаемых
на гектары и сроки планов, крестьянами. Однако выяснилось, что за три поколения советской власти создание
человека «нового сознания» свершилось, и сегодняшний сын крестьянина и внук христианина, когда-то насильно
лишённый своего вчерашнего, теперь уже своевольно не хочет загадывать о завтрашнем. Новый селянин,
приспособившись к безбожию, лишившись знания Вечности, уже не чувствует непрерывности Жизни, и, главное,
он не испытывает к этой Жизни желания — в нём нет тяги к её бесконечному обновлению.
«Заповедь новую даю вам: да любите друг друга». Бог есть Любовь и Жизнь вечная. Секуляризованное же
«новое сознание» сельского люмпена замкнуто в рамки биологического существования, в котором нет места для
сердечного сочувствия, для душевного единения с другими — единоверцами и сродниками, живыми и покойными.
Это когда-то внешне рассеянные хуторяне и заимщики внутренне единились общими религиозными
представлениями, а теперь их согнанные, свезённые в одно место потомки оказываются не в состоянии одинаково
воспринимать ничего, кроме новостей и телешоу. Со всеми вытекающими — «оклеветанием, хищением,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
неправдоглаголаньем, ревнованием, завистью, гневом, памятозлобием, ненавистью и лихоимством». Безбожие
породило поголовный, общенациональный эгоизм. Эгоизм во всём, в том числе, или, вернее, в самом на сейчас
главноболезненном — в нежелании рожать и заботиться о собственных детях. «Секира при корнях» — и нация
вымирает, не плодонося, конвейерно убивая детей в утробах, а появившиеся нежеланно, мечутся миллионными
беспризорными стайками, нищенствуя, побираясь и воруя, колясь и нюхая клей, становясь товаром для торгующих
донорскими органами и утехой для извращенцев. Только за прошлый год нас стало меньше на 800 000. И миллион
школьников не село за парты….
Конец двадцатого — начало двадцать первого веков показали: городская форма жизни не самодостаточна,
она вообще жизненно не стабильна, чисто урбанистическая цивилизация обречена на медленное, но верное
вымирание. Индустриальный мегаполис, как чёрная дыра, необратимо втягивает в себя новые и новые «ресурсы»,
попавшие в сферу его интересов, и, прежде всего, — человеческие. Как правило, городская семья — это один
ребёнок, редко — два, многие же, в силу самых разнообразных причин, а точнее — отговорок, вообще бездетны:
экология, квартирный вопрос, карьерные соображения… Так, в полуторамиллионном Новосибирске каждодневная
рождаемость составляет ровно половину от каждодневной же смертности.... Понятно, что нарожать и взрастить
пять-десять детей много легче в собственном доме на собственном подворье. Более того: в селе ребёнок не только
не обуза, но и реальный помощник в хозяйствовании, участник, наследник и продолжатель земледелия. Однако
русское село сегодня не рожает. И русские города, вслед за городами Западной Европы, обречены на восполнение
собственных нужд за счёт иностранцев. И, главное, — иноверцев, инокультурцев. Турки и азербайджанцы, армяне
и китайцы, узбеки и корейцы давно уже не просто укатывают улицы или торгуют с лотков, содержат шашлычные,
казино и автосервисы, нет, сегодня они владеют банками, учебными заведениями и газетами — т.е., уловив
зависимость урбанистической цивилизации от притока гастарбайтеров, инородцы и иноверцы, демонстративно
игнорируя культуру, создавшую те самые города, которые они ныне заселяют, уже и не пытаются хотя бы внешне
соблюдать обычаи и традиции России…. И вот земля под городами — уже не Русская земля…. Сегодня
национальные общины всё нарастающим числом давят на властные, силовые и законодательные структуры
мегаполисов, их всё утяжеляющиеся интересы открыто диктуют формы поведения для коренных жителей Москвы
и Санкт-Петербурга, Нижнего и Ростова, Томска и Хабаровска.
Естественным было бы восполнение русскими городами своей человеческой недостаточности за счёт
русского Села. Нет, не просто естественным, но — единственно спасительным! При том, что две трети населения
России — горожане, надежда на дальнейшее наше национальное существование может строиться только на
возвращении желания жизни Селу. Но что такое «желание жизни»?.. Где его искать?..
Каждое утро мы читаем: «Веруяй бо в Мя, рекл еси, о Христе мой, жив будет и не узрит смерти во веки».
Желание жизни — благодать, оно — плод веры: «не узрит смерти во веки» только верующий народ.
Отчаянье — хула на Бога. России познала немало скорбных годин и страшных испытаний, Русский народ не
в первый раз искушается, казалось бы, неминуемой гибелью, но именно поэтому мы уже твёрдо знаем: «желание
жизни» не зависит ни от материального благополучия, ни от идеологических заданий: «Вера же вместо дел да
вменится мне, Боже мой, не обрящеши бо дел отнюд оправдащих мя».
Вопрос землевладения — корневой вопрос человеческого бытия. И сам вопрос, и ответ на него —
религиозны. Ибо Господь, благословляя первочеловеков, повелел им: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте
землю, и обладайте ею». И для верующего сознания несомненно: земля должна принадлежать не тому, кто в неё
вложит капитал, кто конкурентоспособней в производстве молока, яиц или зернобобовых, и даже не тому, на ней
эффективней работает, а тем, кто её наполняет, т.е. кто на ней живёт — плодится и размножается.
Не экономические, не политико-социальные спады эпохи перемен, а обезбоживание, обернувшееся
демографической катастрофой, является первопричиной упадка нашего землепользования. А так-то, казалось бы:
поля пустеют, пашни истощаются, в полном развале селекционная наука — на всё не хватает рук и средств. И в чём
проблема? Призовём десяток миллионов китайцев! В той же Сибири выгоднее не содержать местных
сельхозработников в длинные и лютые зимы, а завозить южных гастарбайтеров на сезон с мая по октябрь. И
расплачиваться нефтью.
Но… Но Русскую землю русской делает Русский народ. И потому сегодня, когда секирой завис вопрос о
самом существовании нашей нации, любые разговоры о «рентабельности» или «нерентабельности» Русской земли
— кощунственны! Это совершенно то же самое, что рассуждать о «полезности» матери, о
«неконкурентоспособности» жены или о «планируемой выгоде» от детей и внуков.
Мы должны осознать:
Выход из демографического кризиса невозможен без возрождения села, в его исторической роли
христианского землепользователя. Для этого Российскому Государству необходимо в самое краткое время
разработать и реализовать программу по восстановлению старых и строительству новых храмов, школ,
медицинских пунктов и магазинов для малонаселённых районов, по подготовке и содержанию специалистов,
обслуживающих эти жизненно необходимые структуры.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир ТИТОВ
О ФОНДЕ ДЖОНА ТЕМПЛТОНА В РОССИИ
В сознании и сердце верующего разговоры о науки и религии, если ему вдруг случается в них участвовать,
вносят смятение. Вызывает недоумение вообще необходимость постановки подобного рода проблем, по видимости
не трогающих ни верующее сознание, ни ограниченные рамками методологий ученые умы. Верующему не нужна
наука, как бы кто не утверждал обратное. Когда человек верит в Бога, то Бог для него всегда уже присутствует,
присутствует до всякого «Бог есть» или «Бога нет», до всякого доказательства и отрицания, присутствует в вести,
в литургии, и главное — в самой этой безумной, по ап. Павлу, вере, «рыцарем» каковой, как говорил один вполне
ученый датчанин, верующий и является. Однако, задумавшись, начинаешь понимать, что и в самом этом акте веры
уже есть знание, неясное и необычное, но знание. Не только знание Бога, знание-в-вере, которое всегда бежит и
всегда недостижимая цель, но и — непонятным образом — знание о Боге. Знание Божественного. И в самом этом
знании веры, которая есть и сомнение и уверенность, вдруг открывается, как ярмарка, целый бесконечный мир, уже
пренебрегший своей оставленностью — потому, что причастен вере.
Бывает и иначе, что «невидимое Бога» вдруг все чище и яснее становится видимо в «рассматривании
творений», и даже не из самого творения, а из той области, где творение само из себя выходит, само себя превышает,
в области законов и порядка Вселенной, т.е. в области Логоса. Многие выдающиеся представители академической
науки именно таким, «космологическим», путем приходят к вере. К вере в Творца, в осмысленность и
ненапрасность всякого существования. К эллинской вере. Здесь наука и соприкасается с верой, наука, которая давно
научилась верить в «невидимое». Но только здесь, потому что дальше путь расходится, и пойдет ли, как сказал бы
Платонов, «ученый человек» по легкому и ни к чему не обязывающему пути «высшей силы» или по пути Евангелия
— дело сердца и благодати.
Уважаемый академик Гинзбург, нобелевский лауреат и атеист, где-то утверждал, что значительное число
современных потребителей «народного опиума» верят в Бога только потому, что совершенно не знакомы с
достижениями нынешней фундаментальной науки. С ним, кажется, стоит согласится в одном: действительно, не
знакомы. Потому что если бы это знакомство состоялось, то, надо полагать, по крайней мере, в Господа —
Вседержителя и Творца поверило бы гораздо больше современных мужчин и женщин. Значительное количество
«обще-образованных» считают, будто наука доказала, что Бога нет, забывая при этом, что невозможно доказать
несуществование чего-либо, а также тот факт, что Бог может быть как-то познан только в событии веры, но вовсе
не принадлежит к классу a priori, равно как и a posteriori познаваемых сущностей. Чаще же можно услышать, что
Богу в современной научной картине мира не осталось места. Эта точка зрения, безусловно, права, учитывая, что
Бог всегда «не то, что в мире», Бог всегда в человеческом сердце. Впрочем, возвращаясь к закону, к логосу, этот
подход, разумеется, и не верен совершенно, поскольку любая система отдает дань вне нее находящемуся и
постороннему ей закону. Похоже, именно с космологических позиций, с позиции закона, симметрии и ритма к
признанию Причины Откровения подошел кембриджский профессор математики Джон Бэрроу. Это примета
времени, но выходит так, что современный человек легче верит богословствующему профессору, чем пророкам или
евангелистам. А то и вообще не верит ничему и никому. И если дело обстоит таким образом, то, очевидно, что
современному человеку следует прислушаться к тем голосам, что говорят о Боге, пусть шепотом и в терминах
астрофизики и квантовой теории, чем остаться в совершенном одиночестве и без надежды. Бэрроу и подобные ему
ученые говорят нам, что Бог возможен, и надо думать, что для многих это может стать первой ступенью лестницы
Иакова, первой ступенью к евангельской вере.
В мае сего года вышеупомянутому ученому математику Бэрроу была присуждена премия Фонда Джона
Темплтона за исследования в области сближения позиций науки и религии. Единственная премия, превосходящая
в денежном эквиваленте самую знаменитую премию мира — Нобелевскую. Кембриджский профессор получил
почти полтора миллиона долларов. Премия была учреждена крупным финансистом и филантропом сэром Джоном
Темплтоном в 1972 году, и с тех пор присуждается за успехи в исследовании так называемых spiritual realities, что
можно перевести столь же многозначным русским словом «духовность». Она является самой престижной и крупной
премией в области религии. Многие из лауреатов премии фонда Темплтона являются и лауреатами Нобелевской
премии, что, безусловно, есть некоторый показатель как серьезности достижений номинантов, так и их научной
честности. В 2005 году Темплтоновскую премию получил знаменитый американский физик Чарльз Таунс, который
в 1964 году стал обладателем Нобелевской премии вместе с советскими академиками Николаем Басовым и
Александром Прохоровым за фундаментальные открытия, приведшие к изобретению лазера.
Заслугой Бэрроу, которую следует особенно подчеркнуть, является популяризация научных знаний,
которые, вопреки академику Гинзбургу, формируют в непричастных науке умах как раз позицию возможности веры
и необходимости Творца. «Я, — говорит Бэрроу в интервью с известным исследователем Ислама Равилем
Бухараевым, — очень активно занимаюсь популяризацией научных знаний, да и вообще, в Великобритании ученые
и математики делают очень многое, чтобы объяснить достижения науки простым людям и молодежи и вести диалог
о неожиданных или спорных проблемах науки. Диалог между наукой и религией должен развиваться в тех же
рамках. Люди науки и религии должны прикладывать усилия, чтобы привлекать простых людей к этим дискуссиям.
Но проблемы здесь действительно существуют. Одна из проблем в том, что религиозные люди и священники не
имеют научного образования и плохо представляют себе современную науку, тогда как многие ученые, со своей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стороны, не задумываются над философскими и этическими проблемами в своих областях знаний, о возможном
диалоге науки и религии. Мне кажется, следует вовлекать в этот диалог все больше людей».
Как видим, Барроу поднимает здесь и животрепещущий вопрос этики научного исследования, вопрос
экологии человеческого общества как части тварного мира. Необходимость религиозного, богословского
осмысления сохранения и оберегания данного нам Господом «общего дома» признается сейчас не только в
западных теологиях, скажем, в экотеологии или феминистской теологии, но и в богословии всегда больше
ориентированной на внутреннее человека Русской Православной Церкви. Игумен Иоанн (Экономцев),
председатель Отдела религиозного образования и катехизации Московского Патриархата пишет: «Идеалы
общества потребления, человеческий эгоцентризм, стремление к комфорту и наслаждениям, безудержная погоня за
прибылью и вещами завели человечество в тупик. И вряд ли без смены ориентиров в духовной области произойдет
решение экологических проблем. Мы убеждены, что ключ к разрешению экологической проблемы — это
христианский образ жизни. Церковная традиция воспитывает в людях ответственность не только за ближних, но и
за природу. Человек, согласно Священному Писанию, призван возделывать и хранить мироздание (Быт. 2:15). В
христианском отношении к природе нет места ни эгоизму, ни потребительству, напротив, человек — служитель
Божий и призван, по слову преподобного Максима Исповедника, привести ко Творцу весь сотворенный Им
космос». Ответственность и смирение — сейчас наиболее необходимые современному ученому, равно как и
любому представителю человеческого общества, качества. Именно призыв к взаимной смиренности и является
основой, на которой развивается сотрудничество научного и религиозного мировоззрений. Лауреат премии Фонда
Темплтона 2005 года, физик Чарльз Таунс писал: «Думая о противоречиях в религии, люди редко задумываются
над тем, что и в самой науке много противоречий. Мы должны честно признаться, что мы просто многого не
понимаем. И в религии, и в науке масса загадок и шарад. Я верю, что все глубже постигая глубины науки и религии,
мы на многое найдем ответы, и практическим результатом этого станет прогресс человека и, быть может, сама
человеческая жизнь станет намного счастливее. Мы действительно все больше осознаем ограниченность наших
знаний и в науке, и в религии. В последнее время, например, ученые осознали, что мы просто не знаем, что такое
материя, понимая эту проблему, быть может, на пять процентов. Наука и религии и в самом деле ставятся более
смиренными, что дает нам возможность более непредвзято подходить к проблемам устройства мира и Вселенной».
Релятивизм, пронизывающий сейчас не только основоположения научного мировоззрения, но и социальную, и
культурную жизнь в целом позволяет многим современным богословам говорить о возвращении эпохи веры. И,
надо полагать, фигура ученого-богослова вскорости станет столь же обычной в академической среде, сколь обычен
сейчас ученый-теоретик.
Святитель Феофан Затворник писал: «А что такое наука? Нет ни одной науки, сколько-нибудь
сформировавшейся. Всякая наука еще саму себя ищет; факты, относящиеся к кругу каждой из них, не собраны и не
разобраны как следует, а об открытии причинных отношений и, тем более, об определении начал каждой науки еще
нет и помину. Ни одна наука самой себе еще не госпожа — как же ей повелевать другим? Есть книги, в которых
научники излагают свои воззрения на науку, но это далеко не то, что сама наука. Воззрения научников — их
собственное дело; потому-то и неуместна фраза: «наука требует», а вернее: «тот и тот так на это смотрят». Если бы
науки действительно взошли до своих начал, то приговор их был бы ценен; тогда это было бы то же, что голос
Божий, ибо так как всякая наука обнимает какую-либо часть сущего, а часть сущего есть творение Божие и в законах
своих являет определение воли Божией, то наука, взошедши до своих начал и до определения законов,
действующих в известном круге бытия, указывала бы нам точные определения воли Божией, повиноваться которым
есть неотложный закон для всякой разумной твари. Тогда каждая наука была бы как бы одною из книг Священного
Писания, содержащею Божественное Откровение, а все науки в своей совокупности — Библией, Откровением
Божиим в естестве вещей; тогда было бы у нас две Библии, одна писанная, а другая неписанная, но содержащаяся
в бытии вещей. По идее-то оно действительно так, что наука могла бы требовать послушания и покорности, но на
деле, как оно есть теперь, она того не стоит. Будет ли когда-нибудь стоить — неизвестно, но теперь ссылаться на
нее — дело неправое». Похоже, времена медленно, но верно меняются, и на помощь человеческому уму приходит
наука, согласная с верой, как на помощь человеческому сердцу уже две тысячи лет приходит Евангелие. Будем
надеяться, что в ближайшем будущем лауреатами Фонда Джона Темплтона станут и русские ученые.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир ЯРАНЦЕВ
ПОВЕСТЬ О НЁМ И О НЁМ
О Первом съезде сибирских писателей
Часть 1.
О «НЁМ» КАК О СЪЕЗДЕ
О «двух мирах»
В 20-е время летело стремительно. Но и как-то безоглядно, бестолково, закручиваясь от избытка скорости в
спирали, идя на попятную. Может быть, потому, что первыми хотели быть все и поэтому часто преодолевали
временной порог, вновь оказываясь позади. Маяковский на исходе десятилетия даже прикажет: «Время, вперед!».
Значит, до этого топтались на месте?
В начале 1928 года в Новосибирске возникнет лит. Группа с временнЫм названием «Настоящее». Наверное
участники считали, что до сих пор сибирская литература существовала в прошлом. Действительно, объект нападок
«настоященцев» — «Сибирские огни» (журнал, призванный оправдать надежды на роль долгожданного собирателя
сибирских литературных сил), родились с оглядкой на «былое». Так назывался один из отделов журнала. Да и в
прозе
печаталось
далеко
не
«настоящее»:
рассказ
Ф. Березовского в № 1 имел подзаголовок «Из рассказов бабушки о старой Сибири», а «Песни Айдагана» А.
Сорокина в № 2 и вовсе означены «Дикими примитивами». Из той прозы, что посвящена была «почти что
настоящему»
выделялись
произведения
Л. Сейфуллиной и В. Зазубрина.
Из них наибольшим чувством времени обладал молодой писатель из Канска, вчерашний армейский
политработник 5-й Красной армии Владимир Зубцов. Свой роман он, сменивший фамилию на «Зазубрин», так и
назвал: «Два мира». «Миром № 1» оказался здесь залитый кровью «мир» гражданской войны, описанный с
исчерпывающей полнотой. Настолько, что к концу романа красный комиссар Молов и белый офицер Барановский
оказались в лазарете «рядом под одним одеялом», споря о необходимости дальнейшего кровопролития. «Мир №
2», «коммуния», возникший после гражданской войны, Зазубрин смог описать только в отрывках. Там Барановский,
отрекшийся от старого мира, гибнет от руки представителя мира нового, а церковь, сгорая, оставляет новому миру
свое старое наследие — «икону чудотворную, неопалимую».
С тех пор, с того памятного 1923 года, когда В. Зазубрина назначили «ответственным редактором»
«Сибирских огней», он искал этот «второй мир» своего романа. В литературе и в жизни. Пробовал изобразить его
в рассказах «Бледная правда», «Общежитие», повести «Щепка». Но выходило опять «старое». Как будто вновь
пытался дописывать «Два мира», где «мясо» и «трупы», «сифилис» и «гнилье» и кровь, кровь, кровь…
Наверное, тогда, после неудач 1922 — 1923 гг. и появилась у нового редактора журнала идея всесибирского
писательского съезда. В. Зазубрин-писатель, так и не сумевший остановить «кровотечение» своего литературного
творчества, уступил место В. Зазубрину-организатору. Надо было распутать клубок времен и «миров», осознать
себя и других в пространстве-времени жизни и литературы. Чтобы писать новую хронологию или восстановить
старую, прерванную столкновением «двух миров».
Так, на календаре сибирской литературы появился октябрь 1925 года. Как свидетельствуют летописцы«огнелюбы» («СО», 1926, № 3), именно тогда в Новосибирске на «общегородском собрании беллетристов» впервые
была высказана идея «единой сибирской литературной организации». Затем В. Зазубрин в присутствии 40 человек
высказал идею более радикальную — созвать «Сибирский съезд писателей. «Собрание, — констатирует автор из
1926 года, — единогласно постановило признать необходимым созыв писательского съезда».
Хороший старт
Литературный мир Сибири был взбудоражен: Омск, Томск, Иркутск, Усть-Каменогорск, Канск, Красноярск,
Ачинск, Щегловск и др. были воодушевлены, объединившись под эгидой съезда еще до съезда. Вновь цитируем
летописца-современника: «Часто литераторы, жившие в одном городе, не знали друг друга. Оргбюро (съезда),
использовав связи «Сибирских огней», создало во всех бывших губернских городах Сибирского края и в шести б.
уездных свои литгруппы». Оставалось только закрепить и оформить то, что делилось тогда более чем на два
литературных «мира», в один, большой и цельный. Тем более, что денег уже хватало: 300 рублей были заработаны
на клубных лекциях, а весь съезд обошелся организаторам в 500 рублей.
21 марта 1926 года состоялось открытие съезда. Оно же стало датой единения всех литераторов Сибири. Это
было также триумфом В. Зазубрина и его творчества, перешедшего в новую, жизнетворческую, стадию.
Вряд ли вдохновитель и «единитель» сибиряков-писателей предчувствовал новый раскол на два мира,
который будет еще более жестоким, чем в его романе. Может быть, потому, что до него оставалось целых два года
— по тем быстрым и скорым временам срок огромный, равный целой эпохе. И уж тем более об этом не могли и
думать те 44 делегата-писателя, собравшихся «в зале охотничьего клуба в 4 часа дня», чтобы зарядиться творческой
энергией на долгие годы вперед. Слишком многого хотелось, слишком хорошо все шло поначалу, чтобы
предполагать худшее.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тем более что В. Зазубрин взял нужный тон и хороший старт. Свою вступительную речь он начал
предложением почтить память безвременно ушедших С. Есенина, Л. Рейснер, Д. Фурманова. От констатации
«разношерстности массы» собравшихся он сразу перешел к лит. молодняку и закончил эпохально: «За всю историю
Сибири ее писатели собрались впервые». Как тут было не высказать уверенность, что «от него (съезда. — В. Я.)
пути наши будут слитны»? Эта фраза могла бы стать исторической, но осталась лишь стенографической. Никто
ведь тогда не смог бы ответить на вопрос, как «слить» воедино то, что неслиянно? Слишком «разношерстны» были
тогда не только «массы», но и само время.
Начать с того, что у многих из делегатов писательский стаж соизмерялся с существованием государства,
Советской России (5-6 лет). И все они были выходцами из народа, сверху до низу. Статистика съезда не очень-то и
закрывала на это глаза. Так, из «делегатов с решающим голосом» с «дореволюционным литстажем» оказалось 8
человек, тогда как с «послереволюционным» — 29. При этом классовый состав участников съезда вряд ли
удовлетворил бы ревнителей пролетарской литературы: из 44 — 42 писателя были «служащими», то есть ни
рабочими, ни крестьянами, а 31 из них не имели членства в партии. Как выражалась критика тех лет, подавляющее
число писателей оказалось, таким образом, «попутчиками».
Писать «по-сибирски»
Между тем в материалах съезда отмечалось, что «сибирская художественная литература, при всей ее
бедности, пришла к революции как литература демократическая, в частности — как крестьянская». И. Гольдберг,
чьи слова из доклада «Сибирская литература дореволюционного периода» здесь процитированы, сам принадлежал
к таким «попутчикам», писателям с «дореволюционным стажем». Эта «дореволюционность» сказывалась в том, что
создаваемый ССП он считал плодом не одной только Октябрьской революции, а всей истории сибирской
литературы. А «зародилась» она «очень рано, еще в конце 18 столетия». И хотя докладчик делает существенную
оговорку — «до самой почти революции 1905 года она («сибирская литература». — В. Я.) оставалась простым
отголоском господствовавших течений общерусской литературы» — единение писателей должно было произойти
еще до Октября.
В другом месте — статье «В иные дни» (в книге «Художественная литература в Сибири (1922 — 27)».
Новосибирск,
1927)
—
И. Гольдберг почти ностальгически вспоминал о 1910-х годах и о «группе писателей, по преимуществу
беллетристов», «культивировавших и разрабатывавших своеобразную сибирскую тему в литературе». Ее ядро
составляли В.И. Анучин, Г.А. Вяткин, Г.Д. Гребенщиков, В.М. Бахметьев, В.Я. Шишков и сам И. Гольдберг. Однако
М. Горький, в чьем очередной сборнике «Знания» сибиряки должны были напечататься, «неожиданно захворал», а
там 1914 год и первая мировая война… «Нашим надеждам на сборник, — продолжает И. Гольдберг, — на захват
позиции (в общерусской литературе. — В. Я.) пришел конец».
Но главное произошло: уже тогда, до Октябрьской революции, сибирские литераторы ощутили «наличие
художественных ценностей» в своих произведениях. И это признал «сам Горький»!
Спустя годы, уже после 1917-го, когда появились «новая атмосфера», «новая среда» и «новое время» и когда
«моральная поддержка одного лица — М. Горького», сменилась «прямой государственной помощью», сибирские
писатели наконец-то смогли писать «не только о Сибири (этнографически), не только для Сибири (проповедь
областничества), но и по-сибирски». Что это значит, И. Гольдберг объяснил, однако, не по-советски: авторы
должны писать «исходя их данных условий сибирского быта и его особенностей, без пропаганды и дидактики, а
всецело охваченные сибирской стихией и ей подчиненные».
Вскоре эти слова, оправданные литературной практикой «столичных» Вс. Иванова, Б. Пильняка, И. Бабеля
и «своих» В. Итина, М. Кравкова, В. Зазубрина, предстанут настоящим криминалом. Сам В. Зазубрин, уже как
председатель Союза сибирских писателей, пытался сгладить эти стихийные настроения. Но решительности и
напора
РАППовцев ему явно не хватало. «Старые писатели начинают отживать», — говорит он на съезде, тут же называя
лучших на тот момент сибирских писателей — «Вяч. Шишков, Бахметьев, Гольдберг, Вяткин, Драверт, Шилов Ст.,
Глеб Пушкарев, Оленич-Гнененко, Березовский. Антон Сорокин и др.». В «молодых» числятся В. Итин, И. Ерошин,
М. Кравков, Л. Мартынов, которые одной ногой были в старорежимном прошлом, успев хватить символистскофутуристского модернизма. Каждый из них, в меру своих возможностей, пытался перевести (в железнодорожном
и лингвистическом смыслах слова) свое творчество на советский лад. Явление, общее для литературы тех лет.
Зато здорово достается от председателя странной породе «самосочинителей» — начинающих писателей «из
самых низов трудовых масс». В. Зазубрин предельно ироничен, характеризуя их деятельность: «Самосочинитель»
над малым куском рассказа потеет больше, чем над пудовой глыбой железа, но пера не оставляет». И лишь немногие
(хотя докладчик говорит «многие») добились результатов: Коптелов и Мухачев — негусто для многотысячных
«низов». Чисто риторически, отдавая дань официальной пролетарской морали, выводит В. Зазубрин формулу
будущей сибирской литературы: если «будущее Сибири — блестящее будущее промышленной страны»,
следовательно, «будущее ее литературы — блестящее будущее того класса, который является носителем
светлейших идеалов всего человечества».
Прямолинейность поразительная! Тем более что затем последует нечто противоположное — по духу, стилю
и жанру — этой риторике. Это едва ли не плач жертвы, покорно отдающейся «охотнику»: «Нам, людям позвериному влюбленным в таежные просторы Сибири, тяжела мысль о городе, о городской культуре, о лязге фабрик
и заводов. Но пусть будет так, пусть человек в нас повалит зверя, поволочет его за гриву».
…И пришло «Настоящее»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пройдет два года и случится обратное: «зверь» в виде авангарда СибАППа — «Настоящего, повалит
«человека» — В. Зазубрина и группу его единомышленников из числа авторов «Сибогней». Лишь год, может, чуть
больше, Союз сибирских писателей жил спокойной литературной жизнью, в 1927-м достигнув кульминации своего
развития и существования. Празднование пятилетия «СО» оставляло впечатление продолжения «праздника»
Первого съезда и триумфа В. Зазубрина. Следующий, 1928-й обернулся катастрофой: переносом, а затем отменой
Второго съезда, снятием В. Зазубрина, расколом и идейными шатаниями бывших делегатов съезда предыдущего.
Тогда, в 1926-м «СО» все могли критиковать без оглядки на грядущее «Настоящее». Так, в упомянутом
сборнике «Художественная литература в Сибири» журнал упрекали за «стихи Гиндина о Тифлисе, ленинградские
настроения Шкапской» как «совершенно излишние», слишком несибирские. Впрочем, была критика и пожестче:
«слабость критического отдела» называлась «крупным недостатком журнала», а крупнейшим являлись, конечно
же, «остатки областничества». Составители сборника не побоялись процитировать иркутские и минусинские
газеты, которые писали, что «нельзя в угоду этнографичности забывать тех вопросов, над которыми бьется мысль
современной общественности Сибири».
К 1930 году критика первосъездовской линии в сибирской литературе и вовсе «озверела», превратившись в
оружие уничтожения «зазубринского» духа в ней и в главном сибирском журнале в частности. «СО» бешеный
натиск «настоященцев» и Сиб АППа выдержали и устояли. Но какой ценой! Они стали очень похожи на своих
оппонентов. И лишь к 1934 году, в преддверии другого съезда — советских писателей — сибапповцы приумолкнут,
а бывшие «зазубринцы», уже многократно покаявшиеся в своих первосъездовских делах, даже проведут в июле еще
один съезд — «советских писателей Западной Сибири». Главной его целью и итогом станут выборы делегатов на
«московский» съезд. «Березовский, Чертова, Итин, Кудрявцев, Коптелов, Вегман, Урманов» и еще три писателя …
в качестве гостей» («СО», 1934, № 4) — это все, что осталось от зазубринской гвардии и Первого съезда сибирских
писателей…
Вышло, что В. Зазубрин передал эстафету М. Горькому и тому, кто за ним стоял, то есть Сталину. То, что не
сделал В. Зазубрин в 1926-28 годы для сибирской литературы, сделал М. Горький в 1934-36-е для всей советской.
И
если,
как
свидетельствовал
А. Югов, отъезд В. Зазубрина в Москву оказался неожиданным, повергнув «в большую печаль, почти в смятение
сибирских писателей и поэтов»; «каждый из начинающих … чувствовал в Зазубрине нечто поистине отцовское»,
то окончательный приезд М. Горького в СССР, наоборот, всех необычайно воодушевил.
И это еще одно отражение съезда, его ликов, его явного (В. Зазубрин) и неявного (М. Горький)
вдохновителей и организаторов. «Повесть» о «Нём» — Первом съезде, без «повести» о «Нём» же — В. Зазубрине
и отчасти М. Горьком, была бы сухой и неполной.
Часть 2.
О «НЁМ» КАК О ЗАЗУБРИНЕ
«Щепка»: беременность
Без особых преувеличений можно сказать, что Союз сибирских писателей — детище В. Зазубрина. Так же,
как «Сибирские огни» 1924-28 гг. В свою очередь сам В. Зазубрин, человек и писатель, — «детище» революции и
гражданской войны, вскрывшей не столько «двоемирие» социума, сколько содержимое человеческого тела и недра
его подсознания.
Роман «Два мира» потому и представляет собой жанровое недоразумение («очень страшная, жуткая книга;
конечно, не роман», — констатировал первый читатель книги В. Ленин), что появился нелитературным путем. Он
будто бы возник непосредственно из писателя хирургическим, «кесаревым сечением». «Пережитое жжёт его
огнем,… он не в силах больше хранить в себе все это…, ему надо выплеснуть, освободиться от переполнявших его
чувств и видений недавнего прошлого», — вспоминала супруга писателя В.П. Зазубрина-Теряева.
Беременность — ключевой образ другого «кровного» произведения писателя — «Щепки». Там «Она», то
есть Революция, представляется Срубову «великой беременной бабой». Надо «соскребать» с нее и «давить, давить,
давить» вшей-врагов, чтобы ребенок родился здоровым. Но «ребенок» болен уже во чреве. В путанице символов
этого явно «недоношенного» произведения Срубов оказался в необычной роли — «Её» крови, которую Она же
изрыгает из себя с рвотой.
От генетической несовместимости идеи и дела — «ассенизатор революции» Срубов или «губпалач»? —
может родиться только сумасшествие, а не новый строй. Срубов же «родился» заново «щепкой одинокой», а
события повести — вырождаются в его экзистенциальные фантазии. Сугубо материалистическое, грубо
натуралистическое естество прозы В. Зазубрина оборачивается чем-то иррациональным, алогичным,
бесструктурным. Как «мясо» и «мозги» — плоть этого животрепещущего, подобно новорожденному, произведения.
И всё это, включая обильные испражнения приговоренных к расстрелу, восходит к одной «матери» —
«Матери-Земле» Толстого и Достоевского. Тех, кого автор «Шепки» и будущий председатель съезда и ССП считал
своими главными учителями. «У Толстого мы должны учиться могучей силе чувственно осязаемого слова,
искусству прикосновения к Матери-Земле, а у Достоевского — мастерству исследования души человеческой и
проникновению в ее самые потаенные глубины», — говорит Зазубрин по воспоминаниям Н. Смирнова.
…Интеллигентское и «дремучее
И все мемуаристы единодушно подчеркивают противоречивость «земли» и «крови», «духа» и
«интеллигентности» в самом облике писателя. Е. Пермитин: «На редкость выразительное лицо» и «густая, с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
антрацитовым блеском, борода»; «сжигаемый внутренним огнем великан» и «умный, много передумавший
писатель-мастер»; «длинные, цепкие пальцы красивых рук… чисто женская нервность» и гневная резкость в
обхождении в молодыми литераторами. Н. Изонги: лицо «розовое, как у девушки… кровь так и ходит под тонкой
кожей, то отливает, то приливает». Н. Смирнов: «типично интеллигентское, тонкое и длинное» лицо «чуть ли не на
половину заросло … черно-шелковой бородой, что придавало ему нечто дремучее, медвежье».
Удивительные контрасты, свойственные героям Достоевского, его фанатикам и «бесам»! Одинаково
дружески встречавшийся в Москве с Б. Пильняком и А. Весёлым, А. Ахматовой и П. Васильевым, В. Зазубрин был
типичным сыном своего утопического времени. Главным здесь было — не четкость идейных позиций и
сомкнутость литературно-партийных рядов, а художественная ценность произведения, наилучшая выделка
«литературной пушнины» текста.
«Зазубринщина»
В. Зазубрин печатался сравнительно мало. И не только потому, что был адски загружен редакционной
работой, но и потому, что писал медленно (….), долго шлифуя каждое слово. О «Платформах» и «Манифестах»
думать было некогда, все должно искупить литературное качество рассказа, повести, романа. Как писал в 1928 году
В. Итин, «у «СО» никогда не было твердых литературных взглядов». Тем более не страшно еще было говорить об
этом в 1926-м. Тогда уже в первом пункте «Платформы Сибирского союза писателей» записали: «1. Сибирский
союз писателей не присоединяется ни к одной из существующих в настоящее время в СССР литературных
организаций и групп».
Он был хорошо знаком с «устройством» многих литературных «организаций и групп» — «Серапионами»,
«Перевалом», РАППом, Всероссийским союзом писателей (специально для этого ездил в столицу), чтобы увидеть
их сугубую столичность. Там спорили о нюансах того, что уже существовало и развивалось как литература и
лит.процесс. В Сибири же надо было все это начинать чуть ли не с нуля. Отсюда следующий пункт «Платформы»:
«3. Союз, учитывая, что в Сибири еще нет процесса дифференциации писателей, что Сибирь вообще бедна
культурными силами, будет оказывать содействие всякому писателю — рабочему, крестьянину, интеллигенту».
Другой, «опасный» для дальнейшей судьбы В. Зазубрина и Союза С.П., пункт касался сибирской специфики
молодой литературы: «5. Съезд считает, что он в первую очередь должен обратить внимание на разработку
сибирских тем, так как разнообразие и богатство природы Сибири, пестрота ее населения и бытовых форм, в
прошлом каторга и ссылка, гражданская война, … дают писателю богатейший материал, лежащий до сего времени
нетронутым».
Спустя полтора года, под натиском набирающих силу «родовцев», В. Зазубрин вынужден был признать ССП
«организацией «левопопутнической». В понимании неистовых ревнителей, это означало «лево-правость», а еще
точнее
«(мелко)буржуазность»
этих
отъявленных
«попутчиков».
К
концу
20-х годов, когда в Москве клеймили их близких соратников Б. Пильняка, Е. Замятина,
М. Шолохова, А. Платонова, эта ярлыковая истина была доказана и оформлена как непререкаемая. А еще позже
«зазубринщину» — ходкий термин в ряде публикаций родных «СО» 30-х годов — приравняют к троцкизму.
Троцкий в «СО»
Основания для этого были вполне веские, «троцкистское» досье «зазубринских» «СО» можно было собрать
солидное. Одного того, что в заключительном слове Первого съезда В. Зазубрин по памяти (значит, читал, знал,
изучал!) цитирует Л. Троцкого, уже было бы достаточно: в 1926-м этот деятель уже был в глубокой опале.
Но были и достойные по части «троцкизма» предшественники. В 1923 году, возражая РАППовскому
журналу «На посту», обвинявшему «СО» в «народнических тенденциях» и «реакционном попутничестве»,
коллектив журнала защищался именем Л. Троцкого. «Безусловная правильность» позиции «СО» подкреплялась
«последними статьями» соратника В. Ленина. «Мы рады заявить, что уже с первого номера нашего журнала эта
точка зрения на искусство, в основном близкая взглядам Л. Троцкого, нами проводилась отчетливо и неуклонно
проводится до сих пор».
Через 14 лет В. Итин в своей прискорбно нетерпимой по отношению к «СО» «зазубринского» периода статье
процитирует
эти
строки
как
приговор
«врагам
народа»
Д. Чудинову, Д. Тумаркину, В. Правдухину, В. Вегману, М. Басову. В. Зазубрина среди них еще нет. Но, оказавшись
в редакции, он продолжил линию коллег. Он собрал вокруг себя соратников-единомышленников и быстро
набиравшую лит. опыт молодежь под знаменем отнюдь не «напостовства», а «диалектически» толкуемого
марксизма. И вряд ли нарочно эта точка зрения совпала со взглядами все того же Л. Троцкого, которому был близок
еще один «учитель» «СО» и «троцкист» А. Воронский.
Вопросы к «Вопросам»
Глава московского журнала «Красная новь» и группы «Перевал», А. Воронский до 1928 года будет в числе
активных «огнелюбов». И можно ли назвать совпадением тот факт, что они почти одновременно ушли со своих
постов главных редакторов: А. Воронский в 1927, В. Зазубрин — в 1928 году? Тогда, накануне своего снятия, он
напечатает статью А. Воронского «Вопросы художественного творчества». То есть сделает шаг, который, наряду с
публикацией произведений А. Югова, А. Анова и др. станет конкретным поводом увольнения. Не спас и такой
ненадежный прием, как псевдоним: опального московского критика-троцкиста поименовали «Л. Анисимов» и
выпустили статью в свет.
Еще одним отягчающим обстоятельством был откровенно полемический характер «Вопросов». Во-первых,
автор уличает «сторонников взглядов журнала «На литературном посту», которые считали, что «художник не
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
может выйти за пределы интересов, чувств, мыслей того или иного класса» и в то же время «не может находиться
в стороне, быть безучастным свидетелем совершающегося». Такую же «невообразимую путаницу понятий»
Анисимов-Воронский находит и у М. Горького, который воспринимает мир «как ненадежный, коварный и
страшный хаос» в своих последних произведениях: «Мои университеты», «Рассказы 1922-1924 гг.», «Сорок лет»
(будущая «Жизнь Клима Самгина»). Отсюда вытекает, что «между бытием и сознанием непреодолимая пропасть:
бытие — хаос», и тогда «сам человек силой своего воображения и ума наделяет природу красотой… словом, наши
ощущения имеют лишь субъективное значение».
Тем самым А. Воронский, живший в эпоху превосходящей меру полемики, оказывался на стороне
«Настоящего», которое годом позже обрушится на М. Горького с куда менее интеллигентной критикой. Вполне
возможно, что В. Зазубрин тогда, оказавшись между двух друзей, растерялся, почувствовав острый приступ
неадекватности. Литература представала клубком «невообразимых противоречий». Воронский, Горький,
Дзержинский, Достоевский, Троцкий, Родов, Пильняк; свои еще неоперившиеся подзазубриновики, «иностранец»
Итин, «американец» Мартынов, «крестьянин» Коптелов… Это не клубок, а «гордиев узел», который не
распутывают, а разрубают. Может быть, поэтому он так внезапно уезжает из неродного Новосибирска.
Беспечность или смятение руководили редакцией (кроме В. Зазубрина, М. Басов, В. Вегман, Г. Круссер, Г.
Черемных) в начале 1928-го, когда в том же номере была опубликована статья А. Лежнева «Русская литература
революционного десятилетия». Здесь в главе о футуристах автор не смог обойтись (а у редакторов «СО» не
поднялась рука) без упоминания в положительном контексте лидера оппозиции: «Правильное разрешение вопроса
(о расцвете футуризма после Октября. — В. Я.) дает Л. Троцкий…».
«Антихристово время»: никакой «леригии»
И если закоренелые «попутчики», как известно, всегда склонны пофрондировать, то заражать молодых и
идеологически неокрепших было уже настоящим криминалом. В рассказе «Антихристово время» одного такого, А.
Коптелова, при желании можно было бы найти целое собрание грехов «попутничества», которое наверняка привил
молодому таланту «мелкобуржуазный писатель» В. Зазубрин. Здесь и название рассказа, прямо указывающее на
безбожность большевистской власти, и нездоровый эротизм, и изображение кондового старообрядческого быта,
как-то мирно переплетающегося с новым, «краснозвездным». То, что Федот, сын богатея-кержака «теперича …
стал партийный коммунист» и идет «за хультуру, против леригии, которая нам есть опиюм», не является чем-то
угрожающим старому. Вот и отставной красноармеец Павел такой же примиренец — живет себе вместе с
работником богатея Гурьяном. А на досуге учит убогого, что «Ленина-Троцкова надо отделять друг от друга…
Троцкий другой человек, ну, пособник тамо-ка Ленину по государству».
Как, очевидно, радовались поздние разоблачители троцкизма, читая этот фрагмент рассказа. Упоминание
имени главного политического «буки» — словно итог перечню грехов начинающего «попутчика» Коптелова. А
другой фрагмент с большевистской звездой, которую можно составить из 15 «серянок»-спичек, складывающихся
также и в «спичечное» число «зверя» 666? Смешно? Что-то не очень. Да и в драме дочери кержака Палашки,
безбрачно забеременевшей от любовника Аверьяна (ср.: Аверьянов в «Бледной правде» В. Зазубрина), нет ни
безысходности, ни оптимизма Срубова из зазаубринской «Щепки» (это ли не доказательство вдумчивого
ученичества Коптелова у Зазубрина?). Поэтому и пророчества запечных старух, «што от девки поганой родится
антихрист-то» выглядит столь же двусмысленно. Особенно в перекличке с зазубринским отверженным шедевром.
А еще этот язык: автор словно любуется рассибирячьим косноязычием, награждая им и большевиков, а редактор
ему в этом потакает…
Возможно, что, читая рукопись «самосочинителя» с кержацкого Алтая, В. Зазубрин думал о том самом
непонятом коллегами шедевре — своей выстраданной «Щепке». Завидовавший по свидетельству еще одного
алтайца Е. Пермитина, крестьянской укорененности в «Матери-Земле», цельности и сочности быта, которые она
порождает, В. Зазубрин в то же время видел «земное» и «телесное» куда более драматично, трагично даже.
Особенно в отталкивании от «нэпманско»-городской действительности начала 30-х.
Можно догадаться, что своим мироощущением человека расколотого сознания он «поделился» не только со
Срубовым, но и с Аверьяновым, «комиссаром Упродкома» из «Бледной правды». Вместо «трупов человеческих»
герой Зазубрина теперь «учитывает» трупы животных, из которых «делали колбасу для совслужащих». Но и здесь
человеку обостренного мировосприятия не миновать участи «щепки одинокой»: всеми преданный и презираемый,
он приговорен к расстрелу…
«Общежитие»: венерическая болезнь власти
Тот же сюжет экзистенциальной оставленности, рокового одиночества человека-«щепки», попавшего в
«мощный, мутный, разрушающий и творящий поток» революции и постреволюции повторяется и в «Общежитии».
Вишняков, читающий лекции о бесклассовом и «бессемейном» обществе будущего (семья, брак — «подлость,
скотство, разврат и обман»), сам заражается сифилисом — болезнью «общежития», которое он славит. В нем пахнет
«ночными горшками, нафталином, грязным бельем, ладаном», и о любви «богов, творящих мир» здесь можно
мечтать еще меньше, чем в семье. Выход один — «искусственное оплодотворение», которое предлагает профессор
Зильбершетйн — врач-утопист, напоминающий все того же Л. Троцкого, чья настоящая фамилия, как известно,
звучит сходно: Бронштейн. Заключительное публичное признание Вишнякова в своей «общежитской» болезни —
это приговор не столько себе, сколько России-«общежитию», которой никакой НЭП уже не поможет.
Не зря это «венерическое» произведение перепечатало эмигрантско-белогвардейское издание «Русская
воля» с сочувственным предисловием А. Арцыбашева, автора первого, еще дореволюционного,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«порнографического» романа «Санин». Нужно было дать идеологический отпор врагу, и в 1933 году В. Итин
назовет эту повесть «густой карикатурой на советской быт». Но Первый съезд ССП еще мог себе позволить
известную свободу от наступающей на пятки идеологии пролетарской нетерпимости. В прениях по докладу В.
Зазубрина «Сибирская литература в 1917 — 1926 гг.» Г. Вяткин назовет «Общежитие» «произведением настоящей
литературы», а Зазубрин выступает в ней «как сильный мужественный художник с трагическим уклоном».
«Заметки о ремесле»: время химер
Этот трагизм Достоевского и Л. Андреева очевиден и в другом произведении, напечатанном накануне снятия
В. Зазубрина. В № 2 «СО» за 1928 год появились крамольные «Записки о ремесле», где сам С. Сырцов, через пару
лет обвиненный Сталиным во вредительстве, благославляет писателя на поездку в Москву, на 15 съезд партии. Но
важнее здесь внутренний сюжет: рассказ о раздвоении писателя, пишущего о революции, ее вождях и чекистах,
переплетается с рассказом о «ремесле» писателя — художника, а не идеолога. И никакой ироничной
фельетонностью не скрыть тут автору той жутковатой истины, что в «тифозном бараке» написал роман («Два
мира») и получил премию 5000000 рублей не В. Зазубрин, а «мой товарищ». Он же «толкал меня исключительно
на встречи с работниками ГПУ», чтобы написать новый «роман о чекистах» («Щепку»).
Когда же В. Зазубрин «возвращается в себя», то уподобляет писателей «кустарям-одиночкам» с «громадным
лубяным коробом через плечо». В нем «пахнущие трупы расстрелянных и улыбающиеся женщины, бандиты и
честные труженики…». Все это лишь «химеры, созданные писательским воображением». Не случайно и редакция
журнала кажется автору «похожей на сумасшедший дом», а «настоящими людьми» — в противопоставлении
писателям — хочется видеть вождей коммунистической России, лично увиденных им на партсъезде.
Но из-под пера писателя-художника Сталин, Рыков, Бухарин и др. выглядят не менее химерично, чем
фантазии «писателей-кустарей». Ибо, описывая жилет Рыкова, френч, штаны и сапоги Сталина, толстовку
Бухарина, В. Зазубрин не забывает, что «под стенами Кремля» лежит «набальзамированный труп Ленина с
чернеющими ногтями». Если кто-то из них отклонится от духа и буквы «трупа», то сам может стать им: «Не к месту
приведенная
цитата»
из
его
книг
напоминает
В. Зазубрину «мертвую руку с почерневшими ногтями».
Слишком много ужасов и химер, чтобы поверить в подлинность происходящего в этих «Заметках». Тем
более что Бухарин здесь в точности соответствует характеристике Химеры из древнегреческих мифов. Если там
она — «демон с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом дракона» (Мифологический словарь. М. 1965 г),
то здесь это «до пояса» — «новая экономическая политика, ниже — военный коммунизм», чему соответствуют
толстовка и брюки, заправленные в сапоги. Вспомним еще сталинское определение Бухарина: «помесь лисицы со
свиньей».
В. Зазубрин пытается отдать «моему товарищу» все свои произведения — «листки, липнущие от крови», и
писать «книги о простых вещах и простых людях». Он даже готов согласиться со своим врагом А. Курсом и его
злобным фельетоном «Кровяная колбаса», даже войти в редколлегию ядовитого «Настоящего» и продержаться там
почти полгода — предел раздвоенности ученика Л. Троцкого и друга М. Горького! Но уйти от себя невозможно.
Легче уйти из «СО», в чем ему и помог сменивший ориентацию с В. Зазубрина на «Настоящее» С. Сырцов и бывшие
коллеги по «СО». «Человек-щепка» уезжает в Москву, где только умирающий (от болезни и близости к Сталину)
М. Горький, сможет удержать на плаву этого одинокого — по рождению, призванию, творчеству — писателя.
Главный отрицательный герой
Но в 1926 году В. Зазубрину кажется, что проблема одиночества — личного и общего, сибирсколитературного — решена. Что ему удалось сплотить вокруг себя лучшие лит. силы Сибири. Что еще немного, и
сибирская литература будет сопоставима с общерусской. И главное, что придает уверенности в этом, мысль, что
«основная задача писателя — создание художественных произведений». Эту мысль он озвучил сразу же, во
вступительном слове на Первом съезде. Радостно было привести и такие цифры: «К январю 1926 года Оргбюро
(ССП) фактически объединяло до 200 беллетристов, поэтов и художественных критиков, то есть все (подчеркнуто
нами. — В. Я) литературные силы Сибири». Л. Мартынов и М. Никитин, А. Коптелов и И. Гольдберг, В. Итин и Е.
Пермитин и др. — всего 44 лучших из лучших, которые не могли не аплодировать таким вот захватывающим дух
словам «Заключительного слова» В. Зазубрина: сибирская литература «будет существовать до тех пор, пока по
своему художественному значению не дорастет до масштаба общерусской или общесоюзной». И, как автор
«Щепки», он не мог не использовать свой до боли любимый образ таинственно беременной «Матери-Земли» по
отношению к краевой литературе: «Я говорю коряво, я волнуюсь. Я волнуюсь от сознания того, что мы,
несомненно, присутствуем при родах чего-то большого и важного…».
Но, как и в своей недописанной «Повести о Ней и о Ней», где беременная Революция исторгла
недоношенный плод, сибирская литература отделалась от своего Срубова-Зазубрина (Зазубрин — Щепка — Срубов
— слова одного «древесно»-смыслового корня). И стала тесать бревна для здания новой сибирской литературы.
Уже в № 4 «СО» за 1928 год, через месяц после объявлении о переносе на осень Второго съезда ССП, назначенного
на апрель того же года, появляются документы, содержащие отречение от Первого съезда и его председателя. В
«Резолюции Крайкома ВКП (б) о журнале «СО» — В. Зазубрин главный отрицательный герой, объект
уничтожающей критики партийцев. Пункт 1: «элементы областничества» и «провинциальной ограниченности» —
в «Литературной пушнине»; Пункт 2: «Неправильное, вредное по своим результатам, отражение советской
действительности» — в «Заметках о ремесле»; Пункт 3: «Статьи, содержащие элементы ревизии основных
положений марксистской методологии в области… искусства вообще» — в статье «Октябрь и литература» (?).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Подтвердили и скрепили эти убийственные для В. Зазубрина выводы Крайкома соратники по ССП и «СО»:
В.
Итин,
Н.
Кудрявцев,
М.
Никитин,
Е.
Пермитин,
Г. Пушкарев, Н. Изонги, А. Коптелов («И ты, Брут?»). Впрочем, автор «Бледной правды», героя которой предали и
Латчин, и Гусев и все-все-все, вероятно, был готов к такому «расстрельному» приговору. А на долю
«расстрельщиков» выпали нескончаемые покаяния, саморазоблачения, клятвы в верности политике партии в
области литературы. То есть все то, что можно назвать изматывающе-медленным, трагически-бескровным
саморасстрелом. Особенно верно это по отношению к Вивиану Итину, принявшему на себя бремя Председателя
ССП, а затем и Сиботдела другого ССП — Союза советских писателей.
Особенно быстро этот процесс смены идеологий пойдет после Второго съезда ССП (январь 1930 г.) —
тихого, неяркого, прошедшего в тени Второго съезда СибАППа, съезда новых победителей. В резолюциях съезда
по докладам «т. Егера» и «т. Селивановского» записано, что «пролетарская литература и критика должны еще более
решительно разоблачать и срывать маски с классового врага на литературном фронте классовой борьбы». В том
числе в «таких сибирских журналах, как «СО». А. Высоцкий, отвественный редактор журнала со Второго съезда
сибапповцев, расшифровал в статье «Два съезда» имя главного врага: «В некоторой части литераторов имеется
склонность к беспринципному оправданию ярких представителей этих (антипартийных) настроений, в частности,
Зазубрина».
«Мои буржуята» и Второй съезд
Когда в февральском номере «СО» за 1931 год В. Зазубрина в очередной раз помянули в связи с
«протаскиванием» «кулацко-буржуазной идеологии в литературу нашего края», сам обвиняемый напишет в письме
Е.Н. Орловой: «А в «Сибирских огнях» в последнее время установилась традиция вспоминать меня — я — это тот,
который за буржуев и кулаков. Вот десять лет проработал я в Сибири редактором и не знал, что работал на буржуев.
Утешает меня только то, что этот уважаемый журнал сам себя же и опровергает, печатая «моих буржуят» из номера
в номер. Своих он еще не вырастил. Оказывается, это не так просто. Легче взять чужих детей и кричать на их отца
— смотрите, он родит крокодилов! Он сам крокодил! Смешно и горько».
«Смешно и горько», наверное, было читать В. Зазубрину и другое — скупое сообщение о Втором съезде
ССП. Едва начавшись, он тут же отменил себя, скоропалительно преобразовавшись в Сиб. Отделение
Всероссийского союза советских писателей. Фамилии писателей, вошедших в правление новой организации, все те
же, «зазубринские». Спустя месяц будет объявлено о создании Сиботдела ФСП, где должны были сосуществовать
вчерашние оппоненты: пролетарские писатели, бывшие «первосъездовские» и новые, «крестьянские». Начнется
великая эра «организационных посылок писателей в колхозы и на производство», где будут коваться
«производственные романы», больше похожие на большие очерки.
Осуждать тех, кто осудил дело В. Зазубрина по организации сибирских писателей в единый союз можно. Но
не нужно. Ибо все они тогда, и в первую очередь, сам В. Зазубрин, были в плену противоречий, пытаясь разрешить
загадку своего физического и литературного состояния в условиях советской действительности. Можно ли писать
«художественно» и «идейно» на равной высоте таланта? Можно ли совместить конкретную правду одного человека
и целого государства, которое разрешает насилие во имя правды абстрактной, человекоубийственной? И можно ли
быть «левым попутчиком», то есть писателем старорежимным, «художественным» и одновременно ко всему этому
революционно нетерпимым, опровергающим ежедневно и ежечасно себя же самого? И можно ли, наконец, в
выводах («выходах») о путях и целях развития Союза сибирских писателей записать в 1926 году пункт о «переводе
крестьянских писателей на рельсы пролетарской идеологии» и «перевоспитании попутчиков», — если главное в
«создании художественных произведений», а не в социальном статусе писателя?
Литература всегда стоит перед соблазном прямой изобразительности. То, что увидено писателем своими
глазами, кажется более истинным, чем то, что помыслено о нем же тем же писателем. Предмет изображения
исключает само изображение — такой парадокс способен исключить саму литературу как способ познания и
существования человека в мире.
Рапповцы, добившись, с одной стороны, «фактической» (без «выдумок») литературы, а с другой стороны,
перегрузив ее коммунистической идеологией (писать, ориентируясь на идеал), по сути, этим и занимались. Они
были «модернистами наоборот», исповедуя главный постулат литературы начала ХХ века: главное
жизнетворчество, поведение писателя вне литературы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Надежда ГОРЛОВА
В САДАХ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
РЫЖИЙ И БЕЛЫЙ
Современная маргинальная литература — Баян Ширянов, Михаил Елизаров, молодые авторы ерофеевской
антологии «Время рожать», книжной серии «Дети Зебры» и пр. являет прямое, хотя и рецессивное, продолжение
темы «маленького человека». Раньше он был «маленьким» из-за социального угнетения (буквописец Башмачкин),
а теперь он таков из-за психических отклонений, из-за того, что извращенец и моральный урод, то есть, из-за
угнетения психики катящимся к концу миром. Прежний «маленький» был прежде унижен и оскорблён, а потом уже
несколько недостаточен рассудком, а нынешний, может, и не унижен так наглядно, зато очевидно обезумел под
лавиной поедающей мозги информации. Прежний маленький был прежде жалок, а потом смешон, а нынешний
наоборот, поскольку кто ж — не он? А механизм самоиронии в общественном сознании запущен. Что не иронично,
то не актуально, пафос отдыхает, учимся улыбаться в лицо врагу, понимая, что каждый сам себе враг. Этой ситуации
нет там, где нравственное здоровье контролируется с помощью внешнего эталона, будь то Церковь или социализм.
Когда же оно не контролируется никакими идеями, поддерживаемыми известным аппаратом насилия, включается
механизм самосохранения, надевается бронежилет цинизма и появляется самоирония, что и произошло у нас в 90е, и отразилось в той российской прозе, которую чаще всего сопрягают со словом «постмодернизм». Верующий не
смеётся над своими чувствами, поскольку они для него святы, над своей жизнью, поскольку она подчинена высшей
цели. Когда же ориентиров нет никаких, остаётся только улыбаться себе и друг другу. «И под божественной
улыбкой, уничтожаясь налету, ты полетишь как камень зыбкий, в сияющую пустоту…» Летят рыжие клоуны,
ухмыляясь, может, и понимая, куда, но напевая: «Что наша жиииииизнь? Игра!»
А вот возвращающийся ныне реализм — «новый реализм» с его «новой искренностью» — это уже реакция.
Защитная ирония так надоела, что появилась потребность с ней бороться, расклевать её скорлупу изнутри и
растоптать её. В литературе это выразилось в появлении прозы от лица самого Башмачкина, — он заговорил.
Исповедь убогого, распутника (цы), закомплексованного и прочих скорбных. Над ними «издевались» иронистыпостмодернисты, и вот они сами взялись за перо, чтобы написать о себе в масштабе «один к одному» и очень
серьёзно, очень искренно. Но рассчитывает исповедующийся Пьерро не на сочувствие и сострадание читателя, как
мог бы Макар Девушкин, а на интерес к своему рассказу как рассказу «героическому». Так уж мутировало
общественное сознание, что теперь вульгарное выражение сочувствия: «круто ты попал!» перетекает в восхищение
тем, что попавший оказался в центре внимания: «Круто, ты попал на Ти Ви». Нарциссизм как компенсация за
унижение. На миру и позор красен.
Таковы «маленькие люди» современной прозы. Рыжий и белый.
ШЛЕЙФ КОРОЛЯ
Лет десять назад наше так называемое бизнес-сообщество решило, что поддержка литературы
премированием — хорошая реклама бизнесу. Но те, у кого деньги, — в литературе не очень понимают. Поэтому
делегировали право отбирать то, что подлежит премированию, самим литературным кругам. И круги повели себя
по принципу «кто с ножом, тот и с мясом», и «деньги — сор. Не будем сор из избы выносить». Так премии стали
даваться одним и тем же деятелям из одних и тех же кругов.
Видя, что результат рекламной акции, практически, нулевой, то есть славят своих меценатов только в узких
кругах, а широкие круги писателей, напротив, обижаются, и меценатов не славят, а совсем наоборот, бизнес охладел
к этому виду рекламы. СОРОС, «Смирнофф», ИНКОМБАНК и прочие бизнес-структуры пошли дальше заниматься
своими серьёзными делами.
А премии без денежного выражения или денежно маловыразительные перестали быть интересными
избалованной писательской публике. Конечно, ей не нравилось, когда спонсор подобно Настасье Филипповне
бросал пачку денег «опять-этому» писателю, как в печь. Но если Настасья Филипповна станет швырять в печку
«куклы», это совсем никому не будет интересно. Так обвалился престиж премии Аполлона Григорьева, так умер
Антибукер.
Но вот Настасья Филипповна, на этот раз в облике РАО ЕЭС, бросила в очередную печку премию «Поэт», и
публика всколыхнулась. Вроде никто не хвалит за расточительство (не мне, значит, — расточительство), но все
возбуждены: жизнь! Настоящая литературная жизнь!
Есть и государственные премии, но при нашем уровне слияния власти и капитала их в отдельном параграфе
анализировать не приходится.
Конечно, премии надо давать не именам, а «безымянным» текстам (пусть Нобелевская будет исключением),
но это невозможно. Те, кому делегированы права раздачи, знают, кому дать, чтобы получить дивиденд (не в виде
вульгарного отката, в жизни всё сложнее).
И я не браню за это писателей «из кругов». Другие круги повели бы себя по той же схеме. Круги есть везде,
где есть деньги. Деньги должны ходить по замкнутому кругу, чтобы приносить прибыль, должны вкладываться и
«отбиваться». Такая у них, денег, жизнь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Можно давать премии без денег, награждать изданием книги или почётной грамотой. И таких премий много.
Но их никто в упор не видит, — не престижные. И не помогут они писателю ни в чём, — разве что его маме будет
приятно.
Есть немного шансов получить премию, будучи вне кругов. Для этого надо или иметь очевидную и
немилосердную Судьбу, или — вообще никакой судьбы не иметь, то есть, быть «молодым». Ведь бизнесменам,
дающим премии, престижно быть добрыми и помогать обиженным и начинающим (это реклама хорошая).
Коварство премирования «молодых» в том, что молодой думает, что это начало, а это, скорее всего, конец.
Второй раз он может быть отмечен уже не как «молодой», а как «человек из кругов», а это не так уж легко — узок
круг, и незачем ему расширяться, — а то ещё ненароком к народу приблизишься, и тогда уж прибыли никакой, всё
уйдет на «социалку».
Премирование «молодых» сбивает их с толку, порождая у них ложное представление о собственном
литературном успехе (тогда как это успех лишь экономический), и ошибочный перенос славы спонсора (и славы
«денег» как метафизической сущности) на себя. Так несешь шлейф короля, и думаешь, что это тебе народ
рукоплещет.
Денежная премия в руках писателя — шлейф горностаевой мантии бизнеса, а не литературы.
ЯБЛОНЬКА НА ШАХМАТНОМ ПОЛЕ
Я вслед за А.Ф. Лосевым предпочитаю делить всё искусство принципиально: на «реализм» и
«абстракционизм», и не хочу вдаваться в детали. «Новый реализм» — всего лишь термин. Им пытаются описать, в
частности, творчество современных прозаиков, в своём отражении действительности не склонных к слишком
большим преувеличениям. У них уж точно не растут яблоки на берёзе. И даже на яблоне золотые яблочки не растут.
А растут на ней у новых реалистов яблочки самые обыкновенные. Только ну оччень большие и румяные, если дело
касается «исповедальности, новой искренности», или ну оччень маленькие и зелёные, если — внешнего,
современного мира. Например, у Шаргунова — яблоки огроменные и краснющщие, а у Сенчина — меленькие
дички. (Кто читал этих авторов, поймёт, о чём я говорю). Нормальных человеческих яблок, не с лихорадочным
румянцем, не раздутых пестицидами, и не обиженных Богом и садоводом, у «новых реалистов» не допросишься.
Естественно, ведь заурядные съедобные яблоки очень напоминали бы реализм «старый», «собственно реализм»,
буднично определяющийся в энциклопедии как «объективное отображение действительности, правда жизни…
воспроизведение типических характеров в типических обстоятельствах» и др. и пр. А это скучно, потому что тут
уж приходится играть на одном поле с классиками от Стендаля до Шолохова. И играть не ферзём или ладьёй, а
двигать свою незаметную пешечку, у которой не так чтоб уж очень много шансов пройти в ферзи. И легче, и
интереснее, и быстрее начертить свои клеточки, назвать свою игру «новым реализмом» и — в дамки.
РАЙСКИЙ САД ИМЕНИ ГЕРЦЕНА
Начну с оды Литературному институту. Функции его уникальны. Если обучение станет платным, они уйдут
в небытие. А тот Литинститут, который знала я, и который, хочется верить, ещё жив, ставил перед собой
нетипичную для высшего учебного заведения задачу: давать гуманитарное образование одарённым людям, сквозь
пальцы глядя на уровень их академической подготовки.
Где ещё прощалось столь многое: прогулы, появление на занятиях в нетрезвом виде, дебоширство и
удивительная неуспеваемость. (Повидала я за пять лет студенчества поэтов, которые на пятом курсе по-английски
читать не умели, но экзамены как-то сдавали).
Литинститут был своего рода приютом, с главной целью — дать талантливым людям шанс не пропасть.
Те, кто жить не мог, загибался без среды — просто общались в нём с себе подобными. Кто-то завязывал
нужные и блестящие знакомства, делал литературную карьеру. Литинститут давал кров (общежитие), пищу
(бесплатные обеды), работу (нуждающиеся находили её в Литинституте, устраивались кто лаборантом на кафедру,
кто дворником, кто столяром). Литинститут был библиотекой, клубом, да ещё и собственно институтом, где при
желании можно было получить не какое-нибудь, а прекрасное образование. Или — при ином желании — не
получить никакого, взять дипломом.
Другого такого места я не знаю. Райский сад любых возможностей. Только используй. Не скажу даже: «Не
злоупотребляй». Скажу: «Злоупотребляй, но знай меру». За вкушение не с того древа как изгоняли, так и
восстанавливали.
Что касается именно литературной учёбы, творческих семинаров Литинститута… На первый взгляд, это
явление из того же полезно-приятного ряда, что и ЛИТО, форумы, слёты.
Но… В ЛИТО всегда велика опасность попасть в окружение графоманов, — вход слишком уж свободный,
— и оказаться «молодцом против овец». А тесное общение с овцами доведёт и до блеяния.
Участники форумов и слётов отбираются профессионалами, так что эта беда тут отпадает. Но, во-первых,
руководители семинаров на подобных встречах не всегда имеют педагогический опыт (и могут представлять
опасность, как врач, практикующий один-два раза в год). Во-вторых, нет никаких гарантий, что участники семинара
ещё когда-нибудь встретятся или смогут почитать друг друга. А это важно. «Учиться писать» надо не в одиночку и
не со случайными людьми, а семинаром-семьёй, в которой — и пятикурсники, и первокурсники, и мастер. Ведь
главное, что должен приобрести литератор – это правильную самооценку. Стать «своим высшим судом».
Правильная самооценка формируется знакомством с совокупностью оценок других людей, людей разных, но не
случайных, и сопоставлением: их оценок и своих оценок, их текстов и своих текстов, их оценок и своих текстов и
так далее. Так, если человек хочет составить наиболее полное представление о своей внешности, ему необходимо
воспользоваться зеркалом, и не одним, а одновременно несколькими. Это совокупность оценок. А ещё необходимо
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сопоставление. Это зеркало в тени, это – на свету, это с вогнутой поверхностью, это с выгнутой, это — тонированное
— льстит, это, с увеличивающим эффектом, — конечно, отражает нос незаслуженно большим, но зато
обнаруживает незамеченный ранее прыщик на носу. Сопоставляются и особенности отражений, и особенности
самих зеркал. Это возможно главным образом на семинарах в Литинституте. В ЛИТО можно запросто оказаться
среди исключительно кривых зеркал. Форумы и слёты, — разовые сеансы отражения. А когда зеркала всё время
меняются, то если и найдёшь те, самые правдивые, то как с ними работать? Встреча закончится, и они уедут. На
год, на полгода, навсегда.
Студенты Литинститута, прогуливайте всё. Но только не творческие семинары!
И ВСЕ ЭТО ТОЖЕ — ПОДОБЬЯ…
В современной «рыночной» литературе критерий один: узнаваемость, предсказуемость. Произведение
должно укладываться в серию, в формат (если это книга), «соответствовать редакционной политике», если —
журнал. Почему складывается впечатление, что все журнальные тексты написаны четырьмя людьми (одним поэтом
и одним прозаиком в «либеральных» изданиях, и одним поэтом и одним прозаиком в «патриотических»)? На заре
перестройки, когда соцреалистический «формат» перестал быть актуальным, «либеральные» издания принялись
печатать отличное от него не только по идеологическим, но и по эстетическим параметрам, а «патриотические»,
более консервативные, сменили только идеологию — атеистическую на духовную. Качество текстов было в
переломный исторический момент не так важно, главным критерием (не надолго, на переломный момент лишь)
оказалось — отличие от прежнего. И те, отличные не во всех смыслах тексты сформировали журнальные лица.
Снова, как и в советские времена, критерием надолго (до следующего переворота) стало подобие, а не отличие. В
«Знамени» будет ещё много напечатано ироничной прозы и стихов без знаков препинания и заглавных букв, а в
«Нашем современнике» — лапидарных стихов эпигонов Есенина и прозы о буднях бабы Фёклы.
А из книжной индустрии уже даже ушёл термин «не формат», которым издатели отгоняли нестандартных
авторов, не укладывавшихся в серии. Просто появились серии, которые так и называются — «Не формат», или чтото вроде, в которых издаётся пятая собачья нога.
Итак, главный критерий — подобие. Не только стилистическое, жанровое, идеологическое или сюжетное.
Издателями изобретён остроумный способ подгонять неизвестных и несерийных авторов под раскрученные имена.
Появились серии вроде «Библиотека Макса Фрая», «Денежкина и Ко», «Библиотека Издателя Анхеля де Куатьэ»…
Тут, понятно, действует сила узнаваемого имени.
Премии и хотели бы обратить внимание публики на принципиально новое, принципиально отличное от
существующего, но — не получается. Вот в прошлом году премию «Ясная Поляна» дали Тимуру Зульфикарову.
Писатель очень интересный, и ни на кого не похожий. И что, он стал бешено популярен? Нет, как была у него
горстка почитателей, так и осталась, широкие массы лишь поморщились в недоумении.
Критерий издателя и редактора в эпоху стабильности и рыночной экономики ясен, и не может быть другим:
подобие тому, что раскупается, да и подписчики-покупатели журналов должны получать ожидаемое ими —
читательская аудитория на дороге не валяется. Новое, неожиданное — риск, в данном случае — коммерческий, а
риск не может быть нормой жизни.
Каковы критерии читателя? Разделим читателя на три условных категории: эстет, техническая
интеллигенция, пролетариат. Критерий последнего: попроще, фаст-фуд. Донцова, Устинова, Доценко, Барбара
Картленд, высшая планка — Акунин. Критерий среднего — то, чем накормят в известном ресторане. То есть всё
то, что напечатано в соответствующем по взглядам толстом журнале, а ещё Коэльо, Дэн Браун, Пелевин, Уэлш,
Мураками, Робски буквально на глазах прибавилась. Акунин сюда тоже попадает. Критерий первого… О, это
гурманы, их относительно немного, и они тоскуют о пятках верблюда и соловьиных языках. Ищут гениального,
часто находят вычурное и вымороченное. Гениального всегда мало. Кстати, эти немногие эстеты сами пишут, как
минимум — критические разборы, поэтому угодить им сложно. Это они говорят о том, что литературы ну нет
никакой, один упадок, хотя книг выходит странно много. И я, кстати, совершенно согласна с тем, что в искусстве
норма — это гениальность. Всё остальное — история болезни, точнее, история искусства.
Нужны ли критерии тем, кто ведёт литературный отбор? «А нужны ли стигматы святой Терезе? Они ей не
нужны, но они ей желанны». А вот критерии — наоборот. Они не желанны (ибо желанна свобода), но — нужны.
Иначе и обанкротишься, и никто не услышит.
Ну, а критерий читателя — личный вкус. А о вкусах не спорят.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Михаил ВИШНЯКОВ
«РАССТРЕЛЯЙТЕ МЕНЯ НА РАССВЕТЕ»
Осенью 1970 года читинский писатель Григорий Кобяков рассказал мне быль, которую он слышал от
читинца-иркутянина Константина Седых, автора широко известного в те годы романа «Даурия» (Сталинская
премия 1950 г.). Седых был и остался посмертно во многом «зашифрованной личностью». Набрать материал на
роман в четырех книгах — роман о гражданской войне, о событиях в лагере белых и красных, конечно, мог лишь
информированный человек, работавший с не закрытыми архивами, лично знавший многих казаков, оказавшихся в
годы гражданской войны по обе стороны роковой черты.
Седых рассказывал Кобякову: известно, что декабрь 1919 года стал катастрофой для Белой армии адмирала
Колчака. Сметая заслоны, красные стремительно шли на восток. Пали Омск, Красноярск, на очереди был Иркутск.
На Транссибе установился порядок: первыми отходили воинские эшелоны чехов и американцев, за ними
румыны, итальянцы, сербы, поляки. Последними шли эшелоны Белой армии. Борьба за «путь на Восток» доходила
до того, что чешские легионеры пытались отобрать паровоз даже у самого Колчака.
Когда вагон Верховного правителя стоял на станции Нижнеудинск, а возможность огромного воинства
прорваться за Байкал, к спасительной Чите, стала сомнительной, союзники-чехи передали красным комиссарам
адмирала Колчака, как залог открытия дороги за Байкал.
Как всегда, личная охрана в панике разбежалась. Вагон стали отправлять в Иркутск, где Колчака ждал допрос
и расстрел. И вдруг на перрон, не боясь ни пули, ни штыка, вышел офицер. Увидев в окне вагона адмирала,
белогвардейский офицер отдал ему последнюю честь, как Верховному Главкому. Говорят, что этот, помнящий
присягу офицер, был ещё и русским поэтом.
«…И этот жест в морозе лютом,
в той перламутровой тиши, —
моим последним был салютом,
салютом сердца и души.
И он ответил мне наклоном
своей прекрасной головы.
И паровоз далёким стоном
кого-то звал из синевы.
И тормоза прогрохотали, —
лязг приближался, пролетел.
Умчали чехи Адмирала
в Иркутск — на пытку и расстрел.
Имя этого поэта — Арсений Несмелов. «Поседевший юноша с мучительно-расширенными зрачками», —
написал о Несмелове советский поэт Николай Асеев, друг Маяковского, в газете «Дальневосточный телеграф» в
1920 году. Сам Асеев так описал свой путь во Владивосток: «Бесконечная качка вагонов, взвизги колёс, монотонное
пение буферных цепей, хрипы букс, позванивание молотка о сталь — тридцать шесть дней в вагоне, набитом до
отказа фронтовой человекообразной сельдью, длинный путь на Дальний Восток, в неизвестные места, в солдатской
шинели рядового 34-го запасного полка» (Николой Асеев. Очерк «Октябрь на Дальнем» в книге «Солнечные
прописи»).
В Чите Арсений Несмелов оказался в ледяном январе 1920 страшного года. Постепенно, за 70 лет Советской
власти, его имя и судьба для читинцев покрылись мраком. Но вот странно: писатели-коммунисты Григорий Кобяков
и Константин Седых передали мне в 1970 году обрывок нити памяти.
В Первую Мировую войну москвич, поручик 11-го гренадерского Фанагорийского полка Русской Армии
Арсений Иванович Митропольский воевал с немцами, был четыре раза награждён за храбрость и героизм.
«И отзвук в сердце не умолк
Тех дней, когда с отвагой дерзкой
Одиннадцатый гренадерский
Шёл в бой Фанагорийский полк».
По соседству с фанагорийцами горький путь отступления от Варшавы, сквозь газовые атаки немцев,
отбиваясь от конных полчищ Баварской кавалерийской дивизии в составе 6 полков по 4 эскадрона, сквозь лесные
чащобы Беловежской Пущи, прошли и забайкальцы, батарейцы и конники Первой Забайкальской казачьей дивизии
под командованием генерал-майора Ивана Фёдоровича Шильникова.
В своих мемуарах Шильников вспоминал: «…Около 5-ти часов противник выпустил первую волну
удушливых газов…В страшных мучениях умирали казаки, лица у всех были бледно-зеленые, многие корчились в
страшных судорогах. Какой-то ужас застыл на лицах умерших. Тяжелые сцены пришлось наблюдать — многие
старые испытанные урядники с мольбой смотрели на меня…»
Все патриоты России тяжело переживали поражения на фронте, задаваясь мучительным вопросом: кто
виноват?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А не в эти ль месяцы, — шершавый
От расчёсов, вшив до переносиц,
Медленно отходит от Варшавы
Наш народ, воспетый богоносец?
Мы влюблялись в рифмочку,
в картинку.
Он же, пулям подставляя спину, —
Смрадный изверг, светоносный
инок, —
Безнадежно вкапывался в глину.
Такие суровые, даже жестокие стихи в те годы редко кто мог понять, оценить, поддержать. Но поэт
«воинской славы и чести», как позже назовут Арсения Митропольского, вероятно, имел на это выстраданное право.
(Литературный псевдоним «Несмелов» он взял позже, в память убитого в окопе друга.)
Безвластие и крах Государства Российского, Октябрьский переворот в Петрограде Несмелов не принял.
«…Уехав в 1918 году под Омск, назад не вернулся», — напишет он в автобиографии в 1940 году.
Оказавшись в Сибири, в штабе Колчака, состоял помощником коменданта города Омска, совершил Ледяной
поход до Читы.
Гражданская война была жестоким столкновением «красных и белых полчищ». С одной стороны — поэт
Белой Армии Арсений Несмелов:
…Догоняют, настигают, наседают,
Не дают нам отдыха враги.
И метель серебряно-седая
Засыпает нас среди тайги…
Брали сёла, станции набегом.
Час в тепле, а через час — поход.
Жгучий спирт мы разводили снегом,
Чтобы чокнуться под Новый год.
И опять, винтовку заряжая,
Шёл солдат дорогой ледяной…
С другой стороны, поэт Красной Армии Иосиф Уткин, родившийся на станции Хинган, участник восстания
в Иркутске против Колчака, доброволец Дальневосточного фронта:
Мальчишку шлёпнули в Иркутске.
Ему семнадцать лет всего.
Как жемчуга на чистом блюдце,
Блестели зубы у него.
…Ему японская «микада»
Грозит, кричит: «Признайся сам!..»
И били мальчика прикладом
По знаменитым жемчугам.
В Чите Арсению Несмелову пришлось признаться, что он, поэт подвигов русских солдат и офицеров, грома
побед и горечи поражений, кровавых и страшных дней Ледяного похода, уже до конца связал свою судьбу с тем
русским воинством, которое не меняло знамя и присягу, веру и честь. Но одновременно Несмелов видел — потеряв
Москву, Омск и Иркутск, белые начинали терять Читу и Россию…Он (какие тут гипотезы не высказывай) не
испытывал иллюзий о примирении с большевиками…
Осенью 1945 года советские органы безопасности знали, кого готовили к расстрелу, никакой «безвинности»
или ошибки быть не могло. Сам Арсений Несмелов писал: «Два года я дрался с большевиками, но — драться с
человеком — не значит узнать его. Почему же не посмотреть, не познакомиться? Перспектива слишком заманчива,
но и опасность велика, большевики знают обо мне всё» (Мемуары «О себе и Владивостоке»).
На тридцать первом году жизни, в январе 1920 года, оказавшись в Чите, поэт привёл в порядок творческий
архив, кочевавший с ним в саквояже, а то и просто на груди, под морозной шинелью. Особого круга друзей у него
не было. В белую государственность атамана Семёнова он не верил. Японцев, помогавших Семёнову, не любил.
Много лжи в нашем плаче позднем,
Лицемернейшей болтовни, —
Не на всех ли отраву возлил
Некий яд, отравлявший дни.
И один ли, одно ли имя,
Жертва страшных нетопырей?
Нет, давно мы ночами злыми
Убивали своих Царей.
(«Цареубийцы»)
С тяжёлым сердцем поэт бродил по Чите. Встречался с неким Чебыкиным, представителем таёжных
приисков на Витиме. Тот вербовал отряд для охраны золотодобычи. Но пулемётов не было, а уходить в тайгу с
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
винтовками, где бродят разношёрстные банды, опасно. Ещё опасней, если взбунтуются рабочие и сдадут свою
охрану красным комиссарам.
Самые отчаянные старались уйти из Читы ближе к границе, где, по слухам, барон Унгерн готовился к рейду
на Ургу, чтобы стать полководцем и некоронованным ханом Монголии. Один из знакомцев ещё по Беловежской
пуще и Омску, хитрый казачина Почекунин, полурусский-полубурят, рисовал Несмелову заманчивые картины
вольной жизни в дикой Монголии. Вероятно, о Почекунине были стихи, известные по публикации уже в Харбине:
Ловкий ты и хитрый ты,
Остроглазый чёрт.
Архалук твой вытертый
О коня истёрт.
…И дичал всё более,
И несли враги
До степей Монголии,
До слепой Урги.
Фамилия Почекунина мелькнула после взятия Урги в…отряде Казангарди, частично подчинявшемуся
Унгерну, но потом, после поражения барона, отряд Казангарди метался по Монголии, мечтал перейти пустыню
Гоби и зазимовать у подножья Гималаев.
Как и почему Арсений Несмелов много знал о безумном Унгерне, авантюристе и садисте, лично рубившим
шашкой на перроне станции Даурия колчаковских офицеров, пытавшихся уехать из России по Китайско-Восточной
железной дороге (КВЖД) в Харбин? Я не нашёл документальных свидетельств отъезда во Владивосток Арсения
Несмелова. По Транссибу или по КВЖД он перебрался во Владивосток? Был ли в ставке Унгерна на ст. Даурия или
позже начитался мемуаров и легенд о бароне Унгерне? Стихи Несмелова «Баллада о Даурском бароне» из книги
«Кровавый отблеск» поражают точностью деталей:
…Стенали степные поджарые волки,
Шептались пески,
Умирал небосклон…
Как идол сидел на косматой монголке
Монголом одет,
Сумасшедший барон.
И шорохам ночи бессонной внимая,
Он призраку гибели выплюнул:
«Прочь!»
И каркала вороном —
глухонемая,
Упавшая сзади
Даурская ночь…
Русский офицер Арсений Несмелов закончил Ледяной поход в Чите мало кому известным литератором,
писавшим стихи и прозу, издавшим их под одной обложкой в 1915 году. (Арсений Митропольский. «Военные
странички»). Но когда он явился «граду и миру», как интереснейший поэт Русского Зарубежья?
Я знаю стихи, которые читал мне и Владимиру Цыбину в Москве Владимир Солоухин, более многих
знавший в 70-е годы эмигрантскую литературу. Теперь я догадываюсь, что запомнившиеся мне строки
принадлежали Арсению Несмелову:
Полковник Казангарди,
Не весел ты с утра.
Патронов нет в отряде.
Но есть ещё «Ура!»
Остаток белой силы
Не выветрен в песках.
Суровый блеск России
Сверкает на штыках.
(не опубликовано)
Гость праздника книги «Забайкальская осень», хабаровский поэт Виктор Еращенко рассказывал мне в Чите:
— После возвращения из харбинской эмиграции писателю Всеволоду Никаноровичу Иванову НКВД
предписал местом жительства Хабаровск. Я лично видел у Иванова сейф с пятью огромными папками «романов и
записок о Гражданской войне и эмиграции». Однажды он сказал: «Там много есть чего. Хотя бы вот это», — достал
листок и прочитал:
«…Патронов нет в отряде.
Но есть ещё: «Ура!»…
…В кровавой круговерти
Туманятся хребты.
Эгин-дабан бессмертен.
Полковник, смертен ты.
(не опубликовано)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но…Несмелов не любил Унгерна. Вообще, всех диктаторов. (В тридцатые и сороковые годы изощрённо
матерился по-русски и по-китайски в адрес Гитлера и Сталина). Полковника Казагранди расстреляли на хребте
Эгин-дабан взбунтовавшиеся унгерновцы. Об этом я прочитал в мемуарах белого генерала И.И. Серебренникова
«Великий отход. Рассеяние по Азии белых Русских Армий». Книга вышла в Харбине в 1936 году в издательстве
М.В. Зайцева.
(Автор густо цитирует печатные и рукописные материалы Н. Худякова; Капитана К.; генерала П.П.
Петрова, И. Еловского, письма атамана Дутова к генералу Бакичу, книги и рукописи В.Ю. Сокольницкого;
В.С. Толстова; дневник П.А. Савинцева; А.Я. Гутмана, Николая Амурского, П. Туруханского, Ургинского,
Случайного; директора Монгольского банка в Урге Д. П.Першина, статью за подписью «Унгерновец» из
газеты «Возрождение Азии», К. Носкова, есаула А.С. Макеева, Улан Оторчи, дневник А.И. Ефимова; запись
со слов В.И. Гусева, русского торгового резидента в Тяньцзине; И.Н. Константинова, другого торгового
резидента; Б.Б. Филимонова; записки журналиста Всеволода Иванова в Тяньцзине в 1927 году; Г.К. Гинг в
Пекине в 1921 году и др.)
Но весь этот слой документалистики никак не сохранил имя Арсения Несмелова. Пока реально можно
подтвердить только то, что во Владивостоке поэт был уже в 1922 году, напечатав стихи в «Дальневосточном
телеграфе», 5 марта и 7 мая.
Но…Как писал иркутский литературовед Василий Петрович Трушкин в книге «Из пламени и света», «в 19211922 годах центр литературной жизни из Владивостока постепенно смещается к Чите, ставшей столицей буферной
Дальневосточной республики. Весной 1921 года сюда приезжают С. Третьяков, Н. Чужак, Н. Асеев, художник В.
Пальмов».
В Чите закипает бурная литературная жизнь, издаются газеты, выходят сборники стихов. Почему же
Несмелов совершил путь наоборот — из Читы во Владивосток? И когда он стал настоящим русским поэтом,
своеобразным наследником расстрелянного Гумилёва?
Дальнейший путь поэта известен: в 1924 году он бежит из Владивостока через сопки Маньчжурии, через
глухую тайгу, кишащую китайскими хунхузами-бандитами и добирается до Харбина.
В этом же 1924 году выходит его по-настоящему зрелая книга «Уступы». О ней тепло и одобрительно
отозвался в Новосибирске, в «Сибирских огнях», № 4, Борис Пастернак. Есть сведения, что Несмелов имел
переписку с Мариной Цветаевой…
Асеев, Пастернак, Цветаева, Николай Тихонов, Павел Васильев, Леонид Мартынов, Сергей Марков — всё
это серьёзные поэты, знавшие творчество Арсения Несмелова в Советской России, но официально…как бы
забывшие его. Хотя поэт много и плодотворно печатался по всему миру: Харбин, Шанхай, Дайрен, Тяньцзин,
Пекин, Париж, Берлин, Нью-Йорк, Рига.
Обращает особое внимание «перекличка» стихов о Колчаке и Унгерне Арсения Несмелова и Сергея
Маркова, которая неведомыми нитями связана с существованием в тридцатые годы в Сибири так называемого
«Альманаха мертвецов». (Подробно об этом написал в «Сибирских огнях, № 7-8 за 2003 г. Станислав Золотцев).
Вот строки Сергея Маркова из стихов «Полярный адмирал Колчак»:
Там, где волны дикий камень мылят,
Колыхая сумеречный свет,
Я встаю, простреленный навылет,
Поправляя сгнивший эполет.
...............................
И тоскуя по морскому валу,
И с лицом скоробленным, как жесть,
Я прошу: «Отдайте адмиралу
Перед смертью боевую честь…»
Его же строки об Унгерне:
Глаза его, что стёкла,
Он сгорблен и высок.
За пазухою тёплой —
Бронзовый божок.
Глаза у амулета —
Топазовый огонь.
И мастер из Тибета
Позолотил ладонь.
А вот Арсений Несмелов о Казагранди:
Сыграй нам, Бога ради,
Трубы военной медь
Полковник Казагранди,
Сумей же умереть!
В хурэ свой клад зароешь
И потеряешь след.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Жестокие герои
Жестоких наших лет.
Вся Азия — темница.
Кровав её ковыль.
И жестью на ресницах
солёной Гоби пыль.
Дожить бы до расстрела.
Среди Эгин горба,
Чтоб ярой медью пела
Расстрельная труба.
Здесь закономерно поставить вопрос о неслучайности «дела антисоветской группы сибиряков» — по версии
ОГПУ, — превращённой в «Памир» и «Сибирскую бригаду», с которыми связывали имена серьёзнейших писателей
— Маркова, Мартынова, Забелина, Николая Анова, Ерошина, Скуратова, Павла Васильева. Тетрадь, наречённая
«Альманахом мертвецов»», по свидетельству С. Золотцева, содержит стихи и прозу, вырезки из газет и рукописные
материалы, относящиеся к хронике гражданской войны в Сибири — в них мелькают имена Колчака и Дутова,
Унгерна и Семёнова.
Действительно ли «железный занавес» был так непроницаем, как это представляли на Лубянке? В том или
ином виде советские и эмигрантские писатели «сообщались и соотносились» в желании сохранить историю и её
имена для будущих поколений.
Потому что, как писал донской атаман, бывший начальником 1-ой Забайкальской казачьей дивизии, генерал
Богаевский, что после того, как красные полчища ушли за Урал, политическая и историческая жизнь переместились
на Запад, что «нет мира на земле, где началась деятельная подготовка к новой чудовищной войне, где никому и
ничему не будет пощады»?
Виктор Еращенко со ссылкой на Всеволода Никандровича Иванова рассказал мне исторический факт или
легенду из 1945 года. «Несмелов не испытывал никаких иллюзий по поводу своей судьбы после прихода советских
войск в Маньчжурию. Он подготовился: положил на стол записку-заявление: «Советскому офицеру от русского
офицера. Расстреляйте меня на рассвете», придавил её тяжёлой чаркой водки. Когда за ним пришли, Арсений
Несмелов отдал честь советскому офицеру, выпил водку и показал взглядом на записку.
— Вашу судьбу решит суд, — ответил победитель, — но даю слово офицера — расстрелять на рассвете.
Есть не документальные сведения, что поэт Белой Гвардии Арсений Несмелов умер в тюрьме во
Владивостоке от болезни, а, может, согласно завещанию, расстрелян «на рассвете»? Остались стихи, которые нетнет да процитируют в ХХI веке дотошливые краеведы, либо поэты, либо лейтенанты Российской Армии из
Сибирского военного округа где-нибудь на границе с Китаем. Может быть, этим и скрепляется единство
Государства Российского «от Рюрика» до сегодняшнего дня, а не пресловутой «вертикалью власти». Сама память
земли российской не хочет разъединяться на лоскутную империю. Швы сращиваются, раны жестокой истории
заживают…
Борзя-Чита
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр ЧЕХ
БАЛЬМОНТ В НОВОНИКОЛАЕВСКЕ
К 90-летию события
Как-то в конце 80-х годов я зашёл в библиотеку Дома актёра и обнаружил там выставку старой книги. Для
меня в те годы это была неоценимая неожиданность. Беспартийная и бесчинная публикация русской литературы
тогда только начиналась, и далеко не всё можно было легко найти в новых переизданиях, — как, впрочем, и
сейчас… Много часов после этого я провёл в уютном и мало посещаемом читальном зале, читая и переписывая
стихи любимых поэтов — в первую очередь, символистов. Начал со «Злых чар» Бальмонта — книги, почти весь
тираж которой из-за цензурного запрета был уничтожен. Постепенно добрался и до второго тома его
скорпионовского десятитомника, в котором помещалась самая знаменитая книга поэта — «Будем как Солнце»…
Ближе к концу обнаружился цикл «Д.С. Мережковскому», где тоже не обошлось без цензурных купюр. В
первом издании книги (1903 г.) от сонета осталось 11 строк:
Я полюбилъ индiйцев потому,
Что въ ихъ словахъ —
безчисленныя зданья,
Они ростутъ изъ яркаго страданья,
Пронзая глубь в?ковъ, м?няя тьму.
И эллиновъ, и парсовъ я пойму;
Въ однихъ — самовлюбленное
сознанье,
Въ другихъ — великiй праздникъ
упованья,
Что будетъ мигъ спокойствiя всему.
Люблю въ мечт? — изм?нчивость
убранства,
Мн? нравятся толпы магометанъ,
Оргiйность первыхъ пытокъ
христiанъ…
Неудивительно, что стихи о том, что автору нравится «оргийность первых пыток христиан», были признаны
явно недопустимыми. В скорпионовском томе, вышедшем несколькими годами позже — который и лежал тогда
передо мной — появились ещё полторы строки:
Вс? сложныя узоры христианства.
Люблю волну…
А дальше над типографскими отточиями твёрдым характерным почерком были дописаны карандашом
недостающие слова:
…И только самъ Христосъ
Мн? чуждъ, какъ влаг? Моря
чуждъ утесъ…
Я вздрогнул. Не только от смысла этих слов. Трудно было отделаться от впечатления, что вписала их не
просто рука человека, лично знакомого с автором или слышавшего автора (кстати, я до сих пор не видел, чтобы
сонет этот был где-то опубликован полностью), но именно рука самого автора. Я не графолог, да и почерка
Бальмонта я никогда дотоле не видывал, но… впечатление было слишком сильно, чтобы я стал себе что-то
объяснять.
Допустим, этот том с восполненным вручную текстом кто-то привёз в Новосибирск — ведь Бальмонт не
бывал в Новониколаевске?..
1916. 15 марта, 5 ч. в. Вагон. За Каинском.
Катя милая, я утопаю в каких-то бесконечных далях. Ехали две ночи и три дня, буду ехать ещё третью
ночь и лишь утром приеду в Новониколаевск. Впервые узнаю не мыслью, но ощутительно-телесно, как непомерно
велика Россия… Солнце заходит и снег красноватый. Благо тебе, что ты сидишь в своей комнате. 1
Целую тебя и не забываю. Твой К.
Загадка разрешилась после выхода книги К.М. Азадовского и Е.М. Дьяконовой «Бальмонт и Япония» (1991
г.). Оказывается, Бальмонт был в Новониколаевске, направляясь в Японию!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ещё в 1898 году поэт-путешественник намеревался посетить Японию вместе со своей второй женой,
Екатериной Андреевой-Бальмонт, тем более что в Японии тогда служил младший брат Екатерины Алексеевны —
Михаил. Тогда этим планам не суждено было сбыться. В 1904-м разразилась Русско-японская война, и естественные
чувства великоросса опять сделали эту поездку невозможной.
И вот новая фаза жизни. Поэт находится в зените своего творческого пути и писательской славы. Только что
он пережил один из величайших триумфов: в 1915 году ему довелось начать первый перевод на русский язык
«Вепхисткаосани», классического эпоса Шота Руставели, национального сокровища. Бальмонтов «Носящий
барсову шкуру» у себя на родине был встречен с огромным энтузиазмом. Не только грузинская аристократия и
интеллигенция, но и все грузины расценивали сам факт перевода и его исключительные художественные
достоинства как значительное событие для национальной культуры, а приезд поэта в Грузию осенью 1915 г.
превратился в общенародный праздник2. Константин Дмитриевич начал учить грузинский язык и к июню 1917-го
завершил свою работу над переводом3.
А пока, окрылённый успехом, он привёл в исполнение свою давнюю мечту. Он направился в большую
гастрольную поездку по России, Сибири и русскому Китаю. Давно сделав Солнце главным героем своей лирики,
он вознамерился наконец достигнуть Страны Восходящего Солнца. Все эти годы он изучал книги о Японии и
японской литературе, переписывался с японскими корреспондентами. Что не менее любопытно, в те же самые годы
японские авторы читали, переводили и представляли публике певца мгновений и поэта мимолётностей! Первый
перевод на японский самого дзэнского из русских авторов вышел уже в 1910 г. И, как напишет Екатерине
Алексеевне сам поэт, «в Иркутске или Харбине я гораздо менее знаменит, чем в Токио...» 4 (Дело в том, что в этой
поездке его спутницей оказывается уже Елена Цветковская, которой предстоит стать его третьей женой; но с
Екатериной Алексеевной поэт хранит самую сердечную дружбу и регулярно пишет ей с дороги; из этих писем
наравне с рецензиями мы и узнаём подробности японского турне.)
Две недели на Японских островах превратились в сказку. Бальмонт одинаково ошеломлён красотой природы
и грацией женщин, восторженностью приёма и памятниками буддийской архитектуры, трудолюбием и
жизнерадостностью народа и своеобразием поэзии. «Вся Япония — chef d’oeuvre, вся она — воплощение изящества,
ритма, ума, благоговейного трудолюбия, тонкой внимательности».
Четырнадцатого мая он подведёт итог: «После Грузии и наряду с ней, это золотая страница сердца. И связь
моя с Японией уже не порвётся».
Чем же был для поэта Новониколаевск между двумя ослепительными пиками человеческой и творческой
биографии? Серой точкой на карте? Но ведь, как писал он сам в знаменитейшем стихотворении,
В каждой мимолётности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры…
Что он увидел здесь?
1916. 18 марта, 6-ой ч.в. Новониколаевск.
Катя милая, посылаю тебе газетные пустячки и два лишь слова. Я в такой весенней истоме, что мне
обременительно каждое движение. Здесь настоящая весна. Верно, в Иркутске или в Чите подарю свою шубу
какому-нибудь раненому солдату. Солнце греет по-настоящему. Весело гремят колёса.
Вчера я испытывал редкое для меня чувство: я, как новичок, волновался в начале выступления. Надо
сказать, что здешняя публика очень сдержанная, что кажется холодностью, и ни один лектор, и ни один
концертант даже не мог собрать полную аудиторию. Так вот, ко мне собралось 700 человек, и встретили меня
рукоплесканиями. Это всё новости для меня. Конечно, понять и 3/4 не поняли слушатели в моей «Любовь и
Смерть»5, но слушали внимательно, как сказку, как грёзу музыки. И то хорошо. Этих людей нужно понемногу
приучить к Красоте. Смутно они всё же её чувствуют. Сегодня «Вечер Поэзии». Это доступнее.
Давно не было от тебя весточки. Как ты? Думая о тебе, я вижу твоё лицо светлым и внутренне-сильным.
Обнимаю тебя. Твой К.
Прочитав это письмо, я, честно говоря, засомневался: а где могло собраться в уездном пристанционном
городе, каким был тогда Новониколаевск с его 82-тысячным населением, столько людей? Оказывается, в здании
Коммерческого клуба, где ныне располагается театр «Красный факел». Поэтому цифра, названная Бальмонтом,
вполне заслуживает доверия: ему же был выплачен гонорар, прямо связанный с числом проданных билетов! Можно
почувствовать из письма и его удовлетворённость: «Я в такой весенней истоме…», и некоторую неуверенность.
Несколько дней спустя в Томске ему «устроили бурный триумф» — однако то был губернский город,
университетский город, так что в Томске-то триумф неудивителен. Но у нас — как ему удалось привлечь чуть не
каждого сотого жителя — чего до того «не удавалось ни одному лектору или концертанту»?
Чего ожидали и что нашли наши предки-земляки на двух встречах со знаменитостью, которую они не могли,
как следует, знать даже по книгам6?
В столицах было немало такого, что влекло к поэту самых разных людей — от высоких академических сфер
до мало интересующихся собственно поэзией…
Бальмонт в те годы был не просто первым поэтом России — хотя и это в то время означало нечто гораздо
большее, чем просто быть модным или читаемым автором. На рубеже веков происходило нечто беспрецедентное
не только в русской, но и мировой культуре. С большим или меньшим откликом в поэзии всходила плеяда звёзд
первой величины: Максимилиан Волошин и Иннокентий Анненский, Вячеслав Иванов и Фёдор Сологуб, Юргис
Балтрушайтис и Валерий Брюсов, Андрей Белый и Александр Блок… Все названные 7 — равновеликие и разно
великолепные — соперничали в масштабности отображаемой картины мира, в остроте переживания мига, в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
совершенстве техники стиха, в широте личной эрудиции… Многие из них оказались первоклассными
переводчиками и блестящими прозаиками. Вячеслав Иванов был выдающимся философом, Андрей Белый —
крупнейшим стиховедом.
Бальмонт же был «всем»: он сочетал несочетаемое, выражал невыразимое — с той полнотой и силой,
которые в глазах публики высоко возносили его даже над его бесподобным окружением. По словам ревнивого друга
— брата-Каина Брюсова,— «равных Бальмонту в искусстве стиха в русской литературе не было… там, где другим
виделся предел, Бальмонт открыл беспредельность», и в течение десятилетия 1895-1905 гг. он «безраздельно царил
в русской поэзии»…
Экстатический тон одного стихотворения сменяется интимнейшим полушёпотом другого. Эффектная
сонорность стиха сочеталась с интенсивностью выраженного здесь же чувства — у поэта почти не встречается
звуковых красот ради них самих, о «трескучих аллитерациях Бальмонта» говорили люди, просто не способные
подняться до его экзальтации. А исключительность этих переживаний сама оказывалась сильнодействующим
средством и парадоксальным образом захватывала аудиторию более любой народности8. Экзотика иногда бывала
самоценной — но чаще только острой приправой и к пронзительной русскости9, и к «всемирной отзывчивости
души».
Более того, он был в глазах публики исключительной личностью. Но, говоря объективно, разве таковыми не
были другие? Разумеется, были. Однако Бальмонт производил впечатление не только достоинствами своих стихов.
Для нередко слышавшей его столичной аудитории большое значение имел и его ореол победителя: он знал и
помнил всё, на всех языках, во всех странах и исторических эпохах, так что в нужный момент мог незамедлительно
«сразить» оппонента точной цитатой. Острослов, владеющий даром экспромта, он мог с ходу отчеканить афоризм,
а то и прервать тут же написанными стихами любые прозаические пререкания. Как писал Максимилиан Волошин
в стихотворном портрете «Бальмонт» под впечатлением публичных дискуссий с его участием:
…Узорно-вычурная речь
таит круженья и отливы,
Как сварка стали на клинке,
Зажатом в замшевой руке.
А голос твой, стихом играя,
Сверкает, плавно напрягая
Упругий и звенящий звук…
Но в нём живёт не рокот лиры,
А пенье стали, свист рапиры
И меткость неизбежных рук…»
Огромная эрудиция подтверждалась его славой путешественника — иногда вынужденного, то есть
изгнанника…
Ибо одесную с ним следовала слава героя-революционера. Сочувствие народным волнениям и публичное
чтение «Маленького султана» сначала, в 1901 году, привело к высылке «из университетских городов» и первому
длительному выезду за границу, а в 1905-м — к отъезду в Париж из-за опасности, которую поэт навлекал на себя
постоянным участием в уличных беспорядках. А в Париже он напишет «Песни мстителя», и имя Бальмонта будет
называться вместе с именами Льва Толстого и Максима Горького во главе художнической оппозиции
николаевскому режиму…
А ошуюю бежала слава героя-любовника; его многочисленные романы, которые он не считал нужным
скрывать, не вызывали ни одобрения, ни осуждения. Мужчины иронизировали, женщины трепетали…
Поэт, Марат и Дон-Жуан — в одном лице! Кто бы стал задумываться, тождествен ли автор своему
лирическому герою, если возведённая им в закон спонтанность творчества исключала всякие сомнения в этом?
Но вернёмся вновь к вопросу: что из этого могло иметь значение для наших предков-горожан 90 лет назад?
Ведь даже сплетни до них вряд ли доходили. Почему «очень сдержанные», «холодноватые» люди встретили гостя
рукоплесканиями?
Возможно, главное в феномене Бальмонта выходило за литературные и даже персональные рамки. И
выводило за них. Сошлёмся на наивное и потому — неоспоримое свидетельство. Как один из отголосков
упоминавшихся грузинских триумфов поэта процитируем письмо отцу гимназистки Нино Меунаргия: «Только что
пришла с лекции Бальмонта, и мне захотелось поделиться с тобой тем огромным впечатлением, которое он на меня
произвёл. Прелестные вступительные слова так красиво, так своеобразно были им прочитаны… новые
оригинальные слова, форма стиха, всё, всё прекрасно… Пишу без смысла, без порядка, потому что вся полна
Бальмонтом и не могу собрать мыслей по порядку. Все музы покинули меня. Красота стиха, звучность и манера
читать так прекрасны, из чего берёт он?! Пока, наверное, думаешь, что я сумасшедшая! Ура, Бальмонт! Браво,
Бальмонт!»10. «Брат-Каин» Брюсов говорил гораздо холоднее, но о том же: «Прекрасны не Ваши стихи, а Вы…»
Нелишне привести и альтернативный взгляд — ироничный до карикатурности фрагмент поэмы «Поэзия как
волшебство» Л. Мартынова, очевидца омского выступления Бальмонта:
На кафедре — посланец муз.
Свой рот, алевший, как укус,
Презрительно он приоткрыл,
медлительно проговорил:
— Вам, господа, я очень рад
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прочесть обещанный доклад.
Вы тему знаете его: «Поэзия как
волшебство».
Стара, как мир, простая мысль,
что слово изъясняет смысл,
Но все ли ведают о том, что буква —
это малый гном,
Творящий дело колдовства?
Гном, эльф, заметные едва!
«Идея эта не нова, — решил судья,
но, вероятно, с давних пор
сокрылись гномы в недра гор.
Не танец эльфов те слова,
которые я в приговор,
закону следуя, вношу…»
— Я букву эль вам опишу! —
вскричал поэт. — Любовный хмель
рождает в мире буква эль!
«Пожалуй, не попал ты в цель! —
судья подумал. — Буква эль,
входящая в глагол “люблю”,
вошла в другой глагол “скорблю”,
а также и в глагол “скоблю”,
в словечки “плут” и “колбаса”.
Так в чём же, в чём здесь чудеса?..»
Так мыслил он, провинциал.
Едва следить он успевал,
Как брат, поведав о судьбе и буквы А,
и буквы Б, соображения свои
высказывал о букве И.
Но, видимо, докладчик сам вдруг
понял, что господ и дам
не покоряет волшебство.
Не понимают ничего!
Там скука ходит по рядам.
Что за народ!
У слушателя одного стал рот похож
на букву О, зевота округлила рот.
И, объясненья прекратив,
на колдовской речитатив внезапно
перешёл поэт.
Тут про волшебный лунный свет
заговорил он нараспев,
Про томных обнажённых дев,
Про то, как горяча любовь,
Про то, как жарок бой быков,
И как, от крови опьянев,
приходят люди в буйный гнев.
Любить! Убить! Дерзать! Терзать!
И не успел он досказать, как понял:
это — в самый раз!
Сверкают сотни жадных глаз.
Все люди поняли его.
…И сотворилось волшебство.
потупив взор, —
Встреча с Бальмонтом несла слушателям праздник. Поэт выводил их лицом к лицу с огромным и прекрасным
Миром (всегда с заглавной буквы!), заставлял их почувствовать восторг и ужас бытия — как раз то, что полностью
заслонено обыденной провинциальной действительностью… Его «чары», способность передавать собственное
упоение Жизнью действовала на слушателей безотказно и прекрасно осознавалась самим поэтом.
Когда на меня напряжённо глядят
Безмолвные сотни зрачков,
И каждый блестящий мерцающий
взгляд
Хранит многозыблемость слов, —
Когда я стою пред немою толпой
И смело пред ней говорю,—
Мне чудится, будто во мгле голубой,
Во мгле голубой я горю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дрожит в углублённой лазури звезда,
Лучи устремив с вышины,
Ответною чарой играет вода,
Неверная зыбь глубины.
Как много дробящихся волн предо
мной,
Как зыбки мерцания снов.
И дух мой к волнам убегает волной,
В безмолвное море зрачков.
Уже из этого стихотворения ясно, что на концертах Бальмонта речь шла о чём-то принципиально ином, чем
философское умозрение, религиозное кредо или в известной степени условное восприятие искусства. От поэта
аудитории непосредственно передавался глубоко личный опыт: сегодня мы назвали бы его экзистенциальным —
хотя и слова-то такого в то время ещё не было… И чем менее искушённой, чем более провинциальной была
аудитория, тем сильнее сказывалась магия его стихов. Вероятно, эта почти мистическая волна и катилась перед ним
по его маршруту…
Об этом нечасто упоминают — но ведь именно Бальмонт создал традицию поэтического концерта в том же
духе, в каком уже существовала концертная практика виртуозов — пианистов или скрипачей. Но даже они не
забирались в российскую глубинку. А кому из поэтов до Бальмонта вообще имело бы смысл ехать в гастрольную
поездку по России от Харькова до Владивостока?
Даже и ему нужен был триумф в Грузии, чтобы решиться на такое.
Впрочем, был и ещё один — гораздо менее очевидный «поэтический Эверест»… Дело в том, что именно
символистский период в русской литературе привёл к широчайшему распространению цикла как поэтической и
даже прозаической формы. Прецеденты были, но скорее как исключение; символисты же и стихи, и даже прозу
начали писать циклами. Они же освоили и такой неимоверно трудоёмкий вариант поэтического цикла, как венок
сонетов. Если до символизма было написано по-русски всего два венка: поздравительный и переводной, то вслед
за Вячеславом Ивановым Волошин и Брюсов открыли для себя и для публики этот жанр. Бальмонт писал сонеты
много и охотно — но с его полуимпровизационным подходом за венок долгое время не брался. Совладать с формой
в пятнадцати сонетах, добавив при этом необходимость совпадений начальных и конечных строк (которыми венок
и «сплетается»), удесятеряя поиски рифм, выражая, наконец, незаурядное содержание — иначе кто захочет вкушать
плоды надсадной версификационной работы?!
Когда я узнал, что в итоге Бальмонт написал шесть венков11, я был очень заинтригован: как он всё же это
делал?
Париж. 1915. 18 января н. ст. 4 ч. д.
Катя милая… эти последние дни я был импрессионирован приездом Макса 12, я очень рад ему. Он попрежнему мил, болтает вычурно. Но умно, сразу колыхнул в моей душе какие-то молчавшие области и, прежде
чем ещё приехал, как-то косвенно обратил меня к стихам. Я написал за это время поэму «Кристалл», сонет
«Кольцо» и венок сонетов «Адам», который посылаю тебе…— передай его, пожалуйста, Вячеславу Иванову. Но
мне очень интересно твоё впечатление. Я написал всю эту поэму сонетов вчера: начал в 5 часов дня, а кончил в
два часа ночи с половиной. Я думаю, что это ода из 5 или 7 наилучших моих вещей, самых сильных, красивых и
значительных. И Нюша, и Макс, и Елена были захвачены, даже подавлены…
Какой «изысканностью русской медлительной речи» ни будь, но это уже выходит за все мыслимые рамки:
венок сонетов — за девять с половиной часов! Неудивительно, что свидетели этого поэтического подвига были
«захвачены, даже подавлены». Прибавьте грандиозность бальмонтовского видения мира, напряжённое развитие
мысли, стремительную смену спорящих друг с другом образов…
После такого уже ничего не страшно!
А Бальмонт был первопроходцем очень и очень многих путей, открывая их для других. Каждый из
следующего поколение «королей поэтов» и властителей литературной моды: Городецкий, Гумилёв, Северянин —
перенимал у него очень многое; без такого предшественника их творчество и судьба сложились бы, вероятно,
совсем иначе: ведь и публика ждала чего-то такого, к чему приучил её Бальмонт, и вместе с тем нового! Если
Городецкий много раз прямо признавал свою благодарность «предтече», то Гумилёв и Северянин были гораздо
более ревнивы, а уж в парижской эмиграции отношение более молодых к стареющему льву стало весьма
недоброжелательным…
Напоследок надо упомянуть о его «последнем первенстве», тем более, что если заслуги Константина
Дмитриевича перед русской поэзией более или менее охотно признаются, то проза его известна мало. А ведь им
написан первый роман русской эмиграции! Вся блистательная романистика русского зарубежья, в нашем
читательском сознании соперничающая на равных с написанным в Советском Союзе, открывается романом
Бальмонта «Под новым серпом»13…
К которому я вас и отсылаю…
Тем более, что излюбленный адресат его лирики — Солнце — оказался более почтителен к памяти своего
верного гимнопевца. Если вы помните, именно 29 марта (16-го по старому стилю!), ровно на 90-летие
бальмонтовского приезда в Новониколаевск, уже в Новосибирске произошло неполное солнечное затмение…
Новосибирск, 2006 г.
Документ
Категория
Без категории
Просмотров
41
Размер файла
1 381 Кб
Теги
474
1/--страниц
Пожаловаться на содержимое документа