close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

498

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр РОДИОНОВ
КНЯЗЬ-РАБ
Роман
— Ночуй, — махнул рукой приветливо хозяин кочевки.
Ночевали, хоть и не без некоей тревоги, но покойно в свежем шалаше недалеко от калмыцкого. Утром
хозяин позвал их, держа в руке кожаное ведро с молоком. Подзывая гостей, он окунул пальцы в молоко и
побрызгал им на четыре стороны.
— Эт он че колдует? — спросил Комарок.
— Чтоб мы у его семьи молоко не сглазили, — ответил Волков.
— Да я не глазливый, ты не бойсь, — бормотнул уже в устье ведра Комарок, припадая ртом к теплому
молоку.
Попили все свеженького, а калмык глядел-глядел на них и расхохотался. При этом он тыкал пальцем в
каждого из трех, а потом показывал на южные гребешки белых гольцов.
— Чево он? — не понял Комарок веселья калмыка.
Волков поговорил с хозяином и тоже разулыбался, вытирая усы:
— Он говорит — у нас усы, как горы, белые стали...
Калмык перестал улыбаться и спросил Волкова о чем-то. Тот, не растолковывая спутникам вопроса,
ответил, а потом к своим обернулся:
— Вот еще эту горку посмотрим, да и домой направимся. Уйдем. Он советует так.
Калмык затараторил что-то, жестом показывая — «на эту гору не ходи!». Зрачки его при этом бешенно
заколесили по белкам глаз.
— Че он стращает?
— Змеи там. Змей, говорит, много. Туда — хода нету. Свадьба сейчас там змеиная! — перевел Волков
восклицания калмыка.
Но рудоискатели все же не послушались калмыка, а покарабкались к вершине горы, мало чем отличной
от окружающих. И прав оказался калмык. Федя Комарок замер, как вкопанный, почти у вершины:
— Братцы! И впрямь свадьба! Отродясь столько не видывал...
— Какая еще свадьба? — буркнул Волков, разглядывая сизо-каменную осыпь.
— Да — свадьба! — повторил эхом Костылев, подойдя к Федору. — Ты поглянь, Михайла.
И Волков поднялся к ним, шурша осыпью щебенистой.
В корневище сухой старой сосны, будто соперничая с извивами ее корней, шевелился, струясь
чешуйчато, змеиный клубок. Живое многохвостое, многоголовое существо будто искало и не могло найти
выход бессловесной, беззвучной страсти своей.
Михайла даже присвистнул, увидев живой клубок.
— Не свисти! — тихо шикнул на него Комарок. — Главного змея подымешь. Выползет главный змей
— горный дух и вся руда кругом пропадет.
Волков при этих словах будто глаза разул: клубок змеиный шевелился под корнями на краю оплывшей
ямины и в стенках ее виднелись камни такие же лазурно-зеленые и манящие, как под Синей горой.
— И откуда ты, Федя, про горного духа знаешь? — усмехнулся Костылев, выворачивая с корневищем
чахлую сухостоину.
— А ты попей с-мое да поблядуй с-братово, — ответил Комарок.
Разбираться: при чем здесь первое и второе — не пришлось. Костылев сухостоиной разворошил,
разметал клубок змеиный и гады с шипеньем расползлись прочь.
Сидорки заплечные у рудоприищиков в тот день крепко потяжелели — жаль было оставлять такую
находку, хоть и не было на той горе камней, похожих на немецкие, какими тыкал в нос Козлову
брезгливогубый комендант Козлов.
К вечеру они спустились к стойбищу калмыка, без всякой опаски просидели у костра долго заполночь,
каждый повинуясь завораживающей пляске огня, когда сушняк, отпылав, становится похож на
крупночешуйчатое изогнутое драконье тело, исходящее остатним незлым жаром. Комарок постругивал после
ужина таловый прутик, чиркая плоско повернутым ножом время от времени по шероховатому камешку —
доводил жало лезвия до бритвенной остроты. Калмык поглядывал на его нож и не скрывал своего
любопытства.
— Че смотришь? Нож приглянулся? — спросил его лениво Комарок. — Я у тя видел твой — мне он
тоже нравится. Давай махнем?
Волков перевел калмыку предложенье на обмен.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Калмык достал свой короткий нож из засаленных берестяных ножен. Поцокал языком — из чего все
поняли — его нож лучше.
— Да ну! — воскликнул Федя Комарок и показал — какую тонкую стружку снимает его лезвие.
Калмык оттянул от редкой бороденки своей волосину и махнул стальным коротышем, показал Комару
отсеченный волосок и кинул его в костер.
— Че он своим кургузым машет? Нашел — чем похвалиться. Давай — нож на нож — спробуем. Увидим
— чей крепче.
Волков показал калмыку — что предлагает Комарок и хозяин стоянки протянул Михайле свой нож,
усмехаясь.
— Бей лезвие на лезвие. Крест накрест! Увидим — чей лучше! — подзадорился Комарок.
И Михайла секанул нож об нож. Лезвие калмыцкого осталось чистым. Зато на острие фединого
появилась узкая — с травинку, просечка.
Калмык так же с усмешкой, молча заткнул свой нож в берестяной чехол, а Федя сокрушенно
разглядывал свою неудачу и все еще не верил, что томские кузнецы куют железо хуже белых калмыков.
Спутники Федины беззлобно посмеялись над ним, но их беспечное состояние и разморенность у огня
после карабканья по закустаренной горе, развеял калмык. Он долго что-то говорил Волкову и тот посерьезнел,
слушая кочевника.
В конце их разговора нахмурился Михайла.
Костылев повременил чуток и спросил:
— Худое что сказал?
— Есть и худое, да неясное какое-то. Говорит — у них там, в горах, большая война идет. Скоро сюда
придут люди зюнгорского контайши. А они урусов не любят. Уходить нам опять советует.
— Мы и не собирались тут в его молоке кажин день усы полоскать. Нам и без его советов уходить пора.
— Калмык про степь говорит. Туда его рода люди выходят из гор. Их силой люди контайши на войну
сгоняли.
— Значит, нас они не тронут. Мы им — какая сила?
— Дурень ты, Комарок. Не о силе речь,— раздумчиво ответил Волков, почему-то вспомнив засечку на
лезвии Фединого ножа.
...Тогда, распрощавшись на следующее утро с хозяином кочевки, двинулись рудоискатели в северную
сторону и, выходя из разлогих долин, сами становились как будто выше и шире в плечах — на степи всяк
человек в свой рост приметен.
Волков ни с того ни с сего спросил Комара:
— Ты растолкуй, гуляка, мне присловье свое. А?
— Какое? — не ожидая подвоха, обернулся Комар. — Ты меня все одного вдосталь донимаешь. Опять
я тебе когда-то задолжал.
— Нет, не задолжал. Помнишь — ты сказал: попей с-мое да поблядуй с-братово. Это как же одно с
другим раздельно быть может?
— А-а-а, — протянул Комарок. — Вы ж прежде того спросили меня — откуда я про змея, клад
стерегущего, знаю. Ну, про горного духа. Дак вот. Кабы я не пил, а блядовал, то и не услышал бы в томском
кабаке — какие там байки люди с Ирбиту рассказывают. В кабаке томском про горного духа змеиного и
слышал. А в блядованье ударяться — я ни-ни! То дело — другому любезней, брату моему, к примеру.
— Видел я твое «ни-ни», — подначил Волков Федю. — Ты своими лупошарыми всю станину
калмыцкой женки пробуравил, как она к костру склонялась.
— Брешешь ты, Михайла. Это мой брат такой, а я — не. Я свою бабенку блюду и себя с ней. Она у
меня худобышка. Ну, прям, не баба, а стебулек. Упадет в постелю — и потерялась. Я иной раз ее на полатях
ищу-ищу — ну хоть граблями выгребай, пока найдешь. Зато душа у ей — цветенье купальское!
Так и двигались они к дому, то умолкая надолго, то болтая о всячине.
И слово незлое их путь коротало.
Все картинки минувшего лета, будто виденье быстрое, промелькнули перед Степаном, когда он нарезал
хлеб к ужину Фединым ножом и увидел памятную щербинку на лезвии.
— Так выходит зазря мы два лета сапоги по косогорам били? А, Михайла? Кому свой прииск
предъявим, коли Козлову он не по ноздре?
— Ты как растолковал себе ту привилегию, что на досках публичных прибита?
— Как ее толковать? Там ясно писано: искать, копать и плавить...
— Во! Копать и плавить! Вот и пойдем туда — копать и плавить.
— Да ты хоть видел — как ее, руду, плавить?
— Видел мальцом. Грек при мне печи на Каштаке ставил.
Степан погонял по миске похлебку и отложил ложку в сторону.
— Смешно рассуждаешь. Вас — томских, сколь миру на Каштак ходило?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ну, поболе сотни.
— Ага. Поболе сотни. А ты хошь чтоб мы: ты да я, да Комарок такое дело свернули?
— Не такое, а поменьше. Печь поменьше сложить. Дров там на уголь — огребись, сам видел.
— Вы, мужики, заговорились вовсе, — встрел Федя. — Уж и готовы золото телегами возить от Синей
горы. А про клин в дыре под горой забыли? Кто вам обережку там даст?
— От кого обережку? — Волков глянул на Комара снисходительно.
— От того, кто клин в рудную стенку вбил. То ж не просто клин, а знак всем. Кто-то вбил его и сказал
— мое!
— Да ничье оно, — отмахнулся Волков. — Того, кто вбил, кости уж тридцать раз истлели.
— Истлели! Да. Но кто-то ж пришел место попроведать. Индо подтвердил — это самое «мое». Нет,
братцы. Без обережи воинской нам туды хода нету, — и Федя погладил лезвие своего ножа, разглядывая на
нем калмыцкую зарубку.
— Чево-то вы, ребятки, заболтались у меня, — подала голос от судней лавки Марья. — Мне вам ужин
снова, че ли, греть? Остыло все — говорливые.
* * *
Степан долго не мог заснуть, ворочался, вздыхал глубоко.
Наконец Комарок не выдержал и подал голос шепотом:
— Ты, Степка, перестань голову ломать. Мы все одно Михайлу уторкаем — пойдет он с нами к
коменданту руду объявлять.
— Да я не про то, чтоб объявить. Это нехитро. А вот как объявить, чтоб привилегия нам хвост не
показала?
Марья тоже не спала. Она думала о том, как повернется жизнь ее и Михайлы, коли отнесут мужики
свои цветные каменья в избу воеводскую. Даже деньгу им могут отвалить сказочную... Но вот о чем там
шепчутся двое ее постояльцев — она расслышала плохо и, досадуя, одернула их:
— Эй! Шепотники. Вы долго будете там шипеть промеж себя. Скоро петух первую песню сыграет. —
Мужики притихли, но потому лишь, что договорились — днями ближними надо пойти в город, потолкаться
на миру, авось, кого расспросят — как получить ту манящую награду за свою находку. В конце концов есть
же еще площадной подьячий. К нему все идут с расспросами или бумагу какую составить.
Сходили рудоприищики к подьячему площадному — показали знатоки им такую дверь. Тот выслушал
Костылева и насчет «Привилегии горной» только горестно головой покивал:
— Да, вывесили такую. Но и толку-то? Никто ни сном, ни духом не ведает: куда далее людям стучаться.
Ох, жалею я, ребятки, — не повезло вам здесь в Томском на комендантство Ивана Родионыча.
— Жаль почему? И кто он?
— Э-э, братцы мои. Качанов Иван Родионыч по руде, по приискам шибко сведом был. Он же в
Нерчинском такие печи на серебряных ямах с греками ставил, что серебро в ведерко живой струей потекло.
— Он что — помер? — спросил Костылев и перекрестился.
— Нет, не помер, но малодоступен ныне.
— Уехал куда-то?
— Уехал. Пострижен во старцы в Троицкий монастырь. Ныне он под именем Феодосия...
— Далеко монастырь?
— Далече. На Конде-реке.
Рудоприищики переглянулись. Ни тот ни другой не знал — где она, эта Конда.
...Да и окажись они чудом на Конде в том Троицком монастыре, они бы не застали там старца Феодосия.
Иван Родионович Качанов в это время был в допросах сибирской комиссии у Дмитриева-Мамонова и обличал
в лихоимстве ближнего родственника князя Гагарина бывшего томского коменданта Траханиотова...
Еще день-другой попереминались с ноги на ногу и, почесывая затылок, Степан с Федором решили —
может быть пойти с общего порога к коменданту и предъявить ему еще раз свою находку. Камни у них теперь
— свежачок! Этого году взятье.
Но ни через день, ни через два они никуда не пошли. В доме у Марьи случилось неожиданное — кудато пропал Михайла.
Марья глядела на постояльцев вопросительно:
— Он че-нить сказал вам — как уйти?
— Не было никакого разговору, чтоб он куда-то налаживался. Это мы к площадному дьяку сбирались
да и сходили, — ответил Комарок.
Широка Сибирь и зима ей в ту же меру дается. Есть где затеряться, есть где разминуться — не
встретиться. Но есть в гибельных сибирских просторах утвержденное русским сердцем место —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
богоспасаемый град Тобольск. На его площадях не разминешься, не пробежишь суетливо мимо ожидаемого,
а напротив — залюбуешься его кремлем издали, забудешь о том, кто ты есть на земле, а срастешься душевно
с его каменно-облачным пареньем над Троицким мысом, и коль очутился ты на стогнах града — ободришься
и телом, почувствовав, насколь плотен и крепок рассол сибирской жизни.
Иван Лихарев, оказавшись в Тобольске для розыска по делам бывшего губернатора Гагарина, не
принялся крушить супостатов гагаринских налево и направо, а обговорив подробно свои действия с новым
губернатором Черкасским, отправил своих гвардейцев в города томские, енисейские и далее, далее даже за
Байкал. Сам принялся одного за другим вызывать на допросы приказных служилых, дьяков из гагаринской
канцелярии. И между делом не оставлял повседневно еще одной своей заботы — готовил исподволь поход
вверх по Иртышу. Он должен был установить — почему Бухольц не смог пройти до верховий реки и достичь
бухарского города Эркета.
В тихое зимнее время и не разминулся Лихарев у Посольского двора с новоприбывшим в Тобольск
немецким ученым Мессершмидтом. Они встречались в Петербурге неоднократно. Лихарев видел
Мессершмидта вместе с Бухольцем у сенатской конторы, но поскольку Лихарев уже имел с подполковником
подробный разговор о путях по Иртышу, то он и не уделил какого-то внимания двум меж собой беседующим
немцам. Мало ли этого народу в новой столице... Да и в полках царских полным-полно офицеров-немцев.
А здесь, на тобольском затишье, он почему-то обрадовался встрече — будто по столичным лицам
соскучился. И Мессершмидт тоже был рад — как-никак он этого майора видел не раз в окружении царя. И
если Мессершмидт ясно знал — для чего прибыл в Тобольск Лихарев, то Лихареву цели поездки в Сибирь
немецкого ученого представлялись весьма туманными, хотя бы уже потому, что он был человеком военной
судьбы и мир воспринимал как человек военный. Лихареву как будто чего-то не хватало для полноты
понимания Сибири и он разбеседовался с ученым. Мессершмидт был учтив и Лихарев в его лице нашел
внимательного слушателя, когда речь зашла о походе вверх по Иртышу. При этом выяснилось, что никаких
карт в сибирской канцелярии нет. Та карта, что была доставлена Гагарину во время разбирательства его
распри с Бухольцем, так и осталась в Сенате, поскольку распре той не видно было конца. Точку в том
противостоянии должен был поставить Лихарев.
Немецкий ученый удивил Лихарева своей осведомленностью в сибирских подробностях.
— Я могу помочь ваш забота, — неожиданно пообещал Мессершмидт.
Лихарев оживился и тут же подумал — может быть немец имеет какую-то европейскую карту Сибири,
но спросил просто:
— Как же помочь?
— Здесь, Тобольск, живет один пленный швед — Табберт. У него был подробный ландкарт вся Сибирь.
Лихарев не выплеснул наружу досаду — что ж эти дьяки да и комендант помалкивают, а вслух
предложил:
— Надо посмотреть ту ландкарту. Жду вас вместе со шведом, — и указал на губернаторскую
канцелярию, где он занимал со своей командой несколько комнат.
Первое, что бросилось в глаза Лихареву, когда наутро к нему вошли Табберт и Мессершмидт — это то,
что они пришли с пустыми руками. Никакого свитка, никакого плана у них с собой не было.
Офицеры взглянули друг на друга оценивающе. Лихарев был в обычном преображенском мундире,
позволив себе только одну вольность — на нем были мягкие мехом наружу сапоги. Хороши царем-Петром
сочиненные сапоги — выше колен голенища, но не для сибирской зимы такая европейская тонкость.
Табберт в Тобольске давно износил свой королевский мундир, но его соотечественники, умевшие,
казалось, все на свете, сшили ему шведского покроя платье из простой российской ткани и Табберт выглядел
так, что хоть сейчас в поход.
Лихарев спросил первым делом:
— Здесь после Полтавы?
Табберт кивнул молча. Он приучил себя к немногословью при беседах с русским начальством.
— Тогда к делу, господа, — указал Лихарев иноземцам на круглый непокрытый стол. — Мой
столичный знакомец Даниил Готлиб вчера сказал мне, что у вас, капитан Табберт, была карта всего Иртыша
и других рек — до вершин.
— Мессершмидт прав — карта была.
— Что означает — была? — уточнил положение Лихарев.
— Последний вариант карты у меня реквизировал губернатор Гагарин. При этом он угрожал мне...
— Он передал карту государю? — предположил Лихарев.
— Мне об этом неизвестно. Но, видимо, не передал.
— Почему таково заключение?
— Подобной карты по Сибирь я здесь не видел ни у кого. Если бы мой труд дошел к государю, я был
бы извещен или ко мне кто-нибудь приехал бы из столицы.
Лихарев подумал несколько и решил напрямую вести расспросы Табберта:
— Я здесь для того, чтобы понять — почему подполковник не вышел на город Эркет. Что думает об
этом капитан Табберт?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Он не мог выйти к Эркету, — негромко и уверенно сказал Табберт.
— Неудачная диспозиция была? — спросил Лихарев.
Табберт ответил не сразу, подумав прежде: «Вот еще один офицер прибыл, который собирается воевать
в этих местах по европейским законам и правилам. Надо дать ему понятие — здесь иная обстановка».
— Бухольц был не готов дойти до цель. Слишком слаб его экспедиция и слишком неожиданно
враждебно ведут себя кочевники. И еще — самое главное — пройти такой путь до Эркет надо полгода, если
есть обоз. И — если не делать баталий.
— А если с баталиями?
Табберт пожал плечами и ничего не ответил, полагая, что баталии в пути только удлиняют путь.
Разговор не складывался.
Лихарев подумал, что швед осторожничает дать какую-то резкую оценку действиям Бухольца. Часть
осторожности ясна. Табберт пленник. Но есть еще что-то...
— И все же, господин Табберт, почему мог спрятать и не послать государю карту губернатор Гагарин?
— На ней были такой сведений — какой был не известен ранее ваш государь.
— Мне подробней об этом надо...
Табберт достал из внутреннего кармана несколько тонких листков и расправил их ладонью.
Мессершмидт заерзал на стуле и подвинулся поближе к шведу.
— Это маленький остаток мой работа, — объяснил Табберт. — Это всего начальный концепт*. Здесь
— часть карты. По Иртышу — Бухольц туда не достиг — к югу от озера Ямыш есть место, где слоями выходит
такое вещество, которое можно поджечь обычный свеча. Там залегает асфальт...
Мессершмидт восхищенно щелкнул пальцами.
Табберт перебирал листки:
— Здесь абрис места за Енисей, где из гора идет дым вверх. Там натюрлих нашатырь выпадает с
пеплом... Вот здесь рядом город Томск — в реке лежат камни-агаты... Здесь — это провинция Даури на реке
Амур лежит по мелким притокам много-много разный яшма. Сам губернатор Гагарин призывал к себе наш
шведский офицер, давал им даурский яшма, они шлифовали камень, вставляли оправа и делали заметный —
вертрефлиш** конский спруя.
Мессершмидт оглядывал сияющим глазом то наброски карты, то офицеров и, наконец, не удержался:
— Господин майор. Это в самом деле — вертрефлиш! Это как раз цель мой экспедишен. Ваш косударь
посылайт меня Сибирь ради поиск такой кюнде***. Прошу меня простить, ради поиск такой сведений.
Господин Табберт просто каскад новостей для меня.
Лихарев благосклонно покивал, но его более интересовал швед.
— И много таких сведений на той карте было?
— Много, господин майор.
— Так почему же Гагарин спрятал карту?
Табберт ответил, не задумываясь:
— По той же причина — он не хотел, чтобы Бухольц дошел до Эркет.
— Как так? — удивился Лихарев.
— Ему мало был нужен поход Бухольц. На мой карта показан был все места, где можно был ставить
рудник и плавить железо, медь, свинец, где можно был копать сера и делать порох. Гагарин хотел поход ради
один цель — получить Сибирь много оружия. И жить здесь как отдельный государь вся Сибирь. У него здесь
Сибирь, — швед широко повел рукой, будто пытаясь обозначить нечто необъятное. — У него в Сибирь все
есть, чтобы жить отдельно от метрополия. Я думаю — Гагарин такой надежд носил под свой парик.
Лихарев не ожидал такого разговора.
Выезжая из Петербурга с ясной целью — добраться до подлинных поступков Гагарина, он и
предположить никогда не мог, что услышит такую причину поведения главы самой большой и весомой
губернии в государстве. И приглашая на разговор двух этих иноземцев, Лихарев всего-навсего хотел в
непритязательной беседе узнать — что думает о неудаче похода Бухольца шведский капитан. Ведь он уже
давненько Сибирь изнутри наблюдает. А вишь, куда разговор повернуло!..
Мессершмидт, мало говоривший до этого, будто почувствовал, что Табберт высказал главное, а
Лихарев, видно, ошеломлен этим главным, нашел возможным отвлечь несколько собеседников своими
впечатлениями о преодоленном пути к Тобольску:
— Я поражен масштаб этот земля. Столько дней дорога, столько богатый лес, столько незнакомый
горы. Меня поразила даже этот гора, что держит на себе Тобольский цитадель. На мой родной земля —
Саксония есть много гор. Рядом с майн либен Галле, где я учился, вдоль берега реки Заалы тянутся тоже
высокий природный уступ. Но там порфировые скалы. А здесь такой вундершон, такой красивый цитадель
стоит на рыхлый глина и не падает в реку. — В этом месте Мессершмидт сделал паузу, так как чуть было не
воскликнул, что Тобольск — есть колосс на глиняных ногах. Немецкий гость вовремя обуздал свое
красноречие. — Я, господин Лихарев, один не смогу обнять сибирский земля. Мне надо здесь пнуть сапог
каждый горка, повзять рука каждый травка, поймать клетка каждый птичка, записать всякий словечка-кюнде.
Я не встречал Тобольск другой такой офицер, похожий богатство знаний, как капитан Табберт. Он для мой
экспедишен — первый находка. Господин майор! Вы хорошо может влияй на новый губернатор князь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Черкасский. Прошу вас ради поддержать замысел ваш великий государь — кентниссе* Сибирь разрешить
капитан Табберт ехать со мной на весь сибирский дорога. Это будет ужасный утрата, если Табберт не сможет
ехать со мной.
При последних словах ученый так по-детски поджал губы, так мгновенно проиграл в своей мимике
возможное огорчение, что Лихарева это и позабавило и как-то обрадовало одновременно: «А ведь не
притворяется немчин, не врет!»
Мессершмидт говорил так возвышенно и горячо, что Лихарев даже вынужден был тронуть его за
локоть:
— Ладно, ладно, господин профессор. Я не забуду попросить об этом князя Черкасского.
— О! Я знайт — вы повториль два раза «ладно». У вас очень много значений одно слово. Что значит
два раза «ладно»?
— А это когда все сладится. Ну, — Лихарев немного поулыбался и добавил: — Ладно, ладно — это
когда лад в лад, ладонь в ладонь. — И он протянул руку для прощания с гостями.
...Волков появился в Томске только через несколько недель и посмотрел на Степана с Федей
усмешливо:
— Все маетесь — как прииск наш объявить? А я знаю как. Я это время, как не был здесь, на
подгородных ямских станцах подзарабатывал и поговорил кой с кем. Разный народ туды-суды едет. И говорят
разное. Подсуседилось одну ночь ночевать мне с арестантом. Он как-то непривышно арестованный. Не в
железах, а солдаты при нем. Урядник с ними. Ну, разбеседовались. Вышло — не они его везут куда-то за
Енисей, а он их.
— Как так? Они его караулят, а он их везет? — недоуменно спросил Комарок.
— А так. Сам он родом с Вятки-реки, но везут его с самой Москвы, из Преображенского. Он, вишь,
слово и дело государево крикнул.
— И какое у него дело? — спросил Костылев.
— Оно больно на наше похоже. В Преображенском он объявил — мол, руду серебряную на Енисее он
нашел, а комендант Беклемишев третий год ему ходу не дает. Теперича он вот какой ход получил — везут его
то рудное место опытовывать, чтоб слово и дело проверилось.
— Может врет? Может натворил дел каких, а спрятался под караул в том Преображенском?
— Может и врет. Но пока он их возит на свой прииск — сколь время минует? А они его поят и кормят.
Считай — задарма мужик живет.
Призадумались Костылев и Комарок. После долгой паузы Степан спросил:
— Ты, Михайла, и нам так же намекаешь сделать?
— А как же еще?
— Ну, отнести камни коменданту, растолковать еще раз ладом — руда целой горой и вглубь...
— Принесешь, а он сызнова твой принос со стола на пол сметнет и немецкий камень под нос сунет, —
хмыкнул Волков.
— Но доброволь себя сажать в Преображенский — кто захочет?
— Ты ж не навечно туда. И крикнуть слово государево — это же все на миру. Люди — свидетели будут.
Розыск пойдет — комендант не посмеет камни выбросить или утаить. Но только теперь камни отдавать ему
не надо. Надо держать их при себе и предъявлять их в приказе на Москве для розыска!
Марья в продолженьи всего разговора сидела на судней лавке, опершись на припечек сухоньким своим
локотком. На ладони ее, сморщенной картошиной, покоился подбородок. Она, не меняя посадки своей,
проронила:
— Ты Мишка, у меня мужик али голова с затылком?
— Мать, не мудруй. Я мужик с головой.
— Не видать твоей головы мне. Эт каким тюхой надо быть, чтоб самому себя в тюрьму московскую
определять?
— И не собираюсь я туда, — отвернулся Михайла к мутному окну.
— А нас посылаешь? — зыркнул на Волкова Комарок.
— Не посылаю. Вольны вы — кричать или не кричать слово и дело.
— Так ты не пойдешь с нами к избе съезжей?
— Нет, ребятки. Не пойду.
Рука Марьи сухоперсто и остро взметнулась щепотью ко лбу — Мать перекрестилась.
— Как же так? — растерялся Комарок. — Мы ж два года, посчитай — трое вместе... Вместе под Синюю
ходили...
— Не пойду я к съезжей,— твердо повторил Волков. — У меня на лето иное дело будет. Некогда мне
будет до Москвы и обратно шататься.
Трещина немая перечеркнула скобленый дощатый стол и ужинали молча.
На следующий ден Костылев и Комарок ушли в город, а Марья перекрестила им спины: «Эх,
сердешные. Неужли и впрямь пошли тюрьму к себе примерять...»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но Степан и Федя пошли вовсе не на примерку, а еще раз вышли к доскам, где прибивались разные
указы. Рядом с бергпривилегией, уже пообветшалой, бросался в глаза новый лист.
— Порасспросим — че там написано? — с ленцой предложил Комарок.
Среди толпившихся обывателей нашелся грамотей.
— Комендант наш, Василий Елизарьевич, публику подписал... Просит отозваться жителей томских.
Приехал для исследования Сибири немецкий ученый из Петербурху. Ага, ну, вот значит, просит комендант
нести к нему разных рыб, птиц диковинных, травы разные, бугровые разные находки, хоть золотые, хоть
железные...
— Во расторопный какой, — восхитился Комарок. — Только объявился, а ему уже и золото наше
сибирское неси!
— Как там сказано — задаром аль за плату нести-то? — спросил голос из-за спины Костылева.
— Вроде на дармовщинку, — ответил грамотей.
— Кто ж ему травы зимой понесет, — буркнул в сторону Комара Степан. — Пусть он попробует по
нашим снегам те травы сам покопытить.
Они возвращались в Шумихинский заулок мимо комендантского дома уже в сумерках. Высокий
крепкий дом под тесом и с каменным подклетом светился яркими окнами. Мужики постояли напротив дома.
Оттуда доносилась музыка и возбужденные возгласы. Время от времени раздавался непривычный для
сибиряка плеск ладошек. Немецкого ученого потчевал яствами томскими комендант Козлов, а немецкий
ученый не терял случая обучить этот дикий народ политесу и выражать свой восторг и радость
аплодисментами, хотя гобоист и барабанщик из местного батальона играли весьма примитивные для
немецкого уха мелодии и играли довольно скверно. Но зато от души.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Комендант томский с утра не торопился на службу. У него она шла своим чередом в пределах его жилья
и подворья. Он был занят немецким гостем и не уделить ему вниманья Козлов не мог, поскольку господин
Мессершмидт был послан в Сибирь самим царем.
Мессершмидт с первого дня появления в Томске сообщил, что он пробудет в городе недолго, а как
только найдут ему спутников-проводников, способных вести вместе с ним изучение местной природы и
обычаев туземных, он тут же отправится дальше. Мессершмидт уже показал — «что есть предмет его научный
интерес». Наставил петель и клеток с приманками и отловил в комендантской роще дюжину снегирей и
желтопузиков. Теперь он собирался делать из них чучела. Но необходимые для дела соли и растворы еще
были не готовы и потому Мессершмидт, не теряя времени, выяснял — кто может быть его помощником.
Три года, проведенные в России, дали настойчивому немцу роскошную практику освоения русского
языка и он с особым удовольствием вставлял в свою речь русские матерные словечки, давая понять — как
хорошо я знаю ваш язык.
— Господин Козлофф. Етишкин мать! Когда мне дадут из туды ее суды в конец концов какой-то
пленный швед? Тобольск много швед, но там нет губернатор. Он тюрьма получился. Некому дать швед
порядышный. Но я слышал Тобольск — здесь Томск есть тоже кароший умный швед. Мне нужен кароший
умный швед...
— Много их здесь. Это верно. Но они у меня все заняты. Кормиться им чем-то надо. Казне их трудно
содержать. Вот и служат они по моим посылкам. Больше — по торговле. А вам, господин Шмит, — Козлов
еще плохо запомнил полное имя гостя. — А вам...
— Мессершмидт! — тыкал себя пальцем в грудь немец.
— А вам, мистер Шмит, надобен человек, коего вы могли бы содержать на свой кошт.
— Что есть кошт? — гость доставал записную книжку.
— Деньги свои.
— О! Деньги — кошт. Но я не имей свой кошт. Я имей кошт от косударь. Мне надо изучайт все в землях
русский косударь и даже эпидемии.
— Не понял, — признался простодыро Козлов. — Что это значит — эпидемии?
— Эпидемий есть много-много болезнь.
— Ну, этого добра у нас хватает. По-нашему — хвороба моровая.
— Карашо. Я буду записать — какой широкий у вас хвороба. Мне надо знать — кто есть лекарь хвороба
у дикий племя?
— И этого добра тоже огребись. Я вас, господин ученый, пошлю вниз по Оби, где хворобу лечат
шаманы. Там у нас нет лекарей. Даже целые поселения, случается, вымирают. И шаман помочь не может.
Мессершмидт насторожился:
— Я буду обождать такой марш на мертвый поселений. Нихт! Нихт! Меня интересуваль природа,
древний могила, и лучше такой, где есть изваяний. Ну как же? — Мессершмидт пощелкал пальцами. — Где
изваяний из штейн. По-русски — камень, столп.
— Найдем, найдем вам этих изваяний, — уставая, отбивался от наседаний гостя комендант. — Такие
столбы есть каменные — рядами по горам, — вспомнил Козлов енисейские берега выше Красного Яра. —
Теперь зима. Куда нам поспешать.
Мессершмидт еще записывал в книжечку слово «поспешать», когда коменданту доложили — у съезжей
избы какая-то заварушка случилась. Мужики шумят и волнуются шибко.
— О чем шумят?
— Слово и дело государево двое крикнули.
— Опять! Как прорвало, — проворчал Козлов досадно и тихо, но делать нечего — надо разбираться.
— Ну, коли крик, то пусть крикунов повяжут и в съезжую посадят. А я скоро буду.
Козлов глянул на примолкшего Мессершмидта и откланялся:
— Служба. Ничего не поделаешь. Вечером обо всем договорим.
Переступив порог съезжей избы, Козлов увидел в холодных сенях двух мужиков, но было сумрачно и
лиц он не разглядел, хотя отметил — арестованные взъерошены преизрядно.
— Веди крикунов, — велел комендант караульному и когда их впустили вместе с холодом в
комендантскую комнату, Козлов недобро усмехнулся:
— Кто такие? О чем орали на площади?
Костылев и Комар назвали себя.
— Так о чем крик?
Степан твердо глянул на коменданта:
— Перво-наперво — пусть нам руки развяжут. И вернут наши котомки.
— Какие котомки?
— С поклажей. Она, как мы слово и дело государево крикнули, при нас были. Вот пусть и теперь будут.
— О чем же слово ваше?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Мы о том можем сказать только в Петербурхе. Государю скажем...
— И какое же то слово все-таки?
— У нас и слово, и дело великое — государево. Котомки верните.
— А коли я вас без них отправлю? Что тогда?
— Тогда мы в Петербурхе, как нас к царю-батюшке приведут, мы и скажем — томский комендант все
доводы наши по великому царственному делу велел отнять у нас, — ехидно и хитро улыбнулся начальнику
Федя Комар. И добавил: — Да вдобавок поименуем тех людей томских, какие рядом были, назовем всех
самовидцев нашего крику. Всех царю назовем.
— Назначить бы вам батогов для порядка, — сказал раздосадованно Козлов, но распорядился о другом:
— Старков! Ты их на площади брал?
— Как приказали — так и брал, — ответил голос из-за двери.
— Неси их котомки.
Крепкий и добротно одетый служилый человек внес холщовые заплечные мешки и тяжко грюкнул ими
об пол. Комендант протянул догадливо:
— А-а... Костылев. Ты ж, я вспомнил, Мишки Волкова дружок. Сызнова камней ржавых принесли.
Старков, а ну-ка глянь — че там?
Развязали мешки и Козлов увидел каменья вовсе не ржавые. Синие жилы густо ветвились по зеленому
телу каждого камня.
— Так это и есть ваше великое царственное дело?
— Мы с этим и скажем царю свое дело.
— Скажете. Коли я позволю.
— Невозможно не позволить, — покачал головой Федя Комар.
— Закатаю к остякам в шалаши, в чумы таежные — там вы у меня и покричите.
— А ведь из остяков дорога — она в Петербурх не заказана. Мы люди ходкие, на ноги не обижены, —
будто сам себе да Костылеву сказал Комарок.
Козлов молча погладил спинку своего кресла и оперся на него, будто желая дополнительно
утвердиться:
— Старков! Там у меня дома ученый от царского величества. Мы сейчас глянем, коли эти крикуны
великое да царственное заявили, — стоит ли оно — дело их слов таких. Сбегай, позови немца ко мне. Да
подобрей с ним, с вежством позови.
Мессершмидт вошел в избу коменданта, молодо сверкая глазами из-под собачьего треуха, которым его
одарил Козлов. Немцу нравились сибирские подарки. Он даже в комнате не хотел расставаться с диковинным
головным убором.
— Вот, господин Мистершмит. Эти люди утверждают — руду они нашли... — Козлов кивнул в сторону
Костылева и Комара. — Верно ли? Бывает ли такая руда?
Мессершмидт взял один камешек, другой и глаза его засияли. Он даже снял шапку:
— Господин комендант! Такой чудесный горнэрц украсит любой натюрлих-коллекций мой
университет в городе Галле. Там собран камни со всех Эрцгебирге*, но такой даже в Галле нет!
Козлов не понял половины слов, но набычился:
— И все же — есть тут руда аль одни обманки красивые?
Мессершмидт, не теряя блеска в глазах, — они светились младо-зелено, приложил руку к меховой
своей одежке на груди:
— Я не знайт — какой и сколько здесь металл, но я был бы приведен в большой лесть, если бы эти
камни, господа горняки, — он поклонился в сторону Степана и Федора. — Если бы они отдали сии горнэрцы
в мой коллекций... Я отшень просил у вас людей, знающий здешний натюрлих-история. Мне теперь не над
никакой швед для мой путешествий. Дайте мне этих горняков — они мне важный люди! Они знайт — где
родился такой горнэрц. Это так много-много стоит! — Мессершмидт восхищенно поднял палец.
— Они и сами о себе возомнили, мол, дело у них великое и царственное. И слово о том крикнули
принародно. А по нашим законам, ежлив такое крикнули, господин Мистершмит, должен я их отправить из
Томска.
Козлов отвернулся в сторону от растерянного и обескураженного ученого и сказал Старкову:
— Тебе, Иван, надо в дорогу собираться. Но допрежь чем собраться, сходи в тюремный замок, вели
кузнецу горн разжечь хорошенько.
Мессершмидт понял все на свой лад. Горн готовятся разжечь для проплавления камней. Ученый
решительно замотал головой:
— Такой руда кузнечный горн не плавят! Горн не способен к такой руда. Надо отдельный печка!
— Никто и не собирается плавить. Это для них горн растопят — для колодников, — махнул комендант
на рудоприищиков. — Так что не могу я, господин Мистершмит, тебе дать ни этих крикунов, ни их камешков.
— Что есть колодник? — спросил ученый.
— Это когда в железо закуют, — ухватился Козлов за щиколотки ног, где должны были появиться
кандалы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ошеломленный немец забыл даже записать новое русское слово. Он взялся за голову обеими руками и
иступленно принялся твердить:
— Ферфлюхтер! Ферфлюхтер **!
Изумленному, ему было непонятно — как же так? За такие находки в его родной Саксонии горнякам
платят серебром. А в его родном Галле, в университете по образцам находок учат студентов. А здесь вместо
награды горняков собираются заклепать в железо и неизвестно куда к остякам увезти в чумы. Похоже там и
развивается эпидемия чумы. И он туда ехать ни за что не желает...
«Даниил! Что за дикую страну подарила тебе судьба!» — вопрошал себя Мессершмидт. Ему, сыну
владельца мелкой солеварни в окрестностях Галле, пробившемуся в профессорский мир русской столицы, не
хватало всего богатого европейского знания, разумения, чтобы понять происходящее на его глазах.
...Кузнец полил остывающее сизое железо и стиснутые заклепкой губы кандалов зашипели.
Колодников отвели в застенок. Зарываясь в солому, чтобы не околеть, Федя Комарок сказал Костылеву
беззлобно:
— А может лучше было отдать камни немцу да пойти с ним птичек ловить?
— Ага, Федя. Может и не только птичек, а может и змейка ему бы понравилась наша. Помнишь —
сколь много их клубилось летом в рудном раскопе. Вспомню — как они шипели и — мороз меж лопаток. Но,
похоже, не мы змей поймаем, а они нас. Смотри, как ноги нам крепенько обвили. И не шипят, а держат.
Долог путь, да изъездчив. Недели две пурхался по снегам Барабы небольшой караванишко из Томска,
с которым отправил комендант Козлов неразговорчивых рудоприищиков. И вот побежала переметистая с
увала на увал дорога берегом Иртыша, уже и встретился доезд казачий верховой — до Тары день бежать
осталось. И в Таре обоз ненадолго задержался. Конвойщик главный над кандальниками дворянин томский
Иван Меньшой Старков позволил только на два дня роздых: побаниться надо было всем да кое-какую упряжь
починить. И дальше погнали, даже в ночь с ямского станца выехали. Больно уж поспешал Старков и возчикам
покрикивал:
— Шевели, шевели своих залетных, надь к блинам тобольским поспевать. А не то — будем в лесу на
пеньке маслену праздновать...
Но мимо мыслей колодника Костылева пролетело это лакомое слово. Как бы в Тобольске, куда их не
на блины везут, не повстречать кого, кто увидит его закованным в железа и весть эта донесется до его родной
слободы на Ишиме. Больно уж не хотелось являться слободскому миру в виде бродяжки не весть за что
схваченного. Кому скажешь потом — сам себя в это железное обножье одел.
Малоподвижных колодников, выполняя указанье комендантское — беречь в дороге накрепко,
доброхотный Старков велел укутать в овчины, укрыв сверху собачьим пологом. Хоть и покряхтывали от
озноба, да куда денешься — три провожатых караулят. Не размяться, не пробежаться рядом с санями, имея
на ногах тяжкие побрякушки.
Федя Комарок посапывал себе, уткнувшись в плечо Степану. Он принимал все, что выпадало им после
решения идти на площадь и выкрикивать свое высокое царственное дело, с внешним покорством и все вокруг
ему было теперь будто бы хрен по деревне — как бы ни шло, лишь бы ехало.
А Степан, отрешившись, будто не слыша поскрипыванья сбруи и саней, размеренных мягких ударов
копыт по набитому следу и даже не отзываясь никак душевно на понуканья ямщицкие — ведь он-то, ямщик,
не по своей придури охотной гонит лошадей, а его Степку-кандальника везет. Смотрел себе Степан в небо и
дивился, словно впервые увидел: «Небо какое богатое! Звезды какие крепкие! И чем ближе к полуночи, тем
резче прорастают остья у звезд. Было — в детстве, жадно хотелось пробежать по первому ледочку зоркому и
прозрачному и оставить на глади ледяной, вобравшей в себя синеву облачной бездны, оставить следок на
дыханье бега, когда ледок еще молод и отзывается на удар детской ноги светлой звездочкой. Пробежал по
льду молодому, будто хозяин неба звездами путь свой отметил... А теперь вот глянешь на небо, хоть и не по
великому прожитью лет, и все одно — удивленье обнимает и в обаянье своем держит: до чего ж Господь
щедро мир держит! Такими гвоздьми златоверхими каждую ночь к небу приколачивает! И стуку не слышно
— так высоко он труждается и будто горсть их метнет, да разом и подошьет к занебесью темный край ночи
— разом сколь их, неохватных глазу вспыхивает и на всем сонмище, что вызвездило небо, нет, выгвоздило
этот свод, держится прозрачно — ясная и неосязаемо легкая ночная окружность небесная и не единая тучка
не смеет вмешаться в это перемигиванье, перекликанье звездное, когда одна звезда от полуденной стороны
другой звезде, вбитой в темь северную, луч свой посылает. И катится, катится хозяйским покатом по небу
луна раздобревшая, будто золотой блин, напоминая и предвещая, что вот-вот его заменит земной тезка и
упадет из-под затопа печного на скобленый стол всамделишный блин — рука ранней стряпухи-бабушки
солнце праздничное дому явит, пообещав жарким духом недальнее лето.
Дай Бог, чтоб кто-то щас в его слободе так же смотрел с вечера на небо. Не под одним кровом, так хоть
под одним небом почувствовать — родные места вот-вот из-за излуки иртышской покажутся...»
С мыслью этой Степан и утонул в колыханьи дорожном да так глубоко и затяжно, что утром едва не
проспал то место, где противоположное низкобережье Иртыша вмиг делается вовсе низким да и совсем
исчезает — Ишим в главную реку падает, врастает в матерый ствол заледенелого древа и чувствовать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
невидное врастание это может только человек, выросший здесь. От устья Ишима до Коркиной слободы —
варежкой докинуть.
К Масленице в Тобольск Меньшой Старков со своим обозиком поспел и прямиком к тюремному замку
повернул. Честь по форме — сдал своих колодников из рук в руки. Федя Комарок окликнул его, уже готового
шагнуть за стылый порог:
— Меньшой! Погодь. А ведь тебе на наш прокорм в Томском деньгу положили...
— Так мы и прокормились. Ты че, три недели святым духом питался? Прокормились — вы казне в два
рубли обошлись.
— А теперя как же? — растерялся Комарок.
— Теперя вас губернатор будет потчевать, — ответил Старков с порога. — У меня к ему письмо на вас
Козловым писано. Мое дело короткое — вас — сюда, а письмо — князю Черкасскому. Бывайте-ночуйте.
И день, и другой, и третий безвыходно провели в тюремной клети рудоприищики, приглядываясь к
распорядку. Завихренья раздолья масленичного и сюда достигали. Кому харч на казенный кошт не положен,
тот самопропитанием жив. Народу в замке тюремном — до тесноты тесной. Федя Комарок оценил это на свой
лад — корове негде хвост откинуть. Кто безпачпортный, кто душегуб, кто за долги упрятан — в темноте не
увидишь, но все друг друга уже знают и слушок меж лежаков — скоро, де, попросторней станет в тюрьме.
Каждый новый сиделец в заключеньи — с воли весть. А на воле широко уже ведомо, что новоприбывшему из
Питера майору Лихареву нужно набрать целый полк для похода по Иртышу. То-то он пооглядывается — кого
себе в полк верстать. Тогда и увидит — скудна народом округа тобольская и, хошь — не хошь, а придут его
верстальщики сюда свою недоимку поголовную дополнять. Воры-лихоманы и грабежчики дорожные, коих в
застенке оказалась целая ватага, похохатывали: «Да такая оказия уж была. Было — три года назад немцу
Буколту людей в поход сгребали по сусекам. Отсюда же — из-под караула верстали. Вот и нам хорошо бы в
драгунах послужить! А че не служить! Хлеба и лапотины* — вдосталь, конь под тобой и подседлан. А там —
на степи — воля нам. Зальемся в ковыли — табунов кайсацких несчитано... Там в степи какуй, кто откуль.
Послужим царю-батюшке...»
Говорунов одергивали степенные воры трактовые, не грешившие конокрадством, а сделавшие своим
добытком кражу из купеческих караванов чаю, табаку и всего, что плохо на возу увязано. Осторожные
напоминали: «Побалабоньте, игровитые. Али забыли Буколтов поход? Где теперь земляки наши? Кто в
Ямышеве навечно в глину лег? Наши тоболяне. Кто у калмыков зюнгорских в плену горе мыкает? Опять же
тоболяне. Не рано ли на харч царский обзадорились?..»
Не унывающие грабежчики отвечали со смехом:
— Чтоб не в глину и не в полон — надо час знать, когда ноги в зубы хватать! Э-э-э, дядя! Ты само
важнеющее не забудь — не дай себе в кашу плюнуть!..
Однако и постной каши Костылеву и Комару никто не нес. И тогда Комар стукнул в дверь и прокричал
часовому:
— Нас тоже в пропитанные зачислят пусть. С Томскова мы. Недавно здесь. Выводи на прокорм нас.
...Их стали выводить за подаянным харчем в общей толпе заключенных, но по очереди — то Степан,
то Федор выходил в город.
Лихоманы в застенке объединились с чаерезами на время масленичного разгула и главарь последних,
которого все называли Раздуй Кадило, после того, как в замок привели новенького арестанта, покачал кривым
пальцем перед своим носом:
— Братцы. Я чую добрый харч под этой крышей. Нынче побираться никуда не пойдем. Нам суды все
доставят.
— Кто? — спросили подхватчики своего главаря.
— А вон энтот, какого щас привели. Знаете кто он?
— Кто? — повели носом сидельцы тюремные.
— Дворецкий гагаринский.
— Ну, и...
— То и ну! Ево ж кто-нибудь кормить будет? Будет. А нам надо, чтоб он и нас в маслену попотчевал,
— и с этими словами Кадило подсел к новенькому. — Где-то я видел тебя — а где — не вспомню...
Новенький нахмурился:
— Зато я тебя нигде не видел.
— У-у-у, дядя. Тогда мы с тобой иную песню споем. Ты ж дворецким был гагаринским. Вторым
начальным человеком ходил в губернии. Апосля князя Матвея Петровича. А щас с нами на соломе одно
возлегалище имеешь.
— Ну, и что с того? Теперь и губернатор иной. И я иной. Не дворецкий давно...
— Знаем, знаем — у нас ноне все обновилось. И князя Алексея Михайловича сызмолоду знаем и даже
знаем — где отец его на Завальном* погосте упокоен. Да вот закавыка у нас тут в хоромах наших. Жизнь у нас
тут — как в море без весла...
— Какая еще закавыка? — клюнул на разговор бывший дворецкий.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Вишь, вон печка у нас в углу шаит. Дымит, зараза! Угару от ей шибко много. Прям погибельно...
Вчера один, ну, совсем угорел. Утром вперед ногами унесли.
— Мне какое дело до того.
— А ты угореть не боишься? Мы тебе самое теплое место уступим — у печки. Чтоб не мерз. Но угарно
у нас.
Дворецкий наконец-то смикитил — ухорезы здесь в потемках тюрьмы сделают с ним все, что замыслят
и не найдешь потом виноватого. Тюрьма — под завязку.
— Ты не загадывай загадки. Говори — что нужно? — напрямки спросил он главаря.
И они пошептались.
К вечеру бывшему дворецкому принесли две корзины снеди и на дне каждой плетенки лежала пузатая
склянка с хмельным питьем.
И вот грабежчики все, и чаерезы, а с ними и лихоманы-одиночки расселись вокруг печки.
Раздуй Кадило утихомирил галдеж и, держа в руке порядошный кусман телятины, огласил:
— Ну, вот, братцы! И нам тоже Госпожа-Масленица губы решила помазать. А выпьем мы за князя
Матвея Петровича, за то, что он наворовал столько, что хватило не одному ему, но и его дворецкому. И не
одному дворецкому, но и нам с вами. Так и надо воровать, братцы, чтоб всем хватало. За князя! Дай Бог, ему
здоровья, поди щас, как и мы, на тюремной соломе отдыхает.
За стенами тюремного замка кипела своя жизнь.
Накудесились тоболяки, будто в запас набивали в себя веселья, готовясь к последнему дню Масленицы,
когда Богом и обычаем дана человеку возможность оглянуться — а каков же я был в предыдущем со всем
миром.
«Да, Степан. Впервой у тебя такой праздник», — подумал Костылев, под перебрякиванье звеньев цепи,
соединяющей железные околечья на ногах, когда под конвоем обходили арестанты руины Воскресенской
церкви, поразившие своим грохотом всю округу два года назад. «Не было такого праздника да есть вот. А
какие еще впереди? На то ответ Бог даст. Все в руце Божией, — размышлял, размеренно шагая в лад с
другими, Костылев. — В руце Божией — все. А вышел ты за куском хлеба. В чьей он руке? Кто подаст?»
И в этот момент неожиданно знакомый голос выкрикнул удивленно:
— Степка! А? Степка? Ты че в землю глазами уперся? Гляди выше.
Костылев оглянулся.
Почти у спуска Прямского взвоза в подбористом овчинном полушубке и новеньких катаных сапогах,
шитых красной ниткою, стоял перед ним Иван Чередов.
— Ну, вот, сокол. Я думал — ошибся я. А теперь вижу — нет, не ошибся. Стало — долетался ты, так
твою макушку.
Костылев не стал отвиливать взглядом, он узнал Тарского казачьего голову и все разом прометнулось
в памяти: и берег Иртыша, и они с дедом Силантием возвращаются с бугрованья, и Чередов с казаками требует
поделиться добычей...
— Долетался, дядя Иван, — спокойно ответил Костылев. И снова поразила Чередова синева
проникающего взгляда этого молодого мужика, за минувшие годы почти не изменившего обличье, хоть и одет
он был в сермяжную хламидку, которая однако ж не старила его, а наоборот вычерчивала на фоне белого
храма молодо утвержденную стать.
— Долетался, но еще не долетел, дядя Иван.
Чередов глянул вопросительно.
— Это ж я по твоему благословенью лечу. Кабы ты за мной на Ишиме не гонялся — я бы и посейчас
там жил. Да и не за мной ты гонялся. За золотом могильным — оно у нас по котомкам разделено было.
Чередов вспомнил разом все произошедшее в тот год на Ишиме, когда он возвращался с посольством
из джунгарской ставки в Кульдже. И чего ради он тогда доскребся до старика и его молодых спутников, требуя
у них золотые украшения, добытые в древних могилах? Один хрен, золото могильное запросто приграбастал
ни за чих собачий губернатор. Как говорится: нажил махом — ушло прахом. Видать неспроста крестик
тальниковый, что ждал его, обрастая крупинками соли в озере, пока он кочевал с посольством, надломился в
перекладинке, будто вскрикнул о его, чередовской, нарушенности заветного: люби ближнего своего...
Крестик, покрытый корочкой соляных крупинок с повисшей, будто крылышко надломленное, перекладинкой,
живо и зримо возник перед тарским казаком.
А Костылев, будто соли, твореной в кипятке, Чередову подплеснул:
— Возьми, дядя Иван! — негромко выговорил Степан и протянул казачьему голове маленького
снежного барса, вспыхнувшего золотом в миганье ока на серой костылевской ладони. — Это я от тебя тогда
на Ишиме утаил. Так что, прости меня. Нынче ведь Прощенное Воскресенье. Возьми и прости, коли еще в
чем грешен пред тобой.
Не звонили колокола на возвышавшейся рядом колокольне Тобольской Софии. Праздник далеко внизу
в посаде дозванивал звоны бубенчатые и песенные. Теплый ветер обтекал проушины и юбки узорчатые
медных громогласников отзвучавшего с утра благовеста.
Чередов шагнул к парню, обнял его порывисто и прошептал на ухо:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И ты меня прости, Степка.
И замерли они настолько, насколько дозволяло им родство, вера и сдержанность мужская, отодвинутая
враз размахом рук для объятия.
Конвойщик прикашлянул и не удержался:
— Затянулось у вас Прощенное. Оно хоть и Воскресенье, хоть и Прощенное, ан надо и кормиться
итить...
Чередов оглянулся на солдата:
— Ты знаешь ли меня?
— Да уж вижу. Тарские — их кто здеся не знает... — отвернулся солдат.
— Ты вот как сделай. Этих — веди. Пусть побираются себе. А Степку — оставь мне. Я ему на харч
денег дам. Я его сам провожу до острожка тюремного.
Чередова, как казачьего голову, знал всякий тобольский служивый, а уж гарнизонный — тем более. И
Степана оставили с тарским казаком наедине, а прочие арестанты побрели в нижний город, там праздник
катил к подножью Троицкого мыса остатки волн празднованья и они отплескивались от берегового уступа к
татарским окраинам города, где затихали вовсе, растворяясь в спокойствии иного мира.
Вечером, лежа на арестантской соломе, мятой-перемятой сотнями предшественников, Костылев
перебирал в уме подробности разговора с Чередовым, которого он видел всего-то три раза в жизни: в детстве,
когда к старикам в их слободу приезжали единоверцы из Тары братья Иван и Яков Чередовы; на Иртыше еще
видел, когда они с Силантием встретили казачье посольство. Да еще в Тобольске на базаре, когда Чередов
пытался изловить его будто в азарте той ишимской погони, когда он послал вслед за удравшим Костылевым
своих казаков. Тогда Степан ушел бесследно водой прибрежной и затаился в смолокурке у деда Силантия.
Вот и все встречи.
Чередов, едва конвойный оставил их, кивнул на кандалы:
— Как же дошло до заклепок?
— Мой дружок — Федя Комарок, мы сюда вместе из Томска доставлены, говорит иной раз: как бы ни
шло, лишь бы ехало. Не хитро дошло. Прочитали нам грамотные люди горную привилегию. Писано печатно
— для всех она. А нам ходу в Томске комендант не дает. Что и говорить про награду, нам положенную.
— Какая привилегия? Какая награда?
— По слову и делу я здесь, — отгородился Степан.
— О чем слово? Ниче не пойму.
— Ты, дядя Иван, послушай да и забудь тут же. Ладно?
— Ладно, — утвердил свою ладонь на плече Степана Чередов.
— С того срыву, как ушел я из слободы нашей Коркинской, унесло меня в Томск. Туда меня люди
нашей веры, — Костылев еще раз проницающе взглянул в глаза Чередова, — нашей веры люди отправили,
спрятали. А потом я с томскими людьми на волю в степь, в горы вышел. Там и сподобились — нашли такое
место рудное, где кто-то до нас руку Господу за пазуху запустил. — Степан не забыл о дружке своем. — Это
мой товарищ Федя Комарок так любит приговаривать. Ну, вот и мы в ту же Божью пазуху руку протянули, а
нам комендант томский, будто прутом раскаленным по рукам: и ворами, и обманщиками нас крестит.
— И за это в железа? Вы ж сыскали что-то?
— Теперь и доказать надо — что нашей находке ходу нету. Ни находке, ни нам.
— Не знаете разве — теперь губернатор новый. Не такой паучина дармохваткий, как Гагарин. Ему и
докажите, новому...
Костылев покачал головой.
— Не. Мы уверились в своей правде. Никому наша правда, акромя царя в столице, не нужна. Хлопоты
одни. Вот и будем ждать — как до царя доставят. Ему и скажем свое царственное дело.
— Ой, Степка! Гляди, об московские стены многие сибиряки зубы искрошили. Не догрызлись до
правоты.
— Мы и крошить не будем. С нами камни — наши козыри.
— Может мне как-то выцарапать тебя из твово дела? Сумнительно мне. Я тебя в казачий разряд вывел
бы и с собой бы взял, мне вон опять в зюнгорскую ставку до контайши через горы переться предстоит. Ну?
Давай спытаем!..
— Не, дядя Иван. Я решился. Мы с Федором решились. Ходить по пригоркам да бугры копать — грех.
Чужое. А мы Божье нашли, оно и ничье и для всех рождено. Я ж говорил — руку Господу за пазуху... Про то
и скажем на Москве.
Чередов молчал, затрудняясь свернуть упрямого.
Костылев успокоил его:
— Ты не бери мою беду близко к сердцу. А этого барса золотого — возьми все ж. Продашь, а деньги
моим в слободе передашь. Как там дед Силантий? Не слышал про него?
— Я сам в Коркину не заворачивал боле, а вот брат мой бывал там. Гари * наши одноверцы стали
устраивать. Жгут себя люди нашей веры. И нигде им Спасу нету.
— И Силантий — в гарь?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Нет. Он, слышно, ушел с некоторыми согласниками сызнова Беловодье искать. Обещал — найдет,
тогда вернется, чтоб остальных туда позвать, — раздумчиво проговорил Чередов, будто свои пути-дорожки
через хребты вспомнил. — Я немало постранствовал по горам. Белоснежье нежилое видел. А Беловодья —
нет. Не встретилось. Всюду человек под чьим-то сапогом свой век вершит. Ты, Степка, это спрячь. — Чередов
пригнул пальцы Костылева к ладони. — Барс тебе как спопутчик уж какой год. Вот и пусть спопутствует на
Москве. А насчет своих родных в Коркиной — не печалуйся. Перебедуют пока без тебя. Мы за них попечемся,
община в черном теле не оставит. А там и ты свое выходишь — вернешься.
— Ты только не говори там, среди родных моих, что я в железах. А то подумают — украл или убил.
Чередов обнял ишимского беглеца и тяжело переступил порог тюремного острога.
Жировичок в углу бросал слабый свет на бревенчатую стену тюрьмы, где к концу дня арестанты
угомонились и успокоились — кто чем: кто куском пирога, а кто и чаркой, хваченной на праздники из-под
полы тайком от конвоиров. Федя Комарок сидел у теплившегося огонька — сальная тряпка давала хоть и мало
света, но ему хватало, чтобы чинить изношенные донельзя обутки. Федя раздобылся где-то куском кожи и
дратвой, коротким крючковатым шилом и теперь прилаживал заплатки к дыроватому носку сапога.
Степан лежал рядом, завернувшись в овчину, и все еще перебирал в памяти свой разговор с Чередовым.
Думал о родной слободе Коркинской, о Силантии, но неожиданно спросил Федю — будто в Томск вернулся:
— Комарок, ты думаешь — почему Михайла с нами на площадь не пошел?
— Думай-не думай, а чужой череп — не горшок. Эт тебе не крынка — поднял крышку и заглянул —
че там варится.
— И все же мне его отказ — как снег в Петровки. Мы ведь с ним там, в горах, да и повсюду, где прошли
— в одно сердце жили.
— Верно. В одно. Однако ж и каждому сердцу своя воля. Он, как нам идти к коменданту, сказал мне
— есть будто где-то вверх по Томи место у него заветное. Он там, случилось кратко у него, видел будто бы
гору какую-то, котора круглый год дымом пышет. Так местные сказывали. Вот он и говорил — пойду туда.
Понять ему охота — откуда огонь в горе берется. Значит, запука умственная эта сильней нашего прииску
оказалась. Вот он и выбрал — либо с нами в железы, либо пойти по Томи да дым тот понюхать, понять —
почему огонь взялся? Сам собой родился или кто запалил?
— Да, согласья у нас не вышло. Тут мы с тобой в одну сторону думаем. У каждого — своя воля сердцу,
и ум у каждого свою дорожку наметывает. Он, Михайла, знаешь мне кого напоминает?
— Кого?— без особого интереса, разрешая себя спросить, отозвался Комарок.
— Деда моего, Силантия. Дед как уперся в одну думу — найду Беловодье, так и до старости ищет. Вон
седни Чередов сказал — опять куда-то из слободы пропал и ватажку с собой увел.
— Его че — дома кто теснит? Ну, там в Коркиной вашей?
— Не скажу. Но всегда твердил — уходить надо, больно много властей на жизнь стало. Новый заселок
где-то поставить хочет — от властного глаза подальше.
— Он здесь под боком у казачьей службы. Кайсаки хоть не тронут. А там, — Федор махнул рукой в
южную сторону, — там под калмычий сапог пойдет. Не. Я бы отсюда — с Ишиму, не пошел никуда. Уходить
— сито на решето менять.
— А я бы пошел, — откинул душную овчину с плеча Степан и даже приподнялся. — Я бы пошел,
знаешь куда? Ты вспомни речку, где мы ночевали в бору. Ну, там — наспроть крепости Белоярской. По Обе
— на другом берегу, где допоздна судили-рядили — идти тебе с нами в Томский али вернуться в крепость.
— Ну... — вспомнил Комарок.
— Там бор такой чистый сосновый. Сосна — будто кто нарочито отобрал. А по речке, я утром
огляделся, луговины нетоптанные, никто их не косил никогда. А из бору выйдешь — вот тебе и степь
нетронутая. Паши — краю нет. А?
— Жадный ты, Степка. Тебя в горах — от руды не отгребешь. А в степи твоя жадность тебе опять покоя
не дает — всю бы сохою взметнул. А я не жадный. Мне бы теперь вот получить свою награду за прииск, да к
бабе родной под бок богатым вернуться. Туда — в Чаусский.
— Нет. К прииску можно на лето ходить. А так — для житья повсегодного, хорошо бы твердый угол
на той речке поставить и закутываться в нем апосля всех передряжек.
— Ты, Степка, у меня какой-то мечтанный больно. А мечта — она что? Так. Пустой вид. Призрак.
— Да и ты тоже во облацех воспарить можешь.
— Я — нет. Я — бывает к ночи размечтаюсь, а утром — борюсь с мечтанием. Мечтанноборец я, Степка.
Я хочу за свою удачу возмездие иметь, да вот пока не знаю — как наши странствования на Москве кончатся.
— Федя довел шов на заплатке до края. — Однако сапог мой готов, хоть завтра за порог. — И он поднял
натянутую дратву над пламенем жировика и пережег нитку. Подмотнул обвисший конец нитки на клубочек
и положил в карман. — Это нам с тобой на остатнюю дорогу.
Не засиделись в Тобольской тюрьме рудоприищики. Новый губернатор Сибири Алексей Михайлович
Черкасский прочел доношение от коменданта томского и велел подьячему:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты этих ребяток доставь мне. Чую — не понапрасну они крикнули в Томске, да их сопроводителя
пошли ко мне.
Старкова он спросил в первую очередь:
— Хоть молодцы твои и запираются — какое у них дело вельми царственное, однако ж вы там, в
Томском, знаете — для чего они крикнули. Они поди у вас на виду не впервой?
Старков помялся:
— Говорят, будто Козлов их прииск рудный год назад не признал. Был такой шум. А руду выкинул.
Вот они и пошли кошки вдыбошки.
Не новичок был в Сибири Алексей Михайлович. Отец его воеводствовал по Тобольскому разряду
почти десять лет и молодой Черкасский состоял при нем товарищем воеводы. И не отец, а сын хлопотал
деятельно на Урале, когда закладывались Каменские и Невьянские заводы. И он, пожалуй, не хуже
приглядистого и проницательного Демидова знал цену настоящим рудоискателям. От их совести зависело —
достаточно ли добра найденная руда, чтоб завод заводить. Это ж какая сила да деньга нужна, чтоб дело
плавильное запустить!..
Привели Костылева и Комара к губернатору. Он увидел на них кандалы и поморщился. Ну ладно, пока
так. Пока — разговор.
— Коли не сказали вы в Томском — о чем ваше царственное дело, — губернатор указал на лист с
доношением Козлова, — то и здесь не скажете. Так?
— Скажем самому государю, — ответил Костылев, а Федя молча кивнул — «Так. Только государю».
Черкасский внимательно всмотрелся в лица рудоприищиков. Вот они: оба-два молодые и крепкие, и
видать, с кремешком в норове. Это ж какой характер выказали — сами на себя добровольно кандалы надели.
Нет. Тут что-то да есть непустяшное. А кто ж у них верховодит? Вот этот, что повыше — русоволосый да
синеглазый? Или малый, с лицом будто лапоток свежий, не ношенный, но собранный так востро, что оно
способно в узкую расщелину проникнуть?
— А кто ж коноводом у вас? — спросил губернатор.
— Мы себе — оба коноводы. Вместе мы.
— Костылев из вас кто?
Степан назвался.
— Ага, а второй значит — Комар. Востер, востер Комар. Вижу — ты под любой камень нос подточишь?
— пошутил Алексей Михайлович, пытаясь вывести рудо-приищиков из нацеленного их немногословия.
Комарок малость сробел — не каждый день губернатор с ним беседует. Но все ж нашелся:
— Под пустой камень точить для че? Не, я не под пустые... — и осекся.
— Ну, ну вот и расскажите — под какие?
— Не. Одному государю такое можно сказать.
— Костылев, — глянул губернатор на Степана. — Ты-то хоть скажи — в каких местах горки
обшаривали? Мне сказали — с вами котомки каменья не случайного. Ну, хоть крепости наши там али
острожки какие ставлены?
Костылева подкупила дотошность губернатора и он кратко обронил:
— Поблизости — нет.
— Сколь же это — поблизости?
Степан переглянулся с Федей и тот кивнул будто — «ну, скажи...»
— Ходу до ближней крепости чуть больше седьмицы.
— Э-э-э. Да это в зарубежье аль где? — попытался свалять ванечку Черкасский.
— Не, господин губернатор, мы свое царственное царю и скажем.
— Да. Конечное дело — скажете. Вы так спелись, смотрю, что запростяк вас в ступе не истолочь. Царю
— что? Ему из-за тына Сибирь не видать. Но, мужички, вы ж не забывайте, что народ ведает, а царь думает.
С вами вот как будет — по челобитью вашему повезут вас в Преображенский приказ к Ромодановскому. Он
вам скучать не даст. Но я отпишу ему — вы там кои-то сроки поскучаете. Словом, отдохнете на Москве, —
усмехнулся губернатор. — А там, глядишь, и я в столицу старую подоспею.
— Нам к царю надо. В Петербурх. Царь, знамо, там, — исподлобья боднул глазом губернатора
Комарок.
— Царь — он повсюду. Придется вам сперва меня обождать. И в Москве солома мягкая. Так-то.
Старков вас туда доставит. И прогонных им напишите и на двух подводах с конвоем... Полетите с бубенцами.
Губернатор весело даже как-то посмотрел на арестантов и повернулся в сторону присутствовавшего
при разговоре майора Лихарева:
— Вот бы тебе, Иван Михайлович, в поход таких соколов. Они бы тебе иртышский берег нащет руды
быстро изъяснили.
Лихарев подхватил мысль:
— Так за чем же дело стало?
Черкасский пожал плечами:
— Не дано иного — доставлю в Преображенский. Сам знаешь — как по слову и делу поступать должно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когда рудоприищики звякнули кандалами и бряканье железа стихло в сенях, Черкасский сказал
секретарю:
— Вели тюремным — пусть Костылеву и Комару кандалы расклепают. Эти ребятки никуда не убегут.
Они своего добиваются.
* * *
Хоть и не на соломе, а на тюфяке тюремном, князь Матвей Петрович тоже отмечал Масленицу. Жену
к нему по праздничному случаю пустили и она потчевала своего родного тюремного затворника любимой
домашней снедью.
Уже больше года провел за кованой дверью крепости Гагарин. За это время многое униженье
притерпел. Все здесь было.
Наскребли дьяки из комиссии Дмитриева-Мамонова долг по губернии и царю тот долг представили.
Недолго разбирался Петр. Пришел к Гагарину в его узилище герольдмейстер с двумя солдатами и объявил
бывшему губернатору прочетный царский указ — «Об отнесении на счет губернатора всех произведенных им
излишних расходов из казенных сумм». Ох-ти! А отнесено на счет более пяти сот тыщ. И спрашивать не стали
— есть ли такая наличность в доме Гагарина. Ввалились в дом и побрали: какую-то долю деньгами, какую-то
иконами в дорогих окладах, какую-то серебром и золотом в обломках.
Суд сенатский за это время притерпел Матвей Петрович. По Яркендскому походу. И вышло — легли
все расходы по той экспедиции на шею губернатора. Но не траты великие главное. Главнее — объявили
виновником провала похода не энтого немчина сухопарого Бугольца, а его, князя!
«Хе-х!» — кривился Гагарин, вспоминая в тюремных стенах тот сенатский суд. Особо нападал на него
в заседаньи воин у царя самый главный — Ваня Бутурлин. Поход, по Бутурлину, мог и успехом завершиться,
кабы он, Гагарин, с контайшой любезно да полюбовно договорился. А он, Гагарин, ленив донельзя — сам
себе пить не подаст, потому и не съездил на Ямыш, не отвратил осаду, людей в отряде без лекаря оставил, без
лекарства в крепости поморил. Ну, морда полковая, Бутурлин! Ну, морда! Забыл, подлец, какие деньги от
меня получал, когда в Земском приказе правил. Да за одного Замощикова, чтоб не служить ему, я тебе тыщу
рублей всучил! А теперь вот Гагарин во всем провале повинен. Как будто один лекарь мог всю немочь
командирскую излечить и по воздусям отряд Бухольцев в Эркет перенесть. «Хе-х!» — исходил
неприложимым ни к чему злом Матвей Петрович, меряя короткую камеру шагами в бесчетный раз. «Судьи,
мать вашу по самую репицу...»
— Матвей, — вернула его в день нынешний жена.
— Чего? — отозвался князь, дожевывая пористый, весь будто в оспинках золотистых, блин.
— Ты б еще челобитье подал, может помилует...
— Тебе не ведомо разве — указом запретил он подавать прошенья лично ему.
— Я и не знала, — словно в полусне отозвалась жена.
— Теперь хоть Лизетке на шею письмо привязывай.
— Какой лизетке? Метреске царской?
— Лизетка — то собака его любимая.
— Мопса, что ль?
— Да нет, ни мопса, ни мопса, а так — вислоухая шмакодявка заморская. Находились хитрецы, когда
царь не приимывал прошений и запретил их подачу, — на ошейнике той собаке письма вешать. Уверились —
собаку царь увидит и наверняка обласкает — тут-то письмо и увидит...
— Нам, Матвеюшка, еще одна сучка на его подворье помочь может.
— Их у него много. Какая?
— Катерина его.
— И как же?
— Да так. Вспомни — сколь раз она Данилыча чуть не с плахи сымала. Ты ж знаешь — ночная кукушка
дневную завсегда перекукует.
Гагарин помолчал. Он и сам обдумывал этот шанс. Повиниться. Поплакаться. Вымолить милость. Но
одно его останавливало — узнала ли царица, что перстни, заказанные для нее в Китае и приобретенные там,
еще в Селенгинске на таможне перехвачены и теперь у Гагарина они, в потаенном месте. Ну, как Гусятников
уже проболтался? Но жене Матвей Петрович ответил успокаивающе:
— И то — дело говоришь. Я обдумаю. А вы с Алешкой подумайте — как с деревеньками нашими
поступить. Никто щас не скажет — чем дело мое обернется. Надо бы тихо-потихоньку продать деревеньки.
Без шума. Не все... Хоть часть... А может на кого в заклад крестьян наших переписать, а может крепости * на
какие-то пожитки наши кому-то с бумагою записать. Найди коменданта Тюменского Дурново. Он мне друг
старый — ты помнишь...
— Где я его — тюменца твоего теперь возьму. Он уж сколь давно сидел комендантом.
— Где-то в Рязани он... Ни то в Казани...
— Мне туда и послать некого. Некрасовых обоих побрали под замок. Да всех дворовых наших сгребли
в застенок. Впору самой кухаркой быть.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты все же поищи Дурново. Тут у меня, в этом змеилище питерском, друзей вовсе нет. И довериться
некому
— Ох, Матвей! Боюсь не увернуться нам. Одни мы в беде остались. Дом московский как незаметно
продашь? Да и кто его купит? Из страха не купят. Вон уж на что — Соловьевы! За глазами жили, Осип за
границей больше, да и тех залиховали.
— Не откупились, вот и залиховали, — угрюмо буркнул Гагарин.
— Им уже и откупаться нечем. Все их именье — до нитки под арестом, а в казну выплата названа —
подумать страшно — семь сот тыщ рублей! Листы на публику под барабан объявили, чтоб всем воровство
видно было.
— Обдумаюсь, обмыслю я — про письмо царице. Пусть Алешка выпросит встречу со мной. Ну, хоть
чрез Данилыча али чрез Толстого. Вспомни, какой зарок царь наш себе в правило взял — «Повинись, покайся
— прощу.» Вот статься может и покаяться придется чрез ево сучку.
* * *
— Так, Матвей Петрович. Дошли мы с тобой до девятого пункта, — глава следственной комиссии
разгладил ладонью длинный список обвинений и уперся пальцем в строку, где было выведено: «...во взятках
и в продаже и в утайке товаров Евреиновыми». — Дойти — дошли, а ведь и все прежние пункты не до конца
очищены. С хлебом вяцким понятно мне. Раздал ты его иноземцам безуказно. Так ты трактуешь. Значит указ
преступил. И вот самый каверзный пункт, поелику он не тебя одного касается. Куда делись деньги, данные
Якову Долгорукову из Сибирского приказу? Ты твердишь, будто они из китайского торга. А так ли?
Гагарин глянул в потолок, но серая муть высокого свода была тяжела и непроглядна. Две свечи — одна
перед главой комиссии, другая — перед писарем не в силах были разогнать неподвижный сумрак,
наполнявший большое помещение, которое язык не поворачивался назвать кабинетом или комнатой. Хотя
потолком сводчатым оно напоминало Гагарину его кабинет в тобольском доме, в казенной его части. Но там
были огромные окна и много света. Здесь же — ни единого, хоть бы малого окошечка. И Гагарин, переступая
порог допросного помещения, всякий раз сравнивал себя с библейским Ионой. «Опять, как в брюхе у кита, в
этом узилище. Одна разница. Иона был один, а меня тут почти каждую седьмицу Мамонов ждет...»
— Я тебя в прошлые наши консилии уже спрашивал, да не так вопрос выглядел, — вернул ДмитриевМамонов обвиняемого в разговор. — Я спрашивал — брал ли ты товары у сенатора Долгорукова в торг. А
теперь, по исследовании твоих записок, иначе дело выглядит. Ты вот, — генерал кивнул писарю: «Записывай
пункт», — давал ли деньги ты из Сибирского приказа Якову Долгорукову?
— Давал. То и отмечено в записях.
— За какой год? — прищурился Дмитриев-Мамонов.
— Яков давывал свои товары не однова. И всяк год по-разному. В самом моем начале тобольском —
то одиннадцатый год* — он дал в караван товару на шесть тыщ и четыре сотни рублей. А получил по возврату
караванщика Худякова вдвое. То всем известно.
— Не всем, Матвей Петрович. Мне вот — не известно, — усмехнулся генерал, а про себя отметил:
«Какова, однако, проворства этот Яков. Еще и перья после щвецкого плена не отряхнул, а тут же дела свои
денежные кинулся поправлять. И тихо, без шума купецкого. Царь о том, поди-ка, и не знал. Тут бы мне не
только Гагарина порасспросить. Надо и Петра Апраксина на откровенье вывести. Он с Яковом на ножах
издавна и Апраксин много чего о нем исподволь замечал. Как лучший бывший друг многое может о Якове
сказать. Ну, да это успеется. Ныне Апраксин опять не в чести у царя. Обожду».
— А ты, Матвей Петрович, помнишь так всякую запись за свое губернаторство? Это ж как хорошо —
и год и сумма.
— Не могу я всего того помнить, — отгородился Гагарин. — Тот год в памяти крепко — он ведь первый
в тобольском губернаторстве.
— Но ведь и 1714 от него недалече отстоит. Что в том году Яков Долгоруков в караван давывал? Кто у
тебя в тот год в Китаи с торгом ходил?
— Осколков. Ему снаряжал свою долю Яков. Там и деньгами вклад был и товаром. И были даже
алмазные вещи.
— На сколь?
— На семнадцать тыщ.
— И ты все ему выплатил заблаговременно? Наперед?
— Так. Выплатил. Я ж говорил — все на вере — товар будет продан и деньги в приказ вернутся.
— Весь ли товар долгоруковский продан? Не поспешил ли с расчетом?
Гагарин только на минутку замешкался с ответом, но генерал уловил эту немоментальную готовность
и, когда Гагарин подтвердил, что все было продано на Москве, он склонил легонько голову и искоса, будто
из-под низу глянул на бывшего губернатора:
— Ой ли? Весь ли?
— Весь, — уже твердо ответил Гагарин.
— Записи на то есть?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Там — в Сибирской канцелярии, в Москве все.
— Ну, а дале пойдем. По шешнадцатому году. Был долгоруковский вклад в караван Гусятникова?
— Был. Но не от него напрямо, а чрез военную канцелярию.
— Сколь?
— Пятьдесят тыщ.
— И все в канцелярию военную вернулись? Это коли с удвоением оборотным — сто тыщ должно
вернуться.
— Туда и отписаны.
Дмитриев-Мамонов обернулся к писарю:
— Особо отметь — должно вернуться и отписано, — и уже повернувшись к Гагарину, подвинул свечу
к нему поближе, продолжил. — А ведь в приходе той канцелярии такой суммы не значится.
— Тут вот что вышло, Иван Ильич, ты известие тоже имеешь. Караван Гусятникова арестован был при
выходе из Селенгинска в Иркуцк. Товары в торг пошли не сразу. Вот и вышло некое замедление с деньгами.
— А ты наперед, как и в прежние годы, денег Долгорукому не выплатил?
— Небольшую сумму какую-то — было.
— Сколь?
— Не упомню. Запамятовал. Надо ведомости смотреть...
— Ну, Матвей Петрович. То у тебя все цифры от зубов отскакивают, а то — запамятовал. На тебя не
похоже. Ты вспомни, вспомни.
— Кажись тыщ девять аль восемь.
— Пометь, — сказал глава комиссии писарю. — Пометь и с вопросом — на верное надлежит проверить.
Матвей Петрович, так пропали те деньги. Уж два года, как товар на московском торге, а денег в военной
канцелярии нет. Куда они делись? Вспоминай.
— Запутал ты меня, Иван Ильич. Устал я. Голову обносит. Дай отдохнуть. Подумать дай.
— Отдохни. Подумай. Я велю тебе и бумагу, и перья подать. Запиши. Да не забудь вспомнить — как
твои иркуцкие помошники встретили на Селенге караван Гусятникова.
И чрево китообразное выплюнуло из себя Гагарина, а он, пересекая порог допросной, подумал: «Иону
кит чрез три дня изверг из себя и даже вреда никакого. А мне отсель чрез сколь дней выйти? Да и выйти ли?»
И вдруг зачастил в тюремный равелин генерал Дмитриев-Мамонов. То вызывал Гагарина на допрос
раз, редко — два в неделю, а тут пошло ежедневное сиденье долгое перед главой комиссии и у него на столе
появилась толстая стопка бумаг, из которой он извлекал нужный лист и твердил свои вопросы, уставя на
допрашиваемого тяжелые и, казалось, неподвижные глаза, движение которым мог придать только
необходимый следователю ответ. А вопросы посыпались по мелким сибирским персонам: по купцам
небольшого обороту, по подьячим и дьякам уездным и Гагарин сообразил — пошли на него доношения из
сибирских городов. Там, без него, будто запон какой прорвало и письма обличительные принялись писать
все, кому он хоть как-то, хоть мимоходом на хвост наступил.
Глава комиссии в те дни отодвинул куда-то в сторону вопросы о Гусятникове, а принялся доставать из
своей пухлой стопки листы с допросами сибиряков:
— Вот винокурщики твои тюменские Третьяков да Перевалов доношение составили — не отказали мне
в просьбе, — Дмитриев-Мамонов едко усмехнулся при этом. — Доносят — отдавал де, ты им винный откуп,
но за великую дачу тебе. Так ли, Матвей Петрович?
— Верно. Отдавал на откуп. То и с его величеством уговорено было, понеже откуп, как никакая иная
торговля, казне прибыль тут же дает. Ты сам посуди, Иван Ильич. До моего приезду в Тобольск от винной и
пивной продажи сбору в казну было тыщ по шесть, по семь. Больше — ни в какой год. Я отдал откуп верным
целовальникам.
— Без объявления на публику отдал? С глазу на глаз сговорено?
— Отчего ж! Был сбор всех, кто хотел взять откуп. Отдал тому, кто выше всех цену назвал. Звереву
Леонтию отдал.
— А вот Зверев твой признался — откуп он получил без торгу. И за немалую взятку. Так как же? Был
торг ай нет? Как скажешь, так и запишем.
— С торгу отдано.
— Была взятка?
— Не было. Для казны лучшего выгодного выбирал.
— У тебя еще два виноторговца. Третьяков да Перевалов. Они как откупы получили?
— С торга.
— А с кем им торговаться было? У тебя на Тюмени да по Тобольску иных винокурщиков нет. С кем
они соревновали-то к тому откупу?
— Были и другие купцы и ямщики-водошники. Мелкие. Но много перекупщиков не было. Не с кем,
скажем, соревноваться Звереву. На весь Тобольский уезд он у меня был самый верный виноторговец.
— Сколь же ты с него брал за ту верность?
— Сколь в казну — столь и брал. И по пятнадцать и по двадцать тыщ в год выходило.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А на Соли Камской с Турчанинова сколь брал? — генерал достал новый лист. — Вот он пишет на
тебя... — прервался на полуслове следователь, не уточняя однако — что там Турчанинов пишет.
— За откуп больше всех он назвал. Столь и взял.
— А семь коробок золота? — весело посмотрел на Гагарина генерал.
— Какие семь коробок?
— Турчанинов тебе давал за откуп сверх денег.
— Так то ж за дело — коробки. Те коробки в почесть!
— Он пишет — за право на откуп золотом расчелся с тобой. А?
— Быть того не могло! — приложа руку к сердцу, воскликнул Гагарин. — Я давно Турчанинова знаю.
Он мне друг издавна! Я ведь его спрашивал — ты мне золото принес не от дел ли каких моих? А он с поклоном
— то тебе, Матвей Петрович, не от дел наших, а в почесть нашей дружбы. Так-то было. Я и не скрываю.
...Изо дня в день скрипело писарское перо вслед за разговором в китообразном чреве следственного
закутка крепости. Наполнялось оно безостановочно сибирскими новостями из прошлого гагаринского
правления и иногда ему самому казалось, что чрево это ненасытное с первых дней тюремных, вот-вот лопнет
и хлынет вся его изнаночная жизнь на простор российской молвы. Но глава комиссии Дмитриев-Мамонов,
хозяин допросного вместилища и сам становился похож на чудное морское животное и заглатывал в себя весь
живокипящий поток новостей, но, в отличие от кита, он отцеживал из потока не мелких рачков и прочее
мелко-рыбье. Он все норовил уловить нутром своим добычу весомо ощутимую.
Стопка доношений из Сибири толстела и множилась. И уже расплодилась на отдельности: тут
китайский торг, тут подряды и откупы, тут казнокрадство, тут дела по шведским пленным, а тут выделены
письма по народному разоренью.
Отцеживал добычу генерал и ждал. Вот скоро доставятся все и обвиняемые и доношения из Сибири —
Лихарев там не попусту кашу ест, и начнутся разговоры не наедине с бывшим губернатором, а втроем, не
считая писаря. Очные ставки начнутся.
* * *
Майор-гвардеец Лихарев был для Тобольска человек новый и совершенно незнакомый. А Черкасскому
Алексею Михайловичу не было надобности с каким-то усилием врастать в сибирскую почву — он был знаком
всей тобольской округе с младых лет, служил товарищем воеводы в сибирской столице, а воеводствовал здесь
с 1697 года его отец — Михаил Яковлевич и сын, стало быть, являлся товарищем своему отцу. Молодой
Черкасский знал воеводство до самых отдаленных татарских и остяцких улусов и стойбищ. На тобольском
погосте покоился его брат Петр, умерший молодым еще стольником.
Но и Лихарев, вглядываясь в татарское обличье некоторых служилых тоболяков, подбадривал себя
простой мыслью — он здесь не такой уж чужак. В его жилах гуляла старинная кровь татарская. Предки рода
Лихарей отложились от Тахтамыша и приняли крещение у митрополита Киприана в Успенском соборе на
Москве, да и скипелась с тех пор судьба рода татарского с московскими судьбами накрепко. Внук того
первокрещеного тохтамышевского Лихаря — Давыд был последним московским послом в Золотой Орде.
Находилось дело московским Лихарям и в покоренной Казани, и в Валахию пословаться в 1490 году ходил
один из лихаревских мужей служилых — Иван Дмитриевич. На русской посольской дороге он оказался не
единственным Лихаревым... Когда левобережная Украина, донельзя пригнетенная ляхами, созрела для
братанья с великоросами, отец Петра — Алексей Михайлович послал в Киев не кого-то, а Лихарева и тот
привез от Богдана Хмельницкого письмо, в котором гетман обреченно-решительно попросился под руку
Москвы и Малороссия вскоре зазвучала в титуловании государя Алексея Михайловича.
Словом, Иван Михайлович Лихарев был человеком крепкого русско-татарского замеса. Он получил
придворную выучку, закалился в сраженьях долгой войны со шведами сперва в Семеновском, а затем и в
Преображенском полку. Ему не нужно было времени много, чтобы сойтись с новым губернатором, поскольку
их давным-давно соединил придворный Петербург.
Почти с первого дня пребыванья в Тобольске, когда Лихарев стал требовать от губернатора полного
комплекта полк для похода, меж ними произошел разговор недлинный, но примечательный.
Губернатор без уверток изложил майору положенье дел:
— Указом его величества мне для тебя надо наверстать больше тыщи рекрутов. А где я возьму тебе эту
тыщу? Я осмотрелся — годом раньше Шамордин здесь так потрудился, что пять тыщ сибирян для полков к
столице отправлено. Здесь не матушка-Россия, где людей неоглядно. Здесь редколюдье такое, что на сей день
не вдруг и баталион наверстаешь...
— Но поход по таким резонам не отменишь!
— А я и не отменяю. Я оглядываюсь окрест да вот что думаю. Да. Алчно здесь правил князь Гагарин.
Теперь и мне понятно его московское роскошество, и почему все Подмосковье его деревеньками усеяно, и
почему его всем послам иностранным в Петербурге представляли в первый черед. Да, богат он несказанно.
Сибирь в свою мошну правил. Но хоть и алчен, хоть и сребролюбец, да все ж дело державное здесь не забывал.
Два года назад, после уж как князя в Сенат затребовали, по указке гагаринской сходили тоболяки на озеро
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зайсан-нор, куда и тебе, Иван Михайлович, указано выйти. И знаешь — великого войска Гагарин не снаряжал.
Их всего-то сто человек на конь было посажено. И они даже карту из того похода привезли.
— Видел я ту карту. В сенатской комиссии вместе с Бухольцем смотрели, — поморщился Лихарев. —
По такой карте блудить только да у ветра дорогу спрашивать.
— Но там же и Эркет даже показан.
— Да толку-то, что показан. О том городе — где он стоит и каков он, — все послы из бухарских земель
говорят. Совсем недавно государь с послом Бухарским в конверсации * был и тот подтвердил — есть такой
Эркет. Но стоит он не на Амон-Дарье реке, как Гагарин твердит. А на иной. Эркен-Дарья та река. А куда она
течет — тебе известно? Нет. И мне тоже. Ты пойми, господин губернатор, на гагаринской карте ни одной
реки, ни одной горки не указано. Нет. Я составлю свою карту. Со мной два геодезии прапорщика прибыли.
Но с малыми силами да такую даль осилить ли? Степями идти — блудно...
— Наши казаки тобольские не блудят. Извеку тропу в ставку контайши набили. Дам я тебе таких
вожатых. Да еще и одну роту гарнизонную выделю. И вот еще о чем послушай. Да. Народ в Сибири
приблудный, сосланных после кнута много. Вон — в каждом городе ухорезами тюрьмы под завязку. А думал
ли ты, Лихарев Иван, кого в Сибирь ссылают? Согласен — и варнаки здесь, и грабежчики, и просто
непоседливый народ. Да тем и хороши, что непоседливы. Им там — круг Москвы — плохо, вот они и бегут
сюда долю иную выбирать. Хилый мужик не побежит, не отважится. Тихоню кнутом не накажут и в каторгу
не упрячут. У меня здесь на глазах — в Тобольском появился сосланный Ванек Замощиков. Ссыльныйссыльный, а уж более десяти лет, как укоренился — завод медный желает ставить. Вот тебе и ссыльный. Я
утвердился — на пашенном раздолье и бегляк иначе соху ведет.
Губернатор помолчал и еще добавил:
— Пришлось мне здесь беседовать с Яковом Бейтоном — проезжал из Удинска в Петербург. Он про
отца своего рассказывал — Афанасия. Лет за десять до посольства Головина* указали Афанасию набрать в
Тобольске полк для службы в Даурах. И тогда вокруг Тобольска народу не густо было. Но набрали ему полк
— сброд-сбродом. Все тюремные замки вычистили. Не полк — ватага хмельная и вороватая. Мимо гуся на
улице не пройдут, свернут шею. И вот посадили тот полк в Албазин и как выпало им защищать ту крепость
от китайского войска — чудеса произошли. Варнаки и беглые, шатуны и конокрады не сдали Албазина, хоть
и посылал китайский богдыхан на ту крепость десять тыщ войска. Я думаю — не нужен тебе большой отряд.
Тюмень потрясем. Верхотурье тоже, на Таре посмотрим — вот и будет тебе в поход сотни три-четыре. Народ
немногочисленный, но тертый. И непременно дам тебе дельного полковника здешнего.
— В командиры, что ль? — недоуменно спросил Лихарев.
— Нет. Полковник Ступин по Иртышу уже не одну крепость поставил. Нравы и калмыцкие, и
кайсацкие вызнал. Тебе-то надо узнать допреж баталий возможных — с кем сражаться.
— Дело покажет... — неопределенно отозвался Лихарев.
— Вот Ступин и знает — каково то дело будет оборачиваться. Так что о походе пусть душа не болит.
Верши свой розыск по Гагарину и я тебе в розыске первый помощник.
На том они и расстались. Лихарев настолько был погружен в заботу о походе, что даже забыл попросить
губернатора о посылке в экспедицию Мессершмидта шведского пленника Табберта. Он сделал это позже.
Черкасский воскликнул:
— Кто же против! Какая разница — в Тобольске швед в плену и в экспедиции он тоже пленник. В
Тобольске он без пользы для меня, а в экспедиции может произойти польза научная для государя. Сам знаешь
— как Петр Алексеич к ученым благоволит.
...С той беседы и не стал Лихарев рвать постромки по подготовке к Зайсану, а пока не подкатило лето,
вершил свой розыск, даже и не выезжая из Тобольска. Густо было в городе обиженных Гагариным и первым
на лихаревский порог ступил Трофим Замощиков, за которого в свое время Матвей Петрович выдал замуж
дворовую девку и гулял на той свадьбе почетно — отцом посаженным.
Иван Михайлович глянул на Замощикова и у него чуть не вырвалось: «Отчего ты такой заморенный?»,
поскольку в его кабинет вошел мужичонка — кости под кафтаном. Уж больно худ и скукожен был доноситель.
Но Замощиков принялся так яростно рассказывать о своих иркутских злоключениях, что морщины на лице
враз расправились, щеки от пыла мстительного румянцем взялись. Лихарев дал схлынуть первой ярости
обиженного в Иркутске целовальника и остановил Замощикова:
— Трофим Григорьевич, обожди. Про твои страданья и о проделках комендантов Ракитина и Рупышева
я уж читал. Доношения Фильшина я еще в Петербурге в комиссии нашей читывал. Ты мне чего-нибудь
новенького поведай. Тут, в Тобольске, кто у Гагарина в первоподхватчиках числился?
— Крупенников, — не задумываясь ответил Замощиков.
— Ларешный смотритель?
— Ну. Он, Павел Крупенников. В Тобольском целовальники таможенные токмо числятся да именуются
таковыми. А на деле над всеми ими верховодство держит Крупенников. Все под им ходят. Ты, Иван
Михайлович, думаешь поди-ка — Гагарин сам купцам ладонь за мздой протягивал? Не так в Тобольском лыко
дерут! То Крупенников ни одного купца ни в ту, ни в другую сторону без взятья мзды не пропускал. И главную
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
долю от взяток нес на княжий двор. Кой-что и коменданту Карпову принашивал. Тут беспошлинный ход
властвовал, а оттого сплошное грабление народа и себе блаполучие. Не казне грабление, коли не бралось
пошлин. И особо свирепо берут те, кто в служилые из простолюдья поверстан. Даже беглых верстали. Вон —
Рупышев, ащеульник* мой, тож пришелец беспачпортный.
— Ты-то сам, Трофим Григорьевич, из каких будешь? В Сибири так не говорят. Говорок у тебя
московский.
— Из стрельцов я. А говорок — куда его деть? Я ж на Ивановской площади в Кремле был не один год
площадным подьячим. И приказы да указы ведаю все. И старых не забыл, и новые знаю. Ты, Иван
Михайлович, оглядишься тут и поймешь — для какого зла учинил в Сибири Гагарин новое таможенное
правило. Думаешь, он сам его придумал?
— Кто ж подсказал?
— Да тот же Крупенников. Он у него новомодный таможенник. Каждый комендант получил себе волю
над купцами. Слышал я, господин майор, люди твоей команды выехали в города по Оби, в Иркуцк, в Дауры
поехали. Там — в дальних городах люди о плутнях Гагарина и слухом не слыхивали. Но вот как приказная
рать воеводская, а по-нонешнему — комендантская разоренье народное чинит — об этом им поведают
многие. Ты пойми — ну какой сборщик ясака, в тайгу идучи, думает, что он лишнюю белку берет не на себя,
а на губернатора.
— Ну-ка, ну-ка! Тут поподробней скажи, — поддержал пыл в доносителе майор Лихарев.
— Сперва разберись — как стать сборщиком. Деньга тут дорогу легко прокладывает. Токмо приказчик
ясачный платит коменданту три ста рублей. Да он и не один при сборе ясака. Как он докумекаетсядоговорится с тунгусом или с якутом? Язык не всякий знает. Толмача надоть. Толмач коменданту за выход
— двести рубликов кладет. Да и писарек в сборе нужен — лист вести — с кого сколь взято. Да на посылки по
стойбищам, да на выкуривание из чумов подъясашных людишек тоже служивый нужен. И он за свой выход
десять рублей выкладывает. Вот и толкаются к коменданту оные мздодаятельные ватажки. И у каждой, как с
куста осенняя ягода — по шесть сот по десяти рублей. А!
Замощиков выдержал паузу, давая возможность Лихареву хоть в первый прихлеб обчувствовать
сибирский рассол.
— Ну! Теперь чуешь, господин майор, на каком среброкипящем месте сидят наши коменданты. А ну
прибрось-ка — сколь таких ватажек сборошных запускает руку в карман сибирской шубы. Ого-го! Это
коменданты. А что уж говорить о губернаторе? Губернаторы — они... — и Замощиков повертел в воздухе
растопыренной пятерней, будто хотел найти не только словесное, но и телесное очертанье масштаба
губернаторского, но так и не найдя его, уронил беспомощную руку на колено.
Лихарев не торопил искателя справедливости.
Замощиков, не утешившись сказанным, вернулся к своему предмету:
— Все с малого человечка начинается. Суди сам, таежный промысловый человек взял зверя. За зиму
— по сорока, по два сорока хвостов иные берут. Приезжает сборщик. И на казну надо взять и на себя тоже.
Сборщик, ясно, платит за свое место коменданту.
— Сколь? — Лихареву захотелось точности и он не перебивал Замощикова, хотя тот начал повторяться.
— Рублей и по дву ста и более. Коменданту сборщики — сладкое стадо. Он их доит, да маслице сбитое
должен в главные руки свезти.
— Какое маслице? Куда свезти?
— Ну не будут же коменданты со всех мест своих губернатора мехами заваливать. Эт сколь же возов
по дорогам побежит! Маслице — деньгами к Тобольскому едет. Либо золотом. Маслице — оно и с мягкой
рухляди, и с товаров на таможне непятнаных, и с пивной и винной продажи. Оглянешься здесь — велика
Сибирь откроется. Да и грабеж по ней такой же великий. В Сибири коменданты воруют без выпрягу.
— И ты того грабежу причастник? — улыбнулся Лихарев.
— Нет. На своем таможенном месте — князь меня апосля Иркуцка здесь по табашной продаже головой
поставил, я на интерес казны служу. Но за место это губернатор бывший деньги с меня слупил и немалые.
— Сколь? — снова спросил Лихарев и вопрос этот в его сибирских беседах должен был прозвучать
еще сотни раз.
— Немало для меня. Золотом на шесть сотен... с довесочком.
— Напиши ты мне и про шесть, и про довесочки. Слово — оно что?
— Я и написал уж. Я тут все сибирское горе серое — все, что я на своей шкуре испытал — все собрал.
— Замощиков извлек из-за борта сюртука толстенькую тетрадь и протянул ее Лихареву.
Крепкий узелок завязывал на таможенном Сибирском пути Иван Лихарев.
Новый губернатор Черкасский получил царский указ об отмене гагаринского таможенного устава и о
возврате к старому, сочиненному еще Виниусом в 1698 году.
Трудно пришлось и мелким торговым мышкам и крупным густопсовым купцам, коли попадался в их
поклажах на торговом тракте из Китая хоть один неклейменый баул с товаром.
Почти вслед за новым губернатором проезжал через Тобольск к богдыхану в Пекин с посольством
лейб-гвардии капитан Лев Измайлов, а при нем, помимо пяти солдат и унтер-офицера, еще и секретарь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
посольства Лоренц Ланг. Какими способностями своими понравился Ланг Петру — сказать трудно. Но юного
Ланга, выросшего в Швеции без отца и матери, в Петербурге приметил личный врач Петра Арескин. И не
только приметил, но и усыновил. А уж найти случай и замолвить о сыне словечко Арескин изловчился. И с
1712 года Лоренц Ланг служил при дворе русского царя по инженерной части. Более того, он надзирал за
постройкой Петергофа и ради того, чтобы наполнить парадиз на заливе фарфоровыми вещами, царь уже
сгонял Лоренца Ланга, а по-русски Лаврентия Лаврентьевича, в Китай. Он должен был вывезти из Пекина
обжигательные печи для дела порцелиновой посуды. Но китайцев не так-то просто было уговорить на
расставанье с секретами обжига каолина, когда он становится тонко звонок и полупрозрачен. Заволынили
китайцы тот петровский заказ, и печей Ланг не привез. Обещали позже, коли дадут русские им образец
выполнить.
Однако же не за печками на сей раз ехал в Китай Лоренц Ланг. Он был представлен в качестве торгового
агента. И даже его, человека посольской свиты, сумел выхватить из беседы в губернаторском доме майор
Лихарев и побеседовать с ним или точнее — допросить. Напомнил он секретарю:
— В прошлом посольстве в Китай даваны тебе, господин Ланг, пять тыщ рублей от губернатора
бывшего. На какие товары?
Ланг ответил спокойно. Волноваться ему не было причины:
— На посуду китайскую. На камни дорогие.
— На государя деньги взяты или на Гагарина?
— На Гагарина.
— Что привез, что доставил из Китая?
— А все, что привез, то и отдал в руки губернатора. Все по ведомости.
— Где ж она?
— Здесь должна быть. А мой лист — копия со здешнего — в Петербурге.
— Ну, Лаврентий Лаврентьевич, я ведь все проверю, — поднял палец Лихарев. — Ладно. Айда к
Измайлову. Я по ем соскучился и мошкатель не допита.
Посольство Измайлова в Тобольске надолго не задержалось. Во время проводов одна фраза озадачила
Лихарева. Измайлов вполголоса обронил Черкасскому:
— Алексей Михайлович, не премини мне вдогонку человека послать. Государь сказал, что он ключ мне
позже пошлет, понеже вместе такие дела не возят, сам знаешь...
«Какой ключ? Почему не возят? Почему вместе не возят?» — недоуменно пожал плечами майор и
махнул рукой. — «Да ну их, этих посольских. Вечно у них перешептыванье. Скоро как немтыри знаками
начнут разговаривать». Дел у майора к Лангу никаких уже не было. Нашлась его ведомость в канцелярии и
долгу по ней не значилось. И поезд свиты в девяносто персон вместе с купцами покатил-поехал к
Селенгинску, где, через полгода пути от Тобольска, и застрял на все летичко.
Китайцы находили предлог не пускать в Пекин не только русский торговый караван, но и небольшую
свиту Измайлова.
Капитан послал из Селенгинска в китайский Сенат свой «обвестительный лист» — нет пропуска у
пограничников мугальских от Тушету-хана. Просил выяснить недоразумение. Ждал почти месяц ответа.
И вот уже почти июнь миновал, поблизости от дома посланника русского возникло легкое оживление.
Со стороны китайского поста к русским двигалась небольшая свита. Казаки пограничные по коралловому
шарику на шапке главы свиты определили, что прибыл высокий чин из военного трибунала. А когда важный
мандарин* вовсе приблизился, два драгуна тобольских из сотни сопровождения перетолкнулись локтями и
переглянулись:
— Смотри! Ты узнал?
— Кого ты там узнал?
— Тулешина! Ты че — забыл? Мы ево посольство от Аюки-хана пять лет назад в Тобольском
встречали. Залп давали. Он это.
На границу прибыл и в самом деле заргучей** Тулешин. Но в первой же беседе он заявил, что знать не
знают в Пекине о прибытии русского посланника. Тулешин сановно ронял слова, а толмач откликался эхом:
— Я прибыл к русским пограничным комендантам, чтобы сообщить — император Поднебесной, жить
ему десять тысяч счастливых лет, отдал приказ принести на площади Чань-ань-мынь в жертву лошадь...
Тулешин выдержал паузу и продолжил:
— Император Поднебесной принял в Тронной палате высшей гармонии своих цзяньцзюней!
Посольство слушало спокойно слова Тулешина, но Лорен Ланг шепнул капитану Измайлову:
— Не спрашивай о лошади. Он сам скажет — жертва зачем.
А Тулешин ронял слова, не глядя на Измайлова:
— Я послан сообщить — император отправил свое восьмизнаменное войско пятью дорогами, чтобы
наказать дерзость потерявшего совесть джунгарского хунтайджи Цеван Рабтана. Императору известно, что
от русской стороны войска против хунтайджи тоже направлены.
Было над чем недоумевать Измайлову. Как же так? Там, на Иртыше, Лихарев должен пойти вверх в
начале лета. Да наверняка — вышел уже. А китайцы тут уже все знают! Какая сорока-потрескушка над
нашими рубежами летает?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тулешин между тем делал вид, что о посольстве он не знал, но сообщит о нем императору Канси.
И началась китайская церемониальная тягомотина. Когда и сколько русских пускать, где взять им
верблюдов и на каких телегах поедет посольство.
Уже июнь на исходе, а из Селенгинска ни на ход ноги!
Ланг успокаивал Измайлова:
— Господин капитан, ты не торопи их, не гни через колено. Их этим не взять. Тут нетерпенье не к
месту. Ты знаешь — они собачье мясо для мягкости в лимонном соусе неделю держат, чтоб смягчилось. Или
вот яйца куриные в землю закопают и держат. До того держат, что желток до черноты протухнет, а белок из
молочного становится прозрачным как стекло...
— Но мы же не собаки. И для чего нас, как яйца куриные, здесь возле Селенгинска закапывать. Мы и
без того прозрачные, хоть и не протухли на ветру. Но, можем, господин секретарь. Можем...
— У них это заведено — в соусе выдерживать. Ты зови этого мандарина в гости. Передай Тулешину,
мол, повод у нас подходящий — день именин государя нашего Петра Алексеича.
Измайлов расшаркался перед Тулешином по полному политесу европейскому.
27 июня Тулешин в доме русского посланника пил водку за здоровье чаганьхана *, в русских пушках
взрывался в честь тезоименитства русский порох, а Тулешин, подвыпивши, велел принести из своего обоза
продолговатые штуки и сказал, что он будет делать «бао-чжу»**. И в ту ночь над Селенгинским пограничным
постом в темень летнего неба взлетели снопами огни китайских хлопушек.
Измайлова пустили в Китай. Но без купеческого каравана.
Измайлова принял император Канси. Но договора о торговле не подписал.
В то самое время, когда Измайлов отвечал на вопросы Канси о любимых занятиях русского царя и
расписывал императору Поднебесной красоту хода по Неве царской яхты, в Пекин пришло известие о том,
что еще семь сотен монголов — китайских подданных, откочевали из владений маньчжурских в пределы
российские. Кочевникам нипочем была граница. Они своим переходом лишний раз подтверждали — нет ее,
границы.
Маньчжурская сторона, принимая посольство, держала торговлю перед русской дипломатией, будто
пучок запашистого сена перед мордой лошади. Но сено-то все отодвигалось и отодвигалось, а русская лошадь,
надеясь ухватить сено, пыталась бежать быстрее.
Не торговли хотели маньчжуры, а договора о размежеваньи империй.
Измайлов на такие переговоры не был уполномочен. И он засобирался покинуть Пекин, оставляя там
Ланга как торгового агента, хотя узаконить такой его титул Люфаньюань*** не спешил.
Любопытную весть получил посланник Измайлов накануне отъезда. Он в своем дневнике назвал ее
«Для мемории письмо ис Трибуналу иностранных дел». Оно было длинновато, то письмо, но они с Лангом
читали да перечитывали один из его пунктов, где было написано следующее:
«...В прошлом году посланным из Пекина войскам их в Бухарах город Турфан, которым завладел было
контайша, паки им отдался, и в середину контайшина кочевья вошли и многие тысячи джунгар в плен
побрали. У реки, где кочует урянха, со сто человек построили было острог, о чем писано было к сибирскому
губернатору Гагарину, что такого строения прежде не бывало. И для того острог разорен и люди выведены.
Река Ангара в стороне Росийской погранишная, которой дале к их стороне после мирных договоров
построены вновь городы Амукан, Селенгинской, Удинской, Нерчинской и от времени до времени к их
границам приближаются.
Також по Иртышу у соляного озера в разных местах ставят крепости. Ныне война с контайшою
приходит ко окончанию, и для того на Иртыше крепость китайцы построят и войсками своими наполнят.»
Измайлов, озираясь по сторонам, — все ли ширмы задернуты — шипел на ухо Лангу:
— Как же легко они врут! Те города на нашей земле! И Абакан, и Удинск, и Нерчинск. С каких пор
Ангара стала погранишной?
— Капитан. Не изволь волноваться. — успокаивал секретарь посольства Измайлова. — В китайской
дипломатии ложь — первый козырь.
В последний день пребывания в Пекине Измайлов передал торговому агенту Лангу ключ к цифирной
тайнописи. Так было условлено в Петербурге с канцлером Головкиным.
Обода высоких колес китайской повозки, облепленные мягким снегом, мелькали за прозрачной
шторкой оконца на уровне плеч Ланга и он поглядывал из непривычной кибитки вдаль, слушая размеренное
покряхтывание колес, осей и всего остова повозки, катившейся в императорский загородный дворец в Ехоле.
Южноманьчжурская сторона, укрытая ранним зазимком, раскрывалась перед шведом своими красотами,
совместимыми может быть только здесь с охраняемой тишиной. На каждом ли * императорский караул
вырастал, будто изваяние из снега, и медленно исчезал за окном, чтобы появиться снова и снова. «Густы
верстовые столбики в Китае», — иронизировал про себя Ланг. Караульный ряд придорожный знал —
торговый агент русского царя приглашен самим императором.
Ох, как был рад выбраться за город Лоренц Ланг. Ему надоели в Пекине ежедневные хождения по
мелким чиновникам Люфаньюаня и дорога ежедневная, от которой нельзя было отклониться. Он уже узнавал
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
каждую черепицу на том ежедневном пути. А здесь рядом с веткой маньчжурской сосны, непобедимо зеленой,
пылает — не гаснет лист красного китайского клена и все будто торжествует по какому-то неведомому
небесному событию.
Ланг не находил в здешнем пейзаже отзвуков своему российскому бытованью в Петергофе, он не
находил здесь даже и отдаленной переклички со своим шведским детством. Глаз его отмечал только
однообразные очертания пригородных павильонов и редких пагод на дальних склонах гор, хотя и выстроены
были пагоды с тяготением к китайскому равновесию между природой и домом.
По дороге в Ехоль Ланг понял — чего ему не хватало в пыльном Пекине.
Снега ему не хватало. А воображение могло преобразить любой извив речной долины в скандинавскую
шхеру, затопленную туманом. Но иная, не северная линия леса на гребнях сопок отрисовывала на фоне неба
их пологопокатые тела с утесистыми вершинками, торчащими будто зубья дракона. Долины речные, по
которым струилась дорога, наполняли свои укромные повороты невесомой дымкой, обещая еще большую
потаенность и сосредоточенность природы на самой себе и ее равнодушное взирание на дела человеческие.
Мир за окном лежал чист и свеж, будто легендарный Паньгу только что закончил отделение неба от
земли и уже зажигал на молочно-синеватом куполе небосвода золото первых звезд. Вчера один из придворных
сановников, приставленный к миссии Ланга, рассказал ему этот красивый китайский миф в зимнем саду у
вишни с облетевшей листвой. Паньгу извлекли из небесного хаоса волшебные силы ян и инь. И он
восемнадцать тысяч лет терпеливо трудился с молотком и долотом, высекая из бесформенного мрака мир
равновесия, где всякая малость согласна с великим, но великое без малости уже не является таковым.
«Красив был вчерашний день... И сегодня красив — будто мне презент маньчжурский поднесен —
дорога в холмах» — подумал агент Ланг, но тут же вспомнил русскую поговорку: «Не суди дня прежде
вечера».
А вечером Ланг узнал, что император пригласил его только отдохнуть в новом дворце, честь оказал.
Но все разговоры с русским торговым агентом будет вести церемониймейстер. Не больно-то деликатные речи
повел тот мандарин придворный с первого же разговора, хотя и ссылался на желания богдыхана. Он,
богдыхан, хотел бы отправить четырех чиновников своих в Селенгинск.
— Для какого дела? — полюбопытствовал Ланг. — Разве я решаю возможность их отправления?
— Они по поручению императора должны пересечь Байкальское море до вершины речки Окки. А далее
следовать к горе Сансан-камин. Так ее называют монголы.
— Но там по притокам Ангары стоят русские остроги. Зачем мандаринам наши земли смотреть?
— Агент орос-гуйцзы* оставлен в Пекине для дел между государствами. И агент должен выдать
паспорт нашим путникам, снаряженным смотреть особенный каменный идол, которому поклонялся
Тамерлан. Он приносил у того камня жертвы. Идол обладает чудотворными свойствами и потому император
просит привезти тот камень в Пекин.
— Но я не имею права выдавать такие паспорта. Это выполняет коллегия иностранных дел по указу
нашего государя, — отбивался Ланг от настойчивого мандарина. — Меж нами нет такого учреждения —
давать паспорта. Если я его выдам — он не будет иметь силы, ведь ваш император пока не принял нашей
верющей грамоты.
— Это не важно для воли императора. Он хотел бы получить камень Тамерлана. Но сперва надо его
найти и описать. Агент Ланг почтен приемом во дворце императора. Вам оказали высокую честь. Я доложу
императору о вашей неготовности достойно ответить на такую честь.
Ланг тревожно провел весь следующий день в благоухании дворцовых апартаментов Канси. Наконец,
под вечер снова пришел церемониймейстер.
— Оказывается, император договорился о выходе четырех мандаринов к идолу с посланником
Измайловым. Он обещал такое от русского императора.
— Надо послать запрос и наш государь разрешит, — попытался оттянуть решение Ланг.
— Это долгий путь. И если вы будете отговариваться дать нашим путникам свидетельства, то
императорский двор будет отказывать вам. Ведь не все ваши просьбы здесь выполнены...
Ланг продержался еще день, отказываясь дать свидетельство на право перехода границы и на
дальнейшее путешествие к идолу Тамерлана. Но, как он отписал в своей реляции к царю-Петру: «...по
непрестанному домогательству я принужден был такое свидельство от себя дать...»
И четыре мандарина со свеженьким документом загородный дворец в Ехоле спешно покинули.
Покинул Ехоль и русский агент Ланг.
В Пекине он наведался к иезуитскому патеру, с которым у него завязались отношения еще в первый
визит. Ланг поведал ему о домогательствах в Ехоле.
— Разве Тамерлан исповедовал буддизм? — удивился патер. — Наши миссионеры описывали его как
ревностного мусульманина.
— Не знаю — ответил русский агент. — В Петербурге мне инструкций о Тамерлане не давали.
— Мандарины отправились за камнем или с камнями?
— Я не имел возможности видеть их поклажу, ваше преподобие.
— Тогда слушайте, какой злой курьез они с вами разыграли. Они готовятся к переговорам о проведении
границ.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И наш двор к таким переговорам готовится.
— Но они готовятся хитрее вас. На то время, когда переговоры уже начнутся, на вашей территории
будут стоять камни с китайскими иероглифами. Я видел, как такие камни отправляли в Монголию. Кстати, те
четверо, что уехали, приглашали меня в эту поездку, но я не отважился участвовать в таком риске.
— Спасибо, ваше преподобие. Вы настоящий просветитель, — поблагодарил Ланг иезуита и ушел к
албазинцам на подворье церкви Святого Николы. Здесь он, никого не опасаясь, расположился в маленькой
келейке ключаря и достал книжечку с цифирным письмом. Долго двигал шифровальную линейку по листкам
книжечки и получилось не очень длинное и простое письмо в Петербург о том, что купцам русским товары
для пекинского торга лучше покупать на Ангаре и везти их обычным путем через Селенгинск. В особой цене
здесь соболя из Саянских гор.
Ланг передал свое невинное письмецо служителям русской духовной миссии в Пекине и попросил
наискорейше переправить его в Селенгинск, а там ему ума придадут.
Но еще прежде шифрованного письма Ланга и много опережая его, повезли в Тобольск доношение
губернатору сибирскому из Нерчинской приказной избы. Приказчик сообщал, что тунгус-соболятник
Даурчикан посылал своих сородичей в Нерчинск, чтобы сообщить о появлении в тайге богдойцев-маньчжур.
Охотник поведал приказчику: «А на тех де местах у них, богдойцев, ныне и межа поставлена, и ту межу они,
тунгусы, видели — на Курче-Манчутае складен каменный как столб, да и письмо на том месте подписано».
Соглядатай богдойцев сообщал, что отряд маньчжурский двинулся вниз по Онону до устья реки Борзи.
Тунгусы-соболятники утверждали — путь отряда иноземного можно проследить по надписям на камнях...
Письмо из Нерчинска достигло Тобольска и губернатор Черкасский спешно отправил его в Петербург
в коллегию иностранных дел. Его более насторожило то письмо, что прислал из Пекина Измайлов насчет
намерения Поднебесной поставить крепость на Иртыше и наполнить ее китайским войском.
Молодой губернатор, по-старчески покряхтывая, расхаживал по кабинету: «Да, Матвей Петрович.
Почти десяток лет ты здесь правил, а насчет русского рубежа ни с Поднебесной, ни с Джунгарским ханством
так и не договорился. А все хвастал — мне сам богдыхан промемории шлет...»
* * *
В те дни, когда посланник Измайлов пил водку с заргучеем Тулишинем на пограничном посту под
Селенгинском и жег бамбук в честь тезоименитства Петра Алексеевича, отряд Лихарева остановился на
несколько дней у новопоставленной Семипалатинской крепости. Обилие воинского народу крепость вместить
не могла да и не было надобности менять летнее небо на тесовую крышу. Почти на полверсты растянулось по
берегу временное становище, где казаки и драгуны-новики прямо у дощаников жгли костры и обихаживали
себя перед тем как двинуться выше по реке. Не оружием и не амуницией в отряде были заняты только два
человека — геодезисты Иван Захаров и Петр Чичагов да десяток человек из их команды. Каждое утро
бережно, как некую ценность, извлекали они из ящика свой инструмент и утверждали его на треноге, снимая
на карту инструментально подробности берегового рельефа рядом с крепостью.
Балабоны-казаки, пока геодезисты работали поблизости, задористо покрикивали ученым мужикам:
— Эй, гидезия! Чаво углядел в свои стеклышки? Там в сквозильце не видно ли — где контайша ходит?
Другой, позубастей, подначивал:
— Чаво треногу попусту растопырили? На ей, ой как ловко, можно котелок подвесить да кашу сварить.
Дровец, дровец не забудьте под треногу подбросить.
Черный чад стелился над кострами, где в котлах побулькивала густая смола. Постукивали киянки —
мужики конопатили щели и проливали тягучей черной струйкой прохудившиеся швы.
Лихарев на беззлобное веселье не цыкал. Он знал — солдату в походе надо пар в забаву сбросить. Он
вместе с Прокофием Ступиным и плотничным мастером обходил дощаники — отбирали те, что понадежнее.
Закончив свой ход инспекторский, офицеры присели отдохнуть у крайнего судна. Выше Иртыш виднелся
двумя рукавами и завтра им предстояло решить — левым или правым рукавом двинется их речная флотилия.
Припас съестной и воинский осадил дощаники почти до боевой доски по кромке бортов.
— Знаешь, что я думаю, Иван Михайлович, — высказал свое мнение Ступин. — На дощаниках мы до
Зайсана дойдем, может и по озеру они годны. Но вот выше — по Черному Иртышу — сомнения есть. Пойдет
ли там такая тяжелая посудина. Надо бы нам часть поклажи на зайсанки * грузить, и, может быть, из озера
придется идти токмо малыми лодками.
— Тебе видней. Ты здесь у себя дома.
В первый же день они осмотрели крепость и Ступин ревностно следил за тем, как оценивает
преображенец его детище — Прокофий распоряжался в Семипалатинской от закладки первого венца до
водружения кованых орлов над главной башней. Он еще мало был знаком с Лихаревым и у каждого из них
был свой воинский опыт.
Лихарев спросил:
— Кто место для крепости выбирал?
— Зюнгорцы. С ними и князь Гагарин советывался.
— Как? Прямо так и спрашивал — где крепость поставить?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Нет. Он спрашивал — где им в пути на Иртыше обережа от киргиз-кайсаков нужна. Торговая дорога
здесь. Плавешь через реку здесь не только русской молитвой обетован. Тут при удачной переправе и ламские
попы свою молитву правили. Вон они — развалины кумирен ламских.
— Точно ламских?
— Кайсаки таких не строят, — ответил Ступин.
Лихарев вдруг спросил сибиряка:
— Хорошо ли ты здесь с Бухольцем сошелся?
— Мало было у нас перекрестков. В Тобольском только. Мимоходом как-то.
— Как выходить ему — чувствовал ли ты, что он дойдет до цели? Или обреченно шел?
— Как знать... Не петушился. Но попервости, пока в обстояние зюнгорское не попал, бодрой был. Там,
в Ямышеве, видно и скис. Но все же Омскую-то заложил.
— Да, пожалуй, Омская его и спасла — там, в Сенате, как дело его с Гагариным разбиралось. Не будь
ее — под воинский артикул попал бы.
— А ты о нем так жалеючи говоришь, Иван Михайлович. Ты что — в дружбе с ним давней?
— Дружба-не дружба, а коли вместе одну крепость брали, то считай — одно крещение приняли в
молодости.
— Какую крепость?
— Шлиссельбург. Он со своими в одну брешь, а мы, семеновцы, в другую. Знаешь, что я думаю здесь,
в Сибири, издалека на те баталии оглядываясь. Мы там уже два десятка лет либо в открытых полевых баталиях
деремся, либо крепости штурмуем. А вот чему Иван Бухольц там не обучился — так это обороне. Можно,
можно было, я думаю, и в Ямышеве иной ход противостоянию найти.
«Посмотрим — как ты его выше по реке найдешь, коль таковое случится», — про себя подумал Ступин,
но вслух сказал другое:
— Что Бухольц? Он мог и в крепости отсидеться, знаючи — Тобольск его в беде не бросит. А вот каково
здесь было первым русским казакам, когда ни тебе Тюмени, ни Тобольска нет еще, а ты один на один со своей
ватагой супротив всей Сибири. Ермаку каково было? — раздумчиво, и видимо не в первый раз, задал, будто
сам себе, вопрос полковник Ступин.
— Тут и думать нечего — каково? — без поиска ответил Лихарев. — Ермак пришел сюда с огненным
боем. Тем и взял. Тут у вас ружьем дело решается. Сибирь берет тот, у кого пуля дальше бьет.
— Нет, Иван Михалыч. Думаешь, спроста татаришки его зауважали? Нет, даже и не татаришки. Вон
недалече отсель — дней восемь ходу, может десять — будет город старый. Аблай-тайша ставку там свою
имел. Так, Аблай — это не татаришки. Это зюнгорцы. Он над всем кочевьем сибирским гордость держал. Но
и он, Аблай, попросил Тобольск, чтоб ему кольчугу ермакову подарили. То не кольчугу он просил. Дух
воинский ермаковский ему для всадников при войске держать хотелось.
— И что? Отвезли тоболяки кольчугу? — Лихарев не знал этого предания да и не мог знать.
— Как же! Свезли. Байков, как в Китай пошел Иртышом, так и свез по спопутью.
— Погодь, погодь. Мне про Байкова Бухольц что-то рассказывал. Когда он в Китай ходил?
— Коли по новолетью числить, то ... — Ступин пошевелил губами, отнимая в уме дни сегодняшние от
дней сотворенья мира, и назвал: — В одна тысяча шестьсот пятьдесят четвертом.
— Эге-э, — протянул Лихарев, поразмыслив. — То год в нашей фамилии приметный. Когда здесь
Байков с Аблай-тайшой встречался, мой дед ходил к Украйне да и письмо оттуда привез, в коем хохлы
просили: спасите, братья, ридну матку Украину от ляхов поганых.
— Да кабы они, хохлы, атаманы-гетманы меж собой не вздорились да ляховским жидам-арендарям не
продавались, то и спасать их дела бы не было. Так вот говорил здесь мазепинский полковник Новицкий.
Дошло до него в Сибири озаренье, — усмехнулся Ступин. — Многие хохлы здесь в Сибири, в кожухи
потерханые кутаясь, прозрели: атаманщина да раздор — до единого добра не дорога! Что ни атаман — то и
народу вор.
— Только ли у них так, — усмехнулся Лихарев. — А твой Ермак. Он что — не вор? Ну, там в России.
Вор. Это он здесь, в Сибири герой.
— Одноконечно — герой. Народ что — дурак про каво песни складывать. И про Ермака песню поет.
Теперь вот про Гагарина запел. Гагарин, он получается тоже — здесь герой, а там у вас в России — вор.
— Не туда ты лозу завиваешь, Прокофий. Вор — он хоть в Москве, хоть в Лукоморье вор. А что за
песня-то?
— Похоже ты в кабаки наши тобольские не захаживал.
— Офицеру зазорно.
— Не зазорно послушать, о чем там поют. Верно, сброд там всякий залихватский гуляет. Я какой-то
отрывок только разобрал однажды. Ага, вот. Как по речке по реке тут пятьдесят стружков плывут. А на всяком
на стружечке по пятьсот человек. Они едут в весла бьют, сами песенки поют, разговоры говорят, князь
Гагарина бранят. Заедает князь Гагарин наше жалованье...
— Дозаедался. Аж до отрыжки, — ехидно утвердил Лихарев. — Ты дальше песню запомнил?
— Нет. Что-то там про дворец гагаринский, про потолочек хрустальный, про кроватушку каку-то
чудную...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Да-да. Теперь ему застеклили потолочек. И кроватка у него пречудесная — на досках спину
выпрямляет. Ну, давай песню дале — коли помнишь.
— Там про мечтанье как-то... Как на этой на кроватушке сам Гагарин-князь лежит, сам Гагарин-князь
лежит, таки речи говорит: уж и дай, боже, пожить, во Сибири послужить... Не помню дальше, — махнул рукой
Ступин.
В это время от стены крепостной донесся шум, гвалт, хохот.
— Айда-ка туда, — поднялся Лихарев. — Послужил Гагарин, теперь наш черед во Сибири послужить.
Чево они там взгуртились, ермаки наши?
У земляного вала столпившийся народ разглядывал начало чичаговского плана, где уже нарисовалась
и сама крепость, и часть берега, и сопки окрестные.
Из новоприбранных солдат нахальством своим особо выделялся попавший-таки в отряд ухорез
тобольский Раздуй Кадило. Никто не звал его по имени. Назвище от него и здесь не отлипало.
Он подъелдыкивал геодезиста Чичагова.
— Там — дале, сказывают, таки горы пойдут, таки горы, что никаким твоим сквозильцем не измерить.
И тесинки твоей рябенькой, с цифиркой, не хватит. Че она у тя така коротка?
— Хватит и сквозильца, и мерильца на любые горы.
— Ты мне табун давай, табун давай высматривай калмыцкий. В сквозильце далеко видать, — не
унимался Кадило. — Люблю я табуны конские.
— Да тебе, такому забубене, не лошадей, а лягушек на лугу пасти, — осаживал ухореза Чичагов. — Я
тебя завтра к лягушкам командиром приставлю. Складно квакаешь.
Кадило вдруг озлобился:
— Экий ты мастак нашелся. Мастак — лаптем хрен на песке рисовать. Тут и сквозильце не надо. Хрен
стреноженный.
— Ты мой субтильный струмент не трожь. Он деликатность любит. Способный прибор. Хошь — я с
его помощью каждый твой прыщ с морды на бумагу перенесу. Выйдет — топография морды. Да боюсь во
всем отряде человека такого не найдется, какой бы эту топографию от твоей жопы отличил...
— А ты, случаем, не хошь опосля кулеша хрен мой в прикуску спробовать? А? Гидезист!— похлопал
себя по штанам Кадило.
Чем бы кончился этот задор словесный — Бог знает, но, слушавший из-за спины конец разговора,
майор Лихарев сказал внятно:
— Солдат, Кадило!
Тот лениво поднялся с земли.
— Ну, я...
— По артикулу! — гаркнул Лихарев.
— Рядовой Кадило, господин майор.
— Видишь у берега тальник?
Кадило повертел головой.
— Вижу, господин майор.
— Сей же час наломаешь прутьев. И ко мне.
— Зачем? — раззявил рот недоуменно ухорез.
— Исполняй,— скомандовал Лихарев.
— Тальник на том берегу, я плавать не умею.
— Солдат должен все уметь. А не умеешь — сейчас — учить стану.— Лихарев выхватил шпагу и
легонько хлестнул ею, как прутом, солдата по лодыжкам. — Выполнять.
Кадило отбежал малость и обернулся:
— А дозвольте на этом берегу наломать?
— Мне один хрен — с какого берега лоза по твоей спине загуляет, — хладнокровно разрешил майор,
огляделся и распорядился: — Всех сержантов и капралов ко мне.
Они ушли с полковником Ступиным в крепостную хоромину к коменданту и Лихарев спросил:
— Прокофий, кто у тебя прошлый год до Зайсана ходил?
— Урусова я посылал. Я-то оставался на устье Ульбы. Там уж начат малый острожек. Придем —
увидишь.
— Урусов здесь?
— В крепости.
— Вот он и поведет нас выше. Скажи коментанту — я его забираю.
* * *
Иртышский плавеж притих на ночь. Только часовые на постах у крайних костров подкармливали огонь
сушняком, вглядываясь в темь ночную, и зачарованно отвлекались от дневных забот, глядя на причуды
соединения речной волны и краткой жизни пламени. Иртыш, широкотелый и равнодушный к
происходившему на его берегах, вслушивался в шум своего ночного бега. Не в первый раз сходилось здесь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
столько кочевого народу, но впервые за всю долгую свою судьбу он почувствовал, как встречь его течению
движется столь много тяжелых лодок, расклинивающих, разделяющих его поток. Он, не в силах смыть,
выбросить на берег эти смоленые клинья, обтекал их и завивался за кормой воронками, а миг спустя уж и
следа лодок на воде не видно было. Иртыш знал: постоят-постоят на его берегу становища временные, да и
смоет он в половодье следы костров, соблюдая привычную чистоту галечных отмелей и песчаных
бичевников.
Но вот уже вторую весну, невдалеке от ламских строений, стояла не досягаемая половодью крепость и
люди из нее, похоже, уходить не собираются. Но видывал в свои веки Иртыш, как сшибались у тех ламских
палат две волны всадников и он смывал после сшибки одинаково кровь и победителей, и побежденных.
Надолго ли здесь затишье? Не окрасится ли его волна в очередной раз кровью? Не придется ли ему омывать
обагреные лица и тела сих неразумных, не поделивших его берега?
...Чуть ли не на версту растянулись по реке лихаревские дощаники. Сноровисто и ходко взрезывали
встречную волну ертаульные зайсанки. Редкоточием подвижным то видимым, то исчезающим в разлогах
оврагов, шли верховые дозоры, соединяясь с основной силой только на ночевку. Перед пятым ночлегом, когда
уже стали видны по берегам отрожки и гребешки хребтов, Лихарев переглянулся со Ступиным:
— Ну вот и горы свои зубы показывают, Прокофий, как выше будет? Пороги высокие есть?
— Нет, господин майор. Шивера встречаются, а так, чтоб Иртыш со ступени на ступеньку — так он
здесь не сливается. До самого озера ход лодкам вольный. Да и там по озеру — само собой для дощаников
подходяще.
В тот самый разговор и встрял вернувшийся из берегового разъезда взъерошенный Раздуй Кадило:
— Господин майор! Пошто урядник меня за хвост держит? Я гляжу — там, чуть дале от берега, вроде
как город какой-то стоит. Да в сутеми уже было, я хотел поближе, а он: «Там тебя и ждет веревка калмыцкая,
горожанин».
— Ох, Кадило. Видно зря я отменил тебе розги за насмешки над Чичаговым. Ты почему неслух такой.
Да и в наш разговор не по артикулу лезешь. Здесь, — он указал на полковника Ступина, — коня куют, а жаба
ногу подставляет...
— Да не жаба я, — обиделся Кадило. — Но истино видел — город стоит. Башни там...
— Далеко?
— Рысью за час обернемся.
— До утра твой город потерпит, — отодвинул Лихарев досужий разговор и ушел со Ступиным в свою
палатку. Надо было обсудить письмо к контайше, поскольку на первое, отправленное с десятком казаков, все
еще не было ответа.
Утром, еще и габоист не заиграл зарю, Раздуй Кадило уже топтался у палатки майора. Лихарев,
отмахнувшись от кашевара, скомандовал:
— Веди, Кадило!
И они с небольшим сопровождением драгунским поднялись на левый берег. Не в долгой езде
приблизились к тому месту, где мягковолнистый горизонт был взломан силуэтами башен, островершие
которых оживлялось белыми легкими облаками.
— Ну, вот и бухоня нам в спину, — настраивал Лихарев на беседу рядом ехавшего тоболяка.
— Какой бухоня? — заерзал тот. — Акромя драгунов — никого.
— Ты не верти головой. Так у меня дома, в подмосковной, утренний ветер называют, — успокоил
майор тоболяка. Лихарев вовсе не хотел козырнуть словечком на отличку. Он просто хотел узнать — откуда
судьба вывернула ему в отряд этого Кадилу. Может, землячок. Впрочем, чего за околицу прятаться. И он
спросил просто:
— Тебя все Кадилом кличут. Ты что — из церковных?
— Нет, господин майор. Моя мама с попом ни на какой соломе не ночевала. Из ямских я... Вон, вон!
Впереди! Поближе, поближе к башням давай. Я ж говорил — город...
Утреннее солнце слабо грело им спины, когда всадникам открылись во всех подробностях фигурные
скалы. Будто какие-то исполины от степной тоски избавляясь, сбились в тесный ряд, а где и столпились на
возвышенном угорье и будто разглядывали они приближающихся людей и, склонив головы друг к другу,
перешептывались еле слышно. Лихарев с командой приблизился к скалам и все замерли у подножия
исполинов зачарованно. Ветер в просветах меж скал свое насвистывал, ощупывая все складочки каменных
рубищ.
— Приблазнилось тебе, Кадило. Приблазнилось, — без упрека сказал Лихарев. — Да и не мудрено. Я
и сам издаля эти торчки каменные за город принял.
— Сидно — будто город. А люди ушли куда-то, — не расставался со вчерашним виденьем Кадило.
— Как знать, как знать... — неопределенно отозвался майор. — Ты смекаешь — какое здесь авантажное
место?
— Нет. Недомыслю — о чем ты, господин майор, — честно признался тоболяк, приравня авантажность
к важности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А вся выгода в том, что здесь любой лазутчик невидим. Затаится меж скал и всех нас — до единого
багинета, до сабли перечтет. Ты оглянись — обзор на реку какой отсюда. А ежлив со скалы!
И в самом деле — вид на Иртыш открывался широкий и подробно просматривались все его мелкие
излучинки и протоки и все горбушки невысокого правого берега.
Они объехали вокруг скопища гранитных гигантов, придерживая шапки, разглядывали — че там
наверху? А там только ветерок легонько пошумливал. Прохладный. Утренний.
Лихарев, не переводя коня на рысь, двинулся к лагерю. Рядом по рыжему щебню цокал подковами конь
тобольского ухореза. Драгуны держались чуть поодаль.
— Господин майор, вот отматерил ты меня. А ты думаешь, я зло на Чичагова какое имею. Нет, конешно.
Мне до поту занятно, аж затылок свербит — че он такое может со своим инструментом малевать на бумаге.
Вот и день назад, и два — как станем лагерем, он треногу в ящик да из другова достает каку-то наклонную
трубочку и начинает небо мерять. Че он такое делает? Я понять хочу, а спросить вроде зазорно. Да и повздорил
я...
— Он на каждой стоянке с квадрантом замеры берет.
— Зли чего тот квадран?
— Прибор такой для определения места на земле.
— Че ж его определять? Где мы — там и место.
— Ты нынче с лагеря съедешь, а завтра забудешь — где стоял. Вот и наносит он наше местостояние на
этой земле. Это ж как важно — знать свое место. Надо мысль раскинуть — достал план и все пред тобой на
виду. Хоть в Тобольске, хоть в Петербурге.
— Земля-то здесь просторная. Всем места хватит, — отвлекаясь от прибора, сказал задумчиво Кадило.
— Простору много, места много, да воли мало...
— Какой тебе еще воли не достает? Воровать негде?
— Нет, господин майор. На такой земле всем места хватит — и вору, и праведнику. Да над волей кнут
завсегда нависает.
— А ты не воруй. Ты не рассказал — как ты в ухорезы угодил. Говоришь — сам из ямщины. Дело у
тебя было. Чем прельстился — до воровства пал?
Кадило некоторое время ехал молча, а потом заговорил без подталкиванья лихаревского:
— Было. Гонял ямщину. И у Третьякова, и у Перевалова в простых ямщиках. Бегали ажно до
Самаровского яма, едва не в Обь выходили. Но вот пошло — год за годом рекрутчина. Отписал меня
Перевалов в рекруты. Ладно. Служу. При коне, при ружье. Че еще надо. Но вот посылка важная. Письмо до
контайши везти. Повезли. Тропа в ургу к Рабтаню-тайше ис Тобольску набитая. Едем в ургу, а привезли нас
на край Тургустана.
— Кто привез? — удивился Лихарев. — Ехали, ехали и вдруг — привезли!
— Кайсаки Тевке-хана нас в степи переняли. И вот сижу я в яме земляной. И год, и два сижу. Никто
обо мне не печется. Жратва — абы как. На третий год слышу — пекутся! Будто в Бухару нас свезут на рабий
торг. А бывальцы в тех землях байки бают промеж себя — оттуль из Бухар можно и к персюкам попасть и в
Ындею тебя могут продать... Не стал я ждать, когда меня в Ындею продадут. На пятом году, как стали
выводить в работы разные скотские, ушел я — счастье выпало да послужило. И пока шел домой, по-за сопками
да по забокам таясь, такая злость у меня накипела. Этой злой накипью все сердце покрылось и запечаталось.
— На кайсаков злобился? — участливо спросил Лихарев.
— Нет. На власть нашу. Вышел я из полона шибко злой. Разумей сам, господин майор. Как служить
надо — за тобой в любую дыру поверстальщики придут и под белы рученьки... А как запал в яму в кайсацкую
али в зюнгорские улусы — так и нет тебя для власти.
— Врешь ты, однако. Власть за полон, за возврат его старается.
— Расстаралась. Служить — айда! А как выкупить из ямы — хрен с пригрузочком, чтоб не качался.
Вот и сидел я там пять лет в яме. Ты думаешь — семью мою те пять лет кто кормил? Воевода, думаешь,
попекся? Да хрен, а не попеченье... Обкормились. Я только шаг в родной дом под Тюменью, а он — пуст!
Семья по миру пущена! И на старое, кипевшее в яме, сызнова злая накипь....
— Вернулся, так снова в службу. Так у нас у воинских, — рассудил за бывшего ямщика Лихарев.
— Нет, господин майор. Не повлекло меня под команду. Я сам собой распорядился. На тракту
Сибирском кажный ям знаю. Ты вот говоришь — надо место нам определить на земле. А я свое место на
тракту определил. Собрал таких же бедоблудных, как я, ухарей да и стали мы жить не с бичика, а с ножика.
Купца припугнем какова — не отсыпешь из мошны — мы на тракту твоих приказчиков стренем, сами
поделим. Сами отсыпем. Это и называется — жить с ножика.
— Ну-ка, ну-ка расскажи, — весело заинтересовался рассказом грабежчика Лихарев. — Хоть и худая
примета — с ножа кормиться, да что ж — коли было. Как же вы — прям так и с ножом сразу к горлу
купецкому? Поделись, дескать?
— Нет. Не так! Никто с ножом к ему не подступает. Мы человека добровидного из своих выделяем.
Оденем его дорого. Он идет туда, где купец не шибко людьми ушастыми окружен и втихаря докладывает ему
нашу просьбу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лихарев расхохотался и долго не мог одолеть неожиданный приступ веселья. Наконец успокоил в горле
воздух и обернулся к ухарю трактовому:
— Знаешь ли — у вас в Сибири все по-царски устроено!
— Не пойму, — опешил Кадило. — Че царского-то?
— У государя теперь все на европейский манир устроено. У каждого вельможи пред кабинетом служит
докладчик просьб. Любой проситель к докладчику просьб прежде всего идет. Он рекетмейстером именуется.
— А-а-а, — понял майора Кадило. — Мы тут слов таких и не слыхивали. Ну, то у вас эти местеры...
— Рекетмейстеры, — подсказал майор Лихарев.
— Да, мейстеры. Они у вас ис казны служат. А мы свои просьбы купцам сами докладываем. А уж купец
решает: или он при караване будет обережу оружную содержать, али ево, коли нам отсыпет, ни одна сволочь
трактовая не тронет. Мы к его саням на запятки своего ухабника поставим.
— Для чего ухабник? — не понял Лихарев воровского языка.
— Чтоб его на какой ухабине иные какие лихие люди не опрокинули. Мы его по всей дороге от
Тобольскова до Верхотурья и от Тобольскова до Томскова караулить будем. Скрозь под нашим навесом
пойдет. И он только тронется со своей поклажей, а впереди его с ямщиками веревка с тремя узлами поехала.
— Зачем веревка?
— Знак наш — этого не трогать, а беречь. Он уж рассчитался.
— Во какие у Матвея Петровича справные рекетмейстеры! — протянул последнее слово Лихарев.
— Что нам Гагарин, — равнодушно хмыкнул Кадило. — У него свое место. У нас — свое.
— Да, дружочек. Разместились вы тут. Всяк сверчок на своем шестке песню нашел. Ты мне еще потом
чего-нито из жизни трактовой расскажешь. Ладно?
Кадило кивнул:
— А че прятаться. Ты побыл-побыл здесь да в Питербурх схлынешь. Кому там наши ямщицкие радости
нужны.
Копыта лошадей зашуршали мягко. Всадники приближались по песчаной линии прибоя к лагерю.
К вечеру флотилия дощаников достигла слияния Иртыша и Ульбы и пока отряд устраивался на
ночевку, Лихарев позвал Ступина:
— Давай окрестность глянем.
Выехали чуть вверх по теченью и Лихарев воскликнул:
— Гляди! Тут Иртыш в одной трубе идет. По протокам мимо стрелки его с Ульбой не прошмыгнешь.
Надо приметить такое место.
— Я его еще прошлый год приметил. Да ведь наши шалаши осторогом не назовешь. Ждал я здесь с
небольшим пикетом пока Урусов до Зайсана сходит. Здесь природа сама все приметила, — рассудил Ступин.
И в самом деле — река здесь, выше стрелки, шла меж утесистых берегов, будто раздвигая их силою
своего неотвратимого существа: прорезать, промыть, прорвать, преодолеть любую преграду.
— С этой стрелки не токмо Иртыш можно под прицел взять. Вон и по Ульбе долина — конями повольно
ходить. Отсюда и ее можно пушечным огнем запереть.
— Место это мне давно по скаскам известно, — напомнил Ступин. — Калмыков — наш тоболяк здесь
ранее всех побывал. Где-то здесь по его скаскам, недалеко должен стоять монастырь Аблай-тайши. В
левобережье. Там семь озер приметных...
— Там, где Байков зимовал? — спросил Лихарев.
Ступин кивнул:
— Вроде там.
— Коль недалеко — сходим, — наметил себе дело на завтрашний день Лихарев, решая — отряду нужен
дневной отдых. Не шуточки — на веслах вверх по воде выгребать.
Лихарев со Ступиным без труда вышли к ламаистскому капищу и оно мало походило на уже знакомые
Семь палат.
— Похоже, здесь не молельня стояла, а настоящая фортеция! — воскликнул Лихарев, приближаясь со
своим разъездом к развалинам храма. Строение, видно, было задумано крепко — каменной кладки площадка
возвышалась над отлогим берегом озера. Пологость прибрежная и сам склон горы до самых каменных
нагромождений природных укрывал алый полог цветущего иван-чая и над этим расплеснувшимся
великолепием возвышались остатки стен, торчали пеньки деревянных колонн, некогда поддерживавших
кровлю всего этого грандиозного среди диких гор сооружения.
Затихшая к вечеру гладь озерная баюкала бережно чашечки белых лилий, будто уговаривая их сложить
лепестки цветка на ночь. Но закат еще был далек и над дальним берегом, где нависли наклонно гранитные
плиты, чудом не соскользнувшие в воду, висело в недосягаемо-небесном торжестве белое облако и
вглядывалось, замерев, в свое отражение.
Офицеры и охрана бродили по развалинам, то и дело поднимая черепки посуды, обломки голубой
черепицы. Кто-то из казаков крикнул, оборотясь к Лихареву из угла:
— Господин майор! Тут бумаги какие-то...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лихарев поспешил к казаку. Хрустнул свиток пергамента. Обрывки слов на незнакомом языке никто
прочитать не смог. Никто не знал того языка, на котором они были написаны во времена Аблай-тайши.
Ступин смотрел на руины, держа в руке обрывок пергамента с золочеными буквами. И поделился с
Лихаревым своими раздумьями:
— Одно меня в недоумение приводит. Почему они все побросали?
— Знаешь, когда все бросают? — отозвался Лихарев. — Когда спасаться надо. Вот и кинули все и
письма тоже. Шкуру спасали. — Помолчал и предположил иное. — Либо уверен был Аблай, что вернется
сюда.
— Не вернулся он сюда, не вернулся. Нет, — возразил Ступин. — Промеж кайсаков и до сего дня слух
жив, что они Аблая побили до разгрому полного и он удрал к сроднику своему на Волгу. Выходит — к Аюкехану ушел.
— Стало быть он здесь все потерял, — заключил Лихарев. Оглянулся на каменную багровую оправу
озерную, глянул в небо и повторил. — Все потерял. А ведь смотри — было ему что терять. Такое место грешно
в запустеньи держать. Я такого приглядного места даже и у карел за Выборгом не встречал. На что там страна
озерная.
Постояли, помолчали, глядя на брошенную Аблаем землю.
— Ну, будет любоваться нам. Вели казакам все грамотки подобрать. К Иртышу пора. Не главное нам
— монастырь чужой. Да. Монастырь чужой, а у нас устав свой. Не забывай, Прокофий, государь указал — на
Зайсане ставить крепость.
В несколько дней отряд вышел к горловине озерной, из которой вытекал Иртыш. Глядя на исток,
Ступин подумал — вот Иртыш как рождается. Будто из чрева земного является человек, сразу умеющий все
самое главное: и говорить в полный голос, и двигаться без помощи сторонней...
Лихарев меж тем собрал офицеров на совет:
— Так, братцы. Вы уже видели — в истоке Иртыша берег низок. Под крепость такое зыбкое место не
годится. Исследуем — каковы дальше берега. Всем скопом вокруг озера обходить — долго прокружимся.
Делим отряд надвое. Прокофий, ты пойдешь восточным берегом, я — вдоль западного. Урусов, ты здесь
подробно бывал. Какова ширина озера?
— Не более десяти верст, — ответил тоболяк.
— Значит, потеряться негде. Сходимся на том месте, где Иртыш втекает в озеро. Урусов, там хоть горки
приметные какие есть?
— Зайсан весь такой низкоберегий и приболоченый.
— А горы настоящие от берега далече отстоят?
— Не выходили мы к горам. По окаему будто намек некий виднеется. Там, господин майор, горы
пойдут правобережьем Верхнего Иртыша. Его еще Черным называют.
— Ладно. Выйдем к Черному Иртышу, там и решим — какие препозиции выбирать.
Отряд вышел на озерную воду и будто подкова живая надвое разломилась — каждая часть двинулась
в свою сторону. Повеселели мужики на гребях — озерная вода показалась легко одолеваемой. Это не то, что
против иртышской волны встречной выгребать.
...К устью Черного Иртыша вышли не в один час и не в один день, а пришлось Ступину ждать — когда
подоспеет Лихарев. Ему досталась большая дуга пути. Ступин со своими людьми стоял на устье одной
протоки, а Лихарев — на устье другой. И каждый считал — отряд должен соединиться здесь.
Так бы и стояли, радуясь обильной рыбе, но Лихарев пал в зайсанку вместе с Урусовым и злыми
ударами весел гребцы погнали лодку к востоку.
— Прокофий! — заорал майор, поминая и бога и маму. — Мы сюда рыбачить пришли или!..
Зайсанский камыш покачивался чутко на малейший ветерок. Запустенье людское простиралось через
шелестящую береговую кайму на солончаковую степь, на мелкие сопки и дальше, дальше. Казалось, до
бесконечности иди и не встретишь никого, разве что распугаешь быстроногих дроф да в небе приметишь
беркута — востроглазого соглядатая.
Но даже и беркут не видел, как вдоль зайсанского берега, следуя за русскими лодками, пробирался
одинокий джунгарский дозорщик Хулгана *.
И когда отряд пошел Черным Иртышом, Хулгана добрался до ближайшей кочевки и взлетел в седло.
Кроша солончаковые такыры, сминая серебристый тамариск и колючий чигиль, безостановочно гнал
коня дозорный Хулгана к берегу озера Улюнгур, где под крылом протяжного бархана в урочище Мукуртай
стояли кольцом широким белые кибитки — хуре сына Великого хунтайджи Галдан-Церена. На исходе
второго дня конь дозорщика еле переставлял ноги да и сам Хулгана, увидев первую кибитку, только и успел
выговорить:
— Ахлач**! Урусы пошли вверх...
— Много?
Хулгана молча кивнул и сполз на землю.
Его унесли в кибитку, отпоили кумысом и только тогда он смог договорить:
— Идет сорок больших лодок. Идут третий день.
Весть эта была тут же унесена свежими всадниками к дворцовому шатру Галдан Церена.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сын контайши Галдан знал — русские на нижнем Иртыше уже несколько дней. Они, по доношениям
лазутчиков, собираются ставить крепость на озере. Новостью для Галдана было решение русских пойти
Иртышом Черным.
И еще много чего знал сын верховного правителя Джунгарии.
В конце прошлого года, когда кочевые улусы скатывались с горных пастбищ и переходили на зимние
кочевки, он был в отцовском гере*— туда доставили русского посланника с письмом из Тобольска. Отец не
встал при появлении посланника, не снял шапки и не принял грамотку русскую из рук гонца. Старший брат
Галдана вырвал у русского грамотку и кинул ее, не читая, на ковер и она валялась там, пока русскому
разрешали быть возле контайши.
...Русское письмо тогда перевели только через десять дней.
А теперь весть о том, что русские вышли вверх на Кара-Иртыс** возымела мгновенное действие. Сорок
всадников от дворцовой белой кибитки Галдана разлетелись на четыре ветра. На концах копий у каждого
трепетал знак войны.
Степные птицы кружили над кочевой ставкой тайши Галдана и видели, как за три зари выросла и
закипела подвижная кайма вокруг главного шатра. И это кипенье напоминало им, птицам, то, как они сами,
сбиваясь в стаю, кружат, кружат, а потом по клекоту вожака вдруг все разом устремляются в одном
направлении.
Там, на земле, стая, кружившая поблизости от сине-зеленого раздолья озера Улюнгур, пошла в сторону
восхода солнца и красноватые берега озера к полудню совсем опустели. Извиваясь широкой бесформенной
полосой, с краями все время меняющимися, лавина всадников двигалась к Иртышу.
Лихарев, после того, как разок другой передовые дощаники загребли в непроходимую протоку Черного
Иртыша, отряд не поторапливал, а высылал на разведку шустрые зайсанки, чтобы убедиться — основным ли
руслом идет отряд. Наконец надобность в этом отпала — река пошла в строгих берегах и плутать было негде.
Слева скалистый берег, справа глинистый крутой откос, присыпанный галечником. На пятый день ходу
Черным Иртышом Урусов, стоявший рядом с майором на носу дощаника, тронул Лихарева за локоть:
— Пожаловали долгожданные! — и кивнул в сторону обрыва. Саженях в сорока от них над левым
берегом вырос редкий гребешок всадников.
Лодки шли, повинуясь размеренным ударам весел, не теряя строя. Лихарев дал знак:
— Ружье наизготовку. Без команды огня не открывать!
Гребешок над обрывом сгустился — всадники тайши Галдана подтягивались, вставали вдоль реки
густой оторочкой...
— Уж какой день идем под их приглядом. Они всюду — за любым поворотом, — переглянулся Урусов
с майором.
— И еще и день, и два пойдем — они нам не помеха пока, — ответил Лихарев, хотя про себя и подумал:
«А для чего ж я сюда прибыл? Для катанья на лодках?»
К вечеру, разглядев почти отвесные скалы на правом берегу, под которыми широкой полосой лег
просторный бичевник, Лихарев скомандовал:
— К правому греби, ночевка! Ночью на скалы не полезут да и мало пока зюнгорцев здесь. Вон они —
по левому берегу мечутся.
Полетела от лодки к лодке команда:
— Бей левым, табань правым!
Флотилия прижималась к месту ночевки. Задымили, запылали припасенные дрова, засуетились
кашевары. Противоположный берег, утыканный замершими всадниками, молча наблюдал — что происходит
в русском лагере.
Раздуй Кадило, выставленный вместе с другими тоболяками в караул, разглядывал скалы, до каждой
трещинки высвеченные заходящим солнцем. Иртыш широко и ровно шумел за спиной, наполняя вечернюю
долину естеством своей силы и невозмутимости.
Она, эта сила, какими-то перетоками попадала в жилы бывшего ямщика и он чувствовал себя в
непривычной местности так, как будто уже когда-то бывал здесь, но вот подзабыл малость — где какой
поворот реки, где какие скалы высятся.
— Ребятки, я чуток поднимусь вон к тому камушку, — указал он на невысокий утес. — Недолго я. Вы
тут без меня ущербу и не заметите, — и он полез наверх, осыпая сапогом пыль и щебенку. До самого верха
однако ж ему добраться не удалось, он попал на скалу-отросток, а главная скала, где трепетало что-то
непонятное, так и осталась недосягаемой. Но различимее стали видны камни пестрые, набросанные на тупой
зуб утеса и торчащие прутья, унизанные разноцветными обрывками ткани. Но ярче всего выступала основа
всего этого странного нагромождения — серая щербинистая, будто битая оспой, скала, покрытая яркокрасным лишайником. Пятна его, похожие на потоки, вьевшись в тело скалы от макушки и до пят, кроваво
горели на закатном солнце и тоболяк, захваченный зрелищем, даже приоткрыл рот, любуясь картиной дикой
и невиданной. Он просидел на своем наблюдательном месте почти до полной темноты и увидел, как наверх
скопища камней и ленточек опустился ворон-пустынник. Скала из ярко-красной уже превратилась в багровосизую до синевы глыбу и тулово ворона слилось с ней воедино. Кадило заспешил к своим.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И вот, братцы, что я там разглядел, — поделился он с другими караульными. — Там, на скале, гнездо
пречудное и ворон в ем. Ворон тоже чудной — какими-то тряпками ветки увесил, а сам камень под гнездом
кровью обтек до самого низу, почти до реки. Будто ворон туда каво живова носит и там, наверху, кровь из
жертвы своей выпускает.
— Че мелешь! Че мелешь! — усмехнулся старослужилый казак, не однажды ходивший по джунгарским
тропам вместе с Чередовым в посольских выездах. — То не ворон натаскал тряпочек. То зюнгорцы на свое
моленное место приходят.
— Они че — летают? Зюнгорцы твои... Там же круча!
— Не мои и не летают. На скалу с правого берега ход есть. Место у них здесь святое. А мы снизу
смотрим и думается — ой как недоступно торчит. Берег этот у них обжитой и кочевок у них, Бог знает, сколь
на правобережье. А ты — ворон, ворон!
— Не знаю, не ведаю, — пораскачивался у костра Кадило, опираясь на ружье. — Я глядел-глядел на
этот красный камень и хошь — не хошь, а навеялось — на большую кровь мы Черным Иртышом идем. Камень
красный — предвестье нам.
Но большой крови не пролилось.
На следующий день, только флотилия вышла к стрежню реки, левый берег брызнул сперва
одиночными стрелами, а затем и ружейные выстрелы раздались.
Лихарев оглянулся на идущие следом дощаники и усмехнулся:
— Ну, коли вы ощетинились, то сейчас вы будете у меня альманду танцевать. Кавалеры хреновы в
седлах. Пушкари! Товсь! — и как увидел, что по всем дощаникам зашустрила прислуга артиллерийская,
скомандовал. — Пли!
Залп вышел нестройным, но и его было достаточно, чтобы сдуть с берега всадников. Лихарев выждал,
когда берег снова обрастет кочевым воинством и скомандовал зарядить потяжелее и отсек выстрелами
всадников, спустившихся было к воде. Конники заметались под обрывом по бичевнику. Флотилия тянулась
по реке почти на полверсты и всюду зюнгорцы попадали под ружейный огонь. Уцелевшие, побросав коней,
карабкались по обрыву наверх к своим, — туда, где выстрелом с воды не достать.
Перестрелка произошла на двенадцатый день хода Черным Иртышом. Ночь прошла тревожно и
настороженно. Перекликались то и дело часовые, расчеты у пушек подремывали, но костры рядом с ними
пылали хоть и невысоко, но не потухая.
Лихарев собрал совет — как дальше быть. Ступин рассудил — выше будет труднее идти и не потому,
что зюнгорцы по берегам нависли, нет. Иртыш выше станет мельче. Дощаники тяжелы и сядут на обмелелые
галечниковые места и ... ходу не будет.
— Утро покажет, — решил Лихарев. — Идем выше, либо... Либо пойдем берегом. Пушки дорогу
разгородят.
Разгораживать дорогу не пришлось.
Утром караульные недоуменно запереглядывались:
— Ты посмотри! Ни одного малахая над обрывом. Ушли, что ль?
Не ушли, но отодвинулись.
Спозаранку на левом берегу появился всадник с копьем. На нем моталась какая-то тряпица. Конник
размахивал копьем так, как машут шестом на голубятне и орал, приложив ладонь ко рту:
— Урус! Переговариваца давай!
Лихарев скомандовал:
— Толмача на берег! Главное — чего захотели и на каких условиях.
Толмач вернулся через полчаса и пересказал, что тайша Галдан недоволен — русские убили пятерых
его людей и нескольких ранили. Но он не хотел воевать, а только остановить хотел и узнать — для чего и
зачем столько лодок и столько людей пришло?
— Давно бы так, а лучше бы — сразу так, — удовлетворенно ударил по колену ладонью Лихарев. —
Давай лодку. Со мной толмач и рота для почету с трубами. Поймут, поди-ка, что с одной ротой воевать против
них не ходят.
На берег вышли под звуки гобоя. Зюнгорские лошади заперебирали ногами, затанцевали на месте —
такую музыку они слышали впервые.
Джунгарский тайша обставил место переговорное на свой лад. И кибитку белую выставил и кошмами
укрыл щебенистую землю. Но Лихарев передал свою благодарность за приглашение в кибитку и предложил:
— По мне лучше потолка войлочного — небо. Чем не кибитка — небо! Одно на всех. Под небом и
откроем — для какого случая мы здесь.
Обменялись приветами и Галдан тут же высказался, что он и не собирался воеваться с русскими, но
великий хунтайджи распорядился узнать — зачем пришли русские? Лихарев изложил просто:
— Да и мы тоже здесь не по своей воле, а по указу государя нашего. Указано мне, — Лихарев достал
пакет с письмом, — выйти до верховий реки нашего вла-денья Иртыша и присмотреть рудокопные места. А
воевать ради земли — не указано. Да и зачем земля нам? Мои кони, — Лихарев указал в сторону лодок, —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
травы не просят. Ты спроси, — выделил особо для толмача майор, — много ли его величество контайша в
этих местах руды копает? На что получил ответ: «Люди великого хунтайджи берут руду в иных местах».
— Ну, так и пусть они берут у себя там, а мы здесь свою приищем. И за то будет обереженье народу
зюнгорскому от всякого притеснения.
Сказал, будто мостик через пропасть перебросил.
Но тайша Галдан смотрел и думал все еще недоверчиво:
— А может быть вы пришли сюда по сговору с маньчжурами? Ваши послы в Пекине больше года
гостят.
— Отвечу. Они там о торговле договариваются.
Мало-помалу тайша отмяк. Он даже улыбнулся, но горечи не таил:
— Нужна ваша защита народу великого хунтайджи. Крепко теснят наши улусы пришлые войска
китайского богдыхана. Нагрянули многими тысячами, нагнали сюда, — Галдан указал рукой в полуденную
сторону, — тьму монголов из Халхи. Наших братьев против нас привели. Китайских солдат нагнали и
разоряют кочевья джунгарские, огнем жгут. Такая тьма воинская пришла — место для спасенья успевай
искать.
Лихарев, не скрывая, обрадовался:
— Вот и потолкуем — как нам выгодно и с вашей, и с нашей стороны такое место найти да защитить
его. Потолкуем.
Тайша предложил русскому начальнику и его свите обед и Лихарев согласился. А затем и ужин на
русской стороне последовал. И две подковы почетного сопровождения с той и с другой стороны обнимали те
незлобивые разговоры: джунгарские воины в полном боевом облачении и русские драгуны при пищалях и
фузеях томились, охраняя честь переговоров.
Лихарев расспрашивал — какими дорогами выходит отсюда Галдан к городам Кульдже и Эркету, сколь
дней он в пути и какой торг в тех городах вести можно русским купечеством, а Галдана больше интересовало
— когда усмирит, наконец, русский правитель наглость Абулхаирхана кайсацкого, когда строго накажет
Тевкехана. Слышно здесь, что разоряют они русские порубежные селенья. О царе русском спрашивал Галдан
с интересом особым, уже захмелев слегка от русского угощенья:
— Много ли жен у царя вашего?
— Кругом — много. А дома одна, — расхохотался Лихарев.
Галдан вежливо улыбнулся — он понял шутку.
Лихарев, готовясь распрощаться, разыграл недоумение:
— Какой свист поднялся в воздухе, когда ваши стрелы полетели. Что это за стрелы такие особенные?
Певучие какие-то. Подарили бы мне одну, а я ее государю нашему свезу.
Галдан сделал знак и один из воинов его достал из колчана стрелу. Галдан взял ее в обе руки:
— Пусть эта стрела никого не пронзит больше. Пусть возьмет ее в руки белый царь и пусть знает —
она не полетит больше в русскую сторону, но пусть он запустит стрелу в небо и послушает джунгарскую
песню. — При этом Галдан распорядился принести свой запасной лук и, приложив к нему стрелу, передал
Лихареву.
Майор Лихарев не остался в долгу. Выходя на берег, он рисковал. Знал-видел, как густо обрастала
кромка обрыва над рекой всадниками тайши Галдана. Русских вышло — горсточка. Джунгар — тьма целая.
Сомнут и проглотят, как гадюка мышонка. Но пушки на дощаниках стояли при факелах, бомбардиры
наизготове, а более всего укрепляло в Лихареве движенье рисковое знание — у контайши с маньчжурской
стороны подпален зад, а перед ему разгорячили кайсаки. Недавно они взяли большой зюнгорский полон —
отогнали тысячи три кибиток подданных контайши.
Лихарев тоже сделал знак своему адъютанту и тот подал майору продолговатый чехол. Лихарев
расстегнул его и достал кремневое ружье штучного дела:
— Хорошо ты сказал, Галдан. Пусть стрела никого не убьет больше. Вот и это ружье пусть больше не
стреляет с русской стороны, а послужит оно тебе на охоте. Можно хоть зверя, хоть птицу бить — я его сам
опробовал. Прими, Галдан, и пусть тебе повезет на охоте!
И Лихарев передал зачехленное ружье тайше.
...В тот вечер ворон-пустынник долго ходил кругами над людским скопищем, но так и не дождавшись
поживы, улетел ночевать на свою кроваво-красную скалу.
Дощаники развернули носы вниз по теченью. Тайша Галдан выделил сотню своих конников для
проводов русского отряда и Лихарев, чтобы осмотреть не только берег Иртыша, но и глянуть на край степи,
попросил с полсотни лошадей для себя. Он с Прокофием Ступиным и Урусовым ехал впереди, а сзади бок о
бок, конь о конь шли драгуны с джунгарами, пытаясь время от времени ладить разговор, но кроме улыбок
доверчивых, ничего в тех попытках не родилось.
Лодки шли вольной водой, слегка подгоняемые веслами, а гребцам после трудного хода вверх было
отдохнуть любо-дорого: глазей, когда пот глаза не заливает, на иртышские красоты. Вот они мимо
проплывают. Что ни поворот реки, то новая картина открывается. Как же раньше не замечали!
На третий день пути зайсан, возглавлявший отряд провожатых, подъехал к Лихареву:
— Урус-ахлач когда будет крепость ставить?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лихарев улыбнулся зайсану и попросил толмача рассказать джунгару, что он выбирает место для
крепости самое надежное, самое лучшее. Такое, что если даже сам богдыхан придет ее брать, то она ему не
по зубам окажется.
До самого озера русский начальник такого места не приметил и, когда пришла пора спешиться и
пересесть на дощаники, Лихарев прочитал на лице джунгара недоумение: «Зачем приходили урусы?» Но
майор успокоил его:
— Поставим крепость. Поставим. Раз контайша ваш сам об этом предлагает — будет крепость. Будет
вам где от китайцев голову приклонить...
На том и расстались.
Весь путь от того места, где проходили переговоры с тайшой Галданом, Лихарев смотрел не на
правобережье, а все вглядывался в скудную степь, лежащую то мелкими возвышениями, то протяженными
песчаными гривами к закату солнца. Перед выходом к озеру он спросил Ступина:
— Прокофий. Ты здесь больше меня понимаешь. Как ты думаешь — смог бы этой степью Бухольц в
Эркет выйти?
— Степью он, худо-бедно, прошел бы. Но где он столько коней взял бы? Это — насчет степи. Ходят
же зюнгорцы... Но дале — сомневаюсь. Там, — Ступин махнул не в сторону верховий Иртыша, а западнее,
— там же начинаются горные переходы. Там ледяные горы. Толковал я об этом с Иваном Чередовым. Он же
твое письмо контайше повез из Тобольска. Не раз он хаживал через Джунгарские ворота. Чуть припоздай —
в лето не попади, погоду не угадай ходовую и коней по тропам ледяным на веревках волочить приходится.
Он ходил — ну, десять либо пятнадцать человек с ним. А Бухольц вышел — три тыщи следом. Вот и суди:
прошел бы или не прошел.
— Да-а, — протянул Лихарев. — Беседу с Чередовым и я имел. Не пойму, почему же Гагарин не свел
Бухольца с Чередовым перед началом экспедиции?
— Гагарин послал Бухольца иртышским путем. Понадеялся — река ему горы пропилила, дорога
готовая. А кто ведал, что Иртыш ввеху завернул в сторону противоположную от Эркета. Гагарин думал по
реке горы миновать, а там — вот он тебе, как на ладошечке, Эркет. Ты теперь сам увидел — какова она,
ладошечка. По Иртышу вверх — горы снежные стоят, а к западу степь: колючка у колючки воду просит...
— Ты прав. Безводье. Лед в горах. Все против похода. Тут бы и сам Ермак не прошел.
— Что Ермак. Он в Сибири, как дома оказался. А здесь — здесь не безводье и не лед главная препона.
Ступин решительно резанул горячий воздух ладонью, держа ее будто бы над горизонтом дальним.
— Так что же по-твоему?
— А вот они — главная препона. — Ступин указал за плечо большим пальцем. — Зюнгорцы! Это им
сейчас богдохан хвост прищемил. Они к нам под защиту просятся. А ну, как сила наоборот сложится и сможет
контайша войско китайское побить? Тогда как он запоет?
Лихарев смотрел на сибиряка выжидательно.
— Тогда и мы им ни с крепостями, ни с приисками рудными не нужны станем. Они сами со всем
разберутся. И с золотом своим, и с прочей рудой. Мы для кочевья — чужие!
Лихарев помолчал, обдумывая высказанное Ступиным. Посомневался, чуть спустя:
— Нет. Коли здесь прочно стать — и контайша не страшен. Главная наша подпора здесь — пушки и
ружья. Да ты видел, как жадно смотрели на наши фузейки зюнгорцы? Когда переговоры шли...
— А то.
— Им негде свое ружье взять. Купить негде и делать его некому. Заводов нет.
Ступин хмыкнул:
— Как же! У них теперь главный мастер по ружью наш тобольский ружейник слесарь Зеленовский.
— Что он один сделает, — скептически отозвался Лихарев. — Хоть он и добрый мастер. Я его дела
ружья у Гагарина с дому изъял. Ох и работа! Любованье одно! Ложе отделано костью рыбьей, вокруг
казенника серебром вычеканено, травкой узор пущен. Ума не приложу — как его Гагарин проворонил. Как
Зеленовский смог удрать? Да такого мастера лелеять надо. Я ружья взял — Петру Алексеичу повезу. Он любит
ружья.
Ступин напомнил майору:
— Теперь уж у контайши и не один Зеленовский. Когда полон контайша на Ямыше взял, там столь же
народу пропало, сколь у нас сейчас в отряде — четыре сотни. Там среди прочих и шведские люди были, да не
простые солдаты, а офицеры артиллерные, на заводах швецких опытные.
— Бухольц мне о том еще в Петербурге говорил. Но что они — офицеры? Надо ж завод ставить. А преж
завода — руда.
— Найдут, — кратко заключил Ступин. И повторил. — Найдут. И железо, и медь сыщется. Такими
горами владеть и впустую? Нет, найдут, наплавят. Это мы здесь скороходом прошли да больше поглядывали
— как бы стрела зюнгорская не просвистела в спину.
— Ну, Прокофий. Ты уж вовсе наш поход в прогулку представил. Скоро кончится прогулка.
Разговор этот завершился перед самой посадкой на дощаники, чтобы пересечь озеро и войти в Нижний
Иртыш.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
На устье Ульбы вышли к полудню и до вечера еще можно было пройти верст пятнадцать-двадцать, но
Лихарев распорядился:
— Остановимся на дневку. Осмотреть лодки. Отдохнуть. Геодезистов ко мне.
Чичагов с Захаровым нашлись быстро.
— Давайте ваши планы.
— Те, где Ульба впадает? — спросил Чичагов.
— Нет. Весь Иртыш. Весь берег от Ульбы и до Семипалатной.
Чичагов мигом слетал к своей лодке и принес тубусы кожаные, в которых хранились планы съемки.
Развернули листы на походном столе.
— Давай смотреть, Прокофий, — не глядя на Ступина, Лихарев повел острием карандаша по линии
реки. — Вот мы стоим на стрелке Ульбы. Ты здесь минувшим летом к месту крепость примерял. Выбор твой
— лучше нету. Я убедился. Выше Иртышом — одни скалы да осыпи к самой воде. А здесь ключевое место.
Горы на ключ запрем.
— Иван Михайлович, ты ж знаешь — отсюда до Семи палат три дневных перехода. Сообщение
затяжное. В случае осады — пока весть подашь...
— Обдумано и такое. Коммоникации затруднены, но дальность такая преодолима. Для того поставишь
два форпоста. Тем более Долон-Карагай под Семипалатной уже стоит. А форпост на Убе ставь. День ходу до
него будет. Вот и будет способ весть подать меж крепостями. Хоть вверх по Иртышу, хоть вниз.
— Место мне это не нравится. Прямо на голой гальке.— Ступин указал на чертеже острие слияния
Иртыша и Ульбы. — Ты подумай — в крепости должна быть вода. Это сейчас раздолье. А ну, как осада?
— Обставишься стеной. Колодец пробьешь.
— Прижаться бы к борту долины... Там родники.
— Прижаться, чтоб тебя с верху склона стрелами наверняка выцеливать?
Ступин поджал губы и замолчал.
Лихарев еще раз примерялся взглядом к разлогу каменному, из которого выходил Иртыш, стрельнул
глазом в сторону ульбинскую и утвердился:
— Вот прямо на самой стрелке и будем ставить. Тут крепости и место.
Ступин не стал более обсуждать решение майора. Обговорили только: пока нет лошадей, а лес
далековато по склонам Ульбы, на первое строение разбить несколько вовсе ветхих дощаников. А как
подоспеют лошади из Семи палат — брать лес повыше. Вон она сосна красная укрыла зеленой полой берега
реки — сам Бог велел такую брать на стену крепостную.
Раздуй Кадило погладил смолевый борт лодки, обошел дощаник вокруг и подсунул лезвие топора под
верхнюю доску обвода пониже уключин:
— Ну, браток, послужил на воде, теперь на земле послужишь... — будто уговаривая лодку, начал он
вместе с другими тоболяками разбирать посудину речную, чтобы было из чего ладить амбаришко для
провианта.
В перерывах между работой, которая обозначила — все, ребятки, ниже сплаву не будет, Кадило
заглядывался на восточную окрестность. Сентябрь горел начальным осенним полымем по склонам двух
долин. Багрово подпирал желтизну березняка лист черемуховых и тальниковых зарослей в пойме. Воздух,
прозрачный при утреннем заморозке, к полудню был разогрет и будто чувствовал — прощаться с летом пора
подступила. Остатнее тепло солнышко дожигает.
Кадило вспоминал унылую однообразность своих ямщицких дорог по равнинам прииртышским и
тобольским. Вспомнил, какая тоска у него на душе веяла при виде обской бескрайности, когда выбегал он на
своих вороных ниже Самаровского Яма. А здесь? Здесь иное. Что ни вавилон * на реке, то новый мир, сам
собой рождающий в душе удивление и желание посмотреть — а что ж дальше?
На следующий день, когда решалось — какая команда останется на Усть-Камне и выяснилось, что
Кадило в нее не попадает, он подошел к Лихареву:
— Дозволь обратиться, господин майор.
— Валяй! — весело разрешил Лихарев.
— Прикажи, пожалуй, оставить меня тут. А? — простодушно открылся трактовый бывалец.
— И по ямщине скучать не будешь? И просьбы докладывать купцам не станешь? Смотри — здесь
колокольцами брякать негде.
— Отколоколился. Пора место определить свое. Ты ж сам говорил — у каждого свое место на земле.
Вот я и определился.
Лихарев, утвердившись — крепость начата, на нескольких лодках пошел Иртышом вниз.
Только в ноябре достиг он Тобольска, где не был с первых дней мая.
* * *
Фильшин рассчитался с кабатчиком на Варварке и вышел со своим приятелем на воздух — душно было
в питейном заведении, хотелось стряхнуть с себя гвалт и чад кабака. Спутник фискала семенил рядом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Что ж он, князь, так мало тебе на содержанье дает? — спросил Фильшин приятеля.
— У него в доме кажная копейка алтынным гвоздем прибита, — изрек мужичонка. — Сколь служу у
Гагарина, всего однова на Рожество сапогами ношеными одарил.
— Будешь получать от меня добавку к рублю княжескому, — покровительственно изрек Фильшин,
тихо сунул серебряный рубль в карман приятелю и тут же попрощался:
— Давай раз в седьмицу в том же кабаке. Чарочка раз в неделю — не грех. Особо после обедни.
Зайдешь?
— Зайду, — готовно отозвался спутник фискала, сжимая рубль в кармане.
И Фильшин полетел на крыльях в сторону Ямского приказа, где заседал начальник — самый главный
фискал в государстве — Нестеров.
Однако ж не сразу удалось подступиться Фильшину к своему начальнику. Тот был занят диктовкой
какого-то письма.
— Погоди, — отмахнулся он от Фильшина. — Письмо вот составлю. Макарову отписать надо. Ты ведь
знаешь да и вся Москва знает, что Ромадановского схоронили не так давно.
— Всем ведомо, — кивнул фискал.
— А медведи его кому отданы?
— Какие медведи?
— Медведи из Преображенского. Те, какие были обучены чарочку на подносе подавать.
— А-а... Слышал.
— Вот отпишу насчет медведей — отправил я их в Петербург с двумя смотрителями. Обожди. Сперва
— медведи, а ты — апосля.
Фильшин сидел молчком и завидовал. Совсем государев человек стал его начальник. Самому Макарову
кабинет-секретарю письма напрямки шлет. Хоть и про медведей, но в Кабинет! Важное животное — медведь.
Нестеров выхватил готовый лист, прочитал его быстрым глазом и широко потряс над листом
песочницей, подсушил чернила.
— Давай сюда. Какое дело? — подался он весь к Фильшину.
— Семья гагаринская у меня на глазу. Ну, жена, сын, свойственники дальние — все они начинают
имение княжеское по людям рассовывать.
— Откуда узнал?
— У меня одна щель в заборе гагаринском на Тверской-то — истопник при дворце княжеском.
— Ну. И?
— Пошли люди разные до княгини ходить. С Алешкой в кабинете запираются. Речи ведут про именья
подгородные. А во дворце икон меньше стало, особо тех, кои дорогой алмазной искрой убраны. По людям
распрятывают, что ли?
— Вовремя тебе истопник попался. Эт он в наш костерок поленья подбросил. Ты его хоть малость
удобрил? Нам в гагаринском дворце свой глаз, ой как важен!
— Удобрил, удобрил, — успокоил Фильшин обер-фискала.
Очень быстро отозвался этот разговор, имевший свое начало в кабаке затрапезном, и отозвался во
всеуслышанье.
Указ, помещенный на самых видных местах в Москве, в Петербурге и в губернских городах, гласил:
«...чтоб у бывшего сибирского губернатора князя Гагарина движимого и недвижимого ево именья, а именно
дворов и поместий, и вотчин, и людей и крестьян и всяких ево пожитков, отнюдь никому ни под каким видом
не покупать, и никоим вымыслы не крепить... И для ведома всякого чина людем о том публиковать листами
с барабанным боем. А о публиковании оного ж его величества указу в Московскую и в Сибирскую губернии
послать его величества указы».
Долетел скорехонько и до Тобольска этот грозный предостерегающий окрик.
Лихарев получил указ и осмотрелся. Никакого отдельного имения гагаринского в Тобольске нет, кроме
личного имущества в казенном губернаторском доме.
Хитро устроена жизнь русского губернатора! Ничего не имея, владеет всем.
Здесь — всей Сибирью владел Матвей Петрович: от Кунгура до Камчатки.
До Камчатки, правда, руки Лихарева не дотянулись. И даже до Якутска. В то время, когда майор
Лихарев проверял дела Бухольца на Иртыше и выбирал место для крепости у озера Зайсан, в Якутске вел
розыск другой посланец Петра — капитан Михаил Измайлов.
Капитан петровской гвардии очень подробно исследовал жалобы якутских жителей «о многих обидах
и разорениях тамошним народам от Ивана Ракитина». За четыре года правления Якутском Иван крепко
припал к благодати изобильной тайги. Розыск под началом Измайлова вел солдат Бобрищев-Пушкин, тоже
гвардеец... Истово и добросовестно солдат опросил местный народ и выведал: отпускал Ракитин сборщиков
ясака за мзду, как и все его предшественники. Сумма взяток набежала немалая — более десяти тысяч рублей!
И все это — монетой и мехами. Более сотни ракитинских сборщиков ясака вымучили из охотников только
соболей более одиннадцати тысяч, а уж лисиц, рысей, песцов и белок — несчетно! Брали шкурками и скотом,
брали дармовым сеном и рыбой, лошадьми и маслом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Поборы ракитинские довели якутов и тунгусов до отчаянья. Более тысячи местных обывателей
покинули свои родовые стойбища и ушли в места безвестные, где их не достанет жадная рука коменданта.
Иван Ракитин, награбив безоглядно, не складывал меха под зад, а давал соболям ход на монгольский
торг. И сделать это без родной руки на границе невозможно. Да есть она, родная рука на границе. Есть! Там
брат Степан — правитель Нерчинска. Да еще один брат — Лаврюшка Ракитин в Иркутске правит!
Розыск над Лаврентием был в руках Лихарева и вел его проворный капрал Пущин. К моменту
появления капрала в Иркутске городом управлял уже не Лаврентий, а Степан — широко шагало по восточной
Сибири ракитинское братство. Капрал выдернул его в Селенгинск, провел розыск на таможне с очными
ставками и убедился — кого покрывали Ракитины за взятки. Разобрался и поспешил в Иркутск, где и
распорядился арестовать беспошлинных торговцев китайскими товарами: Елизарьева, Пуляева и Мясникова.
Да еще допросил всех таможенных целовальников с Никольской заставы, а набралось их человек тридцать, и
все в один голос, начиная с Еремея Костромы: «Рупышев брал с купцов и Ракитин брал...» Вслед за купцамихитрецами в острог Пущин препроводил и бывших комендантов города Рупышева, Любавского и братьев
Ракитиных. Дотянулся и до Удинска капрал, где арестовал сына Рупышева.
Почти все коменданты сибирских городов к 1720 году оказались под караулом.
Губернатор Черкасский, когда Лихарев вернулся из похода, едва ли не на пороге встретил его укором:
— Наворотили твои капралы дел! Губерния есть, а управлять ею не через кого. По твоей указке побрали
в остроги всех комендантов. У нас бывает обыск повальный, а у тебя повальный арест! Ну за какие такие
грехи под ружье взят в Соли Камской комиссар по сборам Боев или бывший комендант Енисейский и Томский
князь Иван Щербатов? На него нет ни единого, даже словесного наклепа. Да и для чего ему лихоимствовать?
Ему есть с чего жить безбедно — на него в подмосковных именьях триста душ хлеб молотят.
— Ты, Алексей Михайлович, не совсем верно сказал. Не по моей указке капрал Пущин да солдат
Пушкин аресты ведут. И капитан Шамордин в Сибири арестовывал воров не по моей указке. Все по указу его
величества и по распоряжению главы комиссии генерала Дмитриева-Мамонова. Ты не горячись. Просею всех
через частое сито — невиновные к делам вернутся. А кто к гагаринскому лиху причастен — тому места в
Петербурге хватит. Вон у тебя под боком еще один прыщ гагаринский торчит — комендант Нарыма. Пора и
его за поджаберники брать. А еще торговый народец просеять надо. Вон их сколь! — кивнул Лихарев на груду
писем, доставленных из сибирских городов за время его отсутствия. — Иных в Петербург давно пора
отправлять следовало. Так мне Иван Ильич приказывает.
* * *
У Дмитриева-Мамонова связки с документами обретали порядок. Нерешенные, недоказанные дела на
Гагарина — слева, доказанные и потвержденные самим бывшим губернатором — справа... А посередке лист
с вопросными пунктами, по коим следовало вести допросы. Правая стопка росла медленно, но росла. Вот и
шведскую связку доношений из Тобольска пора перебрасывать вправо. Надо только последнюю малость на
место поставить. И генерал приказал привести Гагарина в допросное чрево тюрьмы. И спросил сразу же:
— Матвей Петрович, шведов у тебя в Сибири сколь числилось?
— Поболе двух тыщ. Не помню точно...
— Надпомню. Их у тебя две тыщи сто семнадцать — все по разным городам. И по сколь денег им
указом положено на день давать для прокорму?
— По четыре деньги. Они на железных заводах и по четыре не зарабатывали.
— Так. Стало быть, ты должен был за все время истратить на них — с одиннадцатого году тридцать
тыщ девять сот тридцать рублей и десять алтын. А у тебя в записях на двадцать тыщ больше! Откуда приварок
взялся?
— Сам понимаешь, Иван Ильич, по губернии столько дыр латать приходится. Непредвиденных дыр.
Вот и запасал я жирок для такого непредвиденного случая...
— И куда тот жирок ты порастрес?
— Так пусть твои дьяки и смотрят бумаги.
— Посмотрели. Дыры твои — вымысел. Вон и фискал главный Нестеров об этом же пишет.
— У этого стрекулиста все доводы с небес взяты. То он ветром уши надувает.
— Мы с тобой те доводы с небес на землю опустим. Была ли шведам приписка?
Гагарин понурился. Молчал долго. Генерал ждал и не мешал губернатору, понимая, что сейчас Гагарин
кидает на весы свое «да» или «нет», взвешивая выгоду и невыгоду признания. Наконец он поднял голову и
кивнул:
— Была, — но тут же добавил. — На нужды по губернии.
Дмитриев-Мамонов взял папку шведскую, подержал ее на весу и опустил на правый край стола.
Гагарин понял, что доводы против него увеличились еще на один пункт. Но он все же оставил себе на
оправдание ход, пусть и размытый — «на нужды по губернии».
Хода, даже размытого и зыбкого на оправдание не оставляли следования по делам купеческим. Больше
месяца глава комиссии брал его на измор — у кого и сколько взял губернатор «на лапу». Начал с малого.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Матвей Петрович, Лихарев в Тобольске допросил Мокроусова. Брал ты у него за отправку товара в
Китайский торг взятку?
— Пошлину с него по записному взяли. Не мне он ее платил, — отбоярился Гагарин.
— Мокроусов твердит, что дал тебе триста рублей.
— Врет.
Тяжело скрежетнула дверь, покрытая заклепками, как жаба бородавками. На пороге стоял Мокроусов.
Не тянул время Дмитриев-Мамонов:
— Давал взятку губернатору?
— Давал.
— Прямо из рук в руки?
— Нет. Через слугу его, через Некрасова Федора...
— Пусть этот болтун и докажет, что Некрасову давал, — встрял, горячо вспыхнув, Гагарин.
— Обожди, Матвей Петрович, — поднял ладонь глава комиссии и тут же поманил пальчиком часового.
— Веди Некрасова.
Гагарин давно уже не видел своего слуги. Когда его ввели, Матвей Петрович даже позавидовал
Некрасову. Был он свеж и бодр, на нем не видно было даже и тени тюремного гнета.
Генерал резко спросил:
— Мокроусов давал тебе триста рублей для губернатора?
— Нет. Не помню такого.
Еще один козырь Лихарева извлек генерал:
— И четыре коробки золота китайского от Мокроусова ты не принимал?
— Не помню такого, — ответил гагаринский слуга.
Дмитриев-Мамонов повернулся к Мокроусову:
— Четыре коробки золота отдавал Некрасову?
Кивнул купец утвердительно:
— Давал.
Генерал позвал часового:
— Отведи Некрасова в застенок. Писарь пусть все его ответы запишет. Некрасову надо памяти
подбавить. Скажи — поскорей надо.
Через час Гагарин не узнал своего слуги. В чрево допросное вволокли какой-то ошметок его некогда
бодрого и деловитого помощника. И не одежда мятая и обвисшая на согбенном теле делала его неузнаваемым.
Лицо его, будто оплавилось на каком-то огне и оплыло книзу.
Некрасова подвели к скамье и помогли угнездиться на ней. Глава комиссии взял у дьяка из застенка
лист с вопросами:
— Брал у Мокроусова триста рублей для губернатора?
— Брал, — тяжело кивнул слуга.
— Вспомнил я, — встрел Гагарин. — Те триста рублей — это же я с него штраф брал. Мимо Тобольска
товар повез не по указной дороге....
Генерал вел свое и спросил Некрасова:
— Коробки золота китайского брал для князя?
— Брал, — еще раз кивнул Некрасов.
— Тебе каким варом мозги законопатили! — рявкнул привычно Гагарин на слугу. — Те коробки в
ведомости вписаны!
Но Дмитриев-Мамонов прервал бывшего губернатора решительно:
— Ну, вот. И повторной дыбы не надо...
При этом генерал хохотнул удовлетворенно:
— А ты, князь Матвей Петрович, твердишь — не помню да запамятовал. Да ты погляди — слуга у тебя
какой добропамятный молодец! Все помнит!
Гагарина увели в его узилище и лицо его сделалось серым, как небеленая стенка каземата.
А глава комиссии, не давая князю роздыха, вызвал его на следующий день к своему столу.
— Матвей Петрович! Пора нам с караванами китайскими разобраться.
Был у Дмитриева-Мамонова к этому дню в запасе разговор и с купцом Евреиновым, и с купцом
Худяковым.
Евреинов, подхваченный на крючок фискалом Нестеровым и прижатый к стенке иркутской
подноготной о беспошлинной торговле, на удивление быстро открылся. Пообещал ему Нестеров —
представит он евреиновские дела, как вынужденные. Дескать, губернатор его к тому беспошлинному торгу
склонил. Ты, Борис, признайся, а я тебя, обещал Нестеров, в обличеньи судебном оправдаю.
И признался нарастопашку шельмоватый купчина — написал аж сто пунктов о «неправде в Сибири» и
главное — о тех щелях в торговом деле, куда утекает безвозвратно государев интерес. И легло то признание
на стол Дмитриева-Мамонова, но ему хотелось большего, чем перечень дел плутовских.
И он спросил Евреинова:
— Чего ради ты на те неправедные торги искусился? Неужто честного прибытку мало?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Честного не хватит.
— Кому? Тебе не хватит?
— И мне тоже. Да что там, господин генерал, сказать. За право выхода в Китай приходилось-таки
губернатору столько платить, что ту убыль чем-то перекрывать надоба была. Вот и шло мимо таможни, чтоб
часть в Тобольск — князю, а часть себе. Иначе и торговать резону не было, — окончательно открылся
Евреинов.
Но Дмитриеву-Мамонову и этого показалось мало. Он знал купецкий норов с другой стороны. Чем
лучше дела идут у одного торговца, тем больше изъянов в его успехе найдет другой купец. Ревнивая публика
и друг за другом у них все грехи на счету. И потому вывел генерал расспросы свои на другого купца гостиной
сотни.
— Жаль мне тебя, Борис. Тебя, среди прочих караванщиков, одного к плутням Гагарин склонил и даже
принудил. Прочие-то через таможню торг вели...
— Как же! Как же! — взорлил Евреинов. — Это кто же через таможню?
— Да Худяков хотя бы...
— Худяко-о-о-в! — округлил зрачки, и без того бегавшие навыкат, Евреинов. — Да он ранее всех стал
брать товары беспошлинные на китайскую распродажу. И платил за то Гагарину либо товаром из Китаев,
либо золотом в коробках.
Не замедлил генерал вызвать к себе и Худякова. Вся рать купеческая из Москвы, ходившая в Китай,
жалась по петербургским углам, ожидая допроса в комиссии. Разговорил генерал и Худякова. Брал он товар
беспошлинно. Вез в Пекин. Продавал. Приварком делился с Гагариным.
Но вылезла у Худякова своя обида.
— Не пойму я одного, — жаловался Худяков, — зачем при выходе моем из Китаев на таможне в
Селенгинске все кладевые записи — там же указано на каких санях сколь чего положено, — таможенники все
записи в клочья драли.
— При тебе драли? Прям на твоих глазах? — допытывался глава комиссии.
— Нет. Приказчиком в караване у меня ходил Собянин. Он мне жаловался — рвали при нем. В клочки
все. А как он спросил — почему, то и ответили — по указу губернаторскому.
Вот об этом и спросил глава комиссии Гагарина:
— Для чего твои таможенные головы на Селенге книги кладевые у Худякова изодрали?
— Поклеп! — отодвинул обвинение Гагарин. — Кто-то клепает на меня. Кто?
— Веди Собянина, — велел Дмитриев-Мамонов часовому.
Собянин встал у стола, не смея глянуть на сгорбленного Гагарина.
— Рвали при тебе книги кладевые при караване Худякова?
— Рвали, — ответил Собянин.
— Кто?
— Рупышев и его целовальники.
— Ну, Матвей Петрович. Что на такое скажешь? Ты на прежнем допросе твердил — все книги кладевые
у Худякова в целости.
— Рупышев рвал, его и спрашивай. Я такого указу ему не давал.
— Спросим, спросим, Матвей Петрович. Рупышев уже торопится к Петербургу. Со дня на день жду.
Дорога накатанная. У Лихарева гвардейцы проворно запрягают.
В Тобольске меж тем лихаревский розыск выворачивал неожиданную сибирскую изнанку. Майор
заметил — множество шведов пленных вовлечено в дела торговые. Один из них, Тироль, оказался даже в
Якутске.
Пока Лихарев допрашивал Тироля, а потом знатока драгоценностей Дитмара, посланный майором
лейб-гвардии поручик Сверчков с солдатами поспешил в дом, где находилась жена якутского коменданта
Ельцина. Она в Тобольске задерживаться не собиралась, но застряла неожиданно. Наступили ей на шлейф
иностранного платья ребятки из лихаревской команды.
Вышли к дому, а там уж фискал Фильшин топчется.
— Я один не могу начать расспрос. Надо свидетелей. Вот вы мне и помощники, — обрадовался
Фильшин.
— Посмотрим — кто кому помощник, — пренебрежительно буркнул гвардеец и они гуськом вошли в
дом.
Жена Ельцина говорила по-русски сносно, но неохотно. Ей было выгодно разыгрывать непонимание
— ведь она иностранка и ей многие вопросы о муже просто непонятны. Но преображенец долго турусы не
разводил, оставил разговор о том, что провез муж в Москву, а коротко спросил.
— Дитмар вам сундучок передал?
Жена Ельцина кивнула.
— Где сундучок?
— Амбар под замок.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Пошли смотреть амбар. Но там не сундучок, а сундучище и в нем меха куниц, барсов и соболей, связки
горностаевых шкурок. Рядом еще сундучина. Вскрыли. Полон дорогой китайской посуды ценинной.
Поручик Сверчков помотал головой:
— Не то. Дитмар передал сундучок. Но и это все надо опечатать.
Поручик и фискал заперли амбар и приложили свои печати. Когда возвращались в дом, Фильшин
спросил у Сверчкова:
— Видел — на чем жена сидела за столом?
— Не удостоил вниманья,— отмахнулся поручик.
— Айда — посмотришь.
Допросщики вернулись к иностранке. Она, будто отрешась от глупостей тобольских, с которыми к ней
пристают, занималась прической.
— Мадам, я попрошу вас пересесть вон туда — к окошку. Нам стол нужен. Писать будем, —
расшаркался в поклоне Сверчков. И не дожидаясь, пока дама сама пересядет, сдернул ее с небольшого
сундучка, обитого мехом нерпы.
— Жалко взламывать такой красовитый. Мех попортим. Мадам, ключ, — протянул руку поручик.
Женщина помялась, помялась, но поручик уставился на нее не мигаючи:
— Понятно русское слово — ключ!
И она вынуждена была извлечь ключик из недр своего наряда.
Открыли сундучок. Сверчков перебрал золото и жемчуг, бриллиантовые серьги, кресты с алмазной
искрой...
— Так, братцы. Тут много чего. И надолго я здесь могу застрять. Мне дел сегодня — выше макушки.
Фильшин. Я оставляю с тобой солдата, еще пришлю сюда таможенного комиссара Копьева и вы сделаете
опись. Вписать все до искорки алмазной.
— Пусть солдат здесь покараулит, а мы выйдем на минутку. Слово есть, — Фильшин взял за локоть
Сверчкова.
Они вышли на крыльцо и фискал протянул поручику конверт:
— На окне письмо лежало. Пока вы сундуки в амбаре проверяли, я прочитал. От мужа оно. Ельцин
пишет — какой дорогой отправлять меха и моржовый зуб, ну и другое разное. Тебе способней такое письмецо
в комиссию Мамонову переслать.
— Хорошее письмецо, — улыбнулся преображенец. — А ты, я смотрю, глазаст. И нерпу не пропустил,
и мимо письма не прошел.
— Да и ты не слеп. Но видим — разное. Цели мы разные высматриваем. Тебе — палить да стрелять.
Мне — замечать и обличать.
— Ладно, ладно. Ступай. Займись описью.
И они расстались.
Фильшин деловито усадил таможенного комиссара за лист бумаги и скомандовал солдату:
— Подавай. По одной вещи, — и принялся диктовать таможеннику.
— Жемчуг крупный. Перлов десять ниток. Нитка с изумрудами. Золотой колт, а в нем изумруд и яхонт.
И пошло дело по порядку:
— Нитка жемчугу с изумрудом.
— Кисть жемчугу, в ней сто ниток.
— Петельнички с алмазами.
— Серьги алмазные.
— Серьги золотые.
— Серьги... серьги...
— Перстень золотой с алмазом.
— Кольцо золотое с финифтью с искрами алмазными...
— Образ Иоанна Богослова в золотом окладе...
— Крест в серебре и золоте...
— Образа... шесть штук. Все в золото одеты...
Солдат сделал паузу:
— Далее тряпки разные пошли, — аксамиты с коронами золотыми. Запишем?
— Ты их в сторонку пока отбрось. Посмотрим — что под тряпками, — распорядился фискал.
Солдат перекидал на пол дорогое тряпье и почти со дна сундучка извлек коробку. Была она тяжела не
по размеру.
— Знакомые коробочки. Пиши: золото китайское коробошное... Далее что? Ага. Золото в кусках
плавленое... Тут, братцы, нам без весов не обойтись. У тебя, Копьев, на таможне весы есть?
— Какая таможня без весов.
— Ну, вот и взвесим, как тут с описью управимся. Подавай. Что там еще? — продолжил фискал.
Свое дело они закончили уже при свечах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кузьма Долгин — подьячий из канцелярии генерала Дмитриева-Мамонова сидел в особой комнате
Тобольской рентереи и перекладывал коробки с китайским золотом, проверяя в своем списке: от кого сколько
взято. У коменданта Карпова — пять коробок. У целовальника Кошкарова — две. Из Иркуцка от коменданта
Ракитина — семь. Да от него ж еще шесть кусков плавленого.
«Поболе чем на полпуда потянет», — прикинул Кузьма.
Но его подсчеты прервали. В дверь кто-то крепко постучал. Отворил дверь подьячий — на пороге
преображенец Сверчков и фискал Фильшин:
— Ты у нас, Кузьма, тут главный кащей по золоту. Примай — еще принесли, — весело доложил
Сверчков, потряхивая листом бумаги и оглядываясь на фискала. Тот внес небольшой, но тяжелый баул.
Долгин раскрыл его и аккуратненько поместил золото на весы.
— Ого! Еще полпуда с фунтами. Откуль?
— От якуцкого коменданта. От Ельцина.
— У самого взяли?
— Как же! Не царское это дело — самому Ельцину в золоте ковыряться. На то подхватчики имеются.
Тироль в Тобольск приехал.
Пленный швед Георгий Тироль сидел в допросе у майора Лихарева. Иван Михайлович выведывал его
судьбу неторопливо:
— Где в плен попал?
— Под Ревелем.
— Это у вас — Ревель. А у нас тот город издавна Колываном называется. Ну, дале што? Чин-то у тебя
какой был?
— Поручик.
— Здесь давно? К Ельцину как в слуги попал?
— Когда он на Камчатку отсюда выходил, так и попросил меня с ним пойти.
— Почему тебя выбрал?
— Родственник он мне.
— Как так? Ты — швед. Он — русский.
— Он на моей сестре женат.
— Вон как. Замесили тесто — невеста швецкая, муж русский. Ну, и рассказывай — какое вы там тесто
торговое в Якуцке ставили? Что покупал Ельцин у инородцев?
— Что в Сибири купить, кроме меха, — ответил Тироль. — Я такого изобилья соболиного, как в
Якуцке, больше нигде по Сибири не встречал. А я до самой Камчатки доходил.
— Только соболей брал Ельцин?
— Нет. Еще у вас тут зуб рыбий — цены ему нет! У нас торговые люди в Швеции за таким зубом в
Норвегию ходят. А здесь в Сибири — все свое.
— Так ты привез и соболей от Ельцина, и зуб. Все в Тобольске?
— Нет. Я привез только сундучок Ельцина.
— Но при аресте у тебя никакого сундучка не взято.
— Как велел Ельцин — передал все Дитмару.
— Что в сундучке?
— Вещи коменданта и письмо.
— Посмотрим, посмотрим, — разыграл неведенье Лихарев. Да он и не знал еще о том, что нашел
Сверчков. Он отпустил Тироля. — Разберемся, а ты посиди пока. А пока что давайте Дитмара ко мне, —
оглянулся он на адъютанта.
Дитмар появился на пороге у Лихарева через полчаса. Он уже знал — как вести себя с офицерами,
объявившими на всю Сибирь Гагарина плутом.
— Тироль передавал тебе сундучок Ельцина? — глянул Лихарев на мнимого шведа. Майор видел —
перед ним обычный еврей-маркитант. Услужливый, готовый всякий час быть полезным начальнику. Но коль
служил у шведов, то и выдает себя за шведа. Нагляделся на таких Лихарев, когда полон шведский пошел.
Шведы нахватали в свое время, как европейских блох, этих смышленых, расторопных и вороватых
интендантов, колошматя войска короля польского. Маркитанты, как вошь кочующая, перескочили с одного
тела, освоенного, на другое — свежее. А тут и русское тело пододвинулось.
— Так передавал или нет? — повторил Лихарев.
— Да, господин майор.
— Почему не мне сдал? Всем известно — Ельцин под розыском.
— Когда он проезжал через Тобольск — мы этого не знали, — вильнул Дитмар.
— Где сундучок?
— Жене отдал.
— Распишись. За рукой своей подтверди все, что сказал.
Маркитанта отпустили.
Лихарев в тот же день вел разговор с капитаном Шамординым.
— Как же вы тут без меня Якуцкого коменданта пропустили?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А так и пропустили. Я на то время в Сургут выехал. А он по первопутку через Тобольск пошел.
— Узнал — какой дорогой?
— Комендант теперешний Траурнихт сказал — разрешил де он Ельцину ехать не через Верхотурье, не
по Бабаиновской старой дороге, а через Кунгур и Вятку. Слышал будто бы Ельцин, что по Кунгурской короче.
— Слышал. Да спешил он. А может быть не просто спешил, но хотел мимо таможни Верхотурской
проскочить.
* * *
Шамордин собирался в Петербург. Надо было доставить в следственную комиссию розыскные дела
последних месяцев. Накопилось несколько баулов с бумагами. Они были свалены в углу комнаты — каждый
под пятью печатями сургучными, а офицеры сидели вдвоем у края огромного стола, на котором ворохом
лежали еще не разобранные документы.
Шел разговор под стопочку — на посошок. А коль дорога дальняя, то и посошок не короток.
Лихарев уже ронял на грудь голову и, чуть помолчав, снова выпрямлялся, твердя:
— Нет! Не пойму я эту землю. Не пойму!
Шамордин, малость потрезвее, пытался увести его в сторону от топкого места, в котором увязла мысль
майора:
— Что ее понимать. Здесь, ежлив на житье становиться, ей, этой земле только довериться надо.
Доверить себя ей. А она до того обильна, она ответит.
— В том-то и закавыка вся, Шамордин. Во! Она — обильна. Но! Господи! Это что за народ здесь такой
в Сибири! И что за земля такая терпеливая? Народ — варнак на варнаке, а в деле — вернее людей нету. А
офицеры? Я весь Иртыш прошел с полковником Ступиным. Видел бы ты — какое редко удачное место он
выбрал для крепости в Усть-Камне! Любо-дорого. Мыш зюнгорская из гор не проскользнет.
Это он, Ступин, а не Гагарин Иртыш крепостями уставил. И все на необходимом месте! И народ в
крепостях — только зацепился за землю, ружье в сторону — за сохой тянется. Землю ему под пашню надо
взметнуть!
Лихарев обхватил голову руками, роняя ее на колени. Помолчал и взметнулся снова:
— Господи. Народ крепости ставит, землю вздирает, в дебрях по лесам зверует-соболюет, а с его, с
народа, будто с кошки таежной, шкуру спускают разные ракитины, ельцины, гагарины...
Голова Лихарева снова пала на грудь, но тут же вскинулась:
— Сдирают, спускают шкуру и спустить догола не могут. А знаешь почему? У них на соболях новая
шкурка нарастает! Или я из ума выпал? У меня голова не на месте... Да на такой земле нельзя не стать жадным!
Князь Гагарин до того дожадовал — отложенье от государя затаил!
— Какое отложенье? — Шамордин икнул в испуге.
— Ты, Шамордин, здесь со шведом Таббертом говорил? Был с ним в беседе?
— Нет.
— А я беседовал. И не раз. Ты скажи — обилья для самостоянья Сибири хватит? Ну, можно здесь жить
— сам себе голова? Хватит ей себя?
— Хватит, — выдохнул и замолк мгновенно Шамордин.
— Можно ей жить отдельно от Москвы?
— Можно.
Два офицера, более года выгребавшие из городов и острогов всю слизь лихоимства и жадности,
увидевшие ее, Сибирь вглубь и вширь, добравшись до кроветворной селезенки греха человеческого, были
оглушены сибирским богатством и расточительством. И они вдруг замолкли оба, будто молнией прошитые,
прижатые к стульям просверком мысли. Они были оглушены собственным разговором, испуганы его
неожиданным смыслом.
Лихарев поднял голову. Встречный взгляд их будто бы придал воздуху дрожанье и свет, готовый
мгновенно рухнуть в такую тьму, которая окутывает пытаемого на дыбе. Свет дрожал оттого, что не давал
ясности: кто первым завтра крикнет: «Слово и дело государево!»
Шамордин опомнился первым:
— Ты, Иван Михайлович, мне своего вопроса не задавал.
— И я от тебя ответа не слышал, — эхом отозвался Лихарев.
Стаканы наполнились само собой.
Молчаливое питье, как обморок, длилось долго.
Лихарев положил руку на плечо Шамордина:
— Я тебе сказал — как швед Табберт о Гагарине считает?
Шамордин тяжело кивнул.
— Не буду я об этом никакого цифирного письма составлять. Но я тебе, как от комиссии ДмитриеваМамонова, поручаю. Изложи все государю словесно. О гагаринском отложеньи...
Не только следственные курьеры торопили ямщиков, направляясь в Тобольск.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В самом начале 1720 года в Сибирь направился кабинет-курьер Голенищев-Кутузов. Накануне отъезда
с ним в Московской конторе Берг-коллегии беседовал президент нового ведомства Яков Брюс.
— Заводы серебряные в Нерчинске вовсе пришли в упадок. Казна ради их поправки выделила пять
тысяч рублей. В комиссии Дмитриева-Мамонова посчитали — коли б вовремя были такие деньги даны —
выплавка серебра давала бы прибавку казне. Осмотрись и оцени — можно ли оный завод размножить. И какое
число людей на то потребно.
Кабинет-курьер слушал, зная, что в итоге беседы Брюс вручит ему письменную промеморию,
имеющую силу указа. Брюс продолжал:
— А по Сибири тебе надлежит всяких руд и красок, и хрусталей да и слюды у тамошних жителей места
залегания распрашивать. Что сыщется или объявится жителями — брать не медля пробы и слать ко мне — на
Московский плавильный двор для опыта. Деньги тебе даны — можешь награждать объявителей рудных. Но
не из нерчинских денег! То — из денег Сибирской губернии. Получишь деньги у Черкасского. Вот — возьми.
Здесь тридцать листов наградных печатных на тот случай, как до тебя открыватели пойдут... Все ли задачи
твои тебе понятны?
— Да, господин президент, — склонил голову кабинет-курьер.
— Вот еще что важно. Тебе, как кабинетскому курьеру надлежит до правды довесть — по каким
резонам на запросы Сената о рудных заводах и приисках ответа нет ни из Енисейска, ни из Тобольска!
— В Перми, на Кунгуре, в Тагиле мне заводы тоже ревизовать? — спросил курьер.
— Нет. Там железом и медью с преуспеяньем Демидов занят. А твое главное дело — серебро! Главное
— Нерчинск. Но по пути и другие места обследуй...
Голенищев-Кутузов по дороге иногда вспоминал, подремывая в повозке, пункты, по которым он
должен был рапортовать в Берг-коллегию: горы, где руда, высоки или низки.., ямы с рудой перпендикулярны
или круты суть.., руда глубоко или неглубоко внутрь пошла... сколь толсто и широко жилы рудные пошли...
Но когда курьер прибыл в Тобольск и попытался найти ответ на вопрос — что приискано и выплавлено
за последние годы в Сибири, ему извлекли из чулана замшелые ведомости по Нерчинску пятилетней давности
да еще вспомнили о том, что в Нерчинске ставил плавильни Семен Грек и Петр Дамес. И прибавили — то
было в году 1704. Новые канцеляристы, взятые в службу после лихаревского разгрома гагаринской
канцелярии, ничего о прошлых годах не ведали и отмахивались от запросов кабинет-курьера: «Нам из городов
еще ведомостей не прислали. Ни из Томска, ни из Пелыма, ни из Иркуцка».
Кроме уральских находок медной руды канцелярии Черкасского похвастать было нечем. Срочно, под
приглядом курьера составили ведомость о находках, а сам Голенищев-Кутузов написал в Москву свой первый
рапорт, который заканчивался невесело: «А до моего приезда по прежде присланным указам ничего не
учинено».
На такой рапорт Брюс ответил, что руда в Нерчинске не пресеклась, надо умножить дело. Вот и рудный
мастер, что разведывает три полезных ямы в тех местах: Троицкую, Монастырскую и Таган Рог, Петр Дамес
пишет ему и требует «вески пробирныя да компас верной для познаний ямной копи и уже велено им, Брюсом,
приискать таковой или выписать из-за моря...»
Кабинет-курьер летом того же года обреченно отправился из Тобольска в Нерчинск.
* * *
— Да. Тут тебе не тобольский ряд съестной. Тут нам калачика никто не подаст, — заключил Федя
Комар, когда их с Костылевым вернули в Преображенский тюремный амбар после выхода на пропитание.
— Верно, Комарок, на Москве и репа пряником покажется, — поддержал товарища Костылев и,
подумав, спросил:
— Как ты мыслишь? Обманул нас губернатор или нет?
— Черкасский, что ль? Таких, как мы, у него череда неоглядная. Ты думаешь — он запомнил нас?
— Не кажин день к нему с мешком руды идут.
— Эге! Не каждый. А ты посмотри здеся. — В Преображенском кто разбора ожидает. Таких, как мы,
тут косой десяток. Кто от службы-рекрутчины спасается — руду в неких дебрях объявил, хрен туда с ротой
солдат продерешься, а есть и такие хитрюганы, что нашкодили супротив закону и чтоб суд отвесть — берут
руду в дом и кричат: Я рудоприищик. Меня по привилегии не трожь! Ты че, Степан! Оглянись. Мы тут не
одни такие. Одна сарынь* кругом.
— Не все же варначье. Вон в соседнем жилье солдат сидит, пытают его. Будто песню каку-то не ту
спел. Жалился он мне...
— Что за песня?
— Про монашку.
— Он и тебе ее пел?
— Не пел, а жалился. Разве можно за песню в дыбу руки засупонивать...
— И как же та песня? Слова там про че?
Степан шепотом наговорил:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Постригись моя немилая,
Постригись моя постылая.
Монастырь тебе построю в Суздале,
Поставлю келейку в Ярославле...
— И что? За это на дыбу? — вытаращился Комарок.
— Второй год мусолят, вызнают — кто его таким словам научил. Песня старая. Вроде про царицу
заточеную. Он песню не сам придумал. Пытают — от кого слышал...
— Но мы с тобой здесь не за песню. Наша песня — она вот тута, в изголовье, — и Комарок похлопал
по котомке, укрытой соломой!
У них и в самом деле при помещении в Преображенский приказ не отняли котомок, поверив горячим
возражениям, Комарок взъерепенился тогда:
— Без наших мешков дорожных, без того, что в них — какое будет дело царственное? Вся наша
царственность к Петру Алексеичу — она вот тута, в заплечности нашей!
И в покое их оставили. Но лишь на неделю-другую. А вот теперь появились новые допытошные дьяки,
принявшиеся расспрашивать их — какова суть их крика в Томском? Что они собираются царскому величеству
предъявить?
После очередного допроса и вырвалось у Костылева:
— Обманул нас губернатор или нет?
Не обманул их Алексей Михайлович Черкасский.
Как раз в те дни, когда президент Берг-коллегии Брюс готовил кабинет-курьера в Тобольск и в
Нерчинск, случилось сибирскому губернатору встретиться в Московской конторе Сената с капитаном от
артиллерии Василием Татищевым. Капитан следовал на Уральские заводы и доправлял последние указные
бумаги, по которым надлежало ему взять под свое начало три казенных завода: Каменский, Алапаевский и
Уктусский. Заводики эти захирели вовсе. Демидов на своих частных в четыре раза больше металла
выплавляет. Но и озорует при этом! Силой выгнали его приказчики казенных людей с богатой медной залежи
под Уктусом и нахрапом руду в Невьянск повезли!
— Вот я и запасаюсь бумагой законной, чтоб стебнуть того Демидова по ляжкам — по какому указу он
воровски к руде, не им найденной, тянет руки, — поделился Татищев с губернатором Сибири, когда случилось
у них в конторе Сената минутка собеседливая. Да и по делу — заводы уральские в Сибирской губернии
располагаются.
Черкасский знал столичную цену Татищеву. Бывая в Петербурге в те дни, когда на Аландских островах
шел переговорный конгресс о мире со шведами, он знал, что офицер связи Татищев напропалую летит в
кабинет царя и подолгу остается там. О чем он там разговор с царем имеет — только им двоим известно. Но
Черкасский, человек придворный, умел делать выводы: Петр с пустобрехом долго беседовать не станет. Да и
видел Черкасский, будучи главой комиссии по строениям в Петербурге, как в 1717 году Василий Татищев
руководил в столице постройкой нового Оружейного двора.
«А теперь значит в Сибирь Татищев назначен. Дельно. Дельно», — размышлял и прикидывал свой
интерес Черкасский.
— Василий Никитич! — обратился к Татищеву губернатор, загадочно улыбаясь. — Ты указ имеешь
токмо Уктус да Каменский ставить? Аль тебе воля шире дана?
— Коли места тамошние богатство покажут — и шире.
— И все ж — вокруг Уктуса аль может и дальше ты волен свой указ простирать?
Татищев смекнул, что у губернатора к нему есть некая загадка. Да тут — вся земля для него загадка. В
Сибирь впервые едет.
Черкасский не стал более тянуть с вопросом:
— Послушай, Василий Никитич. Тут на Москве в Преображенском два моих сибирячка обретаются.
Мужики молодые, на пятке верткие. Уж два раза за порубежную межу выходили. И всякий раз оттуда с рудой.
Но места — где взяли — не называют. Крикнули слово и дело в Томском и теперь твердят — наше
царственное дело скажем одному государю.
— И руда при них? — оживился Татищев.
— Велел я не отнимать у них котомок с рудой. При них.
— Со мной рудный мастер Яков Блиер. Ему в плавильном деле равных не сыщешь. Надо ему все
показать.
— Да уж, говорят, показывали. Будто бы в Томском руду их смотрел профессор немец Мессершмидт.
— Встречал я его в Петербурге. Знаю. Однако он — более натуралист. По ботанике, по птицам знаток.
А Яков Блиер и в Саксонии руду нюхал и под Нерчинском, и на берегу Каспия у черкесов. Ему покажем.
— Мало показать, — заглянул вперед губернатор. — Коли руды довольно, то опытовать на металлы
надо. Но будь по-твоему. Сперва показать надо.
Слова эти через несколько дней изменили тягучее и бессмысленное пребывание рудоприищиков в
Преображенском приказе. Их повезли в город вместе с их находками.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Разговор происходил в конторе Берг-коллегии, где кроме Черкассого рудоприищиков ждали Татищев,
Блиер и секретарь коллегии Зыбин.
— Степан! — заговорил с Костылевым Черкасский. — Слышал ты про берг-привилегию?
— Читали мне с листа в Томском ее, — ответил Костылев.
— Так и действуй, как там написано — заявляй руду. А то заладили: «слово и дело», а дело
царственное...
— Нет. Нас уже обманули в Томском. Комендант обманул.
— Здесь вас никто не обманет, — уверил Черкасский рудоприищика. И решился на легкий обман. —
Мы про ваше слово и дело государю сами доложили. Недосуг ему. Вот он и послал господина капитана и
рудного мастера особливого вас выслушать, — при этом Черкасский ладонью указал в сторону Татищева и
Блиера. — А вот секретарь Берг-коллегии господин Зыбин все и запишет и самому Петру Алексеичу и
доложит. Давайте руду смотреть. И — откуда вы ее принесли?
Что подействовало на Костылева — то ли дружелюбный тон губернатора, то ли слова незнакомые, то
ли вид этих незлых и нечопорных людей в камзолах и париках, но он глянул вопросительно: «Ну что,
Комарок. Рискнем?» и выложил руду на стол. А после того, как рудный знаток и плавильщик Блиер сказал:
— Надо плавить! Тут виден признак полезный. Простым глазом видно...
Костылев в деталях, подробненько рассказал о тех реках, где они руду нашли.
Запереглядывались офицеры... Черкасский даже присвистнул:
— У контайши под носом та руда.
Костылев добавил:
— Кто-то уже пробовал ее плавить.
— Откуда знаешь? — удивился Татищев.
— Был с нами еще один человек томский. Он говорил — шлак плавильный под Синей горой похож на
тот, что видел он на Каштаке.
О Каштаке в Берг-коллегии знали плохо, но все же помнили. Татищев понянчил образцы руды в
ладонях и оценил: — Да, тяжел, тяжел камешок. Хоть и не марциальный по виду. Здесь что-то иное. По весу
— не свинец ли в нем? Хотя ясного свинцового блеску не видно.
— Алексей Михайлович, у тебя там Сибирь по части руды — терра инкогнита, — усмехнулся Татищев.
Черкасский не понял:
— Какая терра?
— Земля неизвестная, — перевел капитан латынь на русский. — Ну, даст Бог, набьем тропу к делу,
коли проба интерес покажет. Медь в этих камнях наверняка присутствует. Жаль вот — за межой руда.
— Кто ее провел там — межу? Это еще поглядеть надо. По верху Оби — на Бие крепость уж два года.
На Иртыше теперь в самом верху — тоже крепость. Место еще год назад Прокофий Ступин выбрал. УстьКаменогорская крепость. Верхи тех рек — то наш предел. Так государь трактовать велит при переговорах.
Так и контайше утверждаем, — рассудил Черкасский, вводя Татищева в суть происходящего на южном
порубежье Сибири.
— А нам как же? С нами как будет? — спросил Степан, оглядываясь на Черкасского.
— Не обидим, не обидим, — заверил рудоприищика губернатор. — Пока обождете в Преображенском,
там вас никто не тронет. Обождите до времени.
Когда они снова рухнули на мятую-перемятую солому в тюремном амбаре, Федя Комарок выдохнул:
— Была руда в изголовье — был костыль в руке. Верил — дошкандыбаемся до царя. А теперь, ты
помнишь, как в тобольском остроге тюремном Кадило говорил?
— Как он говорил?
— А теперь мы с тобой, как в море без весла.
Костылев ничего не ответил ему. Перед глазами стояли деловитый и, видать, шибко знающий капитан
Татищев и опытный рудный мастер Блиер.
* * *
Не пришлось Матигорову докладывать царю лично о своей долгой поездке в Сибирскую провинцию.
Его рапорт письменный принял Дмитриев-Мамонов, но в Сенате этим доношением не удовлетворились —
там все еще не получили ясного ответа — кто виновен в провале похода за золотом в Эркет: Бухольц виноват
или Гагарин? И потому сенатская комиссия затребовала Лихарева в Петербург.
Иван Михайлович спешно упаковал еще не разобранные показания сибирских комендантов, купцов и
таможенников, срочно велел геодезистам снять копии с карты Иртыша и последнее — поручил своим
гвардейцам Бахметьеву и Пашкову завершать розыск по гагаринскому делу. А сам Лихарев пал в дорожный
возок и пошло мельканье ямских станцов по Сибирскому тракту В месяц с небольшим добрался он до
Петербурга.
Первым делом явился Иван Михайлович в следственную комиссию. Генерал, послушав майора о ходе
розыска, о походе вверх по Иртышу, надолго погрузился в раздумье. Не задавал он вопросов и после рассказа
Лихарева о соображениях шведа Табберта насчет гагаринского отделения Сибири от России.
Долго молчал глава комиссии. Молча выжидал и Лихарев.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наконец генерал спросил:
— Те речи Табберта записаны? За его подписом бумага есть?
— Нет такого... — ответил преображенец.
— Ну, так вот что я тебе положу за резон, на твою честность уповая. В Сенат твое веденье о походе
Бухольца я передам. Понеже есть твое письменное свидетельствование о том, что не Бухольц провалил поход.
А по отложенью гагаринскому что я подам? Где свидетельствование с поручной подписью? Нечего подавать.
И... — тут Дмитриев-Мамонов снова помолчал, а продолжил уже тоном вроде бы оправдывающимся, — и
сделать вид, что де я не слышал от тебя этого я не могу. Ты пока там всю грязь гагаринскую расчищал,
государь здесь издал указ специальный о недонесении по преступлениям. Коли знал, но не донес — смертию
такое молчанье карается. Выходит — я теперь знаю, каково рассуждает швед о поведении бывшего
губернатора. Знаю. Но доносить не буду. Ты сам об этом его величеству доложишь. О твоем походе на Зайсан
— само собой. Сенат Сенатом, а личную аудиенцию у государя ты будешь иметь. Вот тогда и скажешь...
Аудиенция у Петра майору Лихареву была назначена в тот же день, когда царь обсуждал с президентом
Берг-коллегии Брюсом проект инструкции на совершение контракта с Миссисипскою компанией в Париже
для размножения российских рудокопных заводов. Визитеров из Парижа пригласили в Берг-коллегию
советники Брюса — Михаэлис и Райзер, доказывая, что компания сия ведет дела больно успешно на рудниках
Нового Света. А чем Сибирь не Новый Свет? Там такой же простор для рудокопов.
Петр накануне изучил все параграфы проекта и выделил в разговоре с Брюсом только один:
— То верно, чтоб компания от всех чистых металлов и минералов десятую долю в казну теми ж
металлами платила. Но золото и серебро оприч монетного двора — никуда! Все в казну! Так же как и селитру.
Брюс внес поправку в бумаги тут же. Петр еще раз пробежал глазами все условия проекта и спросил:
— Коль всерьез компания за дело будет браться — куда ты определишь ее? Какие места доверишь
копать?
— Уральские копи втуне лежат. И многие не разрабатываны.
— Уральские — там Демидов ума даст. И Татищев туда послан.
Брюс тут же вспомнил разговор с губернатором Сибири Черкасским:
— Ваше величество. Есть у Черкасского новые приисканые места рудные. По испытанию медный
признак показывают. Но...
— В чем сомневаешься?
— За порубежьем те места оказываются...
— Какое порубежье? На каких реках?
— Истоки Оби да Иртыша.
— То не зарубежье. Я утвердил и о том соседние государства уведомил — все от истоков тех рек и до
моря Ледовитого — наше владенье! Вот сказал бы ты мне, что те места рудные под городами Селим и Даба и
они за нашей межой — я бы с тобой согласен был. Но и тех мест из виду упускать нельзя. Там прошел
дворянин тобольский Трушников. Так из Сибири доносили. И там лежит руда золотая и ее копают. И нам
предстоит домогаться тех мест. Сперва под видом купечества, а позже, глядишь, и аккорд получится с
контайшой. На полюбовной основе. Глядишь — и твоя эта Миссисипская компания нам в самый раз
пригодится. Ты вот о чем подумай, Яков. Наш консул из Кадиса Евреинов доносит: гишпанцы везут
серебряную руду из Нового Света кораблями! Кто мешает нам брать руду золотую из иного места? Возьмем,
коли паритет с контайшой установим.
Брюс кивнул подчиненно и свернул инструкцию.
Но и уходя с утвержденной бумагой, он не знал — как подступиться Миссисипской компании к тому,
что лежит за пределами России.
Лихарев отрапортовал царю о прибытии из Сибири, держа в левой руке сверток с картой Чичагова,
составленной в походе по Иртышу. Он знал петровскую любовь к разного рода картам и надеялся —
обрадуется государь подробностям тех мест, где он, Лихарев, утвердил русские крепости.
Но, вопреки чаяньям майора, царь рассматривал новую карту недолго и без восторгов. Только ткнул
пальцем в то место, где было обозначено местоположение озера Зайсан:
— Окажись Бухольц здесь — смог бы он достигнуть Эркета?
— Затрудняюсь утверждать, ваше величество.
— Ты мне доводы выкладывай, а не затруднения.
— Государь, я имел конверсацию с братом контайши близ озера Улюнгур. Это еще десять дней ходу
от Зайсана вверх. Даже и оттуда до Эркета путь обозом да с пушками — невозможен, пески и камень —
безводье, безлесье.
— Но ведь зюнгорцы ходят. Аж до Ямыша выскочили на Бухольца. И послы наши туда ходят.
— И те, и другие налегке. Без обоза.
— А ты чем отягчен был? Почему не вышел к золоту эркецкому?
— Я малолюдством моим вышел на Черный Иртыш. Черным Иртышом к Эркету не выйти. Иртыш
забирает в верховьях по восточному азимуту. Эркет же лежит к западу. И за трудным хребтом горным. Там
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
только летом через ледник путь. Так и Галдан — брат контайши трактовал. Они, государь, рады тому, что
теперь могут получить защиту от войск Поднебесной у наших крепостей. Контайша к миру расположен.
— Он и без крепостей к тому склонен. Черкасский доносит — посланника нашего из своей ставки
добром отпустил и уж своих послов ко мне направил. Мне контайша только для одного надобен — рудники
по золоту в его землях. А крепости твои... Где ты их назначил?
— Вот. На устье Ульбы и ниже еще две новых, — указал Лихарев на карте.
Но Петр перебил его:
— Насчет крепостей мы еще посмотрим. Все ли ты успел по розыску гагаринскому?
— Почти все, ваше величество. Там дел — многая тыща. Сколько служилого народу перебрали, да еще
не всех. Одно знаю — ограбление казны есть и народное там ограбление. Да если б только это, ваше
величество, открылось...
— Что еще? — насторожился Петр.
— По разговору со шведом пленным Таббертом я бумаг не имею. Нет у меня письменного
свидетельства. И главе комиссии о том же доложил. Но швед в Тобольске уже скоро девять лет живет и свои
наблюденья мне изложил при беседе и не раз к тому возвращался.
— Наблюденья какие?
— По губернатору. Трактует швед — весь поход за золотом Гагарин затеял, чтоб оружие получить.
Будто бы у него слова были — мол, он, Гагарин, хозяин царства Сибирского. И что он умышлял отделиться
от Москвы, от Петербурга... Тайно замышлял.
Петр впился горячим взглядом в Лихарева.
— Кто еще об этом сведом?
— Из офицеров — один Шамордин.
— Черкасскому-то известно?
— Не знаю, ваше величество. При мне новый губернатор со шведом в беседе не был.
Петр отвернулся к окну. Сквозь заиндевелое стекло зимнего дворца еле просматривался силуэт
вырастающей колокольни над крепостью. Державных орлов, коими Петр предполагал украсить навершие
шпиля колокольни, в стылом воздухе не было видно. Их крылья мерещились царю по ночам в бредовых снах.
Силуэты орлиные, царь это знал, утверждены на всех главных башнях сибирских городов, но что творится
под теми державными крыльями, Петр доподлинно не знал, не ведал. Он понимал это и признавался себе,
казнясь незнанием. Однако ж и сил выведать всю подноготную сибирской жизни даже у царя не хватало. И
потому на слова Лихарева об отложеньи гагаринском от России он ничего вслух не сказал.
...Через неделю после приема у царя гвардии майор Лихарев ходил по комнате главы комиссии
Дмитриева-Мамонова, ухватясь за голову и твердил:
— Ничего не понимаю. Ничего решительно! Или я с ума свихнулся? А? Иван Ильич.
Дмитриев-Мамонов ничем не мог помочь своему подчиненному. На столе у генерала лежала копия
царского указа, подписанного 19 января 1721 года: «Крепость Ямышевскую укрепить и оселить, а прочие
разорить новые, кроме Омской.
С контайшой зделать мир и завесть купечество с ним, так же к китайским городам Селим и Даба, так
же и к жилищу далай-ламы сие также...»
Лихарев покружил по комнате очумело и уперся в холодную стенку лбом, твердя:
— Прочие... Прочие... Да ведь это же и Усть-Камень! Мы со Ступиным ставили. И Семь палат
Прокофий ставил... И Убинскую, и Долон Карагай, и Железинскую — все срыть? А? Иван Ильич!
Дмитриев-Мамонов попытался успокоить майора:
— То для мира с контайшой — я думаю.
— Да ведь и при крепостях он не собирался воевать, а жался к ним поближе. Из Усть-Камня мне
накануне отъезда в Тобольск весть дали. Маньчжуры на реке Имиль побили Галдана! Более тыщи кибиток у
него в полон угнали. Сам Галдан едва в плен не попал. Пришел после побоища к Усть-Камню, невдалеке стал.
И теперь все срыть и разрушить? Я не пойму — для чего столько сибиряков себя на тех крепостях гробило?
Лихарев надеялся узнать причину появления разорительного указа у сибирского губернатора, но не
застал его в Петербургском доме.
Князь срочно выехал в Тобольск.
* * *
Матвей Петрович лежал в своем узилище, уставясь в темень потолка, высветить который сальной
коптилке было не под силу. Только смутное колыхание непроглядности отзывалось на подрагивание
фитилька, изогнувшегося над краем свечи наподобие черного костыля.
Гагарин перебирал в памяти весь круг царедворцев, в котором он мог бы обрести хоть малую опору и
не находил ее. Он уже изверился в защите со стороны Меншикова, и не очень надеялся и на челобитную свою
к царице Екатерине. Слова покаянные той челобитной, он, скрепя сердцем, продиктовал своему сыну,
завершив прошение надеждой: «А за вины мои имение мое — все движимое и недвижимое указом Великого
государя взять на себя, а меня раба своего приказать куда в монастырь для пропитания, или куда повелит
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ваше величество, где бы мне до смерти пропитать душу свою...». И велел Алешке подписаться за него после
слов «Вашего величества нижайший раб князь Матвей Гагарин».
Тьма потолка была непроглядна, но в ней, как обрывки видений, возникали и исчезали лица. За два
последних года комиссия следственная пропустила через очные ставки с Гагариным едва ли не всю верхушку
Сибирской губернии, едва ли не весь таможенный и торговый народ сибирский. Гагарин знал, что где-то
рядом под караулом содержатся и коменданты городов, и купцы гостиной сотни: Гусятников, Худяков,
Евреинов. Непроглядность над узником наливалась тяжестью от одного только осознания, что все
свидетельства на очных ставках были против него, бывшего губернатора. Свидетели осмелев, сводили свои
счеты с ним, неопасным теперь и бессильным причинить им хоть малую месть. «Да, Матвей. Это было —
гнулись они перед тобой, будто поросль тальниковая под ветром. А теперь вот — на тебе! Выпрямились все
враз!..» — размышлял Гагарин в своей камере, похожей на утробу морского животного, которое мотало его
по гребням следственного дела и никакого выхода из утробы и не предвиделось.
Тогда, прощаясь с сыном, уносившим письмо к царице, Гагарин спросил:
— Сам-то аспид где? В Петербурге ли?
— Нет. Снялся на торжества в Москву. Пять полков погнал на парад.
— Что хоть там деется в миру, в городе?
— Указ новый вышел. Учинен Духовный регламент.
— Как понимать?
— Церковных тоже в коллегиум загнал. Теперь они паству будут всей коллегией окормлять.
— Ну, все Алешка. Последний устой православный рухнул. Теперь и местоблюститель престола чин
министра аль президента получит.
— Да уж и получил, — хмыкнул сын.
— Кто?
— Стефан Яворский теперь именуется президентом духовной коллегии. А для надзору за коллегией
преображенец приставлен.
— Не жди добра, Алешка, при такой жизни. Последнее — что крепью было — рушится. Последняя
воля душе под сапогом!
Вернувшись из Москвы, Петр в конце февраля принимал во дворце у Меншикова французского
посланника Кампредона. Француз прибыл в Россию как посредник для примирения со Швецией. Царь не стал
разводить длинных бесед с посланником, а после обычного ритуала по приему иностранных персон, шепнул
канцлеру Головкину:
— Не отлагая, завтра же веди этого француза на Галерный двор! И на Адмиралтейский да покажи ему
какие красавцы у нас на стапелях заложены.
— Все шесть кораблей показать, государь? — удивился канцлер. — То же секретно.
— Не делай секрета, покажи все шесть. Но особливо подробно поводи его на Галерном. Они там, в
Стокгольме, после Гренгама наших галер, как черт ладана боятся. Да еще. Провези его в новоприбранные
полки. Покажи два-три да и сообщи, что таковых семь для десанта в Швецию готовятся к лету. Но — первое
дело — галеры, галеры! Ты ж помнишь, что я говорил посланнику от нового короля швецкого на Котлине.
Головкин помнил. Петр специально повез гостя из враждебной страны на главную стоянку русского
флота, говоря адъютанту шведского короля Виттенбергу с издевкой: «Хоть и не обычай между воюющими
показывать крепости неприятелю, но я деньги вашего короля пожалел. Смотри и твоему королю не придется
тратиться на шпионов. А впрочем... Вы все равно на чужие деньги воюете...»
Шведская шея все еще не гнулась к миру и Петр не прятал своей решительности от иностранных
посланников, всей подготовкой показывая им — летом опять заполыхают на побережье Швеции села, города
и заводы.
Русский десант стоит на изготове!
Препоручая Кампредона канцлеру Головкину, царь тем самым дал понять, что француз всего лишь
посредник, а не партнер в подготовке мирных переговоров. Царь демонстративно сухо, кратко простился с
ним, сославшись на давно намеченную встречу с австрийским послом графом Кинским. Граф сей явился в
Петербург в качестве свата — австрийский двор домогался для своего ставленника герцога Голштинского
руки старшей дочери Петра Анны. Для пущей значимости и пышности граф привез с собой из Вены целую
капеллу, в которой ведущей скрипкой владел виртуоз Иоганн Гибнер.
Причудливо, странно был выстроен тот день Петра. После беседы с Кампредоном он слушал скрипачавиртуоза у графа Кинского. Не уговариваясь, застал в гостиной венского посланника архимандрита лавры
Феодоса, а встретив, не отпустил его от себя, но поехал с ним в комиссию следственную к Дмитрию
Мамонову. Феодос слушал подробности розыска над Гагариным и осторожно задавал себе вопрос: «Неужели
пожертвования князя в лавру тоже будут зачтены в ряд преступлений? И то, что я у него деньги занял и не
отдал — тоже вскроется?.. Нет. Жертва — не грех, а благо. Тогда зачем Петр вынуждает его слушать дела о
гагаринской подноготной? Ведь он, царь, ничего не делает без умысла...»
Петр меж тем как бы и не замечал присутствия архимандрита:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты, Иван Ильич, розыск ведешь мешкотливо — на целых два года растянул. За это время мы
швецкий берег огнем выжгли. Корабли швецкие в полон побрали на виду у англичан. Вот-вот и на Стокгольм
дерзнем. А ты все тянешь! Тебе что — людей мало придано?
— Достаточно, государь. Но Сибирь столь обширна... Пока всех свидетелей вычерпаешь...
— То не следует брать в резоны. Долго тебе еще дело до Сената доводить?
— Вот осталась очная ставка Гагарина с виноторговцем Зверевым. Ельцин — комендант Якутска еще
не сведен с Гагариным нос к носу. Да еще ...
— В чем Зверев повинился?
— Взятки давал Гагарину за винный откуп.
— Признался?
— Нет. Вертится князь. Говорит — какое-то могильное золото приносил Зверев, а денег у виноторговца
не брал.
— Велика взятка?
— По четыре тыщи в год.
— Еще какие доводы не доправлены?
— По Томску, государь. Там Роман Траханиотов вельми размашисто дело вел. Вымучил у иноземцев
мехового товару на семь тыщ, у посадских людей из жалованья служилых вымучил более двадцати тыщ
рублей. За два года нахапал. Как мог князь Гагарин такому изуверу город доверить — не пойму. Он сажал
под караул невинных, сковывал их с кабацким пьюшкой, а еще и всех сразу к стульчаку приковывал и выводил
на площадь. Пьяница орет — испражнятся просится, а невинные несут с ним вместе стульчак. Принародно!
Позор! И от того позору неволей люди откупались ...
— Признал Траханиот поборы?
— Нет. И не признает.
— Что — кремень такой?
— Нет, государь. Он помер.
— Где схоронен?
— На Москве.
— Выкопать и повесить в пристойном месте. С подписом подобающим. Гнилых греков привезли
Палеологи на Москву*.
— Не все Траханиотовы таковы, государь. Туринский комендант Иван из той же фамилии, но обвинен
по злобе. Хоть и ближе других к Гагарину стоит.
— В родстве?
— Женат на старшей дочке — зять княжеский.
— Он преступнику зять и мало тут княжеского. Признался Гагарин — что брал от Томского
Траханиота?
— Нет.
— Сколь в год Гагарину на руки приходило мзды?
— Не назвал. Думаю, и не назовет. Путает...
— Распутаем. На виску его. Пытать!
Даже видавший виды генерал Дмитриев-Мамонов вздрогнул при этих словах. А преосвященный
Феодос начал понимать — зачем потащил его с собой царь в следственную комиссию. Своим присутствием
архимандрит благословлял молчаливо на пытку кнутом человека княжеского рода!
— Но как без Сената?
— Сенат скажет свое, как ты из Гагарина правду о его плутнях выбьешь. Что там еще по Гагарину?
— Челобитчиков много.
— О чем просят?
— Те люди, что ему взятки давали, требуют — пусть деньги вернет.
— Отказать! Всем! Еще что? В том, что ведомости чернил — признался?
— Нет.
— Пытать! — отрезал Петр и глянул на священника.
Архимандрит Феодос, окормитель епархии Новгородской, молчал, не отвращая взгляда. Петр
продолжил:
— Шведам денег с лихвой отписал. Признался?
— Нет. Нуждами губернии отговаривается...
— Пытать.
Мамонову была не понятна лавина петровской ярости. Для него это было паче ума, но он, не
прекословя, делал свои пометы в бумагах. Пометы для испытника. Не сам же он, Рюрикович, будет чинить в
застенке кнутобойство.
Петр так же неожиданно свернул разговор с главой комиссии, как и начал, указав на часы:
— Время к вечерней. Все едем в Троицкую. Так, отче?
Феодос молча кивнул.
После службы Петр, не спросив у кого какие дела на вечер, распорядился:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— У певчего Андрея Нижегородца сын родился. Крестили нынче. Слышали — как Андрей высоко
выводит: «Господи, возвах к тебе, услышь мя, Господи, вонми гласу моления моего...» К Андрею все едем на
крестины.
Поехали покорно.
Невеликий домик государева певчего дьяка находился недалеко — здесь же на Городском острове, куда
Петр распорядился еще десять лет назад переселить из Москвы бывший патриарший хор. Появление царя в
Певческой слободке не было редкостью, но в доме Нижегородца он вызвал со своей свитой растерянность и
суету, однако крепкая анисовая быстро вывела расторопных домочадцев на нужный лад, вся компания
утеснилась за долгий стол. Петр не отпускал от себя Феодоса. Рядом велел сесть Дмитриеву-Мамонову.
Петр поздравил родителей, младенцу подарил рубль-крестовик серебряный, но первую все дружно
дернули за здравие царя. А после третьей уж никто и не управлял: кто за кого пьет. Петр выводил разговор со
священником на свою стезю:
— Владыко, ты видел сегодня — Гагарин плут и сребролюбец. Но как быть с ним? С грехами его?
Феодос ответил, не задумываясь:
— Симеон Солунский проповедовал — Христос и до ныне совершает дело спасения. Чрез крещение и
покаяние привлекается к вере, даруется грешнику оставление грехов, хотя бы они совершались бесчисленно
многажды.
— А коли он в расспросе грех не признает? И не признает вовсе?
— Остается исповедь, государь. Нет более властного средства.
И тут Дмитриев-Мамонов начал понимать — зачем царь привел в комиссию архимандрита и зачем он
при нем договаривается с Феодосом.
— Да, владыко. Кнут — не исповедь. Души не вынет. Но, чаю, подвигнет к покаянию.
— Так, Петр Алексеевич. Все согрешающие, приходящие ко Христу паки возводятся ко спасению чрез
исповедь и слезы. Точию чрез покаяние свершается удаление от зла.
Но Петру этого было мало и он наседал:
— Нет. Вор сибирский от зла не удаляется, понеже не признается. Как достичь всей темности души
его?
— Государь, даже разбойник на кресте, рядом со Исусом Христом, выразил исповедание и веру,
прошептав, одно лишь слово — «Помяни ...» И он за то одно сподобился Небесного Царства. А что такое
темнота в душе? Помыслы...
— Вот-вот, владыко. Самое горячее мое — это помыслы гагаринские. Не открывается. Не верю я, чтоб
он крал только для того, чтоб мошна его пухла. Тут что-то иное.
— Исповедь все откроет.
— И знать то тайное будет один исповедник!
Феодос кивнул, перекрестясь.
— А как я узнаю ту тайну?
— Тайна — Божья обитель, — попытался уйти в беспредельное Феодос.
— Нет. Погоди. Я помазанник Божий на земле. И коли тайна сия в обители помазанника есть, то я
должен владеть ею! — настаивал Петр.— Коли я, помазанник, того исповедника приведу к своей царской
исповеди — сие не будет ли грехом? Я — помазанник! Но я и человек...
Феодос чувствовал, как закручиваются винты царева рассуждения, сжимая его волю будто испанский
сапог, теснящий костоломно ноги пытаемого. Феодос заерзал на гостевой скамье:
— Государь! Даже верховный апостол после падения, покаявшись горько, помилован.
— Дано миловать. Мне правда помыслов надобна, владыко, — и тут царь обернулся к ДмитриевуМамонову. — Кто у тебя в следственной колодников исповедует?
Дмитриев-Мамонов, слушая внимательно весь разговор Петра с архимандритом лавры, окончательно
понял — для чего царь договаривается со священником. Верно — кнут не исповедь, души не вынет. Но
исповедник...
— Один к ним допускается, — ответил глава комиссии. — При храме Исакия Долматского он.
— Вот и пришли его ко мне. А тебе в вопросные пункты к Гагарину я один свой добавлю, — и не
договоривши, царь обернулся к стоявшей за его спиной хозяйке. — Вот угодила, милая. Вот постаралась. В
мясопустную первая еда — рыба.
Хозяйка, опомнившись от первого потрясения при неожиданном появлении царя, успела уже в поварне
повертеть на сковородке невского окуня, величиной с добрый лапоток, и царь под чарку и слова во здравие
новокрещенного захрустел жареным плавником, высасывая громко из него весь рыбий смак. Пированье в
доме певчего государева пошло своим обычаем и царь более не теснил Феодоса своими вопросами.
Матвей Петрович расхаживал по узилищу своему, ожидая сына. Алешка последние недели приносил
ему еду и новости городские. Жена Гагарина крепко недужила уже какой месяц. Ее подкашивала свалившаяся
на их семью царская жестокость и то состояние, в котором она оказалась со всеми детьми и родственниками.
Все в городе от Гагариных отвернулись. Сватовья их — и Шафировы, и Головкины смотрели в сторону
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гагаринскую мутным глазом и за взглядом читалось: «Черт дернул с Матвеем породниться... Да кто ж знал,
что он в такой просак попадет».
Вместо Алешки почти к вечеру через темный порог трудно переступила жена Матвея Петровича.
— Почему ты пришла? Сын где? В море рано еще...
— Ох! Матвей! За караулом наш Алешка, — заголосила жена, опускась на край арестантской лежанки.
— Как — за караулом?
— Взяли вчера утром. Я уж нынче сходила да вымолила у офицера разговор с Алешенькой. Спросила
— не пытают? Нет, говорит. Не пытают, но допытываются — зачем в Германию ездил? Да какие фамильные
сокровища туда вывез? Ох, Матвей! Говорила я ему — не путайся, Алешенька, с энтим камер-юнкером
Геклау, что при герцоге немецком трется. Не путайся, обовьет он тебя лизоблюдно, обовьет ради денег твоих.
А он отмахнулся, сынок наш. Говорит — надо иные земли ведать... Доведался. Под ружье посажен.
— Ни при чем, мать, тот пьянчужка герцогский. То козни царские. По его указу да по поклепу Алешку
взяли. Смекает глава комиссии — а не прячем ли мы нажитое свое в иных странах...
— Одно хоть отлегло, Матвей. Зятя нашего Ивана от розыска освободили. Недужен он. Да и не виновен.
Наговорили на него, будто шведов за взятки домой сплавлял.
— На нас еще такой дури выплеснут теперь. И на всех, кто при нашей семье обретался. Ты бодрись,
мать, — попытался успокоить жену Матвей Петрович, провожая ее к порогу.
Но чуяло бабье сердце, да и Гагарин предвидел верно — ожесточенье розыскное ввалилось в его дом у
пеньковых амбаров на Неве и солдаты во главе с капитаном Пашковым поставили вверх дном все жилые и
нежилые покои. И не зря рылся капитан от гвардии в скарбе княжеском. Добрался в кладовке до книг из
канцелярии Сибирской губернии и, веселясь мысленно, повез их к генералу Дмитриеву-Мамонову.
Генерал, не мешкая, вызвал Гагарина на допрос:
— Матвей Петрович! Вот ты все отнекиваешься от плутовства своего. То запамятовал, то за давностью
не помнишь. А вот они книги — для памяти. Еще один довод мне, оприч уже известного. В них все твое
черненье налицо! Теперь по всем годам твоего губернаторства документ подделанный виден, — и он
подвинул к Гагарину затрепанные толстые книги, прошитые и за скрепою печатью на последнем листе.
Гагарин полистал их и отодвинул:
— Иван Ильич. Ты ведь знаешь мою руку. То не моя рука, не мое черненье.
— Как не твое? Без твоего указанья такого быть не могло.
— Может кто и чернил-правил. С ведомостями приходными сверял. Но для чего чернить? Не было от
меня такого указу ни Филиппову, ни Баутину.
— Как не было! Здесь твои книги с 1709 году. За шесть лет книги. И ты их все испестрил правками. А
ты ведь знаешь — каков указ государя вышел в 1714 году за мошенничество супротив казны.
— Знаю. И за то время на меня столь много штрафов налагали — голова кругом! И деньги у купцов я
брал на уплату штрафных недоимок.
— Значит — не указывал своим подьячим править?
— Нет, — твердо ответил Гагарин.
— А я у них еще раз спрошу. На дыбе, — пообещал генерал.
И спросил.
Срочно.
Дмитриев-Мамонов приказал капитану Пашкову повторно допросить канцеляриста Филиппова и тот,
даже и кнут не успел над ним свистнуть, подтвердил на крестном целованьи — правил он записи в книгах по
распоряженью Гагарина, начиная еще в те поры, как располагалась Сибирская канцелярия в Москве.
Дмитриев-Мамонов положил перед Гагариным допросный лист на канцеляриста:
— Как теперь отпираться будешь, князь?
— Не в чем отпираться мне. Запугали вы всех. Как велите сказать — так и скажут.
— А ты что скажешь, как я тебя на виску направлю?
Гагарин медленно встал. Его с главой комиссии разделял только стол. Поникший от бесконечных
допросов, Гагарин вдруг налился как молодой побег в мае упругой силой, голос его окреп неожиданно и была
в том голосе убедительная сила:
— Я не хопра блудородная какая-нибудь, чтоб меня на виску да кнутом!.. Я, Иван Ильич, служил в
Сибири не для того, чтоб чернилами по бумаге брызгать. В мое правленье губерния казне такой приварок
дала, какого николи не было! По моему замышленью так на Иртыше и на иных реках дело устроено, что те
земли в верховьях — государевы! И устроил я то без войны и без крови великой. Хоть с джунгарским ханом,
хоть с кайсацкой Ордой. Моими крепостьми весь русский предел там утвержден!
Дмитриев-Мамонов глянул на Гагарина откровенно пренебрежительно:
— Пой, пой, князь. Но эта песня твоя насчет укрепления Сибири от Иртыша и до островов за
Курильскими переливами уж и не трогает никого. То люди русские делали. А ты, в Тобольске сидючи, шкуры
с них драл. Поп раз берет яйца — в Велик день. А у тебя в Сибири, что ни день, то Пасха. Да и проку в твоих
крепостях... У государя полное замиренье с контайшой. И с китайскими делами налаживается. Петр Алексеич
распорядился все твои крепостешки по Иртышу разорить. Указ такой есть! Зря ты пыхтишь горделиво. Нашел
чем гордиться...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гагарин задохнулся яростным воздухом, разделявшим его и главу расследования. Генерал уперся в
Матвея Петровича бычьим взором:
— Государь указал мне — хватит слушать твои попевки о прибытке казенном и крепостях. Пытать тебя
велено.
— Меня? — рука Гагарина рванулась к груди и так, приложа руку к сердцу, он застыл и ждал ответа.
— Тебя. По мздоимствам твоим.
— Меня? Рюриковича пытать? Да ты не в свою версту метишь!
— И я, князь, Рюрикович, — ответил Дмитриев-Мамонов. — Но мы сами себя так расставили по разные
стороны от правды. Один в ответчиках, а другой в допросчиках. Пункты, по коим тебе надлежит ответ
держать, тебе известны.
Испытник деловито расхаживал по застенку и поправлял свою снасть, когда Гагарина под конвоем
привели для пытки. Капитан Пашков сидел в углу, держа перед собой один единственный лист бумаги.
«Пункты вопросные твердит», — догадался Гагарин. Испытник наготове стоял у камелька, где потрескивали
дровишки, а в сторонке были свалены березовые веники.
«И этот наготове. Щас париться будем...» — отметил Гагарин, и цыкнул на себя: «Ты, Матвей, тоже
готовься. Не пиво пить сюда тебя привели...»
Палач буднично и привычно подвел князя под перекладину, через которую была переброшена веревка
с мягкой петлей на конце. Сноровисто обнял кат * той петлей запястья гагаринских рук, сведенных за спину и
отошел, ожидая команды. Гагарин искоса глянул на обугленные поленья и ни с того, ни с сего вспомнил, что
когда его вели сюда через двор тюрьмы, он впервые за два года увидел скворца. Тот каким-то ненароком
залетел и опустился на тюремную ограду. Гагарин успел рассмотреть серебристо-черный отлив крыла
черномазой птицы и теперь, глядя на испепеленные уголья и головешки, невольно подивился их схожести со
скворчинным опереньем. Пепел подрагивал и будто крыло птичье подрагивало.
«Ну вот, Матвей, дожил до весны. Сейчас эти скворчики на твою спину слетятся...» Он знал — каково
исследуемый в застенке пытается и сам в свое сибирское владычествование не раз бывал в пытошной и
вопросы задавал.
Пашков кивнул испытнику и тот выбрал слабину веревки, откидываясь всем телом назад, уродливо
вздымая руки гагаринские за спину и вверх... В короткое мгновенье, пронзительное по своей беспощадной
боли, Гагарин оказался оторванным от пола, но руки в плечевых вертлюгах не выдержали веса тела и
хрустнув, провернулись в суставах. Вывернутый суставно наизнанку, Гагарин носками ног коснулся было
пола, пытаясь бережно подтолкнуть себя кверху, но испытник ловко вывел свое тело в противовес и Гагарин
обмякше, бессознательно повис под перекладиной.
Пашков пододвинул к себе песошные часы-минутники и глянул на Гагарина:
— Первое, князь. Велел ли подьячим книги править?
Гагарин через силу помотал головой.
Песок неслышно струился из верхней воронки, убывая мучительно медленно.
Не спеша достал Пашков новый лист:
— И с какого умыслу написал шведам в дачу денежные суммы выше окладу? — спросил Пашков и
обмакнул перо в темную посудинку с чернилами. Он уже сделал какую-то помету в первом листе и отодвинул
его в сторону.
Упершись подбородком в грудь, Гагарин видел только сапоги капитана и слышал холодным голосом
заданный вопрос, будто обрушенный на него с потолочного свода.
С большим усилием выдавил из себя Гагарин слова, разделяя их прерывистым дыханьем:
— Не было... умысла. Написал... в оклад... без лишку.
...Ни на один вопрос в первую пытку не ответил признательно Гагарин.
Часы-минутники капитан перевернул всего дважды.
Гагарина сняли с перекладины. Костоправ, не обращая вниманья на вопли пытаемого, вернул руки в
вертлюги и стонущего Матвея Петровича отнесли в его узилище.
Пашков тут же поехал к главе следственной комиссии.
Дмитриев-Мамонов был недоволен. Он ждал признаний, а их нет.
— Давай иначе твои пункты строить, — наставлял глава комиссии Пашкова. — Не станем цепляться
за один какой-то случай или повод. Давай-ка вразброс его по всем годам погоняем. Пусть вспоминает. Но
выберем из всех одно. У кого и сколь он золота приимывал и почему того золота в записях нигде нету. Чуешь,
какой ход будет?
Пашков откозырял.
Три дня сенатские подьячие, приданные Дмитриеву-Мамонову, вычерпывали все дачи Гагарину
золотом, перелистали фискальские и купеческие доношения, Пашков крякнул удовлетворенно и велел
привести Гагарина в пытошную.
— Отдохнул, Матвей Петрович?
Гагарин угрюмо ожег взглядом Пашкова и ничего не ответил. Теперь вся его ненависть к допросчикам
сошлась на одном человеке. Боль, испытанная им на предыдущей виске, выжгла в Гагарине все тяжкие
переживанья на очных ставках при унизительных домогательствах Дмитриева-Мамонова к подробностям его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жизни. Умом Гагарин понимал — Пашкову приказали, он исполняет. Но в душе не умещалось — какой-то
капитан, еще вчера сопливый, приказывает и палач вздымает его, князя и губернатора, на дыбу.
— Ну, коли отдохнул, то и продолжим. Вспомни — сколь ты взял могильного золота у виноторговца
Зверева?
— Принашивал тот Зверев золото в штуках. Помню. За винный откуп. Было. Там и проволоки золотые
были наручные — на концах змеиные головы. Так я то штучное ко двору царского величества послал. Но
золото от Зверева тех денег, что он запрашивал, не стоило. Мало было золота... Да я многим говорил и докучал
— чтоб несли ко мне могильное. Но несли бы за деньги. На царское величество покупал. Да...
— А сколь ты взял ломкого золота от крестьянина Знаменского монастыря Ивана Белого?
— Было. То приношенье на вес брал Ефим Дитмар. По весу плачено аль нет — не упомню. В книгах
записано.
— Письмо о взятьи золота дано Белому?
— Не упомню. Ныне на мою плешь, как на наковальню смотрят. Каждый норовит по ней своим
молотком стукнуть да свое оправдание выковать.
— Ну, князь Матвей Петрович, вышел ты на любезную тебе песню: «Не упомню». Надо вспоминать!
— Пашков дал знак палачу.
Гагарина оголили до пояса и набросили петлю на руки. Передернули веревку силою и снова взвыл
князь и обмяк, свисая неподвластным ему телом под перекладиной.
— Куда пошло то ломкое золото от Зверева?
— На государя... — собрался с силами и выдохнул Гагарин.
— Куда делось ломкое от монастырского крестьянина Белого?
— Указал переделать на вилки, на ножи и ложки. Все послал к государыне царице... нарочным...
— Сколь коробок китайского взял от ямщика Перевалова? — перебросился на другую фамилию
Пашков.
— Не упомню... Две али одну... Не я брал.
— Кто принимал?
— Через Некрасова шло...
— У Рычкова Гаврилы из каравана купца Осколкова сколь взял?
— Две коробки. Все в Сибирский приказ посылал.
— От купца Мокроусова сколь коробок?
— Не упомню. Некрасов знает... В бумагах ищи пометы...
— Мы поможем тебе, князь — с юродской улыбкой поклонился Пашков пытаемому...
Ноги Гагарину охватили новой петлей и вытянули его тело над полом. Прогнувшись против естества
позвоночного, он повис над грязным полом белым своим животом, издавая то стон, то вопль.
Пашков показал палачу растопыренную пятерню.
Первый удар кнута оставил на теле багровый след, в котором отпечатался каждый ремешок, свитый,
сплетенный в беспощадную косичку на четыре колена.
Гагарин в момент удара вскинул голову, будто его молния огнем пронзила и резко уронил ее долу.
...Еще четыре раза взметывалась кверху и опускалась его голова.
Пашков повторил вопрос:
— От Мокроусова сколь коробок?
— Не помню... Одну или две...
— За твоей подписью Мокроусов получил ход в Китай?
— Мне за день челобитных до ста подавали. Может и за моей...
— Сколь за то разрешенье ты с Мокроусова взял?
— Не помню. — Гагарин силою заставил себя поднять голову и глянул в сторону Пашкова. Тот
переворачивал часы-минутники. Он вел свой счет вопросам и времени.
— Еще пять, — скомандовал капитан палачу.
Исполосованного кнутом Гагарина освободили от петель и унесли в каземат.
Пашков поперебирал листки с пунктами. Записал — сколь минут на виске был Гагарин, сколь ударов
дано ему и помчался в комиссию.
...Петр, получив от Дмитриева-Мамонова листки из пытошной, фыркнул недовольно:
— Скверно дело ставишь, господин генерал. Мало тебе моего словесного указу на пытку, я сей же
секунд велю печатный тиснуть и вывесить его пред носом всей твоей комиссии. Пытать. И еще. Мой пункт
вопросный на каждой пытке будешь добавлять.
Вопросительно посмотрел генерал на Петра. Вроде бы и без того вопросов целый ворох. У Гагарина на
кнут кожи столь нету.
— Какой, государь?
— Умышлял ли он об отложеньи Сибири преступно? Но задавать сей пункт будешь устно, нигде не
вписывая, будешь задавать самолично на ушко, чтоб ни твой испытник, ни палач голоса твоего не слышал.
Генерал понял царя. Никаких бумаг по этому пункту.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Через день в комиссии на самом видном месте красовалась копия царского указа: «Понеже князь
Гагарин во многом обличен, а в прочих своих воровствах скрытным и лукавствы проходит, того ради во оных
скрытных ево пытать, чтоб скорее дело к концу привесть. И всех ближних людей ево, кто под стражей по его
делу пытать до тех пор, пока не явят истинную правду».
Март барабанил капелью, роняя тающий снег с крыш. Сдавалась крепь зимы, вызывая на лицах блажь
расслабленья от подступающего тепла. Но пребывающим в розыске ни тепла, ни добра не выпадало, а
доставался огонь из той печи, что непрерывно гудела в застенке. Было там кому дров подбросить.
...Гагарин сбился — быда ли то третья, четвертая ли виска, когда капитан снова дознавался — в дачу
или в оклад написал он деньги шведам и Гагарин признался, что в даче шведам он умножил расходы, а в
прежнем допросе он того не сказал, запирался, убоясь розыску жестокого и смерти. И тем же самым объяснил
он, что в Сенатской ведомости написал: «в окладе» — в чем пытался обмануть комиссию Сенатскую...
Но жесточь розыска уже легла неотъемно на истязаемого и признания выдыхались измученно, как
защита от дальнейшей пытки. Так поставлено было дело пытошное — если пытаемый менял свои слова, то
надлежало вводить в работу кнут и так до тех пор, пока он, виновник, не подтвердит свои слова трижды.
Идучи на эту виску, Гагарин ненадолго задержался у стола Пашкова и увидел лист с вопросами по
шведам, где против вопроса раскорячились буковки знакомого почерка. Он узнал руку царя. Там было
начертано: «Пытать в том».
Пашков проверял свой ряд пунктов по прошлой виске и твердил:
— Куда пошло золото от Зверева?
— Куда... золото от Белого?
— Сколь брал коробок от Рычкова?
— Сколь у Мокроусова?
На последний вопрос у Гагарина хватило терпенья ответить, что он брал у Мокроусова не сам лично.
— Велел я ему в Москве товар из Китая не отдавать, пока коробку не принесет. Приносил.
Приказчикам. Для меня...
— А ранее утверждал — было взятье у тебя золота на Верхотурске? — добавил с укором Пашков.
Гагарин помолчал, будто решая — говорить или нет. Посмотрел на часы песошные — шла двадцать
пятая минута виски. И он дрогнул:
— На Верхотурье было иное золото...
Не успел Гагарин договорить, как в застенок вошел Дмитриев-Мамонов. Один, без обычной своей
свиты. Он замер напротив подвешенного Гагарина, уставясь немигающе на его склоненную голову.
— Пашков, забери палача с собой. Выйди в сени. Там обождите. Я князю свой вопрос задам.
Песок в верхней склянке весь просыпался через стеклянный пережим в нижний конус и генерал сам
перевернул минутники. Пошло его время — песок потек.
Гагарин узнал голос Дмитриева-Мамонова, не видючи генерала. И не удивился его голосу,
долетавшему из звенящего потока, заполнявшего все более и более неотступно уши пытаемого. Но голос
испытника Пашкова оттеснил слова главы комиссии и в том звоне, одолевшем слух князя, настойчиво
выделялись одни слова: «Сколь золота?.. Где золото?.. Из подсознания в этот поток вклинилось золото
эркетское — золотой песок с реки Амон-Дарья. И даже царские слова всплыли: «Хорош песочек!»
Гагарин поднял голову, в поле его взгляда попали часы, высвеченные огнем печным и песок в часах
образовал красную воронку, в которой он, неслышно шурша, пропадал слой за слоем, обрушиваясь к центру
убегающего времени. В ушах звенело: «золото, золото...», а причуды обезумевшего от боли сознания
переместили князя в центр воронки и золотой с красным отсветом песок, утекая в воронку, обнимал тело
князя, увлекая его в узкий провал, за которым растущая горка сыпучего вожделенного вещества превращалась
в мертвую неподвижность. Песок обнимал тело Гагарина, сковывал руки и втекал в выемки над ключицами,
где саднили суставы, он неумолимо и неслышно обнял шею князя, холодя вены, достиг небритого его
подбородка и коснулся колючими зернистыми золотинками воспаленной губы, попал в рот и заполнил его
полость, достиг ушей и запечатал их. Князь утонул в золотой воронке, не имея сил вызволиться из ее погибели.
Шла тридцатая минута виски. И когда Дмитриев-Мамонов подошел к Гагарину и сказал ему, наклонясь
к уху:
— А теперь князь, ответь — помышлял ли об отложеньи Сибири от государя? — Гагарин не только не
мог говорить, но и ничегошеньки не слышал.
Золотой песок в часах поглотил его и отнял всего от окружающего, унеся в запределье, где не слышат
слова и не чувствуют боли.
Дмитриев-Мамонов кликнул капитана. Пашков вернулся в застенок.
— Перестарался ты с ним нынче. Не успел я свой пункт выяснить. Пункт важнейший. Вели доктору
привесть его в лучший вид. Завтра я задам свой вопрос в самом начале виски.
К полудню следующего дня Гагарина под руки привели в застенок, не давши ему отлежаться после
вчерашней пытки.
Глава комиссии был там с утра. Только что сняли с перекладины слугу гагаринского Некрасова.
Генерал доправлял последние козыри против бывшего губернатора. Некрасов был той ступенькой в ряду
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подчиненных Гагарина, до которой касалась нога всякого сибирского челобитчика, стремившегося получить
одобрение на свой замысел-умысел, знаючи — без приношения князю Матвею Петровичу дела не делаются.
А уж как обзовешь свою мзду — в почесть принес или за услугу — какая разница! Лишь бы дело сдвинулось.
Испытник Пашков начал с того, что напомнил Некрасову:
— Какие люди привозили червонцы в дом княгине Гагариной?
— Много их было. Разные приходили, — ответил слуга.
— Суровцев с сыном Павлом сколь привез?
— А при мне ли то было?— усомнился Некрасов.
— При тебе. Давай первые пять! — скомандовал Пашков палачу.
Некрасов задергался, стеная под кнутом.
— Было. Два ста... — вышиблись из пытаемого слова, обращенные в затоптанный пол.
Пашков листнул свои пункты:
— В Тобольску держали приказчика Степана Одегова за караулом. Сколь с его взяли, чтоб отпустить?
— Был я в то время болен. Не при мне было.
Еше пять ударов легло в некрасовскую спину. Проронил:
— Коробку золота я отдавал князю от Одегова.
— А как сажали комендантом на Кунгур Усталкова — сколько князь взял? И чем взял?
Ослабевший Некрасов не стал ждать новых ударов:
— С Афанасия с Усталкова взято две аль полторы коробки золотом. В повинной князь не написал про
то беспамятством. Не с полна ума писал...
— Ты хозяина не выгораживай. Тебе пора о своей шкуре попечься, — остановил Пашков слугу. —
Давай вспоминай — сколь за откуп винный в Шадринской слободе с Петра Коноплина взято? И чем взято?
— Запамятовал...
Кнут загулял над спиной слуги.
— Князь у шадринца золота не имывал. Взял лошадьми и мехом.
— А золота все давано — так сказывает Коноплин,— настаивал Пашков. — Сколь приносил и через
тебя отдавал?
Облитый соленой водой Некрасов прохрипел, извиваясь:
— Две коробки.
— О чем ты еще в своем повинном доношении умолчал?
— Не помню...
И снова кнут зачавкал в мякоти спины.
— На всем прежнем утверждаюсь, но сверх всего повинного пополню одно токмо — Семен Дурной с
Тюмени принашивал князю коробки золота не раз, а сколь — не помню. Да мне Дурной давал рублей сто...
Более о повреждении Гагариным государева интереса я за ним не ведаю.
Пашков велел снять с виски Некрасова и написал под ответами слуги: «При том дано девятнадцать
ударов».
Некрасов плетью лежал на полу под перекладиной, пока его два тюремных надзирателя не подхватили
за вывернутые руки и не уволокли в камеру. В продолжение всей пытки над слугой князя Гагарина глава
комиссии внешне безучастно сидел в стороне, но про себя он прикидывал: «Вроде и нет надобности в этом
допросе. Доказанных преступлений по Сибири столько уже — на десять эшафотов хватит. Однако же надобно
исследовать все обвинения и сведения, полученные комиссией от всех арестованных и доставленных в
Петербург, все сибирские допросы командой Лихарева проведенные необходимо проверить здесь. Они все
как лучи паутины сходились сюда, к середке — вот к этому человеку, что стоит сейчас перед ним,
поддерживаемый служками тюремными под руки. Не расспросит он, генерал Мамонов, до подлинного изводу
— потом, может статься, его станут расспрашивать — почему не все выведал? Али укрыть хотел что?»
Пооберегся глава комиссии — все вычерпнул из испытуемых. Но самого важного вопроса от царя Гагарину
он еще не задал. Генерал приказал:
— Усадите князя в кресло и все вон отсюда.
Без особой бережливости плюхнули служки княжеское тело в кресло, больно прижав к спинке. Ища
пощады исполосованной спине своей, князь нашел силы и выпрямился. Саднила спина жгуче, но все же не
так, когда ее придаваят к чему-то твердому.
— Вот ты мне твердил, князь, о своих заслугах: и прибыток ты великий по Сибири дал, аж на мильон,
и крепостями уставился. Да и золотой поход в Эркет затеял. А все для чего? Ты в письмах до богдыхана
китайского себя именовал царем Сибирским даже.
— Не царем, — поправил Гагарин. — Главным управителем царства Сибирского.
— Да один ляд — царь Сибирский али главный управитель. Ты выведи меня на ясность — умышлял
ли ты, получа из Москвы и с Урала оружие, аммуницию и порох, умышлял ли об отложении Сибири от
государя? От столицы нашей старой, от Москвы, умышлял ли отложение?
Гагарин, не мигая, смотрел на главу розыскной канцелярии. «Что он знает о Сибири, этот главный мой
допросчик? — подумал князь. — Что бы смог он управить в просторе и дальности Сибири, окажись вдруг на
моем месте? Шпынь придворный, не сумевший даже жениться толком на дочке царя Ивана, что он мог бы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сделать с такой невестой, как Сибирь?» Но вместо этих обидных мимолетных мыслей Гагарин только и
вымолвил:
— Дурак ты, Иван Ильич. Хоть и генерал. Что ты знаешь о Сибири, кроме воровства? Тебе вся Сибирь
— воровка.
Дмитриев-Мамонов позвал помощников:
— На виску! Кнута не надо. Погрейте князя веником. Он со спины зябнет.
Тело Гагарина снова распростерли над полом. Кат взял березовый веник и сунул его в очаг пылающий.
Листва мигом вспыхнула и тонкие ветки заалели живыми угольками, образуя пламенистый веер. Палач
поднес тот веер к спине подвешенного и прижал. Прижал и отнял. Прижал — отнял. Запахло паленой
человечиной.
Бросок бредовый низверг сознание Гагарина в притчу о мытаре Матвее, когда язычник Фульвиан
заковывал тело евангелиста в ящик железный и жег на костре. «Господи, как же он не сгорел? — удивился
Гагарин. — А мне дашь ли уцелеть?»
Дмитриев-Мамонов выгнал из застенка своих подхватчиков и приклонился к уху княжескому:
— Так помышлял об отложении? Мыслил ли Сибирь отдельной?
Ничего не ответил Гагарин.
Еще два огненных бело-красных березовых веера просияли над спиной князя, теряя свою ярость в
месиве обугленной спины.
Ничего не ответил князь.
Боль и бред владели им.
....Лихой сон сродни глубокому недугу спасительному овладел Гагариным, утихомирив на время
саднящее тело, но мысль его, будто убегая от непонимания и непримиримости с болью, тыкалась в закутки
памяти, словно зверь лесной во время пожара, ища спасения в некой речной заводи, и нашла наконец
прибежище в том дальнем и молодом времени гагаринском, когда он с отрядом казачьим оказался в
Нерчинске, оберегая крепость от китайского посяганья.
Но не оружное стоянье за стеной полисада всколыхнулось в мозгу, а покойное времечко на берегу
Нерчи, где ничто не угрожало отдохновенью молодого коменданта и рядом была молодая жена.
И, обещая укрепленье телу, чуть поодаль попыхивала дымком, доходившая до желанного жара баня.
Гагарин встречал жену, окатив полок банный кипятком, и он исходил туманом от горячих досок, принимая в
поволоку свою, словно в зыбку, ноготу ее тела, чтобы могли они оба замереть истомно, вбирая хвойный дух
в себя, откинувшись к стенке спиной и чувствуя горячую опору, подолгу и млея и томясь, будто молоко в
корчажке рядом с углями в русской печи. Как он любил в те годы оглаживать ладонью тело жены,
положившей ему голову на колени, какое несказанное любование доставлял ему вид ее тела, утекающего с
колен его прелестной волной бедра в сумрак бани; и рука жены отдохновенно свисала к скамье и жар незлой
проникал в них одновременно и расслабляюще, и бодряще.
Напитавши тело хвойным духом, выхватывал тогда из широкой кадочки молодой комендант березовую
парочку и, наподдав на каменные голыши ковшик-другой, начинал окутывать сначала мягко, а затем все
накатистей водворять тело жены в обитель горячего трепета березовой листвы, когда она прилегает на миг к
телу, проникая в него до недр дыхания, а затем взлетает снова к накалившемуся потолку, чтобы сызнова пасть
на ожидающую листвянного удара покатость женских плеч. Он не истязал жену безмерной лихостью жара,
он навеивал на нее жар, покручивая веником над распростертой спиной, а затем, припечатав зелень березовую
к плечам, проводил под нажимом ладони эту жаркую припарку от шеи до самых пяток вздрагивающих ног,
ощущая как под веником наполняется упругостью ее ответное на ласку тело и ладонь его в лад с веником
снова и снова взлетали над взлелеянной статью жены.
Умоляюще ойкая, она освобождалась из-под этого желанного гнета, выскальзывала в предбанник, а он
устраивал себе мужской жар и истязал себя до изнеможенья, зная, что она переждет его отдельное
неистовство, приоткроет дверь, чтобы выпустить жар нетерпимый и станет в блаженном воздухе распаривать
каждый его суставчик, пропаривая и прохлестывая его нежно. Разомлевши во власти ее рук, молодой Матвей
знал, что время погодя, отлежавшись и изойдя изобильно чистой послебанной испариной, лежа на рыжей
полости из черевьего беличьего меха, она будет чиста и нарастающе жадна и разгорячится под ним, как
разгорается к ясному дню красный рассвет до полуденного зноя, когда все изнемогает, но не уклоняется от
небесного огня...
И выпархивала она из бани и поспешала — родня воздуху, по узкой тропке к дому, чертя полами
накинутой шубы по снегу два следа, будто крыльями птица, готовая взлететь.
...Но отчего же нынче, смутно проблескивало в сознании Гагарина, она так больно и беспощадно
охаживает его по спине, будто в руках у нее не пышное березовое облако, а голик обхлестанный пополам с
колючим можжевельником, отчего сегодня так жгуче горят лопатки и поясница, отчего не приносят радости
удары веника по ребрам и крестцу и по всей спине свирепствует огонь узкопламенный и нещадный? Она разве
не видит, что веник возгорелся живым огнем, а она хлещет им, не ведая, что творит в сутеми парилки, набитой
под самый потолок жестокостью...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Гагарин заворочался, приходя в себя. Боль выводила его из полусна, полубреда... Он вывалился
сознаньем проясняющимся в темную явь своего узилища.
Лекарь тюремный прижимал и отнимал тряпицу белую от его тела. Он с помощью примочек пытался
утихомирить обезображенную и пылающую спину князя.
Дмитриев-Мамонов положил на стол перед царем список обвинений по делу Сибирского губернатора.
Петр пробежал быстро весь ряд набело переписанных пунктов. Он знал их наизусть.
— Все вычерпал?
— Мелочи не вписывал. Не уместятся в сто листов.
— Мне не мелочи нужны. Мне — главные грехи. Тянуть дале некуда. Неси в Сенат. Какую сентенцию
Сенат объявит — так и поступим. Но ты знаешь — здесь нет и не будет одного вопроса. Об отложеньи
гагаринском. Он в разуме? Во всем признался?
— В чем запирался, о том с кнута сказал.
— А по моему главному?
— Увиливает. Прямого ответа я не получил, — ответил глава комиссии, не вспомнив однако того, что
Гагарин назвал его дураком.
— Пока Сенат решает, ты дай день-другой шельмецу отлежаться. Лекаря приставь. Он мне
подбодренный нужен.
...Сенат еще не сказал своего слова, но царь ведал и знал, каков будет приговор. Петра не тронуло
последнее покаянное письмо Гагарина, где он просился в монастырь, убеждая царя забрать на себя все
движимое и недвижимое гагаринское владенье. В неудовлетворенном нутре Петра, словно солитер
ненасытный, шевелился один последний вопрос к бывшему губернатору.
Петр появился в застенке, зная, что в этот день Сенат слушает пункты гагаринского дела. ДмитриевМамонов с Пашковым не ожидали появления царя. Палач как-то засуетился у своего инструмента, не зная,
куда деть руки и догадываясь — только крайность могла привести сюда в пытошную государя, и дело, видать,
предстоит самое жестокое. Но царь выгнал всех прочь, когда ввели Гагарина и усадили его напротив стола.
— Помнишь мои слова, как я тебя на Сибирь сажал? — начал Петр издалека. Гагарин кивнул:
— Клят я и мят... Помню...
— Так и поведай мне — как ты взрастил в себе мысль такую, будто ты в Сибири сам себе царь и Бог, а
не мой посаженник?
— Повинен, государь. Не все удалось указным порядком...
— Неужто прав был Данило Полянский, дьяк старый, когда разыскивал над тобой по нерчинскому
твоему комендантству и держал тебя в Енисейском остроге? В корень зрел дьяк Полянский! Тебя, вора
нерчинского, повесить надо было еще четверть века назад. Сейчас бы не мучались с тобой. Это ты Виниусу,
греб его мать, спасибо скажи. Отодвинул тебя от петли. Отговорил меня, тебя прикрыл. Вот ведь сучье племя
на земле какое! Одна блядь другую моет и каждая чистой хочет быть. Так ответь — помышлял ли ты,
жадность живучая, владеть Сибирью аки государством, мне не подвластным?
— Оговаривают меня доброхоты мои... — попытался защититься Гагарин.
— Какие оговоры! Ты и пушки, и ружье, и порох к себе сволакивал. Моим же арсеналом от меня
отгородиться хотел? Всю китайскую торговлю под себя подмял. С кем ты там снюхался? С Тулешином? Аж
из трибунала китайского иностранного за тебя предстатели — ходатаи пишут. Защитники нашлись! Что ты
богдыхану наобещал?
— Кроме мирного житья, ничего, — едва успел вставить в лавину вопросов свой ответ Гагарин.
— Тебе неужто теперь непонятно — коли не покаешься — не прощу. Ты знаешь, как даже гагарапоганка морская поступает, когда под нее яйцо с дохлецом попало. Наседка то яйцо вываливает из гнезда. И
ты у меня будешь извергнут из вельможного гнезда, аки вывалок. Не прощу! И казню, как блядь последнюю,
позорно.
Гагарину под этим натиском становилось до донышка души понятно — угроза эта завтра превратится
в дело. И ему уже не вымолить прощенья, а стало быть, — и терять нечего. В остатней могуте князя Гагарина
закипела злость жизни.
— Это почему же я в такой ранжир возведен? С чево ты меня в бляди зачислил? А ты чем на земле
занят? — Гагарин глотнул долю ярости в себя, но она снова выплеснулась и он прорычал. — Я все в Сибирь
сволакивал ради крепи ее. А ты хотел, чтоб Сибирь, как девка всем доступная при кабаке твоем стояла?
Подходи любой! Хоть зюнгорец раскосый, хоть кайсак вороватый. Подходи все, а она — ляжки
нарастопашку! Вон и китаец уж поглядывает — не задрать ли подол сибирский, не смять ли под себя ее плоть
девственную. Я велел крепость на Косоголе поставить, а ты указал ее срыть, — ослепленный злобой, изверг
свои упреки Гагарин.
— То моего ума дело, — несколько опешив от такого отпора, ответил Петр.
— По Иртышу моим умыслом частокол крепостей заколочен. А ты собздел пред китайцами да пред
контайшой. Мир с ними уставить захотел да уж и распорядок на Иртыше назначил — разорить мной
утвержденный русский предел, срыть все велел. Я к востоку на острова к полуденным рубежам людей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
выводил, а ты взад пятки их поворачиваешь! Кто ж из нас блядь? Не зря люди старой веры в своих книгах
тебя во главе воинства Антихристова рисуют...
Петр вовсе не ожидал такого отпора. Он еще и понять не успел, что Гагарин говорит такое, изуверясь
в надежде быть прощенным, что это отчаянье пламенит его речь до брани. Он приблизил свое лицо к
гагаринскому:
— Понять не могу! Паче ума мне. Где и как наглотался ты ленточных червей криводушия? Или у тебя
от рода твоего исходит изьян сей природный? Ты этой родовой заразой, как проказой мечен...
Гагарин отшатнулся от бесноватых глаз царя и, шипя-хрипя, изверг из себя вовсе уж отчаянную
защиту:
— Ты моего рода не трожь! Тебе в нем нет места. Ты и до Романовского рода одно мнимое половинное
касательство имеешь. Али я не помню, как ты пьяный домогался до Тихона Стрешнева — был ли он с матерью
твоей? А Тихон к полу глаза блудливо прятал. Ведь он не только у тебя спальником служил. Ты и сам не
ведаешь — кто отец твой. Так кто из нас порождение блядино?
Щека Петра задергалась, голова начала конвульсивно клониться и он, выкатив глаза и протянув руку
перед собой, рухнул в кресло испытника, не в силах вцепиться тонкими своими пальцами в горло Гагарина.
Матвей Петрович отстраненно смотрел на царя, трепетавшего в накатах приступа. Будто сквозь мрак
сна, догадался — надо позвать кого-то... Но, предвидя недоброе, в застенке подозрительно тихо стало, дверь
приоткрыл Дмитриев-Мамонов и бросился унимать царские конвульсивные корчи.
...Выйдя из волны припадка, Петр мутно посмотрел на оплывшее тело Гагарина и, не глядя на главу
следственной комиссии, уронил:
— Пытать. Все свои вопросные — оставь, остался один мой вопрос. По нему пытать. По главному...
Никакого признанья от Гагарина по умыслу об отложеньи Сибири от России кнутобоец не выбил.
Палач вогнал измученного мужика немолодого всего лишь в состояние полуобморочное, из коего пытался
его вывести своими вопросами священник, появившийся в камере для исповеди сразу же после пытки.
Когда дошла очередь до обычного вопроса исповедника: решился ли князь не повторять грехов своих
— Матвей Петрович против обычая установленного кратко произнес:
— Грехам моим уж и не повториться. Не оставлено места мне. Негде им произойти...
— Доверяешь ли все тайны сердца своего Господу Богу, небу и земли?
— Больше и доверить некому, батюшка, — ответил Гагарин тихо.
— Дела какова от государя не утаил ли?
— Не утаил.
Тяжелая пауза, будто саван черный, повисла над Гагариным. Священник боролся с собой — нарушать
ли ход уставной исповедальный и добавить ли тот вопрос, который встремил ему в уши царь. Ведь никто не
слышит его разговора с князем, заточенным и исхлестанным. И можно, не задавая того вопроса, отговориться
потом — «Не грешен исповедавшийся...» Ну, а вдруг царь устроит еще и свою исповедь и спросит Гагарина
— дознавался ли священник так, как настоял Петр? Тогда как дело обернется? И священник из храма Исакия
Долматского, под епитрахилью которого побывали все питербургские колодники последних лет, пооберегся
гнева царского:
— Тайно или явно помышлял ли отделить Сибирь от России?
Гагарин знал уставной вопросный ряд и не ожидал таких слов. Обожгло его душу внедрение противу
вековечного правила и он подумал: «Да ведь это уж и не исповедь, но допрос! Сами не совладали со мной,
теперь Господа в помощники воззвали. И в этом их последняя сила? Но это и моя сила последняя — доверить
Господу одному все, о чем я помышлял...»
И князь не заставил ждать исповедника. Он вспомнил тобольскую рентерею и мысли свои о золотом
потоке из Сибири.
— Все мысли мои согласовались с промыслом Божиим. Только ему одному всевластно повиновались...
Нет, отче. В ином чем грешен. И в том повинен. Но не в помыслах своих..
Священника, едва он покинул Гагарина в камере, офицеры из следственной комиссии тут же отвезли к
царю. Петр шагнул к нему так решительно, будто на штурм цитадели направлялся:
— Ну?
— Исповедался, — доложил священник.
— Што о Сибирском царстве? Спрашиван?
— Да, ваше величество.
— Ну?
Поп глянул во тьму горячую царских глаз, и, противостоя бесовскому натиску, идущему из них,
промолвил:
— Не покаялся. Глаголит — полагался на промысл божий.
— И все?
— Все, государь. Я напрямую вопрошал. Не давал я кривого хода ответу...
Петр отвернулся от священника и забыл о нем тут же.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Не зря он исповедника прислал», — думал Гагарин, силясь осознать себя, свое будущее и связать все
в один разрешительный узел: и царя, и вину свою, и что присудит ему Сенат... «Да что Сенат? То листок
фиговый на теле государства, вверенного самодержцу, Сенат — хор певчих. Может пропеть хоть хулу, хоть
хвалу. Как регент взмахнет, тако и пропоют согласно. И суд ясен уже — «Казню...» Мне-то свой суд страшен
теперь. Жизнь свою стяжал я под ладонь жадную, но при том и делу служил. Кто еще до меня крепь сибирскую
так утвердил, кто предел ее расширил? Но ведь и корыстовался...» — потрогал горячую небритую щеку
Матвей Петрович. — «Было. Но мне за труды воздавали. Я за людей труждался, а они за меня. Однако ж —
как я весть о неправоте своей согласую с вестью сердца своего, как я сведу это все в одно — в совесть?»
Гагарин лежал на тюремных досках, уткнувшись в подсунутую под горячий лоб тыльную сторону ладони и
стонал, забыв про неотступную боль истерзанного тела.
«Ох, мне, грешному! Како меня земля не пожрет за мои грехи окаянные, како не разверзнется подо
мной твердь ее? Мне, преступившему заповеди Божии, нет разве места там, в глуби недоступной, чтоб не
видеть, не слышать никого, проклявшего и предавшего мя...»
Кабинет-секретарь Макаров положил перед царем приговор правительствующего Сената, где в восьми
пунктах излагались преступления бывшего Сибирского губернатора Гагарина. Черный двуглавый орел реял
над шапкой приговора. Петр знал все позиции обвинения и ему не нужно было перечитывать написанное.
Макаров ждал за спиной молча. В нем теплилась зыбкая надежда: если государь не утвердит приговор,
перед ним лежащий, то он, Макаров, еще, может статься, получит от Гагарина деньги, втихаря отданные
Макаровым в китайский торг. А если наградит утверждающей резолюцией, то...
Петр раздумывал над решением Сената, основанном на его указе от 1714 года о лихоимстве
государственном и народном. Все пункты обвинения здесь собраны комиссией под этот указ. А если сюда
вписывать еще одно обвинение — об умысле тайном против короны и державы российской — то надобно
будет извлекать еще и параграф из «Воинского артикула». Но... Но тогда при прочтении глашатаем приговора
на площади, а после по выставлении печатного листа на публику, князь Гагарин в народном мнении получит
надменный нимб сибирского страдальца, возмечтавшего облегчить жизнь обширнейшей провинции, а царь
его покарал за то... Размолвится по стране со скоростью курьерской в народе эта весть и затлеет уголь
прелести, соблазняющей и другие украины думать о самостийной жизни вне России.
«А вот шишь тебе, князь, а не ореол. Ты у меня без нимба страдальца за Сибирь на эшафот пойдешь.
Пойдешь как вор низкий, но хитро таившийся. Я тебе не ореол, а такую лярву* на морду нахлобучу — будут
глядеть на тебя и открещиваться, чтоб мимо лихо твое проносилось».
И Петр, прочитав еще раз: «...по тому его великого государя указу, за вышеописанные многие воровства
его, князя Матвея Гагарина, приговорили согласно казнить смертию...», нажал на перо, врезая буквы своего
решения в рыхлый лист.
«Учинить по сенатскому приговору».
Макаров за спиной сдавленно вздохнул.
— Ты что так переживаешь? — спросил царь. — Вора жалко?
— Нет, государь. Я за ваше величество переживаю. Каков обманщик лицемерный, однако, сей
Гагарин... Какой лицедей! Стольких людей в болото лживое свое вовлек...
Два дня никто не тревожил Гагарина. Его больше не водили на виску. Только лекарь был при нем
неотступно. Потчевал и пользовал его, стараясь утихомирить бурую от кровоподтеков спину. Но в утро
третьего дня лекарь ушел ненадолго и вернулся с каким-то свертком. Он разложил перед князем длинную
рубаху темного цвета и Гагарин все понял — пропускную** ему комендант послал.
Князь с помощью лекаря, стеная, облачился в скорбную одежду, сверху набросили простой кафтанчик
и его вывели во двор.
Мартовский воздух влажной волной хлынул в грудь Гагарина и он затрясся от кашля. Офицерыконвоиры выждали, когда приступ минует и повели осужденного к повозке, которая с первых дней
Петербурга не была диковинкой на его улицах. То было простое устройство для доставки к эшафоту
приговоренного. Оно состояло из четырех колес и брошенного сверх осевых подушек широкого протесанного
бревна. Захудалая лошаденка с саблевидными задними ногами, запряженная в кручинную повозку,
подергивала кожей загривка, обильно покрытого конским колтуном.
Гагарина усадили бочком на бревно и он, стараясь не опрокинуться навзничь, поискал ногами жердь,
нарочито притороченную для опоры пониже сиденья. Поневоле он принял позу согбенную — не падать же с
этой последней для него колесницы.
Повозка миновала ворота, а там впереди ее пошла полурота царевых барабанщиков. Даже сырой воздух
с Невы не мог смягчить тресучих ударов, означавших предсмертную почесть и позор приговоренному.
«Куда ж везут?» — подумал Гагарин. — «Наверняка на Троицкую... Там любит царь свой суд
вершить...» Но повозка к Троицкой не пошла — в рядах барабанщиков вышла заминка и в эту паузу тихую
Гагарин услышал, как куранты на Троицкой церкви играют «Господи, помилуй...»
«Господь — он может и помилует. А вот царь? У него помилование не выбожить...» — повисла
недовершенная мысль в мозгу князя, — снова посыпался на гранитный берег Невы барабанный трескоток.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Издалека увидел князь столпившийся народ. «Ага. К мазанкам везут, где коллегии заседают...» — догадался
Гагарин. И в самом деле — напротив окон Юстиц-коллегии возвышался и желтел свежими досками помост
со ступеньками. Ветер раскачивал петлю на виселице и когда Гагарина возвели под руки на возвышение,
палач поймал ее и стал поправлять, проверять — хорошо ли скользит веревка. При этом он равнодушно
посмотрел на приговоренного. Что-то бурчаще-мурлыкающее вырывалось из его губ. Гагарин подсознательно
различил — палач вроде бы что-то напевает. Долетел смысл слов — «А под ним лошади вороные... На нем
платье черно... Платье черно да все кручинно...». «О ком это он поет?» — машинально спросил себя Матвей
Петрович. Но мысль осталась недодуманной — и в это мгновенье Гагарин увидел: место перед окнами Юстицколлегии расщетливо пусто, зеваки оттеснены за цепь солдат, а там за окнами, за мутью грязного стекла, будто
за стеной водяной, видны лица всего его семейства и всех, с кем он породнился. Вон различимое лошадиное
обличье свата Головкина, вон олывенно жирное свата Шафирова, а вон и угадывается сын его Алешка. На
грудь к нему склонена голова матери. Алешка обнял ее и не дает ей рухнуть обморочно.
Гагарин в своем узилище, в застеночных пытках потерял счет дням и спросил палача:
— День нынче какой? Число какое?
— Шешнадцатое. А кому и шиш на дцать, — осклабился своей шутке палач. И в этот миг Гагарин
увидел царя вкупе со своими сенаторами. Петр что-то весело рассказывал своей новой креатуре — крещеному
мусульманину Кантемиру, вывезенному из позорного Прутского похода.
«Так, Алешка, — глянул Гагарин в сторону семьи. — Завтра день ангела твоего — день Алексея
Божьего человека. Память тебе какую подарил царь ко дню ангела — казнь мою на миру... Казнь. Так, видно,
Господь испытует меня — не отведешь. Вон уж глашатай лист наизготов держит, сейчас приговор оглашать
станет. Но коли мой час пробил, то и дарителю твоему, Алешка, тоже век невелик остался. Жаль, государь,
опередила меня твоя петля. Но и тебя, по подергушкам твоим припадошным видно, никто с твоего
похотливого дна не достанет. Никакие лекари арескины, блюментросты и шумахеры не избавят тебя от тех
подарков, коими награжден ты от метресок европейских. Я монастырем бы мог быть спасен и еще бы, сталось,
напомнил людям — какого я корню, какого изводу... А ты, Петр Алексеевич, подблядыш стрешневский...» —
Но в это мгновенье смолкла дробь барабанная и глашатай принялся зачитывать все, в чем повинен бывший
Сибирский губернатор.
В минуты считанные улеглась вся его жизнь греховная, начиная с объявления царского о назначении
князя Гагарина Генеральным судьей всех Сибирских провинций и до настоящего мгновения: вот он под
глаголью стоит — под петлей.
«И что ж? Это все, что стяжал я жизнью своею? — спросил себя Гагарин. — И даже места под крестом
нет мне?..»
В этот момент снова вспороли всеобщее оцепенение барабаны и палач набросил на голову князя мешок.
Гагарин во тьме почувствовал, как обняла его петля. Он еще пытался ловить сквозь ткань крохи белого
света, но в этот момент палач выбил из-под ног приговоренного подставку и за миг до того, как закипит в нем
без воздуха кровь, ринулась на Гагарина желтым роем мельтешащая золотистая пыль, пронзающая тело и
сознание. Пыль золотая наполнила тело и тяжко обняла его. Последний проблеск мысли застал Гагарина в тот
момент, когда он, вовлекаемый в золотую воронку, проскользнул сквозь стеклянное узилище часов и оказался
на вершине смертной. Даже сама Судьба не могла уже перевернуть тот сосуд, отсчитывающий время, о входе
в который Матвей Петрович совсем недавно просил Господа в своей беспощадной молитве.
* * *
Весть о казни князя Гагарина быстро достигла Москвы. Даже в захлюстанных народом амбарах
Преображенского приказа появилась эта весть и, конечно же, принесли ее свеженькие арестанты,
водворенные под караул.
Март уже был на излете, воробей давно из лужи напился, а Костылев и Комарок все еще были под
ружьем и пребывали в полной неизвестности — что же с рудой их прииска решено. Тогда и появился в кругу
арестантов новый человек, называвшийся тоболяком Толпыгой. Был он хром, дерзок и держался весьма
настырно, когда соседи по заточенью начали от скуки и тоски по воле расспрашивать Толпыгу — за что он
сюда угодил.
Толпыга, обласканный в свое время полковником Бухольцем и побывавший с ним в провальном походе
за эркецким золотом, видно было — заразился с тех пор мечтой о вожделенном металле и оставался верен
своей страсти:
— Эх, кабы остался жить князь Матвей Петрович — достиг бы я всеконечно и золотого песку эркецкого
и Злата баба не ушла бы от меня.
— Пошто говоришь — кабы остался?
— Вы тут под замком и уши у вас паутиной затянуло. Повесили князя! Царство ему небесное. И нынче
на Москве и в Сибири всякий, какой не ленивый, тень его топчет — кровососом народным представляет. А
он не таков был — меня самолично царскими рублями одаривал, когда в Тобольске жил.
— А что за такая баба златая? — напомнил Толпыге о похвальбе Федя Комарок. — Они у нас все
золотые, пока к стенке молчком помалкивают.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не все. Злата Баба — одна! И я ее самовидец. За ее и взяли меня под ружье, когда я крикнул в
Тобольском на полковника Новицкого слово и дело.
— Тебя как зовут? — подвинулся Федя к новику-арестанту.
— Сергуня.
— Ты знаешь, Сергуня, тут спешить нам некуда. Ты не торопыжься то, расскажи — где тебе
встренулась та баба золотая? Не за Чарошом ли?
— Про Чарош я и не слышал — где такой. А ходил я с мазепинцем Новицким для крещения к остякам
по Оби вниз. Почти устья достигли. Там, у Обдорска-городка и нашли мы с Новицким мольбище древнее,
отбили его у язычников, чтоб их к вере христовой обратить. Я сам видел тот статуй. Выше человека та баба,
нагая сидит на стуле и сыночка на коленях держит — и оба золотом сияют.
Федя переглянулся с Костылевым:
— И на Иртыше тоже баба золотая. Только в могиле...
— Не перебивай. Пусть расскажет, — прервал Костылев нетерпеливого. — Ну, давай, Сергуня,
дорассказывай.
— Новицкий все остяцкие капища с серебряными гусями у остяков пожег, силился диких из язычников
в христиан переделать. А как увидел Злату Бабу — слюной облился. И принялся петли для всех путать, метать.
В один из вечеров собрался с драгунами в лодку — из лагеря нашего, дескать, мы на тот берег, на капище,
Бабу Злату караулить, чтоб остяки не скрали. Ну, ладно. Карауль. Так целее будет. Ушел. А наутро мы
остатним отрядом тоже на капище пошли. И не поверили глазам. Пусто-чисто на мольбище.
Ни Златы Бабы, ни Новицкого. Один драгунчик к дереву привязан и побит. Синий весь до зелени, морда
свеколкой. Отходили мы его — где Новицкий? А он мямлит — Новицкого остяки убили... Злату Бабу с собой
взяли... А где ж тело Новицкого? — спрашиваю. Он бормочет: «Не знаю». Я все обкумекал и вот к какому
вымыслу вышел. Не могли остяки убить Новицкого. Боятся они огненного бою. И десять драгун куда делись?
Один у дерева привязан. То Новицкого козни. Я ж видел, какими глазами он на ту Бабу смотрел. Как
вернулись в Тоболеск, я и объявил — Новицкий слух о своей погибели распустил, а сам умыкнул Злату Бабу
и скрылся. Теперь ищи его свищи, да он скорей всего до ридной матки подался. Вот и крикнул я слово и дело
на Новицкого. Они, морды хохлацкие, все такие. Нагрянут в Сибирь, будто с небес, охапают все дорогое на
земле в Обдорье, аж до Ямала уже добрались и после, озолотившись, тягу дают до матки Украины.
— Толку-то от твоего крику не будет. Пропала Злата Баба, — поверил расказчику Комарок.
— Будет, — уперся Толпыга. — Я Новицкого с того света достану. — Помолчал Толпыга и договорил.
— Да и нужен он мне, как белке лукошко. Мне не он нужен, а золотое тело бабье. Я его в Тоболеск доставлю
и награда мне будет!
Рассказ пылкий Толпыги утихомирил и объединил все население тюремного амбара, набитого
разнородным людом. Сказки о золоте всяко ухо ловит. Но нашелся человек в тесноте тюремной, о простом
помечтал:
— Да на хрен мне истукан ваш золотой! Вам тело золотое подавай. А мне бы теперь вот, после поста
телесного великого в колодках, просто бабу для радости — и боле ниче не надо.
— Че? Сам себе помочь не можешь? — ехидно спросил Толпыга.
— Нет. Мне всамделишную дюже охота. Она, баба, как вяземская коврижка. Один раз спробуешь, а
потом всю жизнь охота...
И разговор тюремный в Преображенском направился в ту обитель житейскую, которая убаюкает душу
и скоротает время в неволе.
Костылева никак не задело мимолетное известие о казни Гагарина. Он думал о губернаторе
Черкасском. Чего ради он обнадежил их с Федором? А Татищев с какой стати говорил новому губернатору,
что у тебя Сибирь по части руды не топтана. Неправда ведь. Топтана. И я, и Михайла, и Комарок там
потоптались. Михайла и теперь где-то топчется...
Ожиданье в Преображенском для Костылева и его приятеля завершилось неожиданно в самом начале
апреля. Заключенным сибирякам показалось даже, что дверь крепкокованная не так угрозливо на петлях
скрежетнула, когда они услышали:
— Сибиряне-тоболяне. Комарок да Костылев — к начальству. С котомками! — с удовольствием неким
распевисто сообщил часовой, сочувствуя будто бы мужикам, что вызывает их не на пытку, а на добрую весть.
Нечасто такое в Преображенском случалось — на волю без кнута и батогов.
В Московской конторе Сибирской канцелярии рудоприищиков ждал Татищев. Был он краток и говорил
по делу:
— В руде вашей медный признак верный.
Комарок было разинул рот: «А злато-серебро?», но Татищев не дал ему задать свой вопрос,
распорядясь:
— Завтра же с моей командой вам отправка на Камень уральский — в Уктус. Оттуда я с вами определю
опытного мастера-плавильщика и пойдете с ним к вашей Синей горе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В полный разгар весны вышли сибиряки на конях из Уктусского завода. С ними шел назначенный в
разведочный поход рудоплавильщик Инютин. По указу Татищева Инютину надлежало со знанием заводского
дела опробовать рудный прииск. Ни Костылев, ни Федя Комарок еще не ведали — какими передрягами
обернется для них появление этого незнакомца в горах Алтайского хребта.
Комарок был в своей поре — болтливее всех:
— Знаешь, какой вид мне во сне к утру был? Будто мы с тобой в горах Алтайских ночуем рядом с
бабами каменными. И одна из них — помнишь, мы встречали такую, она еще с чарочкой к груди прижатой,
одна, значит, усатая вся, на меня валится. И навалилась уже тяжко. Я из-под ей выворачиваюсь, а у ней рукито раскаменели и она меня обнимает, а я бьюсь-бьюсь и вывернуться не могу.
— Ты же вчера в заводской слободке ночевал?
— Ну, — подтвердил Комарок.
— На тебя там, случаем, никто не навалился?
Комарок кивнул:
— Одна. В два обхвата. Умаялся я...
— Че ж ты лопочешь. То у тебя не сон, а явь такая.
— Я все-таки больше про каменну думаю. Тоскует она там возле гор. Вековечно тоскует.
— А мне, Федор, теперь ой как важно увидеть не каменную, а свою родную-живую. Мы по пути в мою
сторону на Ишим завернем. Я уж сколь в Коркинской слободе не был! На день-два и завернем. Теперь меня
никто под караул не возьмет. Бумага у нас пропускная по всей Сибири теперь. С печатью! И орленая сверху!
Помолчал Костылев и снова Комарок ему нужен:
— Я, знаешь, кого еще вспоминал кажин день? Михайлу. Было — беседовали мы с ним на Троицу в
березовом колочке. Детство перебирали. Он мать свою Марью нашу вспоминал, как она ему однажды в
малолетние годы говорила: «Смотри, Мишенька! Подорожник уже четыре листочка выбросил. На все четыре
стороны дорожку указывает. Вот и нам теперь наша пора выпала — на все четыре стороны».
...Степан попросил спутников обождать малость во дворе и вошел в свой родной дом на берегу Ишима.
Теплый свет солнечный ласкал скобленые половицы, в горнице пахло чебрецом и березовыми ветками. Вчера
миновала Троица. В углу за ткацким станочком сидела его жена. Солнышко золотило ее косу,
подрагивающую на спине, когда приударяла ткачика движком, сродняя нитку с ниткой, скользнувшую к
готовой ткани вслед за челноком через суровье основы.
«Ну вот она — моя Златая Баба. Живая и солнечная...» — замер Степан в дверном проеме, любуясь
женой и сдерживая крик.
Жена златовласая его была так погружена в тканье, что не почувствовала — кто за спиной.
Она ткала так же, как в тот день, когда они расстались.
И не было в той ткани случайной нитки.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Маадыр-оол ХОВАЛЫГ
ПОД СОЗВЕЗДИЕМ ПЛЕЯДЫ
Охотничьи рассказы*
ПОГОНЯ
Грянул выстрел. Застреленный зверек упал с кедра, собака схватила его острыми зубами и долго трясла.
Охотник, не спеша, подошел из-за лиственницы, не стал отгонять собаку и, словно забыв про убитого им
соболя, стал передергивать затвор своей «мелкашки». Э-э, Шагар не из тех, кто не знает об охотниках, которые
остались ни с чем, когда соболь ускользал из собачьей пасти. Он знал, что собака не может прокусить шкурку
соболя и сама бросит его на снег, как только ценный зверек испустит дух. Разве легко, только выйдя с костра,
сразу напасть на след и убить соболя? Душа охотника невольно запела. В притихшем лесу будто послышались
впитавшиеся в сознание мелодии про кедровую тайгу, про родину с бурлящими голубыми реками, казалось,
они зазвенели в холодном воздухе, снимая иней на кедрах. Охотник, нагнувшись, взял еще не остывшего
соболя и по обычаю почтительно преподнес его ко лбу со словами: «Оршээ Хайыракан! Будь милостив
Хозяин тайги!» Он сел на валежину, очистив с нее снег ногой, зажег папиросу и, лаская собаку, заговорил:
— Молодец, Каргал, молодец! Иди сюда. Что это?.. Курут, сушеный творог. На, ешь! Удача сама нам
в руки идет, Каргал. В верховьях Шивилига не так уж много соболя. Не упустил ты такого крупного! Я три
года про тебя был наслышан: настоящий соболятник ты. Как мой старый Арзылан, который всегда бежит
наперерез убегающему соболю. Хорошо! Э-э, Арзылан-то может эту зиму не пережить. Если в одно утро
найду околевшее его тело, придется мне по обычаю положить в его пасть нутряное сало и затащить в овраг.
Бедные вы животные, век у вас короткий! С годовалого щенка до двух-трех лет вас учишь, а после восьми лет
нет пользы от вас, только вертитесь вокруг костра… Спустившись с тайги, у хозяина твоего, старика Сандуу,
выпрошу одного твоего щенка. В следующем году он станет одиннадцатимесячным — подходящий возраст
для обучения охотничьей собаки… Ага! Что такое, Каргал, какие у тебя большие соски, а? При таком животе
и при таком большом снеге… В общем, ты молодец!
Шагар, мужчина лет сорока, с широкими скулами и внимательным взглядом в узких глазах, нагнулся
и внимательно осмотрел брюхо своей собаки.
Беспородная, но крупная собака, с мордой овчарки, с хвостом лайки, сидевшая у лиственницы, словно
понимая человеческую речь, двигала взад-вперед своими заостренными ушами, то кивая головой, то
поднимая острый нос, втягивала таежный воздух, сидела гордо, выражая тем самым, что она знает свое дело
в тайге и выполнит его. Позавчера он попросил своего соседа Кудерек, который сообщил ему, что в верховьях
Шивилига нашлись следы соболя, чтоб он нанял ему у своего свояка эту собаку. Тогда Шагар полушутяполусерьезно сказал: «Если чабан Сандуу откажет в моей просьбе, передай ему, что я все равно выращу
любого другого щенка и в отместку назову того щенка его именем». И вот вечером сосед действительно
привел собаку и со словами: «Вот это и есть знаменитая собака чабана Сандуу!» — растворился в темноте.
Весь вчерашний день Шагар добирался на коне до верховьев реки и, хотя заметил, что его собака брюхата, не
обратил внимания на соски Каргала, ему не терпелось посмотреть ее в охоте. А сейчас увидел, как покраснели
бока Каргала, облезла брюшина, а кончики сосков стали розовыми.
— Старик Сандуу знает, наверное, когда его собака должна ощениться, а то не отпустил бы ее в тайгу.
В такой мороз не стану же я спускаться с верховьев реки со слепыми щенятами! — бормоча себе под нос,
выпрямился Шагар. Мелодии, ласкавшие его слух, исчезли. — Вставай, Каргал! Это не теплый навоз твоего
хозяина Сандуу, где ты привыкла нежиться. Бери след!
Охотник встал с места, бережно засунул за пазуху соболя и пошел за серой собакой, так похожей на
волка; собака, только заслышав ругань своего нового хозяина, шмыгнула между кедров и лиственниц.
Ноябрь был на исходе, на верховьях реки снег глубокий, выше колена, поэтому охотник шел, волоча
ноги, как при броде. Он четко читал, как по букварю, следы перемещавшихся по лесу копытных и следы
когтей других животных, даже штрихи от крыльев птиц. Каргал, принюхиваясь к старым следам соболей,
перепрыгнула заячью тропку, стерла глухариные следы и, перейдя на кабарожью тропу, взяла вверх по реке.
Речка Шивилиг, с откалывающимися берегами на расстоянии длины аркана, шумела, борясь с холодом и
льдом. Идешь, и кажется, будто рядом гулит грудной ребенок; остановишься — будто кто-то убаюкивает
ребенка горловым пением; а пройдешь, нагнувшись под веткой с шапкой снега, кажется, будто вдалеке
раздается множество голосов…
И тут показались искомые следы. Незамерзшие парные следы! Шагар, сдержав дыхание, прислушался,
оборачиваясь кругом. Ни звука, не считая шума реки и стука сердца. Только, было, шагнул по следу, как
впереди снова эхом залилась собака.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Отличнейшая собака! Выйдя с костра, всего-то за два часа загнать двух соболей на дерево! Если так
пойдет, то малочисленный соболь в верховьях Шивилига весь будет наш! Не зря я утром совершил обряд
поклонения Хозяину тайги, приговаривая охотничий чалбарыг: «Ты полон удачи, мое небо — отец, и моя
мать — земля! Ты пешему даешь мысли, а скачущему — силу, мой родной край, оршээ! Пусть вершина хребта
будет у тебя, а добыча останется у меня. Пусть перевал высокий будет у тебя, а полные переметные сумы —
у меня. Пусть красивые зверьки твои станут моей добычей, золотая моя тайга!»
От этих мыслей у Шагара снова в ушах зазвенели мелодии. Он шел, разгребая снег. Из-за
пронзительного лая Каргала до кедра, с загнанным на него соболем, расстояние показалось равным времени
закипания чая на костре. Шагар, запыхавшийся, подбежал к толстому кедру, где собака, подняв хвост,
беспрестанно лаяла… Где же он?
Собака, подняв морду, бегала вокруг кедра, ища затаившегося между веток соболя, а руки охотника
уже проверили и подготовили прицел и затвор ружья. Между ветками показалась круглая головка с
маленькими ушками и глазками-бусинками — прогремел выстрел. Тьфу ты!.. Промазал. Сыплются
проклятия. Соболь, как извившаяся вокруг голого ствола кедра черная змея, забегал вверх-вниз по стволу.
Шагар из-за боязни упустить охотничье сокровище никак не мог вытащить пулю из патронташа и изо всех
сил стал натравливать свою собаку:
— Каргал! Каргал! Хватай! Хватай! Он спускается! Сейчас спрыгнет на землю. Держи его, Каргал!
Когда мушка стала искать по стволу увертливого зверька, тот перепрыгнул на рядом стоящее дерево.
Лай оглушал. Охотник бежал, не спуская глаз с зверька, и вдруг запнулся о ветку и упал ничком в снег. Он не
обратил внимания на слетевшую шапку и боль в спине. Когда Шагар вскочил, весь мокрый от липкого снега,
соболь уже черной молнией спрыгнул на землю. Каргал побежал вслед, вихря снег. Охотник был без ружья и
увидел, что соболь скользнул в щель курумника. Чтобы унять обиду, подкатывавшую к горлу, он пнул под
хвост собаку, обнюхивавшую курумник, где пропал соболь.
— Ах ты, сука! Брюхо свое еле волочишь! Как ты могла упустить соболя из виду?
Она не ожидала такой злости от нового хозяина и, громко взвизгнув, убежала подальше, обернувшись,
стала зализывать место, куда попал резиновый сапог, чтобы хоть немножко унять боль…
Вечером при свете костра Шагар, снимая шкуру с увертливого ценного зверька, по своей привычке
разговаривать с самим собой, изливал мысли гревшейся рядом собаке:
— Люди, Каргал, дерутся до крови и дружат до богатства. Давеча, сгоряча, я тебе больно сделал, и
теперь нам осталось дружить до богатства. Я никогда не пинал собак, что это с моей кривой ногой! По правде
говоря, если бы не было такого соболятника, как ты, хоть носись они здесь стаями, не дались бы мне в руки.
По идее, мы сейчас должны устроить пир. Обязательно должны сварить либо бараний курдюк, либо грудинку.
Этот обычай пришел из древности, как говорил мне мой дед. В те времена соболь был редкостью. За зиму
охотник убивал лишь одного-двух зверьков. И потому эту драгоценную добычу носят за пазухой и по каждому
соболю устраивают небольшой праздник, говоря сегодняшним языком. А я, дурак, второпях забыл курдюк
взять, оказывается, только ребра да переднюю конечность закинул в переметную суму. Погрызешь мягкие
ребрышки, супу поедим. Э-э, как же так, упустили мы второго соболя в большой курумник! Моя вина, что я
в голову целился, как в белку. Завтра с утра возьмем след этого соболя с курумника и будем преследовать.
Видимо, в верховьях Шивилига это единственный оставшийся соболь, Каргал. Другие были, но обратно за
хребет убежали. Завтра достанем этого хитрого соболя и отправимся домой, в обратный путь. Зачем здесь в
мороз оставаться лишнюю ночь?
Охотник ласково, как на маленькую беззубую дочурку, глядел на одолженную им собаку. Потряс
снятую шкурку, развернул, посмотрел шерсть, подул на нее с разных сторон и, выказывая свое одобрение,
покряхтел. Он взял тушку соболя, всю обвитую продолговатыми мышцами, и сделал надрезы на суставах
конечностей, туловища, при этом приговаривая:
— Не будь бегучим, не будь легконогим, не прячься в корневища, не уходи за перевалы!
Согнул тушку дугой и припрятал ее в корневище поваленного большого кедра.
После плотного ужина, устроенного в честь дорогой добычи, Шагар начисто обглодал баранью лопатку
и положил ее на красные угли, при этом шепнув про себя:
— О, Хайыракан, моя тайга с тысячами дерев, с сотнями быстрых речушек, скажи, милостив ли будет
небо-отец, скоро ли добыча придет в руки, скоро ли в путь-дорогу домой отправимся?
Он сидел, не шевелясь, словно пень с белой головкой. Точно так же сидела Каргал, прекрасно знающая
порядки у костра, чтобы не сглазить предсказания бараньей лопатки.
Очень осторожно, словно обнаружил в костре еще одного прятавшегося зверька, охотник снял с углей
почерневшую баранью лопатку, дал ей остыть и при свете костра внимательно разглядел в ней каждую
трещинку. «Хорошо: небо ясное, длинный язык встретился с огнем — добычу возьмем, но когда?.. Ага, а
почему нет подхвостного ремня седла? Значит, не скоро мне седлать коня… Ничего не понял…» Шагар
глубоко вздохнул и со словами: «Тоорек, тоорек!» — обломал обгоревшую до черноты баранью лопатку…
Наутро Шагар добрался до большого курумника засветло, как только стала видна мушка, а вернулся к
костру уже в потемках мрачнее черной тучи. Проверяя ремень недоуздка на голове своей вороной лошади и
привязанный к кольцу аркан, он, как бы извиняясь перед лошадью, проговорил:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Соболь сегодня тоже ушел. Придется остаться. Здесь под снегом травы много, щипай травку!
Привяжу тебя теперь в другом месте.
Просушивая у огня заледеневшую спинку фуфайки, он потрогал толстыми пальцами, измазанными
сажей и смолой, подбородок, покрытый колючей щетиной и, глубоко вздохнув, вспомнил прошедший день.
Оказалось, что соболь еще ночью ушел с большого курумника. Увидев такое нагромождение камней,
местные охотники только молча качали головами — под ними не только соболь, собака дворовая спрячется
— и не найдешь. Следы на снегу были мерзлыми, поэтому Каргал, немного принюхиваясь, оставлял их. Шагар
был полон надежды достать соболя в месте, где он ляжет отдыхать в полуденное время, пустил по следу
собаку, а сам, не теряя из виду следов, перевалил за перелесок и, поднимаясь в верховья реки, вошел в
бурелом, оттуда еле ноги вынес, затем направился в сторону тайги на противоположной стороне Шивилига и
спустился по границе леса… Собака взяла след. Он спустился снова в узкую долину реки и поднялся по
ложбине. Здесь, на солнечной стороне упиравшейся в небо Черной скалы, среди багульников, где только что
пробежала стая диких кабанов, след пропал.
И охотник, и его собака до обеда не могли выйти на след. Голова опухла, и глазам стало больно от
белого снега. Шагар вдруг заподозрил неладное и, вскарабкавшись по скале на высоту лиственницы,
обнаружил четко отпечатанные парные следы, которые охотник узнал бы из тысячи следов. Каргал обежал
скалу и взял след. Охотник не пошел за собакой, а ждал, покуривая час, другой. В ожидании он стал зябнуть,
мерзли ноги в длинных резиновых сапогах. Когда на западе, на высоте в два вершка над хребтами, фарфоровое
зимнее солнце, потеряв надежду разогреть своими беспомощными лучами мерзлую землю, быстро
закатилось, из ближней ложбины отчетливо послышался лай собаки. Шагар не бежал, а стремительно летел
по косогору, заросшему молодыми лиственницами.
Его сука рылась в корневище большой лиственницы, сломанной молнией. Он развел костер и его
дымом стал выкуривать зверька. Ни слуху, ни духу. Он обошел по большому кругу сломанную лиственницу,
и словно лавина камней сошла с Черной скалы — то были проклятия из уст Шагара. Оказалось, что юркий
зверек спустился, не оставляя следа, пробежав по лиственнице, верхушка которой упиралась в землю.
Каргал молча сидела у корневища, где улетучились последние остатки запаха ненавистного ей зверька,
и удивлялась безмолвию нового хозяина, от нечего делать стала лизать то лапы, то живот, то, приподняв
голову, наблюдала за охотником. И он действительно стал советоваться с верным товарищем, как будто та
понимала человеческую речь.
— Знаешь, почему этот зверек не достается нам уже два дня, Каргал? Не знаешь, мой дорогой. Так
создано в природе: когда жизнь висит на волоске, любое живое существо, тем более дикий зверь, по-нашему
говоря, применяет шесть способов, семь приемов, чтобы не попасться нам в руки. Если у нас глаза зорче, слух
острее, и мы хитрее его — то только тогда сможем взять его, ты это прекрасно знаешь, Каргал. Мы еще не
освоили, по-охотничьи говоря, все девять наук охоты на соболя. По-моему, Каргал, сейчас дело оборачивается
по другому руслу. С завтрашнего дня мы погонимся за соболем не за его шкуру, не за его цену, а за то, чего
мы все-таки стоим как охотники. Хоть ты и самка, Каргал, ты стоишь больше самца. Либо зверек убежит за
хребет, где его уже никто не достанет, либо мы засунем его за пазуху. Поняла?
Согбенная спина охотника выпрямилась, и глаза его с постоянным настороженным взглядом стали
излучать какую-то радостную мысль и желание…
Созвездие Плеяды всю ночь зорко охраняло покой человека и собаки, и к утру оно спустилось, заглянув
в шалаш из кедровых веток. Шагар тут же проснулся и раздул костер. Он налил собаке остатки вчерашнего
супа, а сам выпил горячий чай и в потемках скрылся в таежном лесу.
Только вечером, когда зимнее неяркое солнце закатилось за горизонт, к костру приплелся охотник,
похожий на чучело. Лицо его было чернее грозовой тучи. Он бормотал себе под нос:
— Я ведь загнал соболя в курумник, а ты с утра убежала от меня. Целый день тебя звал, сейчас я с
тобой расправлюсь, сука…
Вокруг костра стояла убаюкивающая тишина, под кедром стоял одинокий шалаш. Только его вороная
на привязи приподняла голову и, узнав хозяина, потихоньку заржала. Охотник ударил друг о друга свои
мерзлые резиновые сапоги и, чтобы сменить обувь, заглянул в шалаш.
Вот это дела! На меховой безрукавке удобно разлеглась Каргал и, виновато поглядывая на него,
аккуратно вылизывала маленьких черных существ под собой. Собака ощенилась!
Сознание его потемнело. Словно во сне, Шагар неосознанно перевязал лошадь, не стал даже варить
остаток мяса, сварил только чай. Ночная темень заволокла всю Вселенную, и холод стал пробираться со всех
сторон. Он зажег большой огонь и заговорил с собой:
— Проклятье! Сволочь Кудерек, нанял мне брюхатую суку, которая должна была ощениться не
сегодня-завтра. Что, Сандуу выжил из ума, что ли, не знает, когда должна была ощениться собака? Тьфу!
Сейчас щенная сука не оставит своих малышей, не пойдет по следу. Что, так и оставлю соболей Шивилига,
которые раздразнили меня?.. Странно, за всю свою жизнь никогда не оставлял соболя… А еще хлестче, что в
дремучей тайге при мне ощенилась собака! Придется завтра возвращаться домой, приторочив щенят…
Шагар не смог как следует выспаться от роившихся в голове мыслей, и ночь ему показалась длинной,
а мороз крепким. Его узкие глаза покраснели. Он кое-как дождался, когда созвездие Плеяды заглянуло в
шалаш, растопил лед, сварил чай, поел сам, накормил собаку и, пока собирал постель и переметные сумы,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
темная ночь успела припрятать звезды. Седлая свою вороную около костра, Шагар не стал разговаривать ни
с собакой, ни с самим собой — чего не бывало раньше. Его и так смуглое от рождения лицо совсем потемнело,
никогда не опускавшийся взгляд накрыла пелена, и все кругом затихло, словно чувствуя его состояние.
Сука с втянувшимся животом перестала лизать тарелку; голые, как мыши, щенки перестали пищать;
даже шипения горевшего с треском огня не стало слышно; вороная лошадь еле сдерживала свое шумное
дыхание.
Звеневшую в ушах тишину вдруг нарушил крик ворона. Шагар встрепенулся от неожиданного крика
птицы, облетающей реки и хребты в поисках падали. Он поднял голову и увидел на мрачном небе птицу,
махавшую крыльями над белым лесом, который перестал радовать душу. Когда птица, продолжая издавать
гортанные звуки, перелетела через Черную скалу, с его лица, с широкими, как бычья лопатка, скулами, с
наморщенным лбом и с глазами, в которых появились дальние огоньки, скорбное выражение исчезло.
Мысли изменились! Теперь лес, окутанный мраком, ожил, деревья сбрасывали с себя иней и снег,
птицы весело щебетали, лед на реке трескуче постреливал, а огонь весело разгорался. Даже щенки под ногами,
нагружаясь друг на друга, запищали, ища соски своей матери.
Шагар снял с себя меховую шубу и бросил ее на зашнурованные переметные сумы. Где его ватная
телогрейка? Он за время, равное времени между двух выстрелов, помолодел лет на двадцать, бегом подбежал
к своей лошади, с первого же раза выдернул аркан, снял седло, уздечку и привязал лошадь ближе к костру.
Подозвав собаку, привязал ее веревкой к лиственнице. В приготовленный еще с утра мешок засунул
большеголовых щенят, будто собирал и кидал навозные мерзлые лепешки в него, взял ружье и пулей кинулся
за шалаш. Быстрей, быстрей! Нельзя оглядываться и останавливаться!
Он удалялся по берегу реки, заваленному лиственницами, между елей, ветки которых больно хлестали
лицо. Пронзительный лай Каргала, оставшейся возле костра, начал раздаваться эхом, в котором слышались
то мольба, то угроза.
Когда Шагар очутился у Черной скалы с высокими лиственницами, казалось, в долине Шивилига эхом
раздавался лай не одного, а десятков собак. Охотник спешил, мысли в его мозгу метались, как тени. И вдруг
не слышно стало лая. Установилась тишина, только ветви багульника хлестали плечи, голову…
Он испугался тишины, ему нужен был хоть отдаленный лай Каргала. Но слух ничего не улавливал. У
Шагара не было времени и сил обернуться назад, как вдруг что-то тяжкое сзади топнуло ногами, и чьи-то
сильные руки легли на его плечи.
Свершилось то, чего он боялся! То были не руки, а лапы Каргала. Падая назад, Шагар понял, что сука
перегрызла веревку, привязанную к дереву. Он упал навзничь на мох и уронил мешок с живым грузом. А
Каргал мордой тыкала по мешку, искала своих пищавших щенят.
Шагар встал на ноги, шмыгнул носом и, как бы оправдывая свое действо, смиренно сказал:
— Ну, что ты так, Каргал, а? Я же не понарошку ведь. Останемся без соболя — ни тебе, ни мне почета
не будет. Ты вот сколько раз щенилась? А где твои щенки? В будущем году дашь приплод, а сейчас нам надо
охотничью честь защитить. Поняла?..
Он взвалил мешок с щенками на спину и пошел в сторону костра, а Каргал то пыталась достать щенят
в мешке, то с радостью бегала вокруг нового друга, неизвестно для чего пытавшегося разлучить ее с кровью
и плотью своей…
На этот раз Шагар привязал суку накоротко, чтоб она не смогла перегрызть зубами капроновую
веревку.
Сейчас Шагар с ружьем на одном плече, а на другом — с мешком, в котором были новорожденные
слепые щенята, почти бегом поднимался, карабкался по косогору с жимолостью. Не от крутизны склона, а от
странного, копошившегося за спиной груза у него захватило дыхание, участилось сердцебиение, и сам он весь
стал мокрый от пота. Ему показалось, будто не он сам, а кто-то другой с ворованными щенками за спиной
карабкался по крутому склону, а сам он наблюдал за этим со стороны.
Казалось, прошла вечность, когда показались могучие кедры и небо с тонкими облаками. Это была
вершина Черной скалы.
Шагар аккуратно положил на снег живой мешок, выровнял дыхание, закрыл глаза с заиндевевшими
ресницами и схватился за сердце. Он, не спеша, открыл глаза, опутанные вокруг морщинами. В его взгляде
исчезли капельки жалости, казалось, будто сверкнуло лезвие его охотничьего ножа. Где-то внизу заблестела
серебряной ниткой речка, зачернели стволы лиственниц и кедров. Шагар поднял мешок, откуда послышались
то ли плач, то ли мольба еще голеньких щенков, подошел к краю обрывистой скалы и, когда ему почудилось,
что кто-то наблюдает за ним из поднебесья, прошептал: «Оршээ Хайыракан! Это не я, это мой усопший прадед
совершил грех». И, раскачав мешок, он уронил его в черную бездну.
А когда бездна спрятала в свое чрево мешок с щенками, Шагар отер тыльной стороной ладони пот со
лба и устало сел на снег…
Парные следы! Каргал аж фыркнула, взяв свежий след, и вихрем исчезла в лесной чаще. В ее уме
исчезли мысли о набухших молоком сосках, о голеньких, исчезнувших внезапно щенятах, в голове вертелся
только запах, который щекотно дразнил ее нюх, переданный по крови из поколения в поколение, который не
спутаешь ни с каким другим запахом в таежной глуши. Она не видела впереди пружинистыми прыжками
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
убегающего шустрого зверька. Но он оставлял запах, а главное — парные следы, по которым безошибочно, с
каждым шагом уменьшалось расстояние между ними.
— Наконец-то! Четыре дня гнаться за одним соболем!..
У Шагара лицо засияло, как весенний день, когда Каргал потрясла добычу в зубах и бросила на снег.
Он стряхнул снег с бурого соболя местного кряжа, с почтением несколько раз поднес его ко лбу: «Оршээ
Хайыракан!» — и бережно положил его за пазуху, рассмеялся, даже пропел себе под нос одну из знакомых
мелодий. И только тогда достал папиросу.
— Я в жизни не видел такого живучего соболька. Горы и тайга все это видят, оршээ! Только ты, Каргал,
сумела его достать! Что и говорить, заколдованный, что ли, этот соболь. Лишил тебя твоих пятерых щенят. В
этом помете сколько было мальчиков и девочек, а? А меня заставил что совершить?.. Ну, ладно… Все
образуется! Жалость у охотника всегда должна оставаться за порогом его дома… А что это?..
Охотник перенес взгляд на собаку и от удивления раскрыл рот с прилипшей к нижней губе папиросой.
Собака его, которая в трудной погоне оправдала свою охотничью славу, сидела на задних лапах и как будто
что-то с трудом вспоминала, высунув язык, то закрывала, то открывала глаза. С ее двухрядных сосков на
впалом, как пустой холщовый мешок, брюхе на снег струилось белое молоко. И, казалось, щенки, сброшенные
охотником с мрачной скалы, как будто растворившись в снег, сосали набухшие соски матери, соединявшие
их с окружавшим белым миром.
ТРИНАДЦАТАЯ ОХОТА
— Я здесь остаюсь, ребята, Линду свою буду искать.
Слова мои, видимо, прозвучали убедительно, и друзья по охоте, члены артели, молча стали натягивать
подпруги своих коней, поправляя перекинутые на них переметные сумы.
При свете костра, чтобы не терять времени, я начал таскать белые, словно обглоданные кости, стволы
каких-то деревьев, вынесенных летом водой на галечную косу, собирать сучья на ночь. А в это время по льду
реки зацокали копыта, и всадники исчезли в ночной мгле.
Начало бесснежной зимы, ночи холодные; поэтому, убедившись, что валежин и сучьев на ночь хватит,
я успокоился, сидел тихо, то и дело поправляя горящие угли длинной палкой из тальника. Не могу оторвать
взгляд от красных углей и разносимого ночным ветерком в разные стороны пламени костра. Приятный жар
пронизывал мои шершавые ладони, распростертые над костром, мое лицо, не мытое теплой водой неизвестно
сколько дней, наслаждалось этим теплом, но из головы не выходила всего одна мысль: как это случилось, где
моя охотничья собака Линда?..
Утром мы снимались с нашего Большого костра до будущего сезона, разнося эхом вокруг свои звонкие
голоса и здоровый мужской смех, похожий на гул водопада речки Сай-Хонаш подо льдом. Сезон был богатый:
мы израсходовали все патроны, и белок оставили там много — пусть размножаются, все равно всех белок не
перестреляешь — мы отводили душу. Трое из нашей артели на конях, моя переметная сума и мой небольшой
скарб у них, я — городской, безлошадный, белковал пешим. Пока мы поднимались до перевала, всадники по
очереди пели хоомей — горловое пение, воспевающее на высокой ноте двумя соловьиными голосами богатый
пушниной и дарами природы таежный наш край. Хоомей, берущий за душу любого, у кого есть слух, был
рожден нами — охотниками, в этом спора нет.
До реки Ишкина дошли без заминки. Осенняя горная река с обеих берегов была зажата голубоватозеленым льдом, и исхудалые уставшие кони могли споткнуться о камни и льдины на дне, а если заберег
толстый, то им даже трудно будет взобраться на противоположный берег. Горная река змеилась, до устья надо
было раз двадцать переходить с одного берега на другой, и потому, тяжелая доля достается собакам: разве
легко им входить в студеную бурную воду, даже если у них шерсть густая, при том, когда противоположный
берег покрыт голым синеватым льдом, по которому собакам нелегко карабкаться.
Собаки моих спутников были молодые, рослые и поэтому, не затрудняясь, переплывали броды. Только
моя низкорослая карело-финская лайка изо всех сил боролась с бурной рекой и голым льдом. Иногда ей не
удавалось вскарабкаться на толстый заберег и тогда приходилось возвращаться назад и переплывать реку
через другое удобное ей место.
Один раз моя Линда, как дряхлая старушка, не смогла вскарабкаться на этот берег, я подбежал к ней и,
схватив за обе лапы, помог выйти на берег. Она стряхнула холодную воду, повалялась на сухой траве и снова
бесстрашно бросилась в очередной брод — в холодную, с белыми барашками волн реку. Да, если моей собаке
было бы лет пять-шесть, как собакам моих друзей, низкий рост Линды не был бы ей помехой. Были времена,
когда она легко, как утка, переплывала в любом месте такую реку, как Хан-Тегир, когда брод был глубиной
выше стремян.
Сумерки поглотил мир, мы снова переправились. Я по привычке подсел на круп чужой лошади и
потерял из виду Линду. Вскоре мокрые собаки появились среди лошадей. «А где моя Линда, парни?»
«Кажется, вперед убежала», — был чей-то ответ.
Снова переправились. Моей собаки действительно не видать. С крупа белолобой лошади я звучно, по
всему ущелью позвал ее. Ни звука. В душе виню своих спутников, понукавших своих лошадей, чтобы быстрей
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
добраться до ближней юрты; если бы не они, я бы дождался своей собаки у брода. А вообще-то, по правде
говоря, собака чья? Твоя или одного из них? И тут я осознал, что малюсенькую, как вывернутую наизнанку
меховую рукавицу, Линду вырастил-то я, и, конечно, она моя…
Подложил сухую корягу в костер. На ярко-красные угли положил две тушки белок. И невольно
усмехнулся, вспомнив клички собак наших охотников. Сейчас редко услышишь у охотничьих собак
традиционные тувинские клички, как Костукпен, Черликпен. Им присваивают клички черт знает какие. Здесь
сплелись женские имена с мужскими, породистые собаки с кошками-мышками. Кобеля одного нашего
охотника звали Малыш — он в детстве вырос на молочной смеси для грудных детей «Малыш»; у другого
была сука Рейган, названная в честь второго восшествия на престол американского президента; а у третьего
— Мурка, этот щенок в младенчестве сосал кошачьи соски. У моей Линды кличка тоже не собачья, здесь
пахнет скандинавским женским духом. Весь этот клубок с собачьими кличками, предположил я, из-за того,
что в наш мир никто чужой не заглядывает. Что хочет душа охотника, то и делает.
Вспомнил, уже на первом броде подкралось ко мне подозрение, что мою старую Линду, если она в
очередной раз не сможет выкарабкаться на лед, быстрое течение может снести под него. Эта мысль, внезапно
появившись из синего пламени костра, крепко спутала меня своими растопыренными, бесчисленными руками
и стала неотвязной. Моему уму было непостижимо, чтобы моя Линда просто так осталась на том берегу. Четко
помню, как она четырехмесячным щенком впервые увидела воду, бесстрашно прыгнув в нее, с таким
удовольствием купалась. И с тех пор, во время пушного сезона, какие только реки она не переплывала! Если
она осталась на том берегу, то залаяла бы или хотя бы издала визг. Но она, вероятней всего, невзирая на
преклонный возраст, бесстрашно прыгнула в воду, но не смогла вскарабкаться на толстый заберег, и ее снесло
под лед! Вот почему, не сказав ни слова своим друзьям-охотникам, я остался на полпути, чтобы найти тело
Линды и достойно предать ее останки земле.
Мой возраст в три раза больше возраста моей собаки — ей уже тринадцать. Если перевести на
человеческий возраст, это где-то ближе к восьмидесяти годам. Все лето жалко было смотреть, как она дремала
во дворе. А осенью — что за глупость пришла мне в голову взять ее в последний, тринадцатый раз на охоту!
В тайге она сразу воспрянула духом: от меня далеко не убегала и не уставала, нюхом брала белок, хотя
небыстрым бегом, но двух соболей загнала в кедраче. Последняя, тринадцатая охота моей Линды завершилась
успешно. Но конец охоты, можно сказать, обрывается трагически. Вообще-то, можно и не сожалеть, если
охотничья собака отдает душу богу в тайге, на охоте. Как у нас говорят: «Мужчина рождается в юрте, а
умирает у скалы» — в смысле под открытым небом — в тайге, в степи. А охотничья собака чем не мужчина?
Палкой потревожил горящие валежины и посмотрел вверх — ночное небо утыкано мириадами звезд.
Самые точные часы охотников — созвездие Плеяды, которое появляется на небосклоне с первыми холодами,
— висело на востоке, чуть выше зубчатых гор. Небесный путь зиял своими бесчисленными глазницами… На
скольких из них живут существа наподобие человека?.. А вообще-то, есть ли собаки на звездах? Ну, хотя бы
если и не охотничьей породы, в самом худшем случае, дворняжки?..
Мои мысли возвратились на землю, к Линде. Привезли мне ее по моей настоятельной просьбе из
Кузбасса, из Горной Шории. С младенчества я лелеял ее, как ребенка, и она до старости ласкалась ко мне, в
тайге под кедром или в шалаше всегда ложилась под моими ногами. На охоте или в далеком пути никогда от
меня далеко не убегала, то и дело время от времени высматривая меня. Даже в такой таежной глуши, где,
возможно, не ступала нога человека десятки лет, я верил ей, как себе. Мой верный друг на северных и
восточных хребтах своим приятным лаем загонял на деревья не только соболей местного кряжа, но и
знаменитых баргузинских, черных, как угли на моих кострищах. И как я могу бросить, оставив подо льдом,
хоть мертвого, но дорогого мне друга, шепнув только: «Оршээ хайыракан! Тот мир пусть будет твоим новым
пристанищем!» — только из-за того, что он постарел, а мое тело просит тепла у железной печурки в юрте и
глотка горячего чая? Нет, если есть у человека хоть капелька совести, то и у его верной собаки должна быть
честь. И в знак признания любви к моему верному другу я должен найти ее мертвое тело и предать земле,
захоронив, раз земля мерзлая, хоть под бурелом, хоть под курумник. И только тогда я смогу смело взглянуть
в лица друзей-охотников, в лица своих детей.
Я съел полбелки, прожаренной на углях, оставил грудную часть и головку. Моя Линда всегда
лакомилась этой частью прожаренной или вареной тушки. Возможно, я оставлю часть беличьего мяса рядом
с ее телом. В этот сезон мы сняли более четырехсот шкур с таких туш. Перед моими глазами эти красивые,
шустрые зверьки, да более десяти соболей ожили и строем исчезли в наших переметных сумах, сшитых из
коровьих шкур, и в моих ушах четко слышались строки нашего чалбарыга — охотничьего стиха
благословения добычи: «Родимая моя сторона, богатый мой Танды, таежный край! Тропы твои, как жилы,
вершины твои, как седла, моя священная земля, оршээ! Дай нам соболя чернее ночи, лисицы краснее зарева,
того, у кого рога — корневище, того, у кого шкура — загляденье. Не прячь их под ветвями, не скрывай их под
корнями. Радуй нас добычей, смеши нас у костра, богатый наш Танды, оршээ!» Да, услышал наш чалбарыг
Хозяин тайги, и потому мы всю добычу, по обычаю, разделили поровну — мало ли ты убил белок или ни
одного соболька не мог достать, не имело это значения.
Свет костра освещал вокруг мерзлую речную гальку, и мне показалось, будто из темноты вынырнула,
виляя хвостом, моя Линда. Я стал зевать и, подбросив сучьев в костер, попытался прикорнуть, подставив
спину теплу, как старые охотники. Уголком глаз посмотрел на Плеяду — была еще глубокая ночь. Перед
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
глазами возникала одна и та же картина: примерзшая ко льду моя Линда с красной беззубой пастью. На хребте
завыли волки. Возможно, в другой раз я бы забеспокоился, но сейчас мне до них дела нет — моя собака ведь
в воде! Не мог понять: то ли сплю, то ли дремлю у костра.
Открыл отяжелевшие веки — Плеяда висит низко, уже на западе, над другими зубчатыми горами,
костер, как глубокий старец, еле подавал признаки жизни, за рекой можно было четко различить стройные
ели. Подтянулся несколько раз, чтобы размять затекшие мышцы, и пошел по берегу искать замерзшее тело
своего друга.
Очень внимательно наблюдаю каждую излучину, проруби, валежины в реке, скопление коряг — ничего
не нахожу…
И когда я вышел к вчерашнему броду, белый свет стал для меня не мил: неужто собака моя подо льдом?
Внезапно одна мысль осенила меня: она ведь была умницей! Возможно, она еще ночью убежала по тому
берегу вслед за моими спутниками на лошадях. И в подтверждение моих мыслей я увидел на следах копыт,
напротив моего костра, небольшие собачьи следы. От радости меня разбирал смех, что было мочи я кричал:
— Моя Линда жива! Моя Линда жива! Э-хэ-эй!..
Эхо от моих слов, ударяясь друг о друга и нагромождаясь, удалялось куда-то в ущелье…
ТРЕТЬЕ ПРЕКРАСНОЕ СУЩЕСТВО
В селе Быстрое Иркутской области находится единственный в мире питомник восточно-сибирских
лаек. Там мы с друзьями приобрели трех щенят.
— А как же не знать про вас, тувинцев-охотников! — встретил нас управляющий питомником,
мужчина неопределенного возраста.
Было это поздней ночью, а утром, провожая нас, он нежно погладил черных, как угольки, щенят и
глубоко вздохнул:
— Питомник приобрел миллионер из Ангарска, из двухсот лаек осталось всего тринадцать; вы,
наверное, последние, кто купил щенят.
Месячные сосунки разместились в небольшой сумке. Удивительно, в любом виде транспорта щенки
хлопот не доставляли: не скулили, не гадили, молча вертели головками, знакомясь с окружающим миром.
Заметив их, пассажиры невольно улыбались, поглаживали, ласково разговаривали с ними.
В Иркутском аэропорту один из пассажиров, узнав у нас про породу щенят, резко возразил:
— Э, не-эт, дарагой, эта — кавказский овчарка!
Сойдя с трапа самолета в родном аэропорту, мы сразу помчались на станцию ветеринарной помощи.
Уколы от чумы нашим щенкам ветврачи сделали без всяких проволочек. И нашей радости не было предела!
Наконец-то мечты сбылись! В нашей округе ни у одного охотника не было чистокровных лаек, тем более
восточно-сибирских. А они крупнее всех других лаек, ровно идут как на пушных, так и на копытных, а также
и на хищных.
Решили месяца три подержать щенков у меня. Навык обращения с ними у меня был; к тому же,
детеныши одного помета вместе растут быстрее. Стойкие к сибирским морозам, неприхотливые к еде, они
резвились и росли изо дня в день.
Но однажды в субботу вечером я заметил, что один из щенят не притронулся к еде. Он еле ходил,
понурив голову. Успокоил себя, что беда пронесется мимо. Однако в воскресное утро вяло ходил и второй
щенок, лакал молоко лишь самый меньшой, белогрудый. Я боялся себе признаться, что надвигается беда. Но
надежда окончательно потухла, когда я в три часа ночи увидел, что и белогрудый не обрадовался моему
появлению. Мои опасения оправдались: у щенков — чумка!
В нашем райцентре не оказалось лекарства против этой самой распространенной болезни собак.
Я мигом завел машину, затолкал больных щенков в салон и в звездную ночь рванул в столицу.
Предыдущих трех щенят у меня забрала чумка, и за всю трехсоткилометровую трассу только одна мысль
билась в голове: нет-нет, не отдам щенков в руки костлявой!
Утренний Кызыл встретил смогом и пятидесятиградусным морозом. Работники станции ветеринарной
помощи покачали головами и развели руками:
— Ай-ай, какие прекрасные щенки! Но помочь не сможем, нет у нас лекарств против чумки.
Привезти из неблизкой иркутской земли чистокровных щенят и похоронить их под снегом на
тувинской земле это… это был тот случай, когда охотник мог запросто потерять разум. В это время с улицы
вместе с белыми гривами мороза вошла пожилая женщина и, увидев мое отчаяние, поведала, что у одного
коммерсанта можно купить лекарства, правда, за большие деньги. Да какие там деньги, лишь бы щенят
спасти! А они все трое еле стояли на ногах, в глазенках-бусинках едва искрилась надежда на помощь людей.
Я быстро разыскал коммерсанта, и ветврачи сделали щенкам первые уколы. На ночь мы разместились
в гостинице. Зная, что работники там горласты, я пронес щенят в той же застегнутой сумке. Вечером
горничная почему-то не раз заходила в номер, но исхудалые щенки, спрятанные в обувном шкафу, даже не
пикнули. А наутро им сделали по второму уколу, и — о, чудо — заграничные лекарства спасли жизнь щенкам!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По приезде домой я раздал щенят их хозяевам. Себе оставил белогрудого, самого шустрого, по имени
Дурген, что значило Быстрый, созвучно с названием села, где разводили неповторимых восточно-сибирских
лаек.
Дурген рос свободно во дворе, благо забор был высокий, калитку и ворота все домочадцы открывали и
закрывали аккуратно…
Десятимесячный Дурген восхищал всех, кто знал толк в собаках. Если не обращать внимания на белые
кончики лап и грудь, это была черная пантера, с мощной грудью, тонкой талией, сильными мускулистыми
ногами и, конечно же, колечком пушистого хвоста. Уши у него небольшие, и морда коротко рубленая, прямотаки медвежья. Не помню, кто сказал, что природа создала два прекрасных существа — женщину и лошадь.
Но при виде Дургена я смело добавил бы, что есть и третье прекрасное существо на свете — лайка.
Дурген постоянно находился под нашим неусыпным оком. Но в один из дней августа он вдруг исчез.
Одолел двухметровый забор — и с концом! Начались поиски. Имея на руках фотоснимки и записанный на
магнитофонную ленту голос собаки, мы вначале сильно не расстроились. На поиски привлечены были все
члены семьи, потом вспомнили неугомонных мальчишек, слоняющихся без дела, — им обещана была
приличная денежная премия. И пошла ребятня по городским улицам, квартал за кварталом. Но минула неделя
— никаких результатов. На людных местах развесили объявления с фотографиями Дургена. Нашедшим лайку
была обещана довольно крупная премия. Земляки находили, приводили черных собак, но среди них не было
Дургена…
В бесплодных поисках прошло два месяца, уже и охотничий сезон на носу. Гадали шаманы на сорока
одном камне, прорицатели — на картах и на бараньих лопатках, но про Дургена — ни слуху, ни духу. На душе
лежал тяжелый камень: из-за собственной расхлябанности потерять отличнейшую охотничью собаку! Это
сравнимо разве что с потерей близкого человека. Я по ночам вскакивал с постели, услышав лай собак, везде
мне мерещился Дурген: в поле ли, в деревне, в городе ли — везде, где бы я ни бывал. Я невольно постанывал,
когда перед глазами вставал образ Дургена: то он резко бросался на кусок бараньей шкуры, когда я его обучал,
то громко облаивал меня, кидаясь из стороны в сторону и приглашая к игре.
Я себя никогда не считал несчастным, но теперь воочию ощутил себя таковым. Хороших охотничьих
собак воруют похлеще баранов, да и бомжи не дремлют при виде упитанных собак, так и грезится им
аппетитное рагу. Что ж, не всю жизнь горевать. На охотничьих бивуаках буду рассказывать землякам о моей
чистокровной лайке, которая загадочно исчезла. Это будет памятью о Дургене и моей несбывшейся
охотничьей мечте.
Пушной сезон начался. Мы, четверо охотников, уже второй день не слезаем с коней. Груз в переметных
сумах тяжелый, подкованные лошади идут то шагом, то галопом. Навстречу нам из-за темных елей
выныривает всадник — согбенный старик в меховой шубе на высоком чалом жеребце.
Эта встреча пришлась как нельзя кстати. После традиционного приветствия разговорчивый дед
сообщил нам пренеприятную весть, о которой мы даже не предполагали. Оказывается, на нашем пути, чуть
ниже слияния реки Кожээ с Ишкином, на чабанской стоянке устроились работники экологической милиции.
Мимо не проехать, не пройти. Редкие кызылские гости, по словам старика, занимаются своим делом: ловят
темноспинных хариусов на балыки да шмонают встречных и поперечных.
Мы обеспокоились не на шутку. Договор с охотпромхозом у нас был, но у двоих ружья оказались не
зарегистрированными, и при встрече экомилиция с превеликим удовольствием отобрала бы их. Дело в том,
что в 1950-60-е годы в наших магазинах нарезные и гладкоствольные ружья продавались свободно. Так вот,
те ружья еще стреляют по белкам и соболям, и они ходят по рукам: отец передает сыну, а тот — брату или
кому-нибудь еще из родни.
Чтобы уйти от греха подальше, старший из нас предложил подняться вверх по речушке, к стоянке
знакомого чабана, и там провести ночь, а назавтра в светлое время суток объехать стороной нежеланных
гостей.
Чабаны в таежных краях рады любым гостям; и хозяин стойбища, молодой словоохотливый парень,
угощая нас горячим чаем, попутно вызнавал новости городской жизни. Пока он занимался рубкой мяса,
чтобы сварить ужин, мы вышли из юрты. Расседлали лошадей и привязали их арканами на ночь. Были
глубокие сумерки, молодой месяц прятался где-то за островерхими зубчатыми горами. С восточной стороны
темного неба неспешно зажглось созвездие Плеяды — ночные часы тувинских охотников. Где-то рядом еще
не закованная в лед таежная речушка шептала свое таинственное, словно молодуха на уши своему суженому.
Крупные лиственницы, как крепостные стены, со всех сторон обступили стойбище.
Расседлав своего каурого, я стал снимать узду, как вдруг что-то темное вынырнуло из-за дерева и
сильными лапами уперлось в мои плечи. В тот же миг горячее дыхание обдало мое лицо. Я даже не успел
испугаться таинственного существа, лишь одна мысль сверлила мозг: «Кто это? Что это?» А потом скорее не
увидел, а почувствовал, что на мне висит собака.
— Ах ты, ненасытная утроба! — прохрипел я.
Собак здесь была целая свора: наших три, да на чабанской стоянке лаяли не менее трех-четырех. Я
поднял руку, чтоб ударить по голове нахала, каких еще не видывал, как вдруг заметил, что грудь у собаки
белая. Я застыл на месте. Постой... Постой…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Оцепенение продолжалось доли секунды, я мигом перевел взгляд на передние лапы — они белые!
«Неужто?!» Чтобы не потерять равновесие, я обхватил шею собаки и нащупал руками ошейник из стальной
проволоки и обрывок веревки на нем. Только чужую собаку держат на проволочном ошейнике. Дурген!..
— Мой Дурген нашелся! — я орал во всю глотку.
Мы, обнявшись, катались по осенней таежной земле — на свежих лошадиных кругляшках, на сучьях.
Подбежали друзья. Узнав, в чем дело, они зацокали языками, закачали головами — быть того не может! От
радости я еле связывал слова. Я был словно пьян, не чуял ни ног, ни тела. Надо же! Этому никто не поверит!
Сказка, мистика! Проехать три района на лошадях, подняться вверх по Ишкину, удрать от экомилиции на
истоки неизвестной мне речушки, чтобы… чтобы встретить своего Дургена! Кто сказал, что чудес на свете не
бывает!
Мы сбились в кучу и стали втихаря совещаться. Понятно было и без слов, что Дургена кто-то привел к
хозяину юрты. Таежные чабаны — отличные охотники, и нам предстояло, соблюдая этикет гостей, убедить
его, кто настоящий хозяин белогрудой лайки.
Войдя в юрту, старший из нас стал как бы ненароком хвалить черную лайку: какой мол у нее отличный
экстерьер, мечта любого соболятника, из каких краев только достают таких отличнейших собак? Но молодой
хозяин юрты и ухом не повел на хвалу старшего. Лишь скупо сообщил, что за два часа до нашего приезда он
возвратился с Хууректига, что по ту сторону хребта, и за ним увязалась черная лайка. Он поворачивал лошадь
назад, отгонял собаку, стрелял в воздух, но она немного отбегала и снова возвращалась. Сейчас где-то здесь,
в темноте не видать: если не убежит за ночь на Хууректиг, то завтра он попробует пустить ее на рысь. Этих
диких кошек развелось вокруг, как бездомных собак. Мы разинули рты от удивления. Вот оно что!
Сообщение гостеприимного хозяина снова поразило меня своей загадочностью. Если бы не встречный
всадник... если бы не экомилиция... если бы не его поездка на Хууректиг… В мозгу каруселью вращались
обрывки моих мизерных знаний о теории вероятности, о спирали времени, о телепатии живых существ. И
наконец я вспомнил, что почти, можно сказать, на каждом шагу каждый день я в мыслях машинально
повторял чалбарыг — охотничий стих благословения небу и земле: «Оршээ Хайыракан, будь милостив ко
мне, край мой узорчатый! Седоголовые, пестроголовые святые мои Танды — вершины ваши остры, перевалы
ваши трудны! Будьте милостивы, помогите найти моего четвероногого, острозубого друга, нюхом — лучше
зверя, слухом — лучше летучей мыши!..» И вот мой чалбарыг услышан!..
Сделав порядочный крюк, через три дня мы достигли своих охотничьих угодий на Хан-Тегире.
В первый день охоты, ближе к обеду, Дурген исчез в таежной чаще. Сколько ни звал — все впустую.
Понял, что за двухмесячное отсутствие лайка совсем одичала. С мрачным лицом вернулся я к охотничьему
шалашу. Смотрю, а Дурген помахивает хвостом и виновато поглядывает на меня. Я только раскрыл рот, чтобы
вдоволь наорать на него, как увидел на синем снегу кровь! Ружье — в сторону, я — к собаке. От пасти вниз
шли две глубокие раны, словно кто-то острым ножом резанул по горлу. И на правой лопатке до костей рана!
Да это он встретился с секачом! И счастье его, что, благодаря своей природной ловкости, он увернулся от
смертельного удара кабана.
Я не отходил от Дургена четверо суток и выходил его. За сезон он отлично научился обнаруживать
белок, но, чтобы стать хорошей собакой-соболятником, одного сезона маловато.
Когда возвратились с охоты домой, не было большей радости в семье. Знакомые, многочисленная
родня приходили смотреть на загадочно появившегося Дургена.
Теперь я его держал на привязи. Но как-то утром вышел покормить будущего грозу соболей ХанТегира, смотрю, а на цепи пустой ошейник. Опять удрал! У-у! Я взвыл от горя…
К сожалению, второго чуда не случилось. Чудо встречается в жизни один-единственный раз.
Уже третий охотничий сезон у костра рассказываю землякам о Дургене, о его загадочных
исчезновениях. Повторяю при этом: лишь бы он был жив. И если кто увидит где черную, как смоль, с белой
грудью и белыми лапами, восточно-сибирскую лайку, знайте: это — мой Дурген. Нет, не надо о том мне
сообщать. Пусть он будет верным другом того, кто его пригрел. Такова, видно, воля охотничьей собаки,
рожденной жить свободной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Игорь ЗАЛЕВСКИЙ
НЕМЕЦКАЯ ГУБНАЯ ГАРМОШКА
Рассказ
Моей маме — Залевской Нине Алексеевне, по воспоминаниям
которой это написано
Города во время войны были похожи друг на друга, их сближала атмосфера сдавленности ожиданий.
Они стояли приплюснутые ожиданиями, жили ими, переваливаясь через череду военной неразберихи. Если
они находились вблизи военных действий, то съеживались при каждом появлении самолетов, содрогались от
шума многочисленных составов военных поездов, прифронтовых эшелонов, провожали их зияющей пустотой
окон разрушенных домов, вздрагивали стенами от гремящих на стыках рельсов ночных литеров, внезапно
оглашающих темноту пронзительными свистками. За сотни и тысячи километров путей и дорог от военных
ненастий стояли тоже города, и они жили по тем же законам военного лихолетья. Неспешные почтовики,
пропуская вперед себя товарные порожняки, торопящиеся за грузом для ненасытной проклятой войны с
военных заводов Урала и Сибири, несли в себе боль все тех же переживаний и ожиданий, чаяний и надежд…
В первые послевоенные годы пленные немцы вписались, как-то вросли в жизнь нашего города
Новосибирска, стали его частью. Да и остались ею по сей день в виде целых улиц из домов, построенных
военнопленными.
Но тогда они стали частью его рабочего распорядка и уклада движений по улицам. Для меня, ученицы
школы для девочек (было такое время, мы учились отдельно от мальчишек) это их участие в повседневной
жизни виделось в постоянном прохождении колонн пленных, под конвоем солдат, по центру города. Они шли
на работу или возвращаясь с нее — каждый день.
Была колонна большой и длинной, тяжелой, набрякшей своим молчанием; даже солдаты из конвоя,
редко вскрикнув команду или замечание своим зазевавшимся соотечественникам на обочине, и те старались
не подавать лишних звуков. Нет, они, солдаты, не казались злыми сторожевыми псами, порой чудилось, что
они равнодушны ко всему, они просто делали одну работу с пленными, и, дойдя до какого-то места, они
поставят оружие в угол и пойдут вместе в столовую или еще куда. Где они все заканчивали свое движение —
я не знала, что делали дальше, как вообще жили? Да это меня и не интересовало, мне было тогда 13-14 лет, я
жила интересами своих сверстниц… Так и шаркала колонна подошвами по мостовой, шлепала оторванными
подметками и текла, извиваясь толстой змеей по проезжей части, приходилось стоять и долго пережидать,
чтобы перейти улицу. Постепенно это стало обыденностью, по крайней мере, до тех событий, про которые я
хочу рассказать.
«Вот опять пленных ведут…» — такое нередко слышалось из толпы, ожидающей перехода, слово
«гонят» мне не помнилось, его не употребляли.
Надо сказать, в этот далекий сибирский город мама приехала со мной вслед за мужем, моим отцом, а
родилась я в Москве. Так в 37-м мы оказались здесь, думалось, что временно, а получилось — на всю жизнь.
Поменяв несколько жилищ в бараках, занимая какие-то углы, которые и квартирами назвать нельзя, к
концу войны удалось маме получить жилье — ей выделили крохотную комнатку. Деревянный дом на
несколько жильцов стоял недалеко от колоннады входа в парк Сталина, сейчас он называется Центральный
парк, но колонны входа, построенные амфитеатром, сохранились до сей поры. Мы были рады-радехоньки
этой комнатке, этому старому, насквозь пропахшему мышами, по ночам заполняемому таинственными
шорохами, дореволюционной постройки дому. Трамвайная линия, проходящая в десятке метров, сотрясала с
утра до вечера его стены. Соседи, принявшие в штыки новопоселенцев, устраивали психические атаки с утра
до вечера, не давая прохода по кухне-прихожей. Мы даже старались побыстрей закончить утренние домашние
дела и вместе выходили, чаще всего — мама на работу, а я в школу, тем более что большая часть пути у нас
совпадала.
Однажды, следуя знакомой дорогой на подходе к перекрестку, я почувствовала, что мама увлекает меня
в сторону. Колонна тянулась в отстраненном от остального мира порядке: серо-мышиного цвета обвислые
шинели, тусклые пуговицы, чудные подпояски, потерявшие форму переломленные козырьки кепи, плохо
пробритые, худые лица вчерашних врагов, равнодушные взгляды, утыкающиеся в спину впереди идущего,
изнеможенные работой руки, в основном засунутые в оттопыренные карманы.
Мы обошли стоящего на обочине солдата-инвалида, который стоял не на месте перехода дороги, а на
краю тротуара. Стоял и курил, пропуская мимо себя, ряд за рядом, проходившую колонну бывших
смертельных врагов. Одет он был в длинную шинель, без погон, выцветшая пилотка обтягивала бритую
голову, от этого верх ее сильно раздвинулся, плечи сгорбленно опирались на широко расставленные костыли,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
раздвинувшие полы шинели, пустая штанина подвернута за поясной ремень. Его взгляд ничего не выражал,
наверное, он специально приходил сюда, просто стоял и смотрел, уходя мыслями в воспоминания. Может, он
хотел увидеть среди них именно того, кто лишил его ноги? Неизвестно, как сталкивала их судьба на полях
войны. Раньше они были в разных окопах, и если смотрели друг на друга, то сквозь прицел, расстояние
мерилось полетом пули, реакцией на скорость — кто кого. А может, он был рядом с моим дядей, тот ушел
добровольцем, сгорел в танке под Сталинградом?.. Или полз с другим моим дядей по льду замерзшей Волги
в том же 42-м, прикрывая его? Тот был снайпером, обморозился и лишился двух пальцев, но остался в строю
и после госпиталя. Может, именно он тащил его из-под минометного обстрела ничейной полосы?.. Мама
подолгу смотрела на их фотографии, слезы прошли, сгорели еще в 43-м, когда получила известие об их
смерти. Да этого спросить и узнать — было нельзя, боязнь нелепости своих мыслей да и сам момент не
подходил для каких-то разговоров.
Мы шли дальше, но мама непонятно зачем остановилась, выпустила мою руку и торопливо достала из
сумки какой-то сверток... Прошел конвоир, и мама смотрела ему вслед, мы стояли у самого поребрика, от
идущей колонны нас отделяло метра три, конвойные зорко следили за соблюдением дистанции, ими
определенной... Вдруг мама размахнулась и бросила сверток в гущу идущих военнопленных. Для меня это
было полной неожиданностью. Это был шок! Я оторопело смотрела, ждала — что же будет дальше? Но
мерный шаг колонны, ритм ее движения — не сбивался, а сверток кто-то подхватил, и он исчез в чьих-то
руках. Мама потянула меня за руку, мы пошли, а я не осмеливалась никак спросить: «Зачем все это? Что там
внутри свертка?»
На следующий день все повторилось, мама так же нашла место у обочины тротуара, где было меньше
людей, пропустила солдата с автоматом, а когда его спина удалилась, коротко размахнувшись, бросила
сверток. Она внимательно следила за его полетом, по взгляду было понятно — она боится, боится, что он
упадет и рассыплется. Но, к ее большому удовлетворению, он опять был подхвачен проворной рукой и
спрятан за пазуху, будто и не было его. Колонна шла дальше, лишь какой-то пленный, отойдя от нас на добрый
десяток метров, коротко обернулся, его выдали блеснувшие на солнце необычной оправы очки, а я, может,
машинально, следила за его головой — сама с раннего детства их ношу.
Дальше пошли и мы. Чувствовалось, что у мамы приподнятое настроение, и, уловив мое внутреннее
беспокойство, она остановилась, повернула меня к себе.
— Послушай, доченька, — она говорила мягко и просто, — послушай и посмотри… Они же голодные!
А уж кому, как не нам, знать, что значит хотеть кушать. Ты посмотри, какие они все худые!
Я не помню, что ей ответила, но внутренне согласилась. Жили мы впроголодь, жили вдвоем, а карточки
на усиленное питание давали тем, кто работал на заводах. Мама же работала бухгалтером в небольшой
организации — ей не полагалось. К ним на работу, в санэпидемстанцию, привозили молоко из сельских
районов на лабораторную проверку. Они проверяли его, а старый доктор сливал эти лабораторные мерки в
бидончик, а потом делил между всеми. Этот стакан молока, но почти каждый день, и был нашей «палочкойвыручалочкой». Он был и основой для любой вкусной каши, и лекарством, и поддержкой в зимние холода.
Но основным же блюдом была картошка…
Ах, картошка! Каждую весну мы выезжали на ее посадку. Почему и как сложилось, что поля,
выделяемые под посадку, находились так далеко? Неужели в близлежащем пригороде было их мало?.. Сажали
за Искитимом, Бердском — городами-спутниками, за 100 с лишним километров, и каждый выезд был походом
в бой. Любой неурожай — засуха ли, сорняки, вредители, да воры, в конце концов, — ставили людей на грань
выживания. Приходилось несколько раз в году превращаться в крестьян с допотопными орудиями труда —
лопатой или тяпкой. Надо было полоть сорняки, окучивать, все на поле за «тридевять земель». Мы вдвоем с
мамой часто строили шалаш и, не успев закончить, оставались ночевать, чтобы утром закончить «козу» —
так мама называла недоделанный участок. Она так и говорила раздраженно: «Вот завтра и доделаем козу
проклятую!» — это когда силы оставляли ее; а иногда и ласково называла ее «козочка», когда хотела
поддержать меня, жалея. А еще и вывезти надо было мешки с картошкой на подводе до полустанка, а там
перегрузить на открытые платформы до станции Алтайка, что на южной окраине Новосибирска. Но процветал
тогда осенний вид воровства среди населения, жившего вдоль железнодорожного полотна: к веревке
привязывали стальную кошку, закидывали на проходящую платформу — мешок и летел под откос! Не
описать наши переживания, когда мы ждали платформу, лишиться картошки — все равно что выйти из
трамвая, будучи обчищенным карманником, с пустым карманом, в котором лежали продовольственные
карточки на весь год вперед…
Когда она варила картошку для немцев, что еще складывала в этот сверток — я так и не узнала. Может,
там были хлебные кусочки, а может, лепешки, заквашенные на том же молоке. Она все делала сама и меня не
посвящала, не хотела моего участия в приготовлениях — опыт и осторожность, может быть. Ведь бросая эти
свертки, она многим рисковала в нашей жизни, но упрекнуть я ее не могла, да и не хотела.
Так получилось, что делать этот «заброс» мы стали вместе, а сколько раз мы это делали — я не помню,
да и кто считал-то? Полвека прошло с той поры. Вот только отчетливо врезался в память один день, и
отдельные подробности его стоят у меня перед глазами ясно, как будто это было вчера.
Мама рассказывала мне всю дорогу от дома про свою молодость, про Волгу. Перед этим она не без
гордости показала мне газетную фотографию, где стояли участники велопробега Москва–Кострома, была там
и она, единственная девушка-велосипедистка. Они ехали от великой реки до столицы, и на всем пути их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
встречали с транспарантами, писали в газетах, вообще это было событие середины двадцатых. Но, кроме
агитации и газетной шумихи, было много интересного и трудного: как парни всей командой поддерживали
ее, наперегонки помогали. Я помню тот весенний день и мамин смех, ее радость от воспоминаний молодости,
как она преобразилась, как она нравилась мне такой. Особенно с упоением она рассказывала про то, как гдето перед пригородом столицы, на въезде в какую-то деревню, название у нее вылетело из памяти, она задавила
колесом курицу, ну, залетела зазевавшаяся несушка; так хозяйка подхватила ее и бежала через всю деревню
до противоположной околицы, требовала новую курицу у всей кавалькады велосипедистов. Пришлось на
обратном пути купить на рынке Москвы живую курицу и завезти ее неугомонной потерпевшей хозяюшке.
Какая-то газета написала: «…из всех участников обезумевшая курица выбрала велосипед единственной
участницы и бросилась под крутящиеся колеса!..»
Мы подошли к знакомому месту, колонна двигалась, как обычно, мерно колыхались ее ряды,
проплывали усталые лица, шаркающий топот стал уже привычен слуху людей, ждущих у обочины. Может,
обыденность эта и подвела маму, притупила ее осторожность, да и сам день, какая-то весенняя умытость
улицы, раскрепощенность прохожих — люди скинули теплую одежду, надоевшую за длинную зиму… Даже
пилотка на солдате-инвалиде сидела лихо, ловко пристроившись на голове и сбитая набекрень, он в своей
одноногой журавлиной стойке стоял на обычном месте, сменив шинель на короткий бушлат.
Провожая взглядом спину автоматчика, мама чуть ли не машинально раскрыла сумочку, достала
сверток-пакет и бросила. Преодолев по небольшой дуге расстояние, разделяющее край тротуара и очередного
проходившего военнопленного, шаркнув по плечу его, сверток «растворился», словно его и не было. Мама
взяла меня за руку, мы уже развернулись, чтобы уйти, и вдруг что-то произошло со стороны колонны.
Движение внутри ее, даже какой-то сполох, сдвижка — зрение поймало непривычное — отстраненность, сама
пелена ее, на миг порвалась, в воздухе, без всякой дуги и траектории, на уровне пояса что-то мелькнуло белым,
прочеркнуло в нашу сторону, и мягко, приглушенно звякнув о бордюр, прямо под ноги упал маленький
сверток. Безусловно, он был брошен ловкой рукой, просто мастерски. Мы оторопели… Стояли и смотрели на
него, не предпринимая ничего. А колонна двигалась мимо, «шторка» задернулась, все стало привычным —
но нечто, аккуратно завернутое в лист бумаги, лежало у моей ноги!
— Гражданка! Гражданочка, я вам говорю! — голос из-за спины моей мамы со стальными военными
нотками, очень походивший на голос постового милиционера из довоенного фильма. Прозвучал он
неожиданно, как гром среди ясного дня.
Мама вздрогнула, как будто ее кто-то уколол, ссутулилась вмиг и застыла, не в силах повернуться. Я
никогда не видела у нее такого лица: страх и смятение, перемешанные с мольбой, глаза застыли и не моргали.
А голос, между тем, обрел хозяина — он печатано поставил ногу в блестящем сапоге рядом со
свертком. Выше сапога были офицерские галифе с широким раструбом и китель с блестящими пуговицами,
перетянутый портупеей, на ремне которой висела тяжелая кобура. Я так была напугана, что не могла поднять
глаза выше. Я не помню лица, не помню, что было на голове одето у того, кому принадлежал громовой
повелительный голос, что было выше офицерской портупеи и кобуры со свисающим ремешком. Но вот сапог,
сапог я не забыла до сих пор, и до сих пор не люблю блестящие яловые сапоги.
А в тот момент все, что я могла делать, это смотреть, вопрошая, на свою маму: «Ну, родненькая! Ну,
почему ты молчишь? Скажи же хоть, что-нибудь, скажи!..» А она почему-то молчала и смотрела, не мигая, на
меня…
Она была растеряна, она напугалась! Но моя мама ничего и никого не боится, — так думала я. Она не
боялась многочисленной шпаны, жившей «За Каменкой». Был раньше в Новосибирске такой бандитский
район, как в Москве «Марьина роща». Речка Каменка, впадающая в Обь рядом с железнодорожным мостом,
образовала своей поймой огромный лог, местами обрывистый, разделяя город уродливым шрамом; вот по
этим-то буеракам и прилепились дома. Да какие там дома — хибары да завалюхи с улицами без названия!
Самое подходящее место для рассадника приблатненной публики и всякого рода накипи. Во время войны
мама часто поздно возвращалась с работы через перекидной мост, жили мы на другой стороне от центральной
части, в бараке. Случалось всякое, но однажды она не испугалась наглого приставалы и ударила его бутылкой
с молоком, а потом бежала, гнала дальше по мосту, размахивая сумкой. Тогда это долго было темой для
пересудов во всех дворах ближайших бараков.
А сейчас она смотрела на меня в полной растерянности. Что подвинуло меня нагнуться и взять чуть ли
не из-под сапога сверточек. Это был тяжеленький продолговатый предмет, завернутый в обычный тетрадный
лист, еще и ребристый на ощупь.
— Это… твое? — громовой голос сверху был требовательней директорского в школе. Других
начальников над собой — я тогда еще не встречала. — Если твое, то скажи, что там внутри?
Я опять смотрела на маму, а она на меня, и мы молчали. Если мне хотелось плакать, то она готова была
закричать, как мне показалось. И снова мне не верилось, я не понимала ее, ведь на нашей кухне грознее
защитника и вообще правдоискателя я не знала, она всех могла поставить на место и прекратить всякие
нападки на нас. Надо было что-то делать самой…
— Да, это мое…
Я не смотрела на хозяина голоса, обладателя этих щеголеватых сапог. Уже позже мама сказала, что нам
просто не повезло в тот день; это был старший офицер конвоя, он вынырнул из-за спин конвоируемых, просто
пересек колонну с другой стороны улицы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Это мое! — говоря это, я развернула тетрадный лист и приподняла повыше. На моей ладони лежала
немецкая губная гармошка. Надо сказать, в то время это не было диковинкой, всякого трофейного «добра»
много ходило по рукам.
Что произошло дальше там, наверху, на уровне голов взрослых, какой немой диалог? Я туда не
смотрела, но после нескольких секунд, тяжелых для меня, словно металлические капли, на выручку наконецто пришла мама, она, видимо, справилась с собой. А я уставилась, как завороженная, на свою ладонь. И мне
уже не хотелось просто плакать, мне хотелось реветь.
— Я говорила тебе — не бери с собой гармошку, говорила, что ты ее когда-нибудь выронишь!
— Мама… Мамочка!— я подняла глаза на нее, но ничего, кроме этого, не могла сказать. Слезы
подступили так близко, я не могла ничего из себя выдавить.
— Ну что ты заладила? Ну что — «мама», что? — голос ее был строгий, он мог сбить меня с толку, но
на меня смотрели ее глаза, смотрели любяще и ласково, она даже сомкнула веки, имитируя успокоительный
кивок головы.
— Что ж вы так, что ж вы… мамаша?.. — раздалось наверху, но без стали, а как-то смешано, больше
примирительно. — Смотреть за детьми надо, а то всякое…
Что он имел в виду под «всякое» — мы так и не узнали; сапог под моим взглядом резко крутанулся на
каблуке и пропечатался где-то вне поля зрения; силуэт, очерченный за мамой и закрытый ею, исчез. Но я
почувствовала горячую руку матери, накрывшую мою ладонь, она мягко забрала гармошку:
— Пойдем, дочка, пойдем. И — спасибо тебе…
Мы дошли до Первомайского сквера, мама купила мне и себе мороженное, помню, мы сидели на
скамейке и ели его молча… Мы опоздали — она на работу, а я в школу.
После этого, наверное, неделю мы ходили другим маршрутом, более длинным. Мама боялась
встретиться с колонной. А потом мы узнали, что колонну с военнопленными больше не водят, что-то
поменялось, наверху решили так. Я, по крайней мере, не видела ее больше. Хотя, проезжая на трамвае по
другим районам города, я временами узнавала сквозь окна размытые пятна шинелей работающих
военнопленных. Временами слышала, что они строят дома, заводы. Для нас жизнь постепенно налаживалась:
зимы были такими же холодными, но переносились легче, уходили приметы, предметы, да и сами военные
краски прошедшей войны. Да и людей в погонах становилось меньше…
Вот так текла и течет река времени. Моей мамы давно нет среди живых. Я сама помогаю растить
внуков, стала прабабушкой. Наш деревянный дом уже давно снесли. Нет больше шумного послевоенного
двора и барака, по вечерам не кричит уже сосед, пьяный контуженый артиллерист, в горячке требуя снаряд.
Замыта песком и протекает по глубоко зарытым трубам речка Каменка, на месте зловонных оврагов
проложены автодороги и растут деревья.
А колонна военнопленных идет и идет по моей памяти, в мареве полусна-полуяви. Видно, как на
картинке: выбившаяся серая «обмотка», блеснувшие стекла круглых очков, понурые чьи-то плечи, много плеч
и спин, нахлобученных кепи и небритых подбородков. И стоит молча одноногим журавлем русский солдат,
пропуская шеренгу за шеренгой, ряд за рядом в немом кино моей памяти…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр РАДАШКЕВИЧ
И ПОМОЛИВШИСЬ УТРЕННИМ БОГАМ...
НОТР-ДАМ
Как раньше, как сто раз, прошёл в собор,
дошел до левой лавки, с пустою головой
и сердцем рассматривая сувенирный хлам,
но дальше побрёл, безвольно шаркая в толпе,
у древних окон-роз подумав вдруг, без повода
о крипте тайном
и вдруг заметив слабый блеск
от алтаря. Седой гроссмейстер в окружении
рыцарей с крестами алыми на веющих плащах
нёс бережно на бархатной подушке — я понял
что и встал в молчаливую очередь, всё думая
о самом-самом и ровно ни о чём; и вот отдал
земной поклон по-русски и приложил уста и лоб
к увитому сверкающими веточками хрусталю,
хранящему венец терновый Господа Нашего
Иисуса Христа.
Тогда не стало ни собора, ни
меня, ни бархатной пурпуровой подушки,
и рыцарь белоснежный, с крестами по плечам,
любезно стёр с хрусталя платком моё дыхание
и бренный поцелуй — для поцелуя и дыханья
того, кто встал за мной неслышно на колени.
ПЕРЕДЕЛКИНСКИЙ ИЮЛЬ
I. ПОГОСТ
У покойных советских писателей
очень нежная гречка и отменная
русская речь, и картавые их вороны,
звеня медалями и сплетаясь чёрными
галстуками, кричат и днём, и ночью
на меня за то, что я теперь опочиваю,
ем, бреюсь и кичусь в их заповедном
писательском доме, что глажу мох
на их берёзах у Трудового переулка,
что над Сетунью мелкой навещаю
холмистый погост, где часы ручные
не идут и не жжёт мохнатая крапива.
Отвратительно толстый птенец гадит
зря на прекрасных братьев Ковалёвых,
шестилетний Саша Новиков катит по
пятидесятым трёхколёсный «лисапед»,
романтичная Сапунова смотрит грёзно
из ниоткуда — сквозь перманентную
пегую осень; две подружки, откинувшись
на валкую ограду, закусывают розовой
сосиской чью-то журчащую в камешках
память. Пол второго. Пора обедать. Как
на Страшном суде, возорёт подмосковная
Саския у забора: «Нравится у нас?»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И возвращаясь с мёртвого на кладбище
живое, я слушаюсь, как Гамлет призрака
отца, писателя Субботина, фронтовика,
который велит забрать после завтракаужина булочку сдобную в комнату сто
двадцать восемь, и глухо маюсь, как
аргонавт — на отбывающем за звёздами
гудящими балконе, посасывая пиво,
почти как крестный оцет, и заживо ложусь
под писательским бра «Г»-образным,
не веря, что теперь усну и что проснусь
когда, зачем и где, и здесь-нибудь.
II. СУМЕРКИ
Manger les pissenlits par la racine.
Как тесен я, как мал,
как вьётся по заплёванной траве
подол моих вседневных вожделений,
как музыка моя неверная
слепа, как сух и горек хлеб моих
всеядных преткновений.
Стучит вагон и брезжится звезда,
стирает хворь заплаканные лица.
Так верится, что взрею в оный раз,
чтоб вам намеренно и выспренне
присниться, мои друзья,
которых больше нет, мои
враги, которым жизнь, которым
смерть иначе и прилежней
снится. А под балконом —
пряно волглый хлад, теней
изношенных хитросплетенья,
и трягосуска скачет зябко
по слепой земле, как переделкинский
старательный писатель,
к которому она изнанкой рыхлой
обернулась, по той пословице
изысканно нерусской,
чтоб он теперь отнюдь не ел
биточков, рыбок паровых, не пил
пушистого, по Брэдбери, вина,
но жрал с брюхоресничными
друзьями чтоб одуванчики —
с белеющих корней.
III. ПРОЩАНИЕ
Что ж, распрощаемся, стволы славянских пальм плакучих,
полночный рваный кашель с балконов шатких, одиноких,
и вой собак, взвывающих на вой с гранитных дач
понурых нуворишей, помнящих каждою ноющей
порой, что им будет хуже, чем худо, то ли
после, то ли этой неспящей ночью.
До свиданья, диван казённый, пролёжанный
толстыми потными членами советских
творческих союзов, что коллективно гниют
в антисоветских подпочвенных водах,
и ты, крикливый зрак, что, как форточку
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
из преисподней, я всегда успевал
захлопнуть, и ты, и ты, страна, которая
от века и до века бредёт по дантовым
кругам есенинской закланной тёлкой
на живодёрню обещанной жизни,
и ты, заблудшая звезда подводных
крон июльских, что юным утром
тает распоследней, когда качнутся
в честной синеве
стволов прикованных
сияющие души.
ТЫ
Кружит строка тропой неуязвимой,
теряясь ручейком зеркальным
в тугих гравюрных облаках, ссыпая
дней и лет несбыточных чешуйки
в ревущий и недвижный, как
бреющая музыка падений и парений,
океан. Ты — вешнее
моё стихотворение, мой сад
на невесомых островках архипелага,
дрейфующего денно сквозь прах
дебелой яви, ты — тот
пернатый ветерок, что лёг мне
на чело в лагуне неслепящих солнц,
где, шею вытянув по-черепашьи,
глаза обратные старательно
зажмурив, высматривал
я твой ко мне — во мне
скользящий
парус.
НАД МОХНАТОЙ МОГИЛОЙ
Над мохнатой могилой моей бабушки
Груши в густой обветренной лазури
идут безгласные бои. В ни во что
не верящем мире дребезжащие автобусы,
трясясь и стервенея, обгоняют в дыму
друг друга. С невозвратно понурыми
лиловатыми ликами увешанные сумками
уфимцы вершат ритуально никчёмные
траты, куря, плюя и ожидая вечерней
дозы жгучей мути, соблюдая друг
перед другом ревнивую видимость
жизни и питая пористую плоть далёких
загородных кладбищ, где выставят
мутнеющие карточки с недоумённым
выражением этих обманутых, этих
набрякших развоплощением лиц, где
над мохнатой могилой моей бабушки
Груши идут безгласные бои, хранившие
меня над романом Дюма крылатым,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в окне немых чужбин и на чужбине
родины почившей, как корочка ржаная
детства, натёртая по-русски чесноком.
ИНДИЙСКИЙ СОН
Сплю, и рядом, подложив детскую ладонь
под щёку, маленькая заспанная жизнь из
незабудок и ландышей ситцевых наблюдает,
как пралюди, что юные лани с чёрными
звёздами глаз, растворяются в млечном Ганге,
сплю, и утро тычет в ставни оловянным
серым пальцем здешней осени, скорёженной,
как святые за толстыми стёклами мощи,
в пропылённый одетые бархат с мишурой,
с золотою на бежевом черепе маской,
сплю во влажном миндальном жаре, душу
наливающем до края, и божественно смуглые
боги смотрят, не мигая, на меня, голого
в купели снов бессонных, недорастворёнными
очами — прямо, пряно, мимо и нирванно;
сплю, как тот бурундучок, лапки вытянув
вдоль ветки, пять полосок по спине, и по
золоту лазурному прошуршавших покрывал
в ночь бредут зелёные слоны, не сминая
влажных лепестков олеандров и бугенвиллий, —
в розовый полуденный Джайпур, в синюю
густую индопамять, где сквозной Дворец
Ветров наблюдает землян с бабуинами, как
в развесистой неге баньян, вплетаясь насмерть
в небеса бледными воздушными корнями.
КАК ТЕ
Как те старинные фарфоровые дети обречённо
кораблики пускают в фонтане Люксембургского
полуденного сада, я отпускал слова нагие
по всем ветрам, приладив паруса бумажных
радуг, я рассылал кругом проигранный роман —
за осенью дышать, ломиться в лес умолкших
душ, желтеть, на пыльной полке чутко спать,
и ни одна бесплотная иль тёплая рука его досель
мне не вернула, и ни одна с собой рассеянно не
унесла в сады живых теней и мёртвых упований.
УЖИН
Так мы сидели над зелёным
муаром чёрного канала, так,
не мигая, целовали морщинистые
ласты раскаченных над пропастью
палаццо невидящим смолистым
взглядом и гласно присягали про
себя теням теней и пряной хляби
на пороге — Лариса, Лёша, Саша
и Андрей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так мы радели, ели антипасту,
похлёбывая антикьянти, и с нами
наша маленькая жизнь, не жмурясь
на мраморное солнце, следила
за рогатыми гробами гондол
с мохнатыми кистями и пополудни
отбывала на бездыханном вапоретто
с кипарисного острова мёртвых
на острова снующих в зеркалах,
пускающих цветные пузыри
и кружева стеклянные плетущих
по некому безвестному,
как реквием, заказу.
И пахли водоросли вечным, как
вечно, как всегда. Так мы сидели,
не мигая, забыв земные имена,
вгрызаясь в антирыбу, в антимясо
лазурными астральными зубами,
безгласно плача по-венециански.
Так мы сидим, напрасные,
навеки, — Лариса, Саша, Лёша
и Андрей.
ЗИМНЕЕ
И помолившись утренним богам,
я отворяю зимнее окно над
миром молчаливым, над дымом
недвижимым рыжих крыш и
ожерелием следов по раненому
снегу, и, отпуская рваный пар,
впускаю, как титан в мифическую
грудь, зажмурившись от лунных
солнц, и раннее слоящееся небо,
и ломкий остов лип, и лупоглазые
дома, тех гор гряду сквозную и тех
букашек, мальчика и пса, чёрным
по белому медленно метящих
нечто собою, ставящих птичек
за Брейгелем Старшим в плотных
пустотах январского утра и на
растресканных, на лаковых
полотнах немого бытия,
что утром праздным
я внимательно
люблю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вероника ШЕЛЛЕНБЕРГ
ЯБЛОНИ ОБЛЕТАЮТ…
* * *
Время от времени
не бойся нырять под лёд.
Чтобы до одури
захотелось дышать,
просто дышать,
гореть огнём,
вертеться веретеном,
строить дом,
выращивать виноград,
пить молодое вино…
Настолько
под крышкою льда ледяно.
До моментального сведено
время…
…от времени
не забывай летать надо льдом,
глядя как водоросли
колышутся в глубине.
И от тебя удаляется,
удлиняется дом
в гортанное до,
и ветер
лицо холодит
вдвойне.
А время от времени —
прозрачный вроде момент,
я эту хрупкую твердь,
эту корочку льда ощутить не могу —
вроде бы есть она подо мной, а вроде бы — нет…
И над бездной,
простому дыханию рад,
дом берегу,
выращиваю виноград.
* * *
Всё, чем земля нагретая красна —
соль, солнце горное,
сон беглый на рассвете,
миндаль горчащих губ,
снегов блесна,
заброшенная, где уже весна
так глубока,
что затерялась в лете,
всё это остаётся вопреки
дороге,
почерневшей и отпетой,
вокзалу, где
не протянуть руки
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
через стекло…
Стучитесь, мотыльки,
на сердца свет,
издалека приметный.
Качайся, перемётная сума.
Сходи с ума, качая головою.
Забуду ли, заплачу ли, завою…
Миндаль горчащих губ!
Перед тобою
прощальных слов
сгорают времена.
* * *
За окном вагонным светает
потихонечку, не всерьёз.
Встречный поезд… а в нём мелькает
двадцать пятый кадр берёз.
Отпечатался на сетчатке,
потускнел, как неясный сон.
Всё в порядке, мой друг, в порядке,
просто дробно дрожит вагон.
Просто клацает и грохочет
не закрытая плотно дверь.
И мерещится между прочих
двадцать пятый кадр потерь.
* * *
А казалось бы — что?
Шерсти глупый комок.
Кошкой брошенный
тихий, слепой сосунок,
на ладонь аккуратно положен.
И не ведая наших забот и тревог,
вздох ещё — и поплыл
червячок, дурачок,
до кошачьей матери
Божьей.
А своя-то вернулась.
И мордой седой,
острой мордой,
пропахшей синичьей бедой,
роет, роет подстилку…
Глядит мне в глаза,
как животным
смотреть в человечьи — нельзя.
И трясётся её
иссушенный живот.
И на белой ладони
котёнок плывёт.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семечко клёна —
крылышко? След?
Определённого
у осени нет.
Беглые пятна —
снег или дождь?
С первого взгляда
весну не поймёшь.
Кажется, только что
плакал — и вот…
белое крошево…
крылышко… взлёт.
* * *
Найди золотистый стебель,
прозрачный как мёд.
Горный мёд.
В нём вереск поёт
и пчела начинает сердитый полёт.
Найди золотистый пружинистый стебель,
в нём ветер ещё не угас, не увял
на границе равнины…
У подножья базальтовой бабы,
врастающей в землю, обратно,
к началу начал.
Туда,
где первый огонь,
первый бой барабанный
у подножия каменной бабы
с круглым,
как мир,
животом.
Золотистый стебель срежь на закате,
обнажая охотничий нож,
самодельный, подаренный другом
(на медведя, не меньше!),
осторожно…
так, чтоб солнце по лезвию,
так, чтобы солнце
полоснуло само…
Но ни листья,
ни корни, обвисшие в норы,
ни ягоды —
ничего не бери, ничего!
Только стебель,
несущий из тьмы дождевые потоки обратно.
Стебель,
прозрачный, как солнца слеза,
разломи на ладони.
На вкус он горчит.
И — волнующе,
смутно ещё
пахнет небом свободы…
нетронутым снегом свободы,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чёрным хлебом дороги.
И надо же, а…
Всё ещё начинается…
* * *
Светлой памяти Серёжи Королёва,
друга и поэта.
Нет такого места, где, как прежде,
мокрая дубрава… на одежде
лист… ещё не жёлтый… Подожди же!
В волосах ещё… нагнись поближе…
Глупости какие! Даже страшно.
Нет тебя — и это всё неважно.
Или нет — важнее не бывает!
Исчезает образ, убывает.
Образ — ускользающее чудо.
Смерть — откуда?
Что теперь — жалейки да крючочки,
памяти зацепки — фотки, строчки.
Нет тебя совсем!
Катись, дубрава!
Вместе с пресловутой башней справа.
Ничего исправить мы не можем —
всё, Серёжа!
Всё, что пело, грело, стыло, жгло…
Вот он гвоздь — ничем не помогло.
Я не верю в перевоплощенья,
я не знаю, что там будет после.
Быть бы возле, просто быть бы возле
в чёрный час, когда всего нужнее…
Поздно.
Как же так? Прости, не понимаю.
Будто глыбу к небу поднимаю…
А какое небо, Боже правый!
Чистое… где прервалась дубрава.
Небо — всё твоё… неосторожно…
Всё… Серёжа.
* * *
Сырую, незавершенную Землю,
мою хотя бы на миг,
Ты всё ещё лепишь, лепишь,
весной особенно, в мае.
И вся она в отпечатках светлых
истаивающих Твоих…
…А говорят: яблони облетают…
Яблони облетают.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
АБАЙ
СТИХОТВОРЕНИЯ
* * *
Слагал я песни не для развлечения,
Что есть, чего в них нет — не в этом суть.
Открытым сердцем, словом наставленья
Я юных подвигал на верный путь.
И правду слов моих поймет любой,
Кто жизнь вбирает полною душой.
Коль вдаль пошел, то не блуждай, виляя.
Коль черпаешь, то забирай до дна,
Не сетуй, если слова соль крутая
Тебя смутила, горечи полна.
Спеша понять, не забегай вперед,
И истина сама тебя найдет.
Я не грешил сказаньями о рае,
О пери с золоченою косой,—
О старости и смерти размышляя,
Учил я трудной мудрости земной.
Незрелый плод созреет в нужный срок,
И каждый в срок воспримет свой урок.
Но каждый барымтач, крикун разгульный,
Бездельник праздный, растерявший скот,
Пропойца, лгун, юродивый аульный,
Кичливый бай, неисправимый мот,—
Нет, не для этих злобных подпевал
Я горестное сердце раскрывал!
Собрат-певец, ты знаешь, что напрасно
Метать пред ними звонкий бисер слов,
Уж лучше самому рукой бесстрастной
Свой дар замкнуть на горестный засов…
Но сколько будет радости таким,
Когда мы вдруг с тобою замолчим!
* * *
Когда умру, в сырую землю погребен,
Не полетит ли вдруг злословие вдогон?
О сердце, сердце, где любовь сплелась с враждой,
Ты беззащитно будешь в тверди ледяной!
Всему на свете свой черед и свой исход, —
Кто опоздает, а кому не повезет.
Но не равно ли — прозябать иль умирать,
Чтобы потомкам все такой же притчей стать?
Молва слепая разнесет пустую ложь,
Наветам этим не ответишь, не уймешь!
И справедливо ли вот так, душе одной,
Вдвойне терзаться мукою двойной?
Проникни в душу, разберись в моей судьбе:
Я жил не понят, в беждорожье и борьбе,
Всю свою жизнь торил в неведомое путь,
Сражался с тысячами, — о, не обессудь!
Не обессудь за буйной молодости пыл,
Не обессудь, что был горяч и зло творил,
И что, прозрев, я рассмотрел вокруг себя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лишь тех, кому была важней своя судьба.
Блуждал в бесчестье, скован темною враждой —
Не воспоследуй мне, потомок дорогой!
И если даже и поймешь мой скорбный путь,
Не трогай памяти моей, не обессудь!
Я внешне сдержан, но внутри пожар и яд.
Иду туда, где нет пути назад.
И если песня меня выдала, тогда
Пускай она со мной умолкнет навсегда.
* * *
Тем, кто льстит, не доверяйся никогда,
Хитрость льстящего — несчастий череда.
Верь себе лишь и на верную дорогу
Труд и разум тебя выведут всегда.
Оплошав, не стань святою простотой,
Не гонись стремглав за славою пустой.
Не к лицу, себя обманывая, мчаться
Суетливо за несбыточной мечтой.
Не склонись, не упади в лихие дни,
В буйной радости себя не урони.
И на дне своей души, коль дна достанешь,
Ты сокровища отыщешь, — сохрани!
* * *
Подснежник ранний, ветреный и нежный, —
Ему еще не ведан путь земной,
Пустился в рост в надежде безмятежной
Перерасти деревья над собой…
А приняла осенняя земля
Сухую плеть — не выше ковыля…
Я тоже был исполнен нетерпенья
Достичь того, что виделось вдали.
Но пыл иссяк, погасло наважденье,
Морщины сплошь чело пересекли.
* * *
Затихла ночь, взошла луна,
В дрожащих проблеснув волнах.
Здесь за аулом так шумна
Река в высоких берегах.
Здесь тихим шелестом листвы
Деревья шепчутся со мглой,
И буйной зеленью травы
Прикрыта пыль тщеты земной.
Здесь эхо вторит лаю псов
Вдали у ночи на краю.
Здесь ты когда-то был готов
Всю ночь ждать милую свою.
И не она ли, не она ль,
То холодея, то дрожа,
Скрывая нежность и печаль,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Себе уж не принадлежа, —
Не в силах слова произнесть,
Дыханье сдерживая чуть,
Прильнув к тебе стояла здесь,
Лицом в твою уткнувшись грудь.
* * *
Сердце бедное, не бейся, не стучи,
Не зови, не обнадеживай меня!
Если были мы обмануты в ночи,
То зачем теперь спешить к обманам дня?
Сирота — и тот найдет себе отца,
Обездоленному сыщется приют.
Лишь тебя, о мое сердце, до конца,
Видно, к щедрому столу не позовут.
Верить некому и не к кому прильнуть,
Тает вновь неутоленный этот зов.
Так зачем опять срываться в новый путь,
Если прежний был и горек, и суров?
Предназначенное нет, не отдалишь,
Чередой опять пойдут и суд и ложь…
Сердце бедное, куда же ты летишь?
Сердце, сердце, ты куда меня зовешь?
* * *
Детство ли, юность ли вспыхнут впотьмах,
Там, у начала дороги, —
Все уж неярко в усталых глазах
Старости, что на пороге.
Что же ты понял и что ты постиг
В горестях белого света?
Не в пустоту ли срывался твой крик,
Вдаль — без ответа?
Или на привязи лет, словно зверь,
Только и бился в закрытую дверь?
* * *
Холодный ум — нерастопимый лед,
Его лишь сердце страстное поймет,
Но только терпеливой воли власть
Соединит и ум, и сердца страсть.
Три эти дара собственной души
Ты порознь транжирить не спеши, —
Однажды став ущербен хоть в одном,
Ты пропадешь на поприще земном.
Ни счастья, ни покоя, ни мечты …
О сердце, лишь о том горюешь ты,
Что нам на свете вряд ли суждено
Собрать несовместимое в одно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОСЕНЬ
Ползет ненастье. Зябко и уныло
Сырая зависает мгла с утра.
Играют кони в поле, ржут кобылы,
И уж двухлеток взнуздывать пора.
В работе и заботах день недолог:
Выделывают шкуры, кожи мнут,
Плетут ремни, латают дряхлый полог,
Просушивают скарб и шерсть прядут.
Ни радостного возгласа, ни крика,
Ни яркого пятна средь жухлых трав.
По-нищенски печально и безлико
Деревья мерзнут, листья растеряв.
И только отлетающие стаи,
Спешащие к теплу иной страны,
Аулам остающимся бросают
Гортанный клик прощанья до весны.
Вздыхают старики и зябнут дети…
И коротая долгие часы,
Я по холмам брожу, где веет ветер,
Где бегают некормленные псы.
Откуда виден весь наш быт убогий
В осенней мгле темнеющего дня,
Потертый войлок юрт, тоска дороги,
И степи без единого огня.
* * *
Не верь хвале, какая б ни была —
Хитрит с тобой любая похвала.
В себя поверь — глядишь, не подведут
Тебя твои раздумья и дела.
Не бейся на потребу большинства
В силках тщеславья, лжи и хвастовства.
К лицу ль тебе, как многим, превращать
Свой праздник жизни в призрак торжества?
Беда придет — быть твердым научись,
Придет удача — счастьем не кичись.
Познай себя и в глубине души
Мерцаньем смысла жизни заручись.
Перевод Евгения Курдакова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Евгений КУРДАКОВ
БАЛЛАДА ПЕРЕВОДА
«Прожитое не сном ли оказалось…»
Абай, 1901 г.
1.
Перевожу поэта… Полыхая,
Горит зима пылающим костром,
И даль, переметенная до края,
Сгорая, истекает за окном.
Снег падает. Еще беззвучны строки,
Безжизненно чужое, далеко,
В том горнем вековом своем потоке,
Как этот снег, слетающий легко.
Но там, среди немого опаданья,
В холодном истекании снегов
Уж зародилось слабое дыханье
И шелест нарастающих стихов.
Чтоб позже все из той же снежной сечи,
Крепчая, накаляясь и звеня,
Силлабикой густой и крепкой речи
Возникнуть враз и хлынуть на меня, —
Чтоб в гуле породненного звучанья,
Не противостоя, не снисходя,
Переводить дыханье на дыханье,
Как жить, дыханья не переводя.
2.
Я растворен… Я где-то без возврата,
Без облика еще и без лица,
И вся моя награда и расплата —
Все тот же снег и ветер без конца.
Все тот же ледяной полынный шорох,
Все тот же круг родных и не родных…
Я опоздал, я начинаю в сорок,
С предела, рокового для иных.
Прошла любовь, надежды отгорели,
И жизни бестолковая байга
Оставила, как эти вот метели,
В душе лишь беспросветные снега.
Дымят кочевья, кони снег копытят,
И бродят псы за ветреным холмом.
И мир уже почти не любопытен,
Он противоречив в себе самом.
Мне пятьдесят… Переболела ярость,
И уповать на вечность нет нужды.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Прожита жизнь, и подступает старость,
И силы нет для дружбы и вражды.
Я трогаю струну, но то не лира,
И снежный ветер глушит песнь мою.
В пустынном, азиатском сердце мира
Воистину пустыне вопию.
И все, что было прежде, гнев и радость,
Все, что пронес и что в себе несу, —
Не тем ли горьким снегом разгоралось,
Дымило и мерцало на весу?
Томилось нищетой и болью близких,
Захлебывалось горечью утрат…
Кочует род вдоль низких гор Чингизских,
Как год назад, как пять, как жизнь назад…
И умер сын… Снег черный как несчастье,
Метет сквозь жизнь, — и изменяет брат…
И сердце холодеет в безучастье
Ко всем, кто был и не был виноват.
И выкрикнуть бы этой вьюжной дали
В глухой, все принимающий провал:
Стихи мои, зачем вы прозвучали?
Стихи мои, зачем я вас создал?..
3.
Перевожу поэта… Догорает
Зима ли, жизнь, — моя ли, не моя, —
И светлым снегом небо истекает,
И стынет раскаленная земля.
В немыслимо застойном, сизо-красном
Бескислородном воздухе крутом
Кристаллы льда, поблескивая, гаснут,
Как искры над прихлопнутым костром.
Там где-то — средь безмолвных опаданий
Дыханья мира с мерзлой высоты
Ссыпаются со льдом иных дыханий,
Сухи, как лед, как этот снег, чисты.
По снегу этих дней бреду, сутулясь,
Будя дыханья, смерзшиеся в нем,
И треск шагов звучит в безлюдье улиц,
Как пластырь, отдираемый живьем.
Зима гудит, ворочается, бьется,
Как перевод, растянутый в года.
А непереводимое поймется
Не сразу, а когда-нибудь…
4.
Когда
С далеких гор заснеженного края,
Горящих предвесенней белизной,
Сорвется ветер, и, внизу стихая,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Свободно разольется над землей,
И под его теплеющим разливом,
В движенье, ощущаемом едва,
Как будто в трудном сне неторопливом,
Мне прозвучат чуть слышные слова:
Я вас любил… а вы меня убили…
Холодным всплеском пепельного льда
Встревожу ваши небыли и были
Пред тем, как уж умолкнуть навсегда.
Пускай для вас судьбы моей блужданья
Не исказят ни сердца, ни лица, —
Судьба поэта тоже назиданье
Умеющим читать ее с конца.
Пусть в сутолоке ваших вечных буден
Шептанье это из последних сил
Безрадостным упреком вам не будет, —
Не убивайте тех, кто вас любил.
Я ветер, я почти уже преданье,
Но если и оно минует вас,
Останетесь на век без оправданья,
И вот тогда без красок и прикрас…
5.
Перевожу поэта…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей ИСУПОВ
ЗАГАДКИ ВИХОРЕВСКОГО ЛУКОМОРЬЯ
ПРОЛОГ
О множестве мистических и лукоморных мест у истоков Оби
повествуют народные предания, до сих пор известные в сёлах
Бийского уезда...
Протоиерей Иоанн Восторгов.
Путевые заметки по Алтаю. 1909 год.
Наш древний Алтай Н. К. Рерих сравнивал с огромным котлом, в котором зарождались и умирали, сменяя
друг друга, десятки цивилизаций и народов. Здесь, на перекрёстке древнейших миграционных и торговых путей,
возникали мощные племенные союзы, царства и целые империи, влиявшие на исторические судьбы всей Евразии.
По всему Степному и Горному Алтаю разбросаны десятки мест, священных для здешних древних народов-этносов.
Плато Укок и урочища Пазырык, Сентелек и Куях-Танар, вершины Бобырган и Абалган. Ещё древние тюрки
называли такие районы «пупами Алтая», ибо здесь таился сакральный смысл неразрывности бытия, смысл их связи
с прошлым и настоящим миром. Одно из таких загадочных мест находится в двадцати минутах неспешного,
прогулочного шага от моего дома, что затерялся на квартале АБ города Бийска, среди прочих панельных бастионов
жилищного соцкультбыта времён хрущёвской оттепели.
По тропинке, плутающей среди сосен лесопарковой зоны, можно выйти на обрывистый береговой яр Бии,
как раз напротив впадения в неё катунской протоки, которая ещё со времён местных русских старожилов XVIII
века именуется Иконниковской. В 60-70-х годах прошлого века у работников нашей «бийской» оборонки этот
район, прозванный «Тополя», был популярным местом воскресного семейного отдыха. Наша семья тоже частенько
бывала здесь, помню, что всегда удивлялся — зачем здесь эта старая, заброшенная дорога, спускающаяся по откосу
к самому речному руслу? С точки зрения алчущего пленерных красот пейзажиста место просто очаровательное.
Вокруг замысловато поросшие сосняком дюны речной террасы, мир реликтовых ленточных боров. А там, за речной
лентой, на юге… сочные краски луговых просторов алтайских предгорий венчаются ещё не зубчатыми, волнистыми
линиями первых вершин. Ты находишься на границе двух древних ландшафтно-климатических зон, ты — в зоне
контакта двух миров древних цивилизаций… и местность эта называется Вихоревка.
Впервые её тайны коснулась моего сознания ещё в детстве. Играя здесь в одну из своих многочисленных
ребячьих «войнушек», мы с приятелями решили соорудить в береговом обрыве пещеру-блиндаж и, выравнивая
одну из стенок песчаного убежища, наткнулись на торчавшие из плотного песка глиняные черепки с простеньким
точечным орнаментом. Чуть позже на моей ладони лежала позеленевшая от древности бронзовая пластинка
замысловатой формы, после тщательной очистки оказавшаяся плоской фигуркой медведя с агрессивно оскаленной
пастью. Гордые своим открытием, мы повезли найденные «сокровища» на другой конец города, в музей, и здесь
впервые услышали о племенах, обитавших у истоков Оби в эпоху бронзы, об их культе свирепого медведя. Тогда я
и не подозревал о том, что эта находка — лишь моё первое знакомство с загадочными древностями района слияния
Бии и Катуни…
Прошло пятнадцать лет, и я вновь держал на ладони того самого «вихоревского» медведя, отлитого за три
тысячи лет до нашей эры. Только что назначенный на должность «главного хранителя фондов» Бийского
краеведческого музея, я знакомился с археологическими коллекциями и, затаив дыхание, слушал рассказ директора,
своего учителя, своего кумира, Бориса Хатмиевича Кадикова о значимости района слияния Бии и Катуни для всех
когда-либо обитавших здесь народов алтайской ойкумены. Мы вспомнили давний визит в музей мальчишек с АБ,
подивились мудрёности линий судьбы, и шеф провидчески предрёк, что Вихоревка должна стать одним из
предметов моих историко-краведческих изысканий. Изучая увесистые фолианты с делами Сибирского приказа
XVII века в Российском государственном архиве древних актов, я постоянно сталкивался с «грамотами»,
«отписками» и «наказными памятями» воевод и «служилых чинов» Томска и Кузнецкого острога, в которых
подчёркивалась, что для дальнейшего проникновения на юг Сибири насущной необходимостью является
сооружение русского укрепления именно «у слияния Бии и Катуни рек». По меньшей мере, восемь раз на
протяжении этого столетия сибирская воеводская администрация предпринимала реальные попытки воплотить в
жизнь эту идею. Давайте попробуем разобраться в причинах столь пристального внимания именно к этому району,
то есть именно к нашей Вихоревке…
ПО ГОСУДАРЕВУ УКАЗУ…
На устьях Бии и Катуни рек, в пристойном месте, для
оберегания государевых волостей и к селению пашенных крестьян
поставить острог со всякими укреплениями…
Из именного указа Петра I
от 28 февраля 1708 года.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В русских документах и на картах того времени Верхнее Приобье по названию самого мощного алтайского
племенного княжества — телеутов — именовалось «Телеутской землицей». Первые попытки проникновения в этот
район отрядов служилых людей относятся к 1625 году, когда по приказу кузнецкого воеводы Е.Баскакова «в новые
окольные земли» были посланы казаки во главе с сотниками Сидором Фёдоровым и Иваном Путимцем.
Вернувшись из этого, по сути, только разведывательного похода, служилые поведали о плодородных землях
верхней Оби, об Алтын-озере (иногда его уже называли «Телецским», так как по его берегам обитали племена
северных алтайцев-телессов), о богатых пушниной лесах. Но для того, чтобы «встать твёрдой ногою» в этих
волостях, было необходимо соорудить здесь в наиболее важном месте русский опорный пункт. А таким важным
местом являлось именно слияние Бии и Катуни, своего рода важнейшая точка всего Верхнего Приобья. Начинается
череда походов томских и кузнецких служилых людей, которые в 30-60-е годы XVII века стремятся закрепиться на
устье Оби, соорудив здесь рубленый «острожек». Но эти малочисленные экспедиции Ивана Пущина, Петра
Сабанского, Бориса Зубова, Поспелки Лаврова и Петра Дорофеева заканчивались безрезультатно. Впервые
объяснение столь последовательного стремления русских в этот район мы находим в «отписке» томского воеводы
князя М. В. Волконского царю Алексею Михайловичу, которая датируется 1651 годом. Ссылаясь на сведения
теленгитского князя Самаргана и кузнецкого казака Афанасия Попова, уже добрый десяток лет исследовавшего
предгорья Алтая, воевода уверял царя, что для закрепления на верхней Оби следует «на усть Бии и Катуни рек
острог поставить не мешкая». Побывавшие на нижней Бии казаки, возвратясь домой, рассказывали своим близким
о новых благодатных местах — плодородных полях, богатых пушниной лесах, кишащих рыбой реках и озерах.
Дело дошло до того, что во время бунта служилых людей Кузнецкого острога в 1653 году, ожесточенные тяготами
государевой службы казаки вознамерились переселиться на Бию. Требуя послабления в службе, они в своих
«угрозных речах» воеводам заявляли: « Кузнецкий острог де мы покинем и поставим себе острог на усть Бии... и
там пахоты будет много, а из Томска хотя пришлют тысячу людей и больше, но мы им не дадимся». Примечательно
то, что в числе руководителей бунта были авторитетные в казачьей среде Петр Дорофеев и Поспелка Лавров,
неоднократно возглавлявшие ясачные экспедиции в районы нижней Бии. Постепенно из рассказов таких «хожалых
бывальцев» сведения о сказочных богатствах истоков Оби попадают на русские и европейские карты. Впервые их
помещает в текстах-”росписях” к чертежам Сибири 1667 и 1673 годах тобольский воевода Пётр Годунов. Он был
автором первого проекта создания линии пограничных укрепленных пунктов вдоль всей южной границы русских
территорий в Западной Сибири, поэтому особое внимание уделял описанию тех мест, где надлежало ставить
остроги. В пояснительных текстах к чертежу воевода подробно отметил и район слияния Бии и Катуни: «На устьях
тех обеих рек есть Красный Яр, а в то де место угодно быть Великого Государя городу или острогу, потому что
места пашенные и всякого зверя: соболей, лисиц да бобровых речек великое множество и прибыль Великому
Государю будет немалая...» Упомянутый воеводой Красный Яр есть ни что иное, как высокий и обрывистый правый
берег Бии, который начинается в районе современной лесопарковой зоны квартала АБ и тянется вниз по реке на
многие километры. Что же касается названия этого яра, то в данном случае имеется в виду не цвет почвенных
отложений, ведь в одном из ранних значений прилагательное «красный» означало — красивый, видный, заметный.
Необходимость сооружения острога на слиянии Бии и Катуни отмечается и в сочинении, известном в науке
под названием «Описание новых земель, сиречь Сибирского царства», которое датируется приблизительно 1683
годом, а его авторство приписывают подьячему Сибирского Приказа Никифору Венюкову. Здесь есть такие строки:
«И вверх около великих рек и устий Бии и Катуни места зело изобильные лесами и полями, черность земляная в
рост человека вышиною, зверя всякого, птиц и рыбы всякой великое множество. И только бы де изволили и указали
Великие Государи на том месте на устья Бии и Катуни город или острог поставить, и им бы Великим Государям
великая прибыль была...». Обращаясь к царствующим в то время малолетним Петру Алексеевичу (ставшему
впоследствии для своих потомков Великим) и его брату Ивану, Венюков настойчиво указывает на точное место
предполагаемого строительства.
Обрастая все более живописными подробностями, сведения о благодатных землях Верхнего Приобья
попадают, наконец, и на западноевропейские карты Сибири, авторы которых очень часто использовали русские
источники. Ими пользовался при составлении карты Сибирских земель в 1687 году нидерландский географ и
картограф Николай Корнелиссон Витсен. Вблизи устья Бии, на ее правом берегу (мы особо подчеркиваем точную
локализацию именно правобережья) он показал несуществующий город или острог, который назвал «Katounaon».
Фантастический город «Popylli»показан на правом берегу устья Бии и на опубликованной в 1704 году карте Эверта
Идеса. И всё же закрепиться в Верхнем Приобье Россия смогла лишь в эпоху Петра Великого, по указу которого у
истоков Оби был сооружён сначала маленький острожек, а затем Бийская крепость, которая и «явила городу Бийску
начало»…
ВИХОРЕВКА — ДОРОГА ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ…
« …А от устьев Бии и Катуни рек до Китайского царства ходу
конём горами и степью два месяца».
Из текстов росписей к карте Сибири
тобольского воеводы П.Годунова.
1673 год.
Изучение архивных документов XVII-XVIII веков не оставили сомнений в том, что на протяжении многих
десятилетий, планируя создание опорного пункта для защиты кузнецких волостей и дальнейшего продвижения
вглубь «Телеутской землицы», сибирские воеводы неизменно стремятся именно к слиянию Бии и Катуни. Но чем
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
же объяснить столь пристальное внимание русских к этому месту? Вряд ли всё дело только в изобилии
плодородных земель, богатых пушным зверем и птицами лесов и рек, кишащих рыбой, хотя и это было
немаловажно. Приоткрыв одну тайну, Вихоревка, загадочно опустив хвойные ресницы своего соснового бора, тут
же подсунула мне множество других. Вот уж, воистину, чем больше познаёшь, тем шире круг ещё неизведанного.
Становилось очевидным, что ключ к разгадке этих тайн сокрыт в ещё большей глубине столетий, что он не только
среди пыльных архивных фолиантов, но и в мире археологических находок. У меня к тому времени маячили за
плечами несколько полевых сезонов археологических экспедиций, но профессионалом в мире «культурных слоёв»
и «стратиграфии» я так и не стал, гордо считая себя неким военно-историческим краеведом.
Постепенно становилось ясно, что в силу своего географического расположения район Вихоревки имел
огромнейшее, исключительное военно-стратегическое значение! Это были распахнутые настежь ворота,
открывающие кратчайшие пути в сердце Центральной Азии. Вообще значение Алтая, как одного из центров
зарождения и развития цивилизаций Евразии трудно переоценить. Тысячелетиями через его горы и степи шли
дорогами Великих Переселений десятки и сотни народов. Покоряя или вытесняя местные племена, пришельцы
создавали свои царства и империи, которые спустя отмеренные им историей сроки тоже исчезали под ударами
новых завоевателей. А на холмах и в горных долинах оставались величественные курганы, сумрачно взирающие на
восходящее солнце каменные изваяния, поражающие размерами своих рвов и валов городища. Через Алтайские
горы пролегали важнейшие караванные тропы, связывавшие Северную и Центральную Азию. По ним велась
оживленная торговля с Китаем, Монголией, Средней Азией и более отдаленными регионами. Возраст этих дорог
насчитывает не одно тысячелетие. Сейчас уже доказано существование длительных и интенсивных торговокультурных связей между древними обитателями Алтая и другими народами Евразии. Зарождение этих связей
относится, видимо, еще к эпохе ранней бронзы. По крайней мере, еще «отец истории» — Геродот, ссылаясь на
рассказы греческих купцов, повествует о населявших Алтайские горы воинственных племенах, об их борьбе с
мифическими драконами-грифами, охранявшими богатейшие месторождения золота. В древнем Китае эти пути
были известны едва ли не со времён легендарного первого императора Цинь Ши Хуанди, а в китайских источниках
обитавших здесь скифов именовали «юэчжами». В фондах Бийского краеведческого музея имени В.В. Бианки
хранится множество интереснейших находок, подтверждающих масштабы и широкую географию торговых связей
племён Верхнего Приобья с разными государствами Евразии в разные эпохи. Рассказ о них занял бы слишком много
места, поэтому придется ограничиться простым перечислением наиболее выдающихся. Виртуозно отлитая из
сурьмистой бронзы фигурка Геракла в накинутой на плечи львиной шкуре, обнаруженная на берегу нижней Катуни
жителем одного из окрестных сёл ещё в прошлом веке. По мнению специалистов Эрмитажа, этот потрясающий
артефакт был изготовлен в античной Греции (в самих Афинах или в Коринфе) в III-II веках до нашей эры. Бронзовое
украшение с янтарной подвеской в виде миниатюрного колесика, которое, проделав путь в тысячи лет и
километров, «докатилось» до предгорий Алтая с берегов Балтийского моря. Найденный в одном из сростинских
курганов меч из дамасской стали иранской работы IX века нашей эры.
Великолепной сохранности монгольский стальной шлем начала XIII века — экспонат, не имеющий аналогов
ни в одном из российских музеев, и неоднократно описанный в научной литературе. А 1985 году, будучи главным
хранителем фондов Бийского музея, я сам стал свидетелем подобной неординарной находки. Двое живущих в
старой части города мальчишек принесли, как они с гордостью первооткрывалей сообщили, «древний горшок»,
найденный ими во время игры в овраге у старого нагорного кладбища. «Горшок» действительно оказался
керамическим сосудом начала нашей эры, о чем я и проинформировал юных шлиманов. Воодушевленные
значимостью для науки их открытия, они выложили на стол позеленевшую бронзовую монету, обнаруженную
рядом с первой находкой. Представьте мое изумления и даже потрясение, когда, сличив аверс и реверс монеты с
одной из фотографий каталога нумизматических коллекций Эрмитажа, я убедился, что мальчишки подарили музею
маленькую сенсацию. Эта бронзовая монета (обол) была отчеканена в расположенном в Северном Причерноморье
Боспорском царстве и относилась ко II веку до нашей эры, к периоду правления царя Савромата!
Так что ещё одной своей уникальной особенностью район слияния Бии и Катуни обязан тому факту, что
именно здесь русло только что родившейся Оби пересекала одна из самых древних и наезженных дорог, ведущих
в Центральную Азию. В этом месте находилась единственно удобная на десятки верст округи «плавежная»
переправа. К ней-то и выходил путь, начинавшийся где-то в северных областях Сибири. А за переправой он делился
на две самостоятельные дороги, стремящиеся в южные и центральные пределы Азии. Первая пролегала по
алтайским предгорьям, водоразделам Ануя, Чарыша и Алея, тянулась через бассейн верхнего Иртыша и исчезала
где-то в северо-западных провинциях Китайского царства (современная провинция Синцзян), сливаясь с ведущими
в Среднюю Азию караванными тропами Великого шелкового пути. Второй путь по левому берегу Катуни
направлялся на юг и проникал в сердце Горного Алтая. Преодолевая ущелья и перевалы, стремительные реки и
коварные осыпи, он спускался в бескрайние монгольские степи и завершал свой бег в пределах Поднебесной
империи. Это была опасная, но кратчайшая торговая тропа, упоминание о которой мы находим в древнекитайских
хрониках еще трех тысячелетней давности. Сейчас ее направление в целом совпадает с трассой знаменитого
Чуйского тракта.
Конечно же, не только мирные торговые караваны видели эти древние пути. Недолгие годы мира сменялись
кровопролитными войнами, и несли дороги вглубь Сибири конницу скифских вождей, тяжеловооруженных
всадников тюркских повелителей, молниеносные тумены монгольских ханов. Военное значение этих путей
сохранилось и в XVII веке. Они позволяли конным отрядам телеутских князей и Джунгарского ханства внезапно
появляться под стенами Кузнецкого острога и, совершив опустошительные набеги на ближние волости, так же
стремительно и безнаказанно откатываться обратно на юг. Чтобы лишить их фактора внезапности, русским надо
было запереть дорогу на север. И сделать это надлежало в самом ключевом, стратегически важном месте — у
переправы через слияние Бии и Катуни. В этом случае нападавшему с левобережья врагу пришлось бы искать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обходные пути, а значит, и терять столь драгоценное в набеге время. Была еще одна причина, по которой
планируемый острог просто обязан был находится у истоков Оби. По неписаным дипломатическим канонам того
времени, государство, завладевшее устьями каких-либо рек, могло уверенно заявлять о своих правах на обладание
землями всего их бассейна вплоть до истоков. Имея здесь укрепленный пункт, русские получали дополнительный
аргумент в пограничных спорах с Джунгарией и могли заявлять о своем приоритете на значительной части
«Телеутской землицы». Новый острог, сооружённый на Вихоревке, стал бы идеальной базой для дальнейшего
продвижения на юг Алтая, ибо он контролировал важнейшие из ведущих сюда путей.
СВЯЩЕННОЕ УСТЬЕ БИИ…
«Я с малолетства помню, как мне дед Савелий рассказывал,
что конечная битва с Антихристом тут, в наших местах случится,
меж Бией и Катунью.
Дед-то сам стариковской веры был, а ему его деды-знатки про
то говаривали…»
Из рассказа старожила деревни
Иконниковой Фёдора Суворова,
записанного автором в 1981 году…
Как-то в одном из наших разговоре о неординарности района истоков Оби Борис Хатмиевич упомянул еще
один факт: вплоть до настоящего времени местность на правом берегу Бии, напротив впадения в нее Иконниковской
протоки Катуни бийчане-старожилы называют — «Вихоревка». До революции эта земля принадлежала городской
управе, которая сдавала участки в аренду обывателям под садовые участки и загородные дома. На планах Бийска
конца XIX — начала XX в.в. она обозначена, как «Вихоревская дача». Иногда коренные бийчане называли этот
участок берега «Вихоревской переправой», хотя парома здесь не существует, по крайней мере, несколько десятков
лет. Но когда-то, действительно, в этом районе переправляли с Иконниковского острова гурты лошадей и овец,
закупаемых в Монголии и Казахстане. На острове с середины XIX века располагался санитарный карантин, где скот
браковался ветеринарной инспекцией перед продажей на бийских рынках. Скорее всего, русский топоним
«Вихоревка» — это результат фонетической адаптации более древнего названия, возникшего, вероятно еще в VIIIVII веках до нашей эры, когда на Алтае господствовали европеоидные племена самодийцев. Относящийся именно
к устью Бии, первоначально он звучал примерно так — «Би — хара» — что означало — «место (земля) в устье
реки». Спустя века топографическая нагрузка топонима была усилена древними тюрками. Словом «хар» (отсюда в
русский язык перешло слово «яр») они обозначали высокий и обрывистый берег, и поэтому на ряде древнетюркских
языков новый топоним мог звучать, как «Би — хара — ус» — «высокий яр в устье реки». Кстати, вспомним
описываемый в чертежах воеводы Годунова 1667-1673г.г. береговой «Красный Яр», у слияния Бии и Катуни. А
используя широко распространенное в алтайских диалектах монгольское слово «хайра» — «святой», получим
другое смысловое значение топонима — «Би — хайра» — то есть «святое устье реки» или «святое место в устье
реки». Кстати, если мы заглянем в ещё более архаичные языки, то на санскрите «Вихара» — это место поклонения
божествам. Ну, а в XVIII веке русские поселенцы адаптировали этот топоним в более привычную, удобную для
языка и слуха Вихоревку. Безусловно, возможны и другие варианты расшифровки, но суть ее останется прежней —
обозначение сакральной, священной для окрестных народов местности. Здесь встречалась Бия («Бий» — алтайское
«господин», «повелитель») и Катунь (от алтайского «Хатын» — «госпожа», «супруга повелителя») — наиболее
почитаемые северными и южными алтайцами реки. Именно поэтому у слияния Бии и Катуни могло располагаться
святилище божествам покровителям и своеобразный торговый центр, куда съезжались «торговые люди» из многих
отдаленных земель. Впервые эту гипотезу высказал Б.Х. Кадиков. В опубликованном на страницах альманаха
«Бийск» материале о некоторых моментах начальной истории города, он предположил, что на слиянии Бии и
Катуни могло быть некое священное, культовое место, имевшее важное значение для окрестных алтайских племен.
Поставленный же в этом районе русский острог стал бы символом победы пришельцев-христиан над местными
богами и духами, которые уступили победителям власть над окружающими землями. Эта гипотеза подтверждается
одним очень интересным картографическим источником — картой Сибири, опубликованной в 1730 г. шведским
капитаном Йоханом Таббертом-Страленбергом. Попав в русский плен во время Северной войны, он в 1711 году
был сослан в Сибирь, где занимался сбором материалов по ее географии, истории и этнографии. Страленберг
участвовал в сибирской экспедиции Мессершмидта, был знаком с тобольским картографом С. Ремезовым и
геодезистом П. Чичаговым. Вернувшись в Швецию, он обобщил собранный материал в карте сибирского края. На
этой карте, при всех ее неточностях и ошибках, есть одна любопытная деталь: на мысовой стрелке при слиянии Бии
и Катуни Страленберг отметил местоположение легендарной святыни местных языческих племен, которую русские
называли «Золотая Баба» или «Золотая Дева». Картограф изобразил её в виде античной статуи и подписал русское
название божества латинскими буквами — «Монументум Дева Златум». До сих пор на нижней и средней Оби
бытуют предания манси, хантов и ненцев, в которых она именуется Сорни-Эква. Сведения об этом священном
идоле древних угро-самодийских народов Зауралья попадают в европейские сообщения о далёкой России ещё в
XVI веке. Европейские путешественники и картографы утверждали, что все племена Сибири очень чтили это
божество, что никто не приходил к святыне без богатых подношений. Весьма любознательный и образованный
посол Австрийской империи в Московии Сигизмунд Герберштейн описывает её по рассказам старинных русских
летописей так: «Этот идол есть золотая статуя, представляющая старуху, которая держит сына…» В конце XVII
века уже упоминаемый нами сибирский картограф Семён Ремезов собрал рассказы о Золотой Бабе казаков из ватаги
Ермака, в которых повествуется о попытках русских завладеть этим «богом золотым, что в чаше сидит». Ермак
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
посылает в тайное святилище на Оби конный отряд, но святыню успевают спрятать в недоступном месте.
Известный советский востоковед и лингвист, академик Н. Я. Марр был уверен в том, что Золотую Бабу перевезли
куда-то на Северный Алтай, откуда за столетия до этого и пришли на нижнюю Обь ненецкие и финно-угорские
племена. А если тайным местом нового поклонения этой «водной, речной Богине» и была Вихоревка — святое
место в устье Бии?
И последние штрихи к загадочному портрету «Вихоревки», которые, на этот раз, не скрывают тайны
прошлого, а пророчествуют о будущем. В 1909 году по Алтаю путешествовал один из известнейших в начале XX
века деятелей Русской Православной Церкви протоиерей Иоанн Восторгов. В своих путевых заметках он, в
частности, отметил вот что: «О множестве мистических и лукоморных мест у истоков Оби повествуют народные
предания, до сих пор известные в сёлах Бийского уезда. Я лично слышал с уверенностью рассказываемое поверье
о великой битве сил зла и добра, что грядёт в конце мира между Бией и Катунью…» А проезжая через Бийск в 1926
году, Н. К. Рерих в своих путевых дневниках «Алтай-Гималаи» обращается к старинным кержацким преданиям и
утверждает, что последняя битва сил добра и зла — Белого Коня и Красного Коня — произойдет именно у слияния
Бии и Катуни!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ирина ФЕДОСЬКИНА
ОТ АШРАМА ДО АШРАМА
Записки юной паломницы
В ПОИСКАХ СМЫСЛА ИЛИ НАМАСТЭ, ИНДИЯ!
…друг вручил мне распечатку из интернета о стране, а также мешочек старой советской мелочи (вытряс
всю детскую копилку): «Будешь раздавать нищим, — сказал друг, — там их много».
ДИКИЕ УЖАСЫ И МАГНИТ ДЛЯ ИСКАТЕЛЕЙ
В самолете знакомлюсь с москвичкой по имени Зара. Она уже несколько лет живет в Индии и только изредка
наезжает в Россию — проведать маму. «Смотри, сейчас мы сойдем с трапа, и первое что ты должна сделать — это
вдохнуть полной грудью. Этот запах не забудешь до смерти», — говорит она. И действительно, Индия пахнет подругому. Она пахнет нечистотами, пылью, специями, коровами, ароматическими палочками и цветущими
деревьями. Ночь. Влажный теплый ветер бьет в лицо, нестерпимо жарко в куртке и джинсах.
...Засыпаю в номере отеля под шум кондиционера в полном шоке. Утром шок усиливается. Иду по улицам,
на которых и развернуться-то негде, но которые странным образом вмещают в себя все это: худосочных нищих,
безногих и безруких калек, выпрашивающих бакшиш, коров, ослов, собак, продавцов фаст-фуда (по-индийски это
какие-нибудь шарики или карамбули из теста, жареные в шипящем масле), толпы прохожих, авто — и велорикшей.
Я иду одна и мне страшно. Если не обворуют, не обольют нечистотами, не отдавит ногу корова, не переедет рикша,
то уж точно надуют и перехитрят. Белого мистера здесь принимают за дойную корову.
Поначалу удивляет количество велосипедного транспорта. Велорикши, похожие на кареты, приделанные к
велосипедам и иногда груженые под завязку (например, двое упитанных туристов и пара-тройка увесистых
чемоданов) приводятся в движение такими худыми босоногими индусами, что диву даешься. Ноги как спички,
масса тела такова, что чуть сильнее ветер и сдует, но при этом сила Геркулеса! Вот она, загадка Индии. На обычных
велосипедах перевозят огромные стоги сена, клетки с курами. По дороге вижу розовых ослов, и думаю, что пора
выпить воды и посидеть в тенечке, но потом бью себя по лбу и вспоминаю о традициях. В Индии есть обычай
окрашивать скот и наряжать его в дни праздников, — вот и ходят по дорогам радужные ослы и волы с
разноцветными рогами и в бубенцах. Восемь месяцев в году стоят на индийской земле ясные дни. Цветут деревья.
Жара такая, что все городские магазины прерывают днем работу на два-три часа. Ноябрь, декабрь, январь — самые
холодные и самые приятные для путешествия месяцы года.
С большими усилиями, продираясь сквозь толпу туристических агентов, готовых продать билеты на поезд
за три цены, нахожу железнодорожные кассы и покупаю билет до Пуны. Именно там находится ашрам Ошо,
который как магнит притягивает к себе искателей со всей планеты. «Все мое учение состоит из двух слов
«медитация» и «любовь», — сказал Ошо, также известный под именем Бхагван Шри Раджниш. Устные дискурсы,
прочитанные этим индийским просветленным, записаны его учениками и изданы по всему миру миллионными
тиражами. В коммунах, созданных Ошо в Индии и Америке, побывали тысячи людей, для которых главными
критериями жизни стали радость, празднование, безусловная любовь, состояние «здесь и сейчас». В 1991 году
мастер покинул тело, но Международная Коммуна Ошо, находящаяся в ста милях к юго-востоку от Бомбея, а
именно в Пуне, жива до сих пор.
ОСВОЕНИЕ ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ
В поезде Дели — Пуна я впервые попробовала индийскую пищу — жареные треугольники, называемые
самосой, — едва надкусив, тут же выбросила в окно (стручки чили, запеченные в тесте, это уж слишком!).
Удивительно, но в этой стране нет ни стекол в поездах, ни привычных санитарных зон, туалетная бумага здесь —
редкость. В магазинах по непривычно дорогой цене ее покупают туристы, а индусы просто обходятся ковшиком,
маленьким водопроводным краном и «нечистой» левой рукой.
За окном проплывают пейзажи с пальмами и другими экзотическими деревьями, глиняные деревни,
домишки из палок, полиэтилена и картонок, бескрайние поля, выжженные солнцем и реки — средоточие жизни. В
речках плещутся, купаются, моются, стирают одежду. Проходящему поезду машут руками оравы чумазых детей и
вечно загруженные работой индианки в разноцветных сари. А в открытые окна поезда влетают вихри пыли, и по
вагонам не устают сновать крикливые носильщики чая и кофе. Жарко, но все пьют чай.
По приезду в город пошла смотреть жилье за ашрамом и выбрала себе простенькую тесную комнату с
заколоченными окнами, сквозь которые с трудом пробивался луч света. Из мебели внутри были только кровать и
зеркало. А больше туда ничего и не вместилось бы. Цена проживания в день — примерно 60 рублей. Туалет и душ
снаружи, доступные всем квартирантам с этажа, на улице, на кровати с панцирной сеткой, живет старая-престарая
индианка, охраняющая ворота. Каждое утро, в пять-шесть утра, эта ответственная женщина просыпалась и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
начинала стучать ведрами, лить воду, сморкаться, громко кашлять и даже петь. На шум, заливисто лая, сбегались
тощие коричневые собаки. Примерно в тоже время где-то в кронах деревьев просыпались индийские вороны и
начинали браниться своими скверными сварливыми голосами. Все это утреннее светопреставленье завершали
уличные продавцы, рекламирующие свои гнилые бананы так, что и мертвый мог бы проснуться. Естественно, я
просыпалась злая, как черт.
Множество насекомых прижилось в моем дому. Обыкновенные тараканы, муравьи, комары, пауки,
гигантские черные жуки ходили пешком по моей хате, в душевой, длиною с указательный палец, прохлаждались
мутанты-кузнечики, — не хватало только мышей. Но и они впоследствии пришли на запах фруктовых отбросов,
которые я не всегда оперативно относила на помойку.
Хозяин, маленький слюнявый старикашка, считавший себя просветленным и проводивший время на крыше
сатсанги (встречи заблудших душ с великим мастером) с первого дня обнаружил, что в шее и животе у меня
энергетические пробки, и предложил бесплатный сеанс исцеления. При этом он умудрялся дотрагиваться до меня
руками ниже шеи и выше живота, так что в итоге я серьезно испугалась и на всех парах выбежала на улицу. За
домами мне открылся панорамный вид на широкую мелкую реку, больше похожую на канаву, и крематорий.
Травяной берег реки был усеян навозными кучами, внизу, у воды, индианки, отгоняя плывущие по течению
отбросы, стирали одежду. Спускаться и трогать воду рукой по старой привычке я не стала и вышла на дорогу. Из
первого попавшегося на пути ювелирного магазина навстречу мне вышел молодой индус и выразил свое
восхищение. Я посмотрелась в витрину, обнаружила там лохматое, уставшее с дороги существо в грязных джинсах
и растянутой майке и подумала, что индусы надо мной просто издеваются.
Торговец отлично говорил по-английски, предложил мне посидеть у него в магазине только за тем, чтобы
выпить чая, и я покорно согласилась. Как и любой другой магазинчик такого плана, этот был до отказа забит
кристаллами, серебром, костяными, бронзовыми, деревянными статуэтками, украшениями, кулонами, бусами,
сережками, коврами ручной работы и т.п. В углу лежала циновка, на которой кто-то спал (что не удивительно:
индусы где работают, там и живут). И вот мы расположились на пестрых коврах и стали пить чай, разговаривая о
том, о сем, и постепенно этот индус полностью перевернул мое представление о красоте. Я вдруг почувствовала
себя особенной. Потом оказалось, что это такой трюк: индусы никогда не говорят женщине, что она красивая, они
говорят какая красивая у нее внутренняя энергия, какие чакры «светятся» лучше других и т.п. С большим трудом
мне удалось выпутаться из сетей ловеласа, ничего при этом не купив, хотя и пришлось наврать и наобещать с три
короба. О, да, конечно, мы обязательно встретимся еще раз, я буду заходить, спасибо за чай и все такое.
Следующим испытанием на прочность стали продавцы драмов (деревянных барабанов, обтянутых кожей и
снабженных веревочкой, так что их можно вешать на шею и играть всю дорогу). Из всех торговцев — эти самые
липучие, им не лень идти за тобой хоть до самого дома, настойчиво выбивая ладошками нудный африканский ритм.
На столбах и стенах повсюду расклеены объявления. И когда ты приближаешься и думаешь, что увидишь
привычное: продам-куплю-обменяю, то неожиданно застываешь от удивления. Ты же в Индии, елки-моталки! И
тема здесь у анонсов одна — духовное и физическое развитие. Курсы йоги, обучение трем ступеням рейки,
аюрведический массаж, чтение ауры, раскладывание карт таро, сатсанги просветленных… Хочется попробовать
все! Но, как справедливо сказал мне впоследствии один француз, в Индии сначала платишь не за то, чтобы чему-то
научиться, а за то, чтобы понять, что это не твое.
То тут, то там мимо тебя проплывают индианки в сари, худые, длинноволосые, статные, переносящие на
головах немыслимые вещи: огромные связки хвороста, корзины с фруктами, бесформенные тюки. Навстречу
белому человеку из каждой подворотни выпрыгивают дети, выпрашивая если не рупии, то шоколад, печенье или
школьные ручки. В следующий раз я поеду в Индию с мешком школьных ручек. Для детей бедняков это настоящее
чудо: многие из них до сих пор пишут «домашку» мелом на черных грифельных досках, а учатся как придется.
Процент грамотности не велик, особенно в деревнях, где все семейство с утра до ночи работает на плантациях под
палящим солнцем (80% экономики страны занимает сельское хозяйство). Подавать детям или нет, — вопрос
спорный. Дашь одному — накинется еще десять, а тебе здесь еще жить и жить, где же на всех денег набраться…
Лучший способ уйти от расплаты — пройти с безразличным видом, отмахиваясь рукой, как от комаров, или грозно
крикнуть «Чело!», что вроде бы означает «иди откуда пришел».
Колорит улицы создают продавцы. Изо всех магазинов раздается «завлекаловка», на обочинах стоят повозки
с фруктами, продавцы которых взвешивают товар на доисторических цепочных весах, тут же, на улицах, шьют,
ремонтируют обувь, подстригают, варят молочный чай, берут грязное белье в стирку и гладят постиранные вещи
огромным чугунным утюгом, который растапливается то ли углем, то ли дровами… Деревья цветут круглый год.
Оранжевые, розовые, желтые бутоны, — природа такая же разноцветная, как сари индианок, как двух-трехэтажные
домишки, как вывески магазинов, как сама Индия. Самые интересные из нецветущих деревьев — баньяны, с
высоких веток которых спускаются длинные корни, похожие на веревки. Обвивая друг друга, будто какие-то
древесные змеи, и достигая низа, эти корни прорастают в землю и образуют новые стволы.
А боги… Боги стерегут тебя повсюду. Например, без покровительства толстого слоника с четырьмя руками
— Ганеша не обойдется ни одно начинание, — это бог, приносящий удачу, успех, материальный достаток. На
улицах стоят небольшие алтари, — заходи и молись. В Пуне, по дороге в ашрам, я каждый день проходила мимо
Ганеша. Там, где он стоит, всегда горят свечи, курятся благовония, лежат сорванные цветы. И если на севере много
буддистов, то здесь, ближе к югу, царит индуизм. Многорукий Шива, Парвати, Вишну, Кришна, Кали, — пантеон
индуистских богов бесконечен.
В полдень жарко невыносимо. Знающие люди говорят, то ли еще будет, вот ты приезжай сюда в апреле,
когда сорок градусов в тени и все высохнет, как в пустыне. В ашраме хорошо, там много зелени, тени и
искусственных водопадов, одежда для всех одна — робы. Но если соберешься гулять по Пуне, то подумай, что
надеть: джинсы так же неуместны, как и валенки, топ на бретельках и юбка, даже если она по колено, для индусов
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
уже эротика (если хочешь почувствовать себя редкой обезьяной в зоопарке, то можно), — лучше всего укрыть свое
тело чем-нибудь легким и неприметным. Длинным платьем или длинной юбкой с футболкой или рубашкой,
например. Совет номер один: вместо босоножек с каблучками и бусинками купите лучше открытые мужские
сандалии на ремешках, — будете ходить по камням, колдобинам, коровьему и прочему навозу — не нарадуетесь.
И СТРЕКОЗЫ — МАРУНОВЫЕ
Чтобы попасть в ашрам, обнесенный со всех сторон неприступными стенами, пришлось значительно
потратиться. Купить униформу (маруновую и белую робы), коврик, специальный стул для медитаций, пластиковую
карту — пропуск, а также заплатить за тест на спид и собственно за сам вход. Для иностранцев ежедневный вход в
ашрам стоит 330 рупий (это около 200 рублей), для индусов — в несколько раз дешевле. В стоимость входного
билета входит свободное посещение любых медитаций, а также бассейна, тренажерного зала, теннисных кортов,
вечерних дискотек, шоу и т.п.
Уплатив, наконец, за все, я, облаченная в робу мужского покроя, прошла через ворота и нырнула в
прохладный мир ашрама. Навстречу мне шли, смеясь и оживленно беседуя, «маруновые» люди. Шум
искусственных водопадов, скамейки с неподвижно сидящими медитаторами, полная людей мраморная площадка
под открытым небом, окруженная высоким бамбуком и какими-то цветущими деревьями, «Будда грув» создавали
ощущение нереальности всего происходящего. Было около полудня, и десятки людей в «Будда грув» самозабвенно
танцевали, — никогда не видела, чтобы подобное происходило среди бела дня и на трезвые головы. Особенно меня
поразил кореец в черных очках, который двигался на манер мастера боевых искусств, иногда он падал на пол и
катался по нему как плешивая собака. Каждый раз при его приближении я пугалась и отскакивала в сторону (кто
бы мог знать, что впоследствии этот человек станет моим лучшим другом).
Через час танцы закончились, и в состоянии, близком к опьянению, я обошла весь ашрам. В тренажерном
зале тягали гантели мужчины в маруновых трусах, в бассейне с теплой водой плескались две женщины в маруновых
купальниках и даже мелкие стрекозы с прозрачными крыльями, порхающие над водой, тоже были того самого
универсального цвета.
«НАДАБРАМА» ИЛИ «КУНДАЛИНИ»?
Если вы думаете, что медитация — это значит пассивно сидеть и созерцать, как Будда под деревом, то
немножко ошибаетесь. Потому что уже давно изобрели динамические медитации, на которых можно кричать,
рычать, прыгать, танцевать, выбрасывая напряжение из тела и мусор из ума. «Станьте сознательно сумасшедшими,
— сказал на этот счет Ошо, создавший множество техник медитации для современного общества, — то, что вы
подавляете, должно на самом деле быть выброшено, а не подавлено. Двери вашего сумасшедшего дома должны
быть открыты, и только так вы сможете стать здоровыми».
Первая медитация, которую я посетила в аудиториуме — здании, построенном в виде огромной пирамиды,
называлась «Надабрама». Выполняя эту технику, ты гудишь, представляя себя пустой трубой или сосудом,
наполненным только вибрациями от гудения. В какой-то момент гудение продолжается само собой, а ты
становишься слушателем. Ощущение очень необычное — как будто через тебя гудит какое-то божество. На второй
стадии идет работа с харой — энергетическим центром, находящимся на расстоянии примерно 5 см ниже пупка.
Первое, что я почувствовала после медитации, — расширение. Не ограниченная одной физической оболочкой, «я»
простиралась вперед, назад и в сторону примерно метров на десять.
Впоследствии одними из моих любимых медитаций стали: «Кундалини», позволяющая поднять энергию из
копчика вверх по позвоночному столбу и ощутить свое тело пульсирующим морем энергии, «Вне измерения» —
суфийская техника на центрирование в харе, «Чакровые звуки» — пение звуков по чакрам. Ну и, конечно,
ежевечерняя медитация-встреча Братства Белых Роб, включающая танцы, празднование, тишину и видео-дискурс
Ошо на большом экране. Без английского трудно. Хотя русские в ашраме не редки и, в принципе, всегда можно
найти какого-нибудь земляка и спросить у него, что да как, без знания языка как в лесу. Ни Ошо послушать, ни с
иностранцами поговорить.
ВСТРЕЧИ С ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫМИ ЛЮДЬМИ
Нагруженные тяжеленными рюкзаками итальянцы, французы, немцы, израильтяне и русские поднимают
красную пыль индийских дорог, и путешествие их длится иногда годами. Индусы, в большинстве своем
щупленькие, усатые, с горящими и любопытными глазами недоумевают, что же такое мы у них потеряли. Ответов
множество, каждый ищет свое: просветленного гуру, йогинов, тишину и покой ашрамов, пляжный отдых на океане,
треккинг или рафтинг в Гималаях, сафари на верблюдах в Раджастане, приключения, наконец…
Индия, как царевна-лягушка, не сразу открывает туристу свое истинное лицо. Сначала ты видишь только
ужасающую антисанитарию, и то, что все индусы, начиная от рикш и заканчивая служителями в индуистских
храмах, хотят тебя надуть, облапошить, объегорить, да и просто выцыганить лишнюю копеечку.
Больше всех в Индии (кроме самих индусов), наверное, израильтян. Узнать их легко: молодые люди,
путешествующие группами, с густыми вьющимися волосами или дредлоками, шумные, всегда готовые покурить
травку, всегда и все знающие о стране из путеводителя «Lonely Planet» и торгующиеся с индусами до посинения.
«Оторваться» в Индии они едут после двухлетнего служения в армии (девушки в Израиле тоже служат) и до
поступления в университеты. Среди них попадаются очень душевные и милые люди. Так, в автобусе до Гималаев
я познакомилась с израильтянкой по имени Галя, с которой мы прожили вместе почти две недели. Галка сказала,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
что в Израиле сейчас очень много русских, и она уже выучила пять наших слов: три из них оказались матерными,
остальными были «зубы золотые» и почему-то «гласность». Впоследствии, с моей помощью, она выучила еще два
важных русских слова — «картошка» и «медведь».
Русских туристов, путешествующих по Индии, можно условно разделить на несколько крупных категорий:
«пляжники», прилетевшие на чартере в Гоа и не высовывающие оттуда своего носа; «саибабисты» — преданные
индийского гуру Саи Бабы, которые живут по несколько месяцев в его ашрамах, и ничем другим не интересуются
(Путтапарти, Уайтфилд); кришнаиты (Варанаси, Бриндаван), буддисты (Дарамсала, север Индии), шиваиты
(Тируванамалай, например), ошовцы (Пуна), йоги (Ришикеш), калькисты (ашрам Кальки Аватара возле Ченая),
любители Аюрведы (Керала), а также представители других направлений и вольные путешественники. По части
духовных практик в этой стране можно найти все.
В ашраме Ошо я нашла столько неординарных людей из разных стран мира, столько общения, сколько у
меня не было и за всю жизнь в Новосибирске. Мне понравилось, что люди Ошо очень мягкие. Они никому ничего
не навязывают. Никогда не говорят, что только Ошо прав, а все религии ошибаются. Здесь нет спорщиков и
ослепленных своей правотой безумцев, — если ты принимаешь этот взгляд на мир, если духовно растешь вместе с
ним, значит ты с нами. Если тебе кажется, что все это бред и людям, которые кричат и танцуют в экстазе на
медитациях, место в психиатрической больнице — это твое право так думать. Ты свободен выбирать.
Некоторое время в Пуне я прожила у того самого безумного танцора — корейца, который покинул свою
страну несколько лет назад и возвращаться не собирается. Просто в стремительно набирающей обороты Южной
Корее ему не интересно, он там — нет от мира сего. Белая ворона, которая любит медитировать, танцевать, играть
на флейте вместо того, чтобы делать карьеру или строить свой бизнес. Его родители достаточно богаты, чтобы
оплачивать проживание сына в такой дешевой стране, как Индия. И Сэн Ян живет в трехкомнатной квартире с
двумя ванными комнатами и верандой, в интерьерах, создание которых не приснилось бы никакому дизайнеру.
Одна комната предназначена для медитаций в полной темноте, и при закрытой двери там темно, хоть глаз выколи,
в зале, на полу стоят кристаллы с лампочками внутри, которые делают комнату похожей на освещенную пещеру,
на стенах висят двое часов — одни отстают на полчаса, другие на пятнадцать минут. «Это для того, чтобы никуда
не торопиться, — объяснил друг. — Чтобы ты расслабленно смотрела на часы и знала, что у тебя в запасе еще куча
времени».
Одним из колоритнейших персонажей в ашраме был сорокалетний армянин Вардан, который считал себя
внуком Гурджиева, носил усы и действительно имел внешнее сходство со знаменитым человеком. По поводу
ашрама Вардан говорил так: «Я объездил пол-мира в поисках себя и истины, и это — последнее место. Дальше идти
уже некуда. И я вижу, что многие люди едут сюда не для того, чтобы медитировать, а для того, чтобы их хоть раз в
жизни по-настоящему обняли». «Внука» Гурджиева легко можно было застать по утрам в ресторане под названием
«Гурджиев» с тарелкой жареной курицы и четушкой водки. До этого он обычно ходил на суфийское кружение и
молчаливую медитацию. Такое странное сочетание древнейших техник и выпивки привело к пагубным
последствиям: Вардан заболел и уехал обратно в Копенгаген, где он давно и хорошо живет на государственную
пенсию.
Вообще, европейцам собраться в Индию легко: даже если они не работают, а живут на пособия по
безработице или пенсию, — этого вполне достаточно для полугодового пребывания в стране. Большинство «бежит»
сюда подальше от дождливой или снежной зимы, покидает свои дома ранней осенью и возвращается поздней
весной. Забавно, что все, кто спрашивали меня откуда я прилетела, и узнавали, что из Сибири, делали в ответ
круглые глаза и изображал замерзающего медведя. Но если большинство европейцев знает про Сибирь и хочет
когда-нибудь совершить путешествие по Транссибирской магистрали, то индусы в этом плане не все такие
образованные. Устав отвечать на расспросы самых темных из них, я просто говорила, что Сайберия — это
маленький остров в Тихом океане. Индусы были с этим полностью согласны.
САНЬЯСИН — ЖИВУЩИЙ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС
День принятия саньясы — это еще один День рождения, и посвящение (второе рождение) проходит для
желающих в ашраме каждую пятницу.
Вечером в зале для медитаций играет живая музыка, люди танцуют и веселятся, никаких молитв, огненных
ритуалов и прочей фанатичной ерунды, — вся церемония проходит в радостной и дружеской атмосфере.
Посвященному дается санскритское имя, которое как бы уничтожает его идентификацию с прежней личностью и
жизнью. Прекрасная возможность начать жизнь с чистого листа, сбросить с себя бремя прежних ошибок, а также
все несчастья, обиды, комплексы, которые мы носили в себе все это время. Новое имя — новая жизнь. Твое имя
объявляют для всех, потом в полутьме и мерцании огней звучит напутственный голос Ошо, начинает играть тихая
музыка, и вот к тебе уже тянутся десятки рук с гирляндами цветов или без, — каждому хочется обнять и поздравить
человека с новым рождением. На шею посвященному обычно надевают малу — бусы из розового дерева с
портретом мастера на кулоне. Постепенно музыканты набирают темп, и танцующие, разгорячившись, сбиваются в
хороводы, обнимаются, скачут, подпрыгивают к потолку, — празднуют саньясу. В октябре я вместе с другими
новичками получила санскритское имя — Ма (обычная приставка к женскому имени, как Свами для мужчины)
Дева (божественный) Шанта (мир). Если коротко, то можно просто — Шанта.
Саньясин — слово не новое и не Ошо придуманное. Дословно оно означает «отрекшийся от мира», и в Индии
можно увидеть много людей этого плана. Это странники в оранжевых одеждах, с посохами и чашами для подаяния,
скитающиеся по стране в поисках истины и просветления. Просветление — ключевое слово в духовной Индии (я
не зря говорю духовной, потому что есть еще Индия коммерческая, — сходите в Бомбей и посмотрите сколько там
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на улицах джипов, а еще упитанных индусов с барсетками и сотовыми телефонами), все духовные искатели
мечтают о нем. Так вот о саньясе. У Ошо она означает не отречение от мира, а наоборот, тотальное, игривое и
радостное погружение в существующий мир. Теоретически у саньясина Ошо нет прошлого и нет будущего, а есть
только миг, который нужно прожить на все сто. В действительности к этому пониманию приходится идти долгие
годы, по старой привычке застревая в ситуациях прошлого и живя иллюзиями о будущем, — вращаясь в Колесе
Сансары.
КОЕ-ЧТО О ЛАВ-СТОРИ
Отправляясь в Индию, я оставила дома сотовый, фотоаппарат, нарядную одежду и обувь, украшения и
декоративную косметику. И хотя я подозревала, что могу повстречать на своем пути мужчин особенных, богатых
не только не только внешне, но и внутренне — вопрос отношений стоял в стороне. Я отправлялась в таинственную
страну с целью внутренней трансформации, а насчет физической красоты Ошо высказался однозначно: «Для меня
красота значит быть таким, какой вы есть на самом деле, и быть совершенно расслабленным, свободным в этом.
Тогда ваше лицо приобретает тонкую красоту, с расслабленностью тонкое течение проявляется в вас».
Первыми, кто обнаружил тонкое течение красоты, оказались индусы. На «белую» девушку,
путешествующую в одиночку, они обычно смотрят как на инопланетное существо, с удивлением и восхищением,
уже издалека начинают кричать «хеллоу», улыбаются. Мотоциклисты-индусы останавливаются и спрашивают, не
надо ли куда подвести, продавцы магазинов ласково зазывают в свои владения, угощают чаем, трясут перед носом
коврами и бусами, а в итоге забывают о торговле и предлагают разделить с ними если не всю жизнь, то хотя бы
одну ночь. Секс у индусов подавлен, и на то есть свои причины: бедные индианки всю жизнь ходят закутанными в
сари или пенджаби, а это значит, что ног у них не видно, грудь прикрыта шарфом. В некоторых автобусах отдельные
сиденья для мужчин и женщин (в электричках — отдельные вагоны), молодые люди до сих пор страдают от
традиции организованных браков. Поэтому обычно любой интеллигентный горожанин скажет вам, что все они
борются за свободу выбора в браке и пренебрежение кастовых запретов. Женщины в Индии бесправны, смиренны
и естественны как цветы. Муж для них — это бог, судьба. Вы, европейцы, говорят они, любите и женитесь, а мы,
индийцы, женимся и любим. Брак — это не только официальная церемония, но и религиозный акт.
В океане индианки не купаются, и на пляжах Гоа нередко видишь такую картину: обезумевшие от солнца и
вида туристок в бикини, индусы прячутся по кустам с биноклями и фотоаппаратами. Иногда подходят, предлагают
бесплатный массаж, просят сфотографироваться с ними на память. Агрессии в них нет никакой. В исключительном
случае щуплого индуса, религиозного человека и, скорее всего, вегетарианца, можно отправить в нокаут одной
левой. Кстати, в ашраме, да и в других частях страны мне попадались очень красивые, мускулистые и
интеллигентные индусы, получившие образование в Америке или Европе, не пьющие и не курящие, до которых
многим «васькам» и «петькам» с нашего двора как до небес… И еще. Индийские мужчины обладают чертами,
которые у наших все-таки в дефиците, — это трепетно-бережное отношение к женщине, эмоциональная открытость
и щедрость. Я знаю, что некоторые иностранцы, особенно те, кто в Индии впервые, относятся к индусам со скрытой
брезгливостью и презрением. За то, что они неграмотные, бедные и живут в антисанитарии. Но, во-первых, не все
такие. А во-вторых, вопрос отношения к человеку это вопрос твоей внутренней культуры. Один мой индийский
друг сказал: «Я ушел из ашрама несколько лет назад из-за отношения европейцев. В столовой им было противно
садиться с нами за один стол. Разве это то, чему учит Ошо? Они говорят, что Индия хороша без индусов. Но зачем
тогда они едут сюда? Я же не еду в Россию, чтобы говорить, как мне не нравятся русские…»
Что касается свободной любви в ашраме, — скажу искренне, что за три месяца своего пребывания там ни о
каких оргиях я не слышала. Европейский менеджмент и большой процент иностранцев делают это место гораздо
более безопасным по части сексуальных домогательств, чем вся остальная Индия. Чтобы не платить каждый день
по 300 рупий за вход я стала участвовать в программе «Работа как медитация» и первый месяц работала в
«Каппучино-баре». Вместе с тем как росли мои навыки в приготовлении разных видов кофе, рос и круг моих друзей.
Русские и украинцы, австралиец, американец, кореец, немец и несколько индусов превращали каждый мой день в
маленький праздник. Австралиец, в прошлом популярный гитарист, подходил и играл на гитаре, наши люди, зная,
что мне приходится экономить каждую копейку, приносили купленную или собственноручно приготовленную еду,
американец дарил книжки, кореец делал мне после работы массаж головы, индусы посвящали стихи и катали на
мотоциклах по Пуне, красавец-немец часто рассказывал о своей жизни и дружелюбно кусал меня за шею, как
вампир. Этот последний был актер, носил на теле разные защитные кристаллы на веревочках, все жизненные
ситуации решал с помощью маятника, (также кристалла на веревочке), увлекался шаманизмом и фехтованием на
шестах. Его-то я и выбрала.
Он, назовем его Дживан, тоже работал в ашраме кем-то вроде мелкого начальника в столовой, а это, как и
для любого участника рабочей программы, значит шесть часов труда в день, плюс дополнительно три часа раз в
неделю левой работы и при этом никаких выходных. После трех месяцев работы, мы с Дживаном, ужасно уставшие,
собрали свои чемоданы и сбежали из ашрама в Гоа. Влюбленные друг в друга и в Ошо, мы провели незабываемое
время на океане, потом расстались на месяц, потом, пролившие столько слез в разлуке, снова встретились и…
расстались уже навсегда. Наверное, привязавшись друг к другу, мы стали слишком многого ожидать и требовать,
забывая о том, что говорил нам мастер. О том, что «настоящая любовь ничего не знает о требованиях, она знает
только радость щедрости. Нельзя разочаровать настоящую любовь, потому что в ней нет никаких ожиданий.
Любовь не может быть ревнивой, потому что любовь не может владеть. Владеть можно только вещами. Несчастье
всего мира в том, что каждый просит любви и притворяется любящим. Нищие просят любви друг у друга и
чувствуют себя разочарованными, гневными, потому что любовь не приходит. А человек становится императором,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
когда он настолько полон любви, что может отдавать ее без всяких условий». Сколько времени мне понадобится,
чтобы выучить этот урок? Я не знаю, Ошо…
И ВСЕ-ТАКИ ЭТО НЕ АШРАМ, А КУРОРТ
Времена Пуны-1, времена диких саньясинов-хиппи, неприхотливых к жилью и еде, неистово танцующих,
поющих, рисующих, ликующих, погружающихся в полный транс на энергетических даршанах Ошо, увы, прошли.
Сегодня интернациональная коммуна превратилась в чистенький европейский курорт со строгими правилами и
довольно дорогими для россиян ценами на все: от еды в столовой до терапевтических групп, проводимых людьми,
когда-то близких к Ошо. Вся еда, как и почти повсюду в Индии, вегетарианская, но кухня больше похожа на
европейскую, чем на местную. Некоторые щепетильные иностранцы едят только в ашраме, потому что здесь
полный санитарный контроль, а что царит на чадящих индийских кухнях — одному Кришне известно. «Знаешь, —
пожаловалась я как-то одному другу-индусу, — в ашраме вареное яйцо стоит 10 рупий, один помидор — 5 рупий,
а в магазине на эти деньги можно килограмм яиц и помидоров купить!» Индус посмотрел на меня с пониманием и
всю следующую неделю приносил мне сваренные вкрутую яйца, завернутые в газету. Стакан кипяченой воды в
баре, где я работала — 10 рупий. Конечно, можно было бы закупать на рынке все продукты и готовить дома, но
если ты работаешь по шесть часов, а потом бежишь на медитации, в бассейн или тренажерный, обязательную
встречу белых роб, вечернюю дискотеку или кино, то времени на кулинарию совсем не остается.
Терапевтические группы и сессии массажа, гипноза, ребалансинга, рейки стоят в ашраме хороших денег.
Только будучи переводчиком, который может участвовать в группе бесплатно, мне удалось побывать на «Женской
мистике» и «Умереть при жизни». Вторая мне понравилась больше: все дни участники ходили со значками «в
молчании», осмысливая всю прошедшую жизнь и серьезно (за такие деньги-то!) готовились к смерти. При этом
активно использовались древние суфийские техники: кружение, пение зикр, выполнение определенных ритуалов,
— все для того, чтобы выйти за пределы ума и ощутить себя целиком в настоящем. Последнее каждый из нас
наверняка испытывал и в повседневной жизни: например, когда долго едешь на лыжах или велосипеде, ползешь по
горам, выполняешь тяжелую монотонную работу, — как-то незаметно ум отключается и включается «встроенный»
автопилот.
Во время этой группы мы также прошли через стирание личной истории, подробно описанной Карлосом
Кастанедой, для чего прошлись по всей своей биографии и в итоге нарисовали на лице маску своей личности. При
этом никто не ожидал, что после того, как мы раскрасим лица во все цвета радуги, нам предложат пойти в таком
виде на ланч. Одним из заданий было завершить все незавершенные жизненные ситуации, и многие участники
рыдали, написав и даже отправив письма, полные невысказанных слов своим родственникам и возлюбленным. Сама
же «смерть» оказалась безболезненной, глубокой медитацией на представление своего тела, горящего на
погребальном костре.
Некоторые из моих знакомых, впервые приехавших в ашрам, сказали, что медитацией здесь и не пахнет. Что
обстановка напоминает московское метро, где все бегут куда-то по своим делам, любви нет, зато все помешаны на
сексе или на просветлении. И ашрам целиком напоминает или психиатрическую лечебницу, где люди могут жить
месяцами и годами, потому что они инфантильны и беспомощны в современном мире, или курорт, где все всех
«снимают» и даже дамам за сорок легко найти молодых любовников-индусов и прожить свое бабье лето. «Вот будет
мне под пятьдесят, приеду сюда наверстывать упущенное», — сказала одна москвичка. Мое мнение такое:
окружающий мир, как зеркало, отражает то, что у тебя внутри. Твои глаза видят то, что ты хочешь видеть. Если
тебе кажется, что в ашраме все только и делают, что используют друга друга и никогда не любят — проживешь
именно эту ситуацию. Но если ты искренне готов любить, то непременно встретишь человека, с которым
переживешь этот опыт.
ЗОРБЫ И БУДДЫ
Крайности в жизни всегда были и будут. Жизнь человека, как и его психика, полна противоположностей. В
своих дискурсах Ошо говорит о том, что секс без любви уродлив и является чистой растратой энергии, а тем, кто
гонится за просветлением никогда его не достичь, потому что сами усилия на этом пути являются препятствием.
Тем же, кто идет в любовь и живет с открытым сердцем, не нужна никакая медитация. И если вы живете с радостью,
то движетесь в направлении дома.
После общения с русскими женщинами в ашраме, я мысленно поделила их на две категории: «зорбы», те,
кто и в сорок лет гоняется за молодыми мальчиками, любит ходит по магазинам, косметическим салонам (даже в
ашраме они ходят с накрашенными глазами и губами), ресторанам и дискотекам, и «будды», — суровые женщинывоины, ходящие на медитации как на работу, безразличные к любовным романам. И те, и другие часто остаются
одинокими, хотя ашрам Ошо — это одно из тех мест на земле, где легко найти свою половинку, возлюбленного и
единомышленника в одном лице.
Русские мужики в ашраме, видимо, сердцем чуя, что я бывшая журналистка и со мной можно поделиться
сокровенным, нашими женщинами довольны не были. Русские девушки, говорили они, заняты тем, что ищут
заграничных гусей для замужества; индианки чересчур скромны и обусловлены, а чтобы «опустить» европейку из
ума в сердце с ней нужно проговорить три часа, чтобы она поняла, что перед ней умный мужик, а не верблюд.
Однажды одна из женщин-«будд» (омичка лет сорока) подошла ко мне и по секрету сказала: «Будь
осторожна насчет того, что думаешь. Тут все друг у друга мозги сканируют, у бассейна лежишь, и расслабиться
нельзя». Я пожала плечами и при встрече с украинским хлопцем Юрочкой (он успевал и медитировать, и снабжать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
весь Киев индийскими благовониями) пересказала ему эту историю. «Ты пойми, что каждый из нас живет в своем
мире, — сказал Юрочка, взметнув своим длинным, чуть не до пояса хвостом волос. — В ее мире сканируют. А в
моем все нормальные».
Одним из самых чудаковатых и любимых мною старых саньясинов (старых, значит тех, кто жил в коммуне
еще при Ошо) был голландец Чандра. Радость била из него ключом. Однажды мы вместе дежурили с ним на главных
воротах, а у меня так разболелся зуб, хоть плачь, — так Чандра, чтобы хоть как-то развеселить меня, начал
дурачиться. Представьте себе взрослого седеющего человека в модной бейсболке и с серьгой в ухе, маруновой робе
до пят, прыгающим с метлой между ног у ворот ашрама. Новички, внезапно прибывшие и стоящие у входа с
чемоданами, раскрыли рты и, видимо, подумали: остаться в Пуне или сразу убраться отсюда куда подальше. Увидев
их, саньясин весело сказал: «Добро пожаловать в сумасшедший дом Ошо!» Еще у Чандры была коллекция шапок,
колец и разноцветных очков. Он так и ходил по ашраму: на голове смешная тюбетейка, пальцы в необычных
крупных перстнях, на глазах, как он называл их, «лимоновые», «мандариновые», «изумрудные» или
«океанические» очки, преображающие и без того нескучную реальность в совершенно фантастическую. «Самый
тяжелый грех для человека — это быть серьезным и считать себя важным, — говорил Чандра. — Мы живем для
того, чтобы радоваться и праздновать каждый день, каким бы он ни был».
Вкус медитации я распробовала не сразу. Молчаливое сидение в прохладном мраморном самадхи (зал, где
хранится прах Ошо) давалось тяжело: неподвижно сидеть в позе полу-лотоса, стараясь ни о чем не думать в течение
часа, показалось пыткой, и я это быстро забросила. Зато мне было легко сидеть, полностью расслабившись,
наблюдая за бегущей водой искусственных водопадов или слушая шелест листьев и пение птиц в цветущем парке
за ашрамом. Активные медитации понравились сразу. В начале выполнения техник тело казалось мне тяжелым, как
чугунный мост, но зато потом появилась такая легкость, что я всерьез задумалась над законами гравитации.
Танцуешь, руки сами по себе взлетают вверх, легче крыльев, и ты прыгаешь в сторону неба и чувствуешь почти
кожей — полет возможен. Один из моих лучших друзей, москвич Четан, имел привычку медитировать, сидя за
столом бара под открытым небом с кружкой дымящегося каппучино. Я, в то время там работающая, развлекалась
тем, что кормила крошками павлинов, прогуливающихся между столиков, и наблюдала за этим человеком. В глазах
Четана, полных энергии и почти гипнотической силы, было одно живое внимание. Он вел себя как настоящий
Пробужденный.
Путь медитации у каждого свой. Считается, что мужчине больше подходит, например, Випассана —
молчаливое сидение и наблюдение за собственным дыханием в течение продолжительного времени, а женщине
ближе другой путь, оргазмический. Это значит, что чем больше она растворяется в мире, поет, танцует, играет с
детьми и животными, тем счастливей становится. Мужчина двигается вглубь себя, исследуя свой центр, —
женщина, оставляя поиски позади, движется вовне, растворяет себя в чем-то, но эти совершенно разные пути ведут
к одному. К осознанию своей бессмертной сущности и макрокосмическому сознанию.
Если меня спросят, случались ли во время медитаций выходы из тела или необычные состояния сознания, я
скажу так. Из тела, тьфу-тьфу, выйти пока не довелось, не время еще, а то, что я реально испытала — это уже
упоминавшееся здесь чувство легкости физического тела. И еще пустотности, когда во время медитации ты вдруг
видишь свое тело как бы со стороны, как оно двигается и танцует, полное жизни, но внутри его никого нет. То есть,
нет хозяина или контролирующего ума, а есть лишь внутреннее безмолвие и свободное течение энергии. Кроме
того, для меня оказалась исцеляющей (и я еще раз убедилась в этом в ашраме) близость к первоэлементам: огню,
воде, земле, ветру. Созерцание живого огня, купание в дождях и реках, запахи земли, мягкие, мощные
прикосновения ветра — это то, что дает мне силу жить и оставаться самой собой в любой стране и любом обществе.
О ЕДЕ И СТРАШНЫХ БОЛЕЗНЯХ
Насчет гигиены в Индии наставления были такие: воду из под крана не пить, а покупать чистую в бутылках,
руки перед едой мыть, овощи и фрукты мыть с мылом, на улицах не пить соки и ничего не есть. После нескольких
месяцев пребывания я соблюдала лишь два правила: не пила воду из-под крана и старательно мыла руки.
Намыливать каждую виноградинку или яблочко показалось мне смешным (папайю вообще ешь ложкой изнутри,
бананы, ананасы, гуаву чистишь), соки на улицах стоили дешевле всего, да и как устоишь, когда при тебе в
огромную мясорубку индус заталкивает апельсины или ароматные ломти ананаса, и в кувшин льется он, понастоящему натуральный, не из коробочки… Цена свежевыжатого сока на наши деньги — 6-10 рублей за стакан.
Из фруктов бананы самые дешевые — по рублю за штуку, а то и дешевле. При этом на улицах пекут вкуснейшие
лепешки (чапати), разные загогулины, карамбули, шарики с картошкой и специями внутри, на улицах северной
Индии можно купить тибетские момо, это такие вегетарианские манты в придачу с острым соусом… Не скажу, что
рай для желудка (все ведь жирное и острое одновременно), но зато дешево и вполне съедобно. А какой в Индии
чай! Сваренный в котелках с молоком, специями и сахаром, он продается буквально на каждом шагу. Тут же, возле
чайной, стоят лавочки — сиди, наслаждайся напитком и медитируй. Индусы выдувают по несколько чашек за раз
и ведут длинные разговоры. В этой стране никто не торопится. Пока принесут еду в ресторане, забудешь, что
заказывал. Сначала это раздражает, потом привыкаешь. Сидишь где-нибудь в уличной забегаловке, расслабляешься
и просто смотришь на жаркую пыльную улицу, на чумазых детей, гоняющих палками старые покрышки, на
вольготно спящих посреди дороги собак, коров, жующих картонные коробки, нищих, которые уже поджидают тебя
у выхода, — глядишь, так и время проходит.
Так вот о болезнях. Уж не знаю, правда это или нет, но некоторые считают, что наибольший вред здоровью
индусов и туристов приносят… кокосы. Они падают на головы с высоких кокосовых пальм, вызывая сотрясение
мозга или сразу летальный исход. Также люди обычно опасаются змей, в том числе морских (плавающих в океане)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и диких обезьян. Мой опыт этого не показывает: кокосами я наслаждалась, путешествуя по жаркому югу, только
ими и спасалась от жажды, змею видела один раз издалека, а обезьяны нанесли мне ущерб в размере одной бутылки
воды. Они просто украли ее у меня, пока я лежала на поляне и читала книгу. Чаще всего туристы мучаются
желудками из-за дифтерии, амебы. А вообще-то, в Индии хорошая медицина: древние рецепты, все на травах,
образованные врачи в клиниках. Да и люди вокруг добрые: если «загнешься» посреди улицы, все сбегутся и начнут
помогать.
НЕ ТОРОПИТЬСЯ И НЕ ПЛАНИРОВАТЬ
В Индии не нужно торопиться. Ни в чем: обмене денег, покупке одежды, украшений, бронзовых слонов…
Если купишь что-нибудь сгоряча, потом обязательно наткнешься на витрину, где все лучше и дешевле. Торговаться
обязательно! Цену можно снижать как минимум в два раза, но если продавец сопротивляется, ведите себя так же,
как на Центральном рынке с кавказцами — невозмутимо разворачивайтесь и медленно уходите. Вас обязательно
догонят и пойдут на уступки. Но на многие товары, в основном это бытовая химия и продукты, установлена
фиксированная цена, которая указана на упаковке. Торг в продуктовых магазинах неуместен, сколько написано на
пакете молока, столько и платите. В ресторанах тоже все указано в меню, платить или не платить чаевые — ваше
личное дело.
С планированием полная мистика. Соберетесь сделать одно — получится другое, задумаете поехать в одну
сторону — поедете в противоположную, договоритесь встретиться с людьми, они не придут или придут не туда,
или туда, но в другое время, — и так во всем. Сами индусы на этот счет говорят так: может быть, завтра мы умрем,
поэтому загадывать наперед нет смысла. Будет день, будет видно, что и как делать. Индия — это поток. Поток
событий, приключений, встреч, которые с тобой случаются. Самые непредвиденные, неожиданные ситуации
оказываются самыми ценными и значимыми. Мне кажется, что Индия, как никакая другая страна в мире, учит
принятию и доверию к жизни. Все что случается — правильно и необходимо для твоего духовного развития. Будь
внутри этого потока, теки вместе с переменами, и в жизни проявится самая настоящая магия.
ДВИЖЕНИЕ НА ЮГ
На юг Индии я отправилась местными автобусами. Если бы я прибыла в страну из Америки или Европы, то
тогда, конечно, можно было бы раскошелиться на автобусы туркласса, с откидными мягкими сиденьями и
кондиционерами. Цена между двумя транспортными средствами разнится в 4-5 раз. А вообще, по Индии лучше
всего путешествовать железной дорогой: не дорого и комфортно, ночью можно прекрасно выспаться, там же и
позавтракать, и напиться чая, который проносят мимо тебя в металлических тиффинах каждые пять минут.
Местный колесный общественный транспорт — это авторикши и автобусы. Кстати, движение
левостороннее, к чему окончательно привыкнешь только тогда, когда однажды, не подумавши, будешь переходить
дорогу, руководствуясь старым правилом: сначала посмотри налево, потом направо. Если повезет — отделаешься
легким испугом. Светофоров не видно, на дорогах полный хаос, создаваемый рикшами, мотоциклистами,
велосипедистами, водителями грузовиков, легковушек, автобусов, продавцами с повозками, а также коровами,
волами, ослами и прочей животиной.
Авторикши далеко не ездят и вот ты, стремящийся попасть из одного города в другой, втискиваешься в
автобус, набитый индусами, мешками, тюками, коробками, кое-как пристраиваешь свой походный рюкзак
(который, кстати, тоже немаленький) и подсаживаешься третьим куда возможно. Водитель поджигает
ароматические палочки, молча молится иконкам богов, развешанных на лобовом стекле и заводит мотор. Поездка
сопровождается мощными встрясками организма, из-под колес автобуса летят камни и красноватая пыль, через
каждые сто метров дорогу загораживают невозмутимые коровы или голосующие индусы. И водитель гудит, гудит
не переставая, мотоциклистам и грузовикам, которые летят на всех парах, обгоняя друг друга, не соблюдая никаких
правил… Водители в Индии просто помешаны на гудении, на дорогах стоит рев, — если едешь пять-восемь часов
в локальном междугороднем автобусе лучше взять с собой плеер с хорошими наушниками или ватные тампоны.
Но настоящего путешественника ничем не проймешь. Случалось мне путешествовать и автостопом в
грузовиках с овощами и мешками с песком, и коротать ночи в автобусах, которые пребывали в города в тот час,
когда все отели закрыты. Русские, в основном это москвичи, путешествующие по несколько лет в районах ЮгоВосточной Азии (Индия, Таиланд, Лаос, Камбоджа, Индонезия) не так уж многочисленны. Все друг друга знают,
перебрасываются письмами через интернет, пересекаются, расстаются, снова пересекаются. Как правило, у каждого
характерное прозвище и туманное трудовое прошлое, которое позволяет, однако, жить припеваючи и не думать о
хлебе насущном. С одним из таких типов, Старичком, мы познакомились в автобусе, шедшим с гималайской
стороны в Дели. Выяснилось, что за долгое время странствий он не утратил любви к комфорту, останавливается
только в дорогих отелях, а на большинство русских в Индии смотрит с умилением. «Ну, наших всегда видно, —
сказал Старичок. — Путешествуют делегациями, и главное, взгляд тревожный. Экономят, «стоят» в дешевых
отелях, кипятят воду в умывальниках, чтобы заварить «Доширак». С английским у всех проблемы».
ЖИЗНЬ НА ОКЕАНЕ
Несмотря на то, что Индия богата живописными развалинами, древними индуистскими храмами, пустынями
и снежными горными хребтами, океан, по-моему, это лучшее, что есть в этой стране. Хотелось бы, чтобы в будущем
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
из Новосибирска туда ходили какие-нибудь суперскоростные небесные электрички. Садишься в вагон,
разворачиваешь газету, а электричка медленно трогается, разгоняется и несется сквозь сплющенное время и
пространство прямо в Гоа. Пара часов, и позади остаются сумерки, повисшие между серыми домами, промозглый
дождь или колючий снег, ты сходишь с подножки, забрасываешь на плечи рюкзак и идешь в сверкающем солнечном
мире сквозь кокосовые рощи.
Арамболь — место в Гоа, которое любят хиппи и не любят «упакованные» туристы, потому что здесь нет
отелей, а только хижины из пальмовых листьев и несколько частных домов со стороны скал. На берегу стоят
широкие лачуги, которые индусы смастерили из листьев, бамбука, какого-то тряпья, внутри под крышей и снаружи
на песке стоят столы и белые пластиковые стулья, — это рестораны. На пляже полно собак и отдыхающих коров,
песок у берега такой твердый, что по нему можно кататься на велосипеде. Тут же видны велосипедисты — продавцы
мороженого с гуделками и красными ящиками на багажниках. Но от этих еще можно спастись. Продавцы с
тяжелыми связками бус и разноцветными лунги (отрез ткани, который можно оборачивать вокруг бедер,
набрасывать на плечи, использовать как пляжную тряпку, стелить на стол вместо скатерти, занавешивать окно и
т.д.) облепляют каждого новоприбывшего как мухи. Лучше всего притворится спящим или обкуренным, то есть не
подавать признаков жизни, тогда они отстанут. И вот сам океан — огромный, бесконечный, ревущий,
выбрасывающий на берег хлопья радужной пены, маленьких морских звезд, крабов, мертвых рыб и черепах,
хрупкие ракушки…
Я стою в воде, смотрю на поднимающиеся на дыбы и несущиеся в мою сторону волны и боюсь. Волны
похожи на бешеных белых коней, которые сметают все на своем пути (и смели, на той неделе случилось цунами),
а я никогда в жизни не видела океана. Из морей была только на Адриатическом, в Хорватии, но там вода
аквамариновая и нежная. Здесь глубокая синь и ярость. Возвращаюсь на берег и прошу загорающего француза
отвести меня за руку на глубину и спасти, ежели что. Постепенно страх проходит, но плавать тяжело: волны
накатывают одна за одной, только успевай подпрыгивать, чтобы не накрыло с головой или, наоборот, ныряешь в
самую пучину, чтобы тебя несло к берегу, как бревно.
По ночам в пальмовой хижине слышен рев океана, кажется, что сейчас он разойдется чуть-чуть посильней и
смоет твое ветхое жилище к чертовой матери. Зато утром почти штиль, можно немного поплавать. На берегу через
каждые двадцать метров занимаются йогой или тай-чи, где-нибудь в отдалении сидит на песке, прислушивается к
шуму волн и играет на драме или диджери-ду (огромная деревянная труба австралийских аборигенов) одинокий
хиппи. Если прийти с самого утра и сидеть до жары на одном из красно-бурых пористых валунов, настырно
вглядываясь вдаль, можно увидеть дельфинов. Если не повезет, всегда можно полюбоваться крабами. Те, что
покрупнее, ползают по мокрым камням с налипшими ракушками, мелкие, похожие на жуков, передвигаются по
песку бочком и зарываются в песок, образуя крошечные норки.
Днем очень сильное солнце, но самые ненасытные купальщики продолжают свою игру с океаном, прячутся
под пальмовыми крышами ресторанов, пьют соки, курят чилум (травку). Те, у кого недостаточно адреналина в
крови, и есть деньги, занимаются параглайдингом, слетая, как птицы, с прибрежных скал. Мы с другом в это время
обычно сидели на крыльце своей хижины, рисуя акварельными красками, сочиняя хайку или читая одну
бесконечную книжку про дзен. Но вот, ближе к пяти, жара спадает, и все выползают смотреть закат, даже те, кто
живет на океане исключительно в гамаке и очень редко из него выходит (если только закат не виден из гамака), —
падающее за горизонт светило это что-то. Солнце, похожее на раскаленную добела монету, постепенно погружается
в перистые облака, и на небе образуются целые картины. Вот мужик в золотых верхонках, тянущий круглого кота
за хвост, вслед за ним появляется собака баскервилей с золотым глазом, потом летящий дракон, который проглотил
солнце и оно кровавит в его животе, и, наконец, густой туман, снежная буря в Якутии и красный шар, скользящий
в эту непроницаемую белую пустоту.
Ночная жизнь в Гоа — это рестораны, транс-дискотеки на пляже, концерты индийской и альтернативной
музыки, курение травы в компаниях, сидящих у береговых костров, ночные рейды на мотобайке вдоль всего
побережья, от одной дискотеки до другой. И созерцание ночного неба — черная бездна, в которую бросили горсть
дробленого хрусталя, — неба, полного странных созвездий. Три звезды, выстроенные в один ряд, — главная
примета Ориона, в телескоп астролога на берегу за десять рупий можно увидеть Сатурн, опоясанный кольцом, есть
еще мигающие или мерцающие звезды и целые скопления таких звезд, одно такое, очень заметное, зеленоватое,
почему-то видела только я. Другие его в упор не видели. Может, это было какое-то особенное НЛО?
После вегетарианской Индии в Гоа хорошо, можно пополнить запас протеинов в организме, поедая рыбу.
Ее, сырую, демонстрируют тебе на подносах, потом относят повару и приносят через «индийских пять минут», то
есть где-то через полчаса, нечто ароматное, жареное, сочное и без костей. Рыбаки ловят рыбу большими сетями и
ходят в океан на узких высоких лодках, в которых по ночам иногда спят плешивые собаки, а днем на эти пироги,
бывает, облокачиваются прикорнувшие грузные коровы. Одну такую лодку с табличкой «for sale» (для продажи) и
облюбованную коровой, фотографировали веселые туристы.
Я не бросала в океан монет, но думаю, что мы еще не раз встретимся. Он взял у меня майку и нижнее белье,
которые я полоскала в его глубинах. Некоторые живут в этом мире песка, воды и солнца месяцами, и им не
надоедает. Другим и после трех дней безделья становится скучно. Но я думаю так: если тебе на океане скучно,
значит ты сам скучный.
В РУКАХ БОГА ШИВЫ
Гора, в которой обитает дух Шивы, а его божественные ступни четко обрисованы неизвестным на самой
вершине, называется Аруначала и расположена она в южной части Индии. А именно, в маленьком городке
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тируванамалае, что недалеко от Бангалора. Места совершенно дикие, иностранцев не так много, и жители до сих
пор к ним не привыкли: таращатся, как на белых обезьян, через одного просят денег, дети клянчат печенье и
шоколад. Готовые пойти за тобой хоть на край света, эти детишки, которых от пяти до десяти в каждой семье,
хватают за руки, одежду и не дают прохода. По вечерам индианки сидят на крыльце и вычесывают из них вшей.
Тут же бегают черные волосатые свиньи размером с маленьких лошадей, собаки и куры.
В этом месте находится ашрам одного из просветленных мастеров начала столетия Рамана Махарши,
известного своим методом самоисследования — размышлением над вопросом «Кто есть я?». Понимание своей
сущности приводит к успокоению ума и освобождению от привязанностей. Рамана, говоривший, что это Аруначала
позвала его к себе, прожил многие годы в полном уединении в пещере Вирупакша и впоследствии построенном
Скандашраме, неподалеку от пещеры. Чувствительные люди утверждают, что эти места пропитаны священным
звуком Ом и являются одними из лучших мест для медитации. Внизу, у подножья горы, расположен главный ашрам,
где находится самадхи Махарши и храм Матери, по вечерам здесь проходят священные песнопения, бхаджаны, есть
жилые здания для паломников.
«Это странное место, — сказала мне встреченная русская, Мукти, — здесь, в Тиру, все умирает. Поживи тут
подольше, и ты тоже начнешь умирать. Люди, приехавшие сюда вдвоем, расстаются, а новые отношения не
складываются. Вроде бы есть все: природа, свободное время, но в твоей жизни ничего не происходит. Хочешь чтото делать, но ничего не получается, вся креативность куда-то уходит. Там, у Ошо, хотя бы есть селебрэйшн, (а
любовь оттуда давно ушла), а здесь люди мало общаются, каждому нужно свое пространство, да и лица у всех,
посмотри, какие суровые. Но все-таки, есть здесь что-то такое в этой горе… И оно держит тебя, не отпускает. А
жизнь у приезжих такая: гора, ашрам и потом от tea-housa до tea-housa».
Я живу здесь вторую неделю, и мне нравится ходить по ровной, выложенной камнями тропе, ведущей к
пещере. Между камнями сухая трава, кругом тонкие деревца с лимонными и серебряными листьями, ярко-синее
небо, жаркое солнце, — такая смесь весны и осени. Внутри пещеры жарко, как в бане, хотя энергия такая, что ум
останавливается мгновенно, а по пальцам словно бежит электрический ток. Я предпочитаю медитировать в
прохладном Скандашраме, где тоже сильная энергия, но светло и спокойно. Спокойствие, шум ветра в листьях,
шлепки босых монашеских ног, дрожащее пламя свечи перед портретом Раманы… Мне пришлось пойти очень
глубоко в себя в Тируванамалае, потому что мой любимый, на время вернувшийся в Пуну, долго не писал мне
писем. Я думала, что он нашел другую женщину и забыл меня, — каждый день слезы и медитация, а что мне еще
оставалось делать?.. Медитировать, бродить по Индии, собирать кармические уроки и избавляться от причины всех
страданий — своего эго. На вершине горы Аруначала я сожгла кусочек камфоры, символизирующий его.
Туда, на вершину горы, надо собираться в путь очень рано, до восхода солнца, потому что спускаться по
солнцепеку еще терпимо, а вот карабкаться по огромным валунам в полдень — это не для мудрецов. Температура
днем больше сорока градусов, ветра нет, и все время хочется пить. Мы вышли в пять утра, я и двое русских парней,
с остановками добрались до вершины и обнаружили там нечто удивительное. В одиноком шалаше, продуваемом
горными ветрами, уже 14 лет, без пищи и сна, живет святой Баба. Монахи, служащие ему, носят на вершину воду,
а за благословление святого просят у туристов рупии. Едва мы, запыхавшиеся, вскарабкались на вершину, как нас
тут же окружили монахи в оранжевом и почти насильно повели к шалашу. Из кокосовых плошек заставили пить
освещенные молоко и чай, которые я, вспомнив о страшных желудочных болезнях, тихо передала парням. «Ну мы
тебе это припомним», — сказали они, но выпили и мою дозу. Бабу целиком увидеть не удалось, из шалаша он не
вышел, но мы видели его длинные, похожие на ветки старого дерева, вытянутые ноги. Кое-как откупившись от
монахов, пошли смотреть и касаться лбами ступней лорда Шивы. Взявшись за руки, троекратно спели «Аум» и
разбрелись по вершине медитировать. Я легла возле обрисованных ступней на живот, и скоро почувствовала такое
тепло, как будто сам Шива погладил меня по животу. Ромка сидел с закрытыми глазами и видел лик Шивы. Пашка
сказал, что из вершины вырывается столп энергии, и на этом месте силе ему хорошо.
Каждый день почти все иностранцы собираются на сатсангах Шивашакти, 62-летней женщины с лицом 16летней девочки. У этой индианки свой ашрам, где дважды в день она является людям и сидит с ними молча полчаса.
Эта женщина — одно из реальных чудес, которые я видела в Индии. На ее сатсангах ты сидишь и понимаешь —
перед тобой не человек, а какой-то мощный энергетический поток, заключенный в физическую оболочку.
Лучезарное, без единой морщинки, лицо Шивашакти прекрасно, полуприкрытые глаза медленно обводят весь зал:
она видит сущность каждого, как бы вбирает его в себя и помогает тебе и каждому.
Возле главного ашрама Махарши в несколько рядов сидят отрекшиеся от мира и оттого нищие садху. В
основном, это старые люди в оранжевых одеяниях с длинными седыми волосами, джапамалой на шее, рядом на
земле обычно лежит посох и чаша для подаяния. «Я не понимаю этих садху, — возмущенно сказал на это один
итальянец, — эти люди только просят и ничего не дают миру взамен. Мы все время должны давать им кредит,
чтобы когда-нибудь (если это вообще случится) они стали просветленными и осчастливили человечество». За
воротами по песку, усыпанному крупными красными листьями, ходят белые павлины и обезьяны. В главном зале
ашрама, прислонившись к прохладному мрамору стен, сидят медитирующие, которые вполне могут спать или
витать в облаках. Медитация как пребывание в состоянии не-ума, дело нелегкое. Вспоминаю, как мой первый
тренер по тайцзи-цюань говорил нам: зубы утром-вечером чистите? А как насчет головы? Медитация — это как
почистить зубы должно быть.
Удивительно, но в этом небольшом городке, кроме горы и ашрама, находится и один из крупнейших в Азии
шиваистских храмовых комплексов. Состоящий из нескольких храмов, полных каменными шивалингами (символ
соединения Шивы и Шакти, мужского и женского начал, визуально — фаллоса и йони), каменной резьбой на
уходящих в небо древних стенах, он является местом паломничества шиваитов. Людей, поклоняющихся Шиве,
легко узнать по трем горизонтальным белым полосам на лбу и красному пятну в районе третьего глаза. Считается,
что бог Шива наделяет их мощной сексуальной энергией и необычными способностями. По утрам и вечерам в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
храме проходит пуджа — ритуал богопочитания, который выполняет жрец-брамин или пуджари. Во время пуджи
божеству-идолу подносят цветы и пищу, которая затем возвращается как прасад (освещенная пища), служители
поют религиозные песнопения — бхаджаны, и все это завершается огненной церемонией — арати. Любой
желающий может подержать руку над дымящейся чашей, которой только что «обкуривали» божество, и потом взять
и помазать лоб щепоткой священного пепла. Впоследствии от одного индуса я узнала, что этот комплекс
замечателен не только своей архитектурой и каменными идолами, не только (для таких детей как я) живым слоном,
которого можно покормить бананами и покататься на нем, полчищами диких обезьян, но и «видящими». Уже
несколько поколений возле храма живет семейство, рассказывающие о прошлом, настоящем и будущем
воплощении человека по отпечатку большого пальца его руки. Говорят, все точно, как в аптеке.
В Тируванамалае я знакомлюсь с двумя любопытными русскими. Девушку зовут Лариса, она москвичка,
уже семь месяцев живет в Индии. Обратного билета нет, денег тоже, вот она и занимается тем, что лепит из мюслей
и орехов разные сладости, которые сдает в магазины, а еще покупает ткань, рисует модные модели одежды и отдает
на пошив портным. Бизнес постепенно раскручивается, Лара вся в делах и заботах, целыми днями гоняет по Тиру
на велике, но ее главное тайное желание не накопить денег, а набраться духа и покончить с жизнью. До этого, в
Москве, ее друг, увлекающийся астральными путешествиями, выбросился из окна, и поэтому она хочет выбраться
из тела и снова встретиться с ним. Измерение земной любви полностью закрыто, все мужчины на пути не больше
чем друзья. Другой русский, Слава, уже несколько лет живет в Лондоне, любит Рамана Махарши и его метод, до
этого много лет был в Школе четвертого пути Гурджиева, а еще увлекается поеданием «magic mushrooms», то есть
наркотических грибов. Слава учил меня воспринимать каждую мелочь в жизни как дар, каждое событие — как
праздник и рассказывал о прорывах в психоделическую реальность, где нередко возникают состояния близкие к
просветлению. По его словам, любви так много, что хочется умереть, ты как будто расстрелян любовью…
Пашка и Ромка, другие русские, приехавшие из ашрама Кальки Аватара, сказали на это, что, употребляя
грибы, человек может пережить высшие состояния сознания, но он как бы ворует их. Из-за этого серебряная
ниточка, которая связывает человека с божественным, обрывается, теряется чувство провидения, интуиции. И
вообще, как сказали парни, если ты входишь в поле наркотиков, то приобщаешься к низшим астральным уровням
и уже не можешь работать на более высоких планах. Но все равно я уважаю Славку, как истинного искателя,
который во всем идет до конца. Однажды мы пошли с ним в горы в сумерках, чтобы разжечь костер и полюбоваться
первыми звездами, потом возвращались почти на ощупь, забыли фонарик. И вот Славка неожиданно как запоет:
«Поколение дворников и сторожей потеряло друг друга в просторах бесконечной земли!..» Сразу же ускорили шаг.
Только подумать: глубокая ночь в глухом городке на юге Индии, темнота хоть глаз выколи, страшно, но мы идем
и поем песни Гребенщикова.
КРУЧЕ СТОУН-ХЭНДЖ
Если хотите увидеть нереальные горные пейзажи, как в фильме «Властелин Колец», — заворачивайте в
Хампи. Раньше на этом месте была древняя империя, воздвигнутая для того, чтобы сохранить культуру индуизма
вопреки наступающему исламу, сегодня это обширная местность, полная развалин и камней. Камни — огромные,
круглые, продолговатые, сложены так, как будто боги играли ими в кубики. Поиграли, да так и оставили: камни
лежат один на другом, некоторые держатся ну прямо «на соплях», почти висят в пустоте, да и сами горы кругом не
монолитные, а сложенные из камней. Может, когда-то здесь было землетрясение, или еще что, я не знаю, но люди
бы такое точно не сложили.
Начало марта. Днем печет так, что каждая развалина, отбрасывающая тень на эту сухую, красноватую,
потрескавшуюся индийскую землю кажется спасением. На колоннах в полуразрушенных индуистских храмах
(мусульманам все-таки удалось одержать верх в той войне) выбиты фигурки богов и богинь, попадаются даже
эротические, как в Каджурахо. Внутри, за алтарями, черные ходы ведут в потайные комнаты, а там царит кромешная
тьма и цокают прячущиеся по углам летучие мыши. Тень, прохлада, глоток питьевой воды из бутылки… Моими
любимыми развалинами оказываются те, что у реки. Из-за ветра тут не так жарко, длинная колоннада бывшего
базара посреди песчаной пустоши (раньше здесь продавали на вес серебро и драгоценные камни) выглядит как из
другого мира. У меня нет фотоаппарата, зато есть куча времени. Я не бегаю, как иные туристы, с видеокамерой,
прилипшей к глазу и языком на плече по всем этим поющим замкам, храмам Лотоса и конюшням для слонов, —
тихо сижу рядом с каким-нибудь каменным слоном и наблюдаю. По осыпавшимся камням прыгают серые
бурундуки, мимо пролетают бабочки и зеленые попугаи. Как замучит жажда — встаю и ищу продавца кокосов.
В Хампи я познакомилась еще с одним желающим свести счеты с жизнью, местным индусом Сшини. Он, от
нечего делать, пошел гулять со мной к реке, долго рассказывал о своей несчастной любви к заезжей француженке
и пригласил выпить чая на берегу. И вот мы берем чай из рук старой индианки, смотрим на сине-зеленую реку,
медленно текущую среди больших валунов, круглые лодки путти, похожие на плетеные корзины, чувствуем, как
пахнет костром и жасмином, который индианка воткнула в мои волосы. Индианка не говорит по-английски, и я,
радостная, молчу — иногда так хочется посидеть в тишине. Женщина рисует мне между бровями красную точку,
это оберег, и мы благодарим ее и идем дальше. Мне совсем не хочется разговаривать, и индус, не вынесший паузы,
сообщает мне, что я, наверное, немая, выгляжу уставшей, и мне чего-то не хватает в жизни. Ему не очень нравятся
такие девушки. «Ну и хорошо», — думаю я и молчу дальше. Иду по этой земле в пестрой соломенной шляпе,
чувствую себя мексиканским магом, и нет у меня на сердце никакой тоски. Вот навстречу идут буффало с разными
выражениями морд: есть угрюмые и удивленно-радостные. За развалинами растет банановый лес, и индианки ходят
по нему с топорами и тяжеленными связками бананов на головах, — я попробовала и еле приподняла одну связку
двумя руками.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вечером, по обыкновению, все туристы забираются на окрестные горы смотреть закат, зная, что это стоит
затраченных усилий. Отгоняя палкой обезьян и стирая со лба пот, карабкаешься на самую вершину, потом
покупаешь чай (индусы и здесь сидят с чайниками и печеньем) и смотришь, как ярко-красный диск падает куда-то
за каменные просторы, в ту самую древнюю цивилизацию, может быть.
Несмотря на то, что вокруг тебя всегда есть живые люди и всегда можно познакомиться, иногда накатывают
волны грусти. Бродишь среди всей этой красоты земли и думаешь, что твоя жизнь, в сущности, бессмысленна. Уже
который месяц ты мотаешься по свету, ничего не создаешь, а только собираешь на себя пыль разных дорог. А дома
тебя ждут друзья, родители и новые проекты. Правда, потом оглядываешься и понимаешь, что эти темные
состояния духа — всего лишь издержки познания жизни. В моменты тоски и накатившего одиночества лучше всего
выйти на улицу, сходить в ресторанчик или магазин, поговорить с кем-то, хотя бы с продавцом, чтобы
почувствовать, ты — не один в этом мире.
ЧУДЕСА В РЕШЕТЕ
Когда я рассказываю друзьям об ашраме в Пуне, одни слушают с интересом, рассматривая открытки с
европейскими интерьерами и «маруновыми» людьми, другие фукают и заявляют мне, что последователи Ошо —
сектанты и просят рассказать что-нибудь стоящее. Для таких в моем чемодане впечатлений всегда есть сказ про
Саи Бабу, в ашрам которого каждую зиму съезжается несколько сотен русских. Ашрам расположен на юге Индии,
в городе Путтапарти, куда можно доехать автобусом из Бангалора.
Саи Баба считается аватаром, то есть воплощением бога в человеческой форме. На вид это человек
индийского происхождения с проницательными темными глазами и шапкой густых черных волос на голове, обычно
являющийся своим преданным в длинном оранжевом одеянии. Саи Баба известен миру своими чудесами:
материализацией из воздуха священного пепла (вибхути), колец, цепочек, часов, исцелением больных и даже
воскрешением умерших. Еще в раннем возрасте Баба осознал свою божественную сущность и покинул отчий дом,
чтобы собрать вокруг себя учеников и помочь человечеству. Сегодня в его распоряжении два ашрама и тысячи
преданных, вся инфраструктура ашрамов поддерживается добровольными помощниками, севадалами, которых
специально отбирают из разных уголков Индии. Русские, с детства знающие, что в природе существуют скатертисамобранки, сапоги-скороходы, палочки-выручалочки, едут к Саи Бабе толпами, — в ожидании чудес. По вечерам
на «кокосовой поляне» иногда можно наблюдать такую картину: соотечественники, в основном это крепкие
женщины бальзаковского возвраста, сидят на траве вокруг одинокого гитариста и поют «Эх, Самара-городок!..».
Такое чувство, что попал в советский фильм о сельской жизни.
Ашрам состоит из мандира, где проходят даршаны (получение благословления), жилых корпусов, киосков с
пирожками и напитками, тремя столовыми и большим универмагом, где многие товары можно купить со скидкой,
— это подарок Саи Бабы. Настоящий рай для любителей отдыхать в санаториях-профилакториях — вполне
комфортное жилье, солнце, зелень, затяжное ничегонеделание, разговоры на лавочках, катание колясок с малыми
детьми и такая дешевизна всего, какой не найдешь даже в самой глухой индийской деревне. Комплексно пообедать
можно за пять рублей. Потом пойти купить в магазине фруктов по ценам ниже рыночных, выпить хороший кофе (в
Пуне на эти деньги не купишь и стакана кипятка), повеселиться над наглыми и обжористыми обезьянами,
выхватывающими из рук пакеты и ползающими по деревьям.
Дважды в день преданные ходят в мандир на даршаны, чтобы лицезреть молчаливого Бабу и получить его
благословление, а если крупно повезет, то передать ему письмо с просьбой или получить приглашение на интервью.
За местом в первом ряду нужно идти занимать очередь (социализм, опять же) чуть ли не в пять утра, но гарантии,
что будешь близко к живому богу никакой, — это лотерея. После ухода, а именно увоза Саи Бабы (он уже
старенький и едва ходит) в игрушечной красной машине, в мандире поют бхаджаны — гимны во славу аватара. Все
это: ожидание Саи Бабы и слушание бхаджанов длится два-три часа, — и хорошо бы употребить это время на
медитацию, да мало кто медитирует. Индусы, в общей массе, этим слабо интересуются, — они сидят вповалку с
маленькими детьми, рассеянно крутят головами а, завидев Бабу, шумно двигаются вперед, тянут шеи и руки, как
бы собирая в ладони воздушное благословление бога и потом изливая его на себя. Днем становится так жарко, что
по раскаленной дорожке в мандир приходится идти в толстых носках (в обуви нельзя), потом тебя проверяют
металлоискателем, обыскивают с ног до головы, и вот ты, счастливая, в пенджаби и с шарфом, прикрывающим
грудь, наконец заходишь в зал. Садишься на пол, усердно обмахиваешься пластмассовым веером и ждешь, чтобы с
тобой произошло какое-нибудь чудо.
Я видела немало русских, которые были у Саи Бабы на интервью и своими глазами видели, как тот
материализовал для них кольца, — золотистые с зелеными камнями, они похожи друг на друга как братья-близнецы
и до сих пор украшают пальцы своих владельцев. Лично я ходила в музей, где нас завели в одну тайную комнату и
показали фотографию Саи Бабы, с которой в коробочку днем и ночью падает священный пепел. Каждому дали по
чайной ложке этого пепла, чтобы использовать в экстренных ситуациях, то есть лизать его, например, если живот
заболит, прикладывать к ранам и т.п. При этом нужно установить мысленный контакт с Бабой и помолиться ему.
Говорят, что надо быть осторожной, если просишь исполнить желание. Будто одна женщина пожелала мужа —
красивого, умного, богатого, но забыла добавить — любящего. Желание сбылось, но жизнь превратилась в
страдание.
Все учение Саи Бабы состоит из одного слова — любовь, в его ашраме стоит высокий каменный цветок,
символизирующий единство религий. Путь духовности — это движение от эгоизма к самоотдаче. «Служение
человеку, — говорит он, — поможет вашей божественности расцвести в вас, так как это будет радовать ваше сердце
и заставит вас почувствовать, что жизнь приобретает смысл. Служение человеку — это служение Богу, так как Бог
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в каждом человеке, в каждом живом существе, и в каждом камне». Приветствие всех «саибабистов» звучит так —
«Саи Рам». Оно означает, что они видят при встрече Бога, то есть Бабу внутри вас.
Из-за того, что внутри ашрама царит полное разделение между женщинами и мужчинами, иногда кажется,
что ты попал в какой-то монастырь. Судите сами: мандир разделен на две половины, две разные очереди по
половому признаку выстраиваются в киоск за булочками, разные часы для посещения магазина, разные залы в
столовых, а если вы приехали с любимым, но любовь еще не скреплена браком — жить придется в разных комнатах.
Для чего все это? По мнению Саи Бабы «в ашраме одинокие женщины и мужчины не должны вступать в тесные
взаимоотношения друг с другом — подобного рода общение прямо противоположно духовному продвижению…
Не приезжайте сюда, чтобы заводить здесь новые знакомства и связи. Ты приезжаешь один, затем заводишь с кемто знакомство. Через несколько недель ты начинаешь думать о женитьбе. Но если ты хотел жениться, не надо было
ехать так далеко». Несмотря на то, что я с уважением отношусь к Саи Бабе и его учению, некоторые вещи кажутся
мне очень смешными.
СНЕГ, ОРЛЫ И ТИБЕТСКОЕ СПОКОЙСТВИЕ
Долгая дорога из Дели, — и вот мы в Гималайя Прадеш, самом северном штате Индии, который манит
странников опасными дорогами, проложенными над горными пропастями, вереницами бело-голубых вершин,
весной — цветущими долинами, а еще тибетскими поселениями и буддистскими монастырями. Мы, а это я,
знакомая украинка и израильтянка Галя, стоим в пять утра на остановке, замершие и заспанные, ищем глазами
чайную лавочку. Не верится, что только позавчера мы были в Дели, где все плавится, а сегодня изо рта идет пар и
холодно даже в куртке. Согреваемся чаем и без особых приключений выбираемся из Дарамсалы на Маклеод Ганж,
где находится официальная резиденция Далай-Ламы.
Идем по узким покатым улицам, полных спокойных тибетцев и буддистов, бритых и одетых в маруновые
одеяния, мимо трехэтажных зданий, умастившихся на склоне, а вдали уже видны белые шапки гор, залитые
солнцем, — где-то там, за ними, стоит Эверест. Над многими домами развеваются веревки с разноцветными
флажками (если приглядеться, на каждом написана буддистская молитва), а в воздухе, над долиной, полной
весенней зелени, парят орлы.
Нам неожиданно везет: Далай-Лама здесь и проводит учение, каждый день на мощеной площади перед
резиденцией сидят спокойные, увешанные четками и красными защитными шнурками, буддисты. Они крутят в
руках что-то похожее на маленькие серебряные погремушки, и пьют тибетский чай, по вкусу — растопленное
соленое масло. На земле сидят тибетцы, лицом вылитые алтайцы: смуглая кожа, широкие скулы, приплюснутые
носы и узкие глаза, кое-где в толпе мелькают иностранцы. В последний день учения, когда Далай-Лама выходил к
народу, и его сопровождали охранники с автоматами, мы встретили русских буддистов из Башкирии. Эти ребята
уже давно живут на Маклеод Ганже в одном доме со своим просветленным учителем из Тибета, читают древние
тексты, переводят их, медитируют, выполняют разные ритуалы и духовные практики, — возвращаться на родную
землю не собираются, каждый год продляют визы. Наши буддисты показались мне людьми очень серьезными. При
этом жизненная энергия была в них как будто заморожена. Но сам Далай-Лама понравился: лысоватый, в очках,
разноцветных одеждах он шел сквозь толпу и улыбался, подходил к людям в инвалидных креслах, утешал их,
разговаривал.
Тибетцы пришли на индийскую землю не по своей воле. Когда в Китае началась культурная революция, и
Тибет, эта горная страна «не от мира сего», подверглась суровым нападкам со стороны правительства, началась
миграция. Тибетцы, спасаясь от репрессий, освоили горные районы соседней страны. С тех пор они и живут здесь,
так же, как и индийцы, выращивая рис, ведя натуральное хозяйство и по возможности зарабатывая на туристах.
Тибетцы учат иностранцев медицине и массажу, вяжут на продажу забавные пестрые шапки, шарфы и носки, плетут
пояса и украшения из камней и ниток и до сих пор заявляют о своей свободе майками с вышивкой «free Tibet»,
которые разносятся туристами по всему миру. Тот, кто побогаче, открывает ресторан с национальной кухней, зная,
что не пойдет по ветру, — тибетские блюда деликатней и изящней индийских, и наши туристы точно придут на
запах их горячих пельмешек-момо.
По вечерам в горах становится прохладно, и иностранцы, завернувшись в толстые тибетские шали, похожие
на пледы, идут кто куда: в интернет-кафе, кино или на концерт живой музыки, где вероятнее всего будут ситара,
драмы, флейта или гитара. Но вот вечер и холодная ночь проходят, и если утром светит солнце, то можно пойти на
водопад — посмотреть как буддийские монахи, разбредясь вдоль русла горной реки на целый километр, стирают
на серых валунах маруновые и желтые одежды. Водопад ревет, монахи весело перекрикиваются между собой, тут
же полно пасущихся блеющих козочек и овечек, склоны каменной долины, сложенные из какой-то сланцевой
породы, сверкают под солнцем словно серебряные, — вот где бурлит настоящая, а не описанная в затхлых
трактатах, жизнь! И я прыгаю по круглым серым валунам, наверное мешая этим босым, увлеченных стиркой
монахам, и напеваю себе под нос песню Кинчева «быть живым — мое ремесло, это дерзость, но это в крови».
После водопада мы с украинкой и израильтянкой на троих покупаем в магазине бутылку яблочного сидра и
идем обедать. По дороге я думаю о том, что, по-хорошему, каждый день в жизни человека должно случаться чтонибудь экстатическое: прыжки по камням, смех, танец, любовь, песня, любование природой. Тогда все его существо
начинает вибрировать от радости. Иначе ты мало-помалу превращаешься в живой труп с мыслями быть тем-то и
тем-то…
Деньги к концу пути тают как весенний снег. Питаюсь дешевыми теплыми момо, которые продают в
больших кастрюлях на улицах, бананами и чаем. Хочется привести домой сувениры, и я ломаю голову над тем, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
можно купить на оставшиеся рупии и при этом не помереть с голоду (впоследствии мне все же выслали немножко
денег), настырно хожу по магазинам…
Например, захожу куда-нибудь и говорю с порога «Покажите мне самого красивого и дешевого слона!», —
продавцы сразу понимают, с кем имеют дело. Больше меня смешит продавцов только израильтянка, которая при
покупке выуживает деньги из толстого белого гольфа с потайными карманами, доходящего до колена, — чем
дольше мотаешься по стране, тем ниже опускается гольф.
Холодно, чертовски холодно в нашей комнате. Украинка уехала в Киев, и мы живем с Галькой вдвоем,
каждый день гуляем по горной долине и ходим на курсы тибетского массажа. Там нас просто поражает один
испанец, можно сказать, одетый в татуировки, — бритая голова, лицо, руки и все остальное туловище разрисованы
сложными узорами в стиле фэнтези. В ушах у испанца проделаны две огромные дырки (большой палец в диаметре),
в которые вставлены кольца-распорки, — эти конструкции напоминают маленькие иллюминаторы без стекол, и
сквозь уши испанца можно смотреть на окружающий мир.
Иногда по вечерам бывает одиноко. Все книжки прочитаны, все диски в плеере переслушаны, и это еще
хорошо, что мы живем с Галькой вдвоем, — можно поболтать на ночь о всякой всячине. Но вот она засыпает раньше
меня, и я, подпрыгивая от холода, иду заваривать тибетский чай своим новосибирским кипятильником. Взгляд
упирается в надпись, выведенную над розеткой шариковой ручкой: «Darkness is the only the absence of light»
(темнота — это только отсутствие света (англ.)). Сажусь, согреваю себя чаем и ищу в себе этот свет. Если
одиночество пересилить невозможно — иду в ближайшее Интернет-кафе проверить почту. Может быть, уже
пришли новые письма от друзей, которые, что удивительно, все еще меня помнят, рассказывают о своем житьебытье, и интересуются как оно там в Индии.
Через неделю мы заканчиваем эпопею с массажем, получаем сертификаты и едем дальше на гималайский
север, в маленькую коммуну Ошо, расположенную недалеко от Манали. В этих местах живут самые настоящие
горцы: мужчины ходят в тулупах и войлочных шапках с цветными кокардами, разводят костры у своих хижин, всей
деревней лепят на праздник весны рисовые колобки. Тут же, на поляне рядом с домами, пасутся коровы и козы, а
женщины и дети ходят по склонам гор с заплечными корзинами, полными хвороста. Любуешься этой землей, а в
душе такое чувство, как будто каждый день — воскресенье. Яркое дневное солнце, от которого облазит нос, море
цветущих розовых яблонь, шум горной реки, молочно-белые вершины гор вдалеке. Мы хотим добраться с Галькой
до уровня снега, но в коммуне говорят, что за день нам не управится, да и медведи могут встретиться по дороге.
Чуть подальше за деревню, и места совсем глухие.
С ПУСТЫМ КАРМАНОМ И ЧЕМОДАНОМ ВПЕЧАТЛЕНИЙ
Возвращение домой не получилось гладким. Сначала рейс до Дели задержали на четыре часа, и индусы,
представители «Аэрофлота», заглаживая вину, предложили русским сэндвичи и термоядерный виски в пластиковых
стаканчиках. В результате я, отвыкшая за полгода от алкоголя, чуть не «отбросила коньки». По прилете в Москву
нам сообщили, что часть багажа, включая мой синий рюкзак, осталась в Индии, и в ожидании следующего рейса
пришлось коротать день, гуляя по весенней столице, в сандалиях на босу ногу. В железнодорожных кассах на
Ярославском мне достался очень хороший билет: верхняя «боковушка» у туалета в плацкартном вагоне. Когда же,
после всех мытарств, я все-таки добралась до этой «боковушки» со своим рюкзаком, и соседка по-дружески
угостила меня жирной вареной колбасой… Что поделаешь, полгода без мяса и пива, — возвращаешься, и организм
в полном шоке. «Ты где так загорела?» — спросила на второй день соседка по «боковушке», та самая, что угостила
злополучной колбасой, едущая с двумя большими челночными сумками. «Из Индии еду», — ответила я.
Попутчица, зевая, спросила про индийскую погоду и уставилась в окно. «А в Дели, между прочим, джинсы можно
за сто рублей купить», — сказала я. «В Москве тоже можно. На Черкизовском», — весело ответила девчонка и
предложила попить чая. За окном мелькали пасмурные пейзажи с редкими деревнями и голыми деревьями.
«В Индию едут, чтобы прожить то, что не смогли прожить у себя дома, — подумала я. — Найти то, что
искали всю жизнь, да так и не нашли». Ашрам Ошо дал мне море человеческого тепла и вернул искреннюю радость
жизни, позабытую в детстве. В Гоа я прожила чудо из чудес — взаимную любовь. Тируванамалай дал ключи к
медитации, Хампи — наслаждение быть одиноким пилигримом, Гималаи — дух безграничной свободы. Я
благодарна существам всех миров, которые поддерживали меня на этом пути, потому что я прошла его не напрасно,
— собранные богатства лежат на глубине моей души, как жемчужные раковины на дне океана.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир ЯРАНЦЕВ
РОМАН В УТОПИИ
Об одной тенденции в современной литературе
СТАТЬЯ ПЕРВАЯ
Читая культовые на сегодняшний день романы современных писателей, поражаешься степени их утопизма.
И вроде бы особо не выбираешь, где там более реалистично, где менее — тянет авторов на несбыточноепредполагаемое, заведомо-иллюзорное или нечаянно-придуманное, да и только. В эпоху утраты постмодернизма
как скоморошничества, то есть в нынешнюю эпоху вымысел принимаешь как утопичность. То есть как форму
осмысления настоящего путем его сравнения с глубоким прошлым и ближайшим будущим. В этом смысле подбор
авторов и их произведений в этой статье неслучаен: если В. Аксенов и А. Кабаков в своих московских
произведениях больше смотрят в прошлое, порой язычески древнее прошлое, то З. Прилепин, П. Крусанов и
особенно С. Доренко «больны» близким будущим.
Случайно ли, что в центре их произведений оказались обе столицы нашей Родины? Конечно, нет. Судьбы
народа, государства и литературы издавна вершились там, где у власти оказывались вчерашние провинциалы.
Можете ли вы с ходу вспомнить пару имен коренных москвичей (петербуржцев) — корифеев политики, военного
дела и искусства-литературы? То-то. Авторы, попавшие в эту статью, коренной столичностью вряд ли похвастают.
В этом их сила изобразительности: «пришлым» виднее коренная проблема современности — взаимоотношение
цивилизации и культуры, умствующего «центра» и созерцательной периферии. Утопизм как «городское» явление
сосредотачивает в себе многие проблемы и литературной рефлексии. То, что волнует ныне нашу словесность,
освобожденную, наконец, от диктата одной идеологии — постмодернистской.
1. «…И было клёво»
Василий Аксенов вновь заставляет себя читать. Конечно, костюмно-историческая вольтериана, сорвавшая
прошлогодний «Нац. бест», оставила явное впечатление театра кукол одного актера. Но брала дерзостью замысла,
ежестранично обгоняемого еще более дерзким языком. Этот давний порок главного «шестидесятника» из
«Юности», обеспечивший ему славу первого джазмена в прозе (импровизация важнее темы), спустя целую
литературную жизнь (диссидентство, «Метрополь», «Ожог», Америка, Россия, Ельцин) стал тотальным... Теперь у
В. Аксенова, фигурально выражаясь, всё язык: и замысел, приходящий во время «еды» (романописания), и сюжет,
удивительно эфемерный, непонятно чем и на чём держащийся (дунь — развеется сигаретным дымом), и герои,
буквально навязывающие свою реальность.
Так уж устроена эта проза: она должна пережить, пересказать, «переодеть» в новые одежды то, что было
когда-то с автором и его страной, по-своему. И пусть история и страны, и мира трещит по швам от таких
переодеваний, автор не виноват. Он раб, романтик и фанатик своего дела, начатого еще «Островом Крымом». Ныне
дело зашло так далеко, что в новой старой прозе В. Аксенова зачастую не поймешь, кто кукловод в этих новейших
романах — он сам или его герои, обладающие конституционным правом понукать не только партнеров по сюжету,
но и автора.
В новом романе В. Аксенова «Москва-ква-ква» заметнее второе. Писатель только-только успел наметить
силуэты своих главных героев — Кирилла Смельчакова, Гликерии Новотканной, Жоржа Моккинаки — едва
сообщил нам об их сталинизме и целомудрии, как те начали огрызаться. И автору пришлось описывать не
образцового поэта орденоносца и семижды сталинского лит. лауреата (Смельчаков), а настоящего оборотня,
забежавшего на пару десятилетий вперед диссидента. Тот же фокус случился и с Гликой, весьма быстро сдавшей
свои позиции девственницы и платонической возлюбленной Смельчакова. И, наконец, поистине страшная
метаморфоза происходит с Моккинаки: летчик, балагур и бабник греко-кавказской наружности, он как-то сам
раздувается до размеров главы и исполнителя антисталинского заговора.
Роман от таких «загогулин» деформируется необычайно. И заводить сладкие литературоведческие речи о
создании автором своего драгоценного и автономного художественного мира было бы непростительной глупостью.
Ибо сам автор переодевает и деформирует себя и свой мир, едва его построив. Виной тому Москва, которая
мерещится автору супермифом универсального содержания. Стоило ему, как встарь, впечатлиться «высоткой»
начала 50-х на берегу Яузы с окнами на Кремль, как миф, дремавший в его авторском естестве едва ли не полвека,
очнулся и заработал на все сто. Как ЗИС сталинских времен, в старые «меха» которого влили топливо времен
позднепутинских.
Итак, в многоэтажке архитектора Д. Чечулина живут странные люди. Воображение В. Аксенова наделило
их причудливыми именами и фамилиями, отражающими все грани мифологического напряга и испуга автора. Вопервых, это Ариадна Лукиановна Рюрих-Новотканная, к греко-славяно-германской «фамильности» которой
добавлено многоцветие титулов: доктор искусствоведения и член правления сразу трех Комитетов — в защиту
мира, советских женщин и по Сталинским премиям. Ее муж с диковинным именем-отчеством Ксаверий
Ксаверьевич — академик-атомщик, изобретатель первой советской бомбы. Их дочь, Гликерия Ксаверьевна —
комсомольский лидер журфака МГУ и перворазрядница по гребле на байдарках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Казалось бы, один этот биографический концентрат стоит целого романа. Однако автор не зря столь щедр
на мифологические намеки, когда уравнивает «высотку» с творениями Фидия, а ее колоннаду — с Акрополем и
Парфеноном. Появление героя мифологии советской — поэта-лауреата, «воителя всех советских войн», «идеала
молодой мужественности» Кирилла Смельчакова доводит мифологическую массу романа до точки кипения.
Рабочие «приборы» романа начинают зашкаливать, стрелка его «компаса» — хаотично менять полюса, широты и
меридианы этого пестрого текста. Любовь Глики и Кирилла теперь колеблется в огромном диапазоне от
Платоновской утопии и теософской «Девы Радужных Ворот», освятившей судьбы целого поколения мистиков: Вл.
Соловьева, А. Блока и А. Белого, П. Флоренского и С. Булгакова до «идеала советской девственности».
Перенасыщенному раствору этой неумолкающей прозы теперь достаточно песчинки, чтобы все выпало в
осадок. Писатель же бросает целую бомбу в лице супергероя Жоржа Моккинаки (см. сцену его эффектного
приводнения на гидроплане на виду у всех героев романа). Роман начинает лихорадить, «Москва» — «квакать».
Первое такое «ква-ква», если не считать бредовые телефонные разговоры Смельчакова и Сталина об угрозе
«титоизма» (югославский «красный» президент И. Броз Тито в романе о 1952 годе просто обязан быть
задействованным), происходит, как и все важное здесь, также на высоте. Чудовищный и внешне, и по количеству
подпольных имен, ликов, ипостасей, Моккинаки (сама фамилия предполагает тут оборотничество, перевертень,
«ваньку-встаньку») лишает девственности Глику в каюте летящего гидроплана.
В. Аксенов, однако, делает все, чтобы смягчить удар от измены «небесной невесты» своему платоническому
жениху Смельчакову. Во-первых, чуть ли не на каждой странице он доказывал непререкаемость параллели и даже
преемственности между древней Элладой и советской Россией. Особо подчеркивая близость их «телесных
культур»: безупречные фигуры «гребчихи» Глики, античной лепки торс Смельчакова, «совершенство греческих
скульптур» у юношества московских купален. А во-вторых, размывая, до впечатления пустого места, внешность,
облик, суть Моккинаки (полярный летчик, юрисконсульт, рубщик мяса и т.д.), писатель делает так, что точек
соприкосновения его и Смельчакова на момент дефлорации Глики больше, чем различий. Так что «в вертикальном
положении над ее телом» мог быть и друг-соперник авантюриста с греческой фамилией.
Тем не менее В. Аксенов, тщательно описывая момент высотного соития, говорит о «круто сваренном
реализме» его романа, который нельзя портить «сентиментальностью всмятку». Однако ощущение того, что
совокуплялись не герои, а идеи — платонизм и советизм, мифическое и реальное — остается. Несмотря на
подробный отчет о рельефах и ландшафтах, позах и позициях их оргазмируемых тел.
Может быть, в многочисленных боковых и побочных ответвлениях сюжета автор и смог бы соблюсти меру
своего «языческого» реализма в купе с советским сентиментализмом, античным авантюрным романом и
соцреалистической героической эпопеей, ели бы не был В. Аксеновым. То есть автором «Ожога», «Острова Крым»,
а главное, «Вольтерянцев и вольтерьянок». И потому, чем дальше, тем больше «квакает» его «Москва», то воспаряя
над реализмом в эмпиреи платонической мифологики, то углубляясь в катакомбы гротескной фантасмагории. Так,
после дружеской беседы Сталина со Смельчаковым, где планы монументального брака Глики и Кирилла (проект
«Новая фаза» по выведению новой расы сталинистов-платоников) обсуждались наравне с планами уничтожения
Тито и его «клики», мы переносимся в разделочный цех Центрального рынка столицы. Там враги «Сосущего»
(Сталина) с той же артистической шизоидностью строят планы противоположные. Особенно громкое «ква-ква»
раздается когда автор рассказывает о пленении Гитлера в 1943 году с подробным описанием его впечатлений
(например, ему очень нравились полувоенные костюмы членов политбюро, их сапоги и т.д.)
Казалось бы, спасти роман, то есть уравновесит бред автобиографическим реализмом, может сюжетная
линия с Васей Волжским, провинциалом из Казани. Он как-то документально-убедительно входит в круг
московских стиляг Юрки Дондерона, который живет все в той же «высотке» и которому Глика горячо, до
постельных сцен, симпатизирует. Но автор уже так безнадежно увяз в дебрях мифологии канонической и
неканонической, что вызволить своего Юрку из тюремной шарашки, конечно же, тоже высотной, может только
способом Икара. То есть приделав ему крылья, изобретенные тюремным «Дедалом» по фамилии ЗатувароБончбруевич (автор «Затоваренной бочкотары» виден здесь невооруженным взглядом). Происходящее же с
главными фигурами романа — Сталиным, Смельчаковым, Новотканными, Моккинаки автор и вовсе назвал «театр
Вампука», где люди окончательно превращаются в марионеток авторской идеи о социалистическом государстве
как неоплатоновской утопии.
Чтобы уяснить читателю, и наверное, самому себе эту далекую от очевидности мысль, В. Аксенову
понадобился образ мифологического лабиринта с триадой его традиционных героев — Тезей, Минотавр и Ариадна.
Если с Тезеем четко идентифицируется поэт и «воитель» Кирилл Смельчаков, то с другими — всякий: Сталин и
Моккинаки, Ариадна Лукиановна и Глика Ксаверьевна, с полным набором их двойников и мнимых антиподов. На
выходе героя к свету ожидает не Сталин, на что он намекал в своей поэме, а все та же Гликерия, с которой
Смельчаков и стал по воле автора «сливаться»: «И было мягко и горько, и жутко, и гнусно, и терпко и сладко, и
дерзко, и было клёво, и было любо и было всегда». Впрочем, может быть, он просто умер в лабиринте от удара
«фашистской фацеты», и все остальное происходило в царстве мертвых?
Итак, В. Аксенов продолжает маскарад «Вольтерьянцев и вольтерьянок», только на другом материале. Зачем
автору понадобилось пропустить сквозь мясорубку мифа советскую действительность позднесталинской России в
масштабах одного этажа одной высотки на набережной Яузы, думается, ясно. Из ностальгии по юности, когда даже
Сталин, этот жуткий Минотавр, может изъясняться вполне по-человечески и с ним можно «выпить по телефону»
коньяк Греми, да и вообще можно быть на «ты». Можно также тепло вспомнить о стиляжных тусовках, многую
прелесть которым придавала их полуподпольность, с одной стороны, принадлежность к «золотой молодежи», с
другой, и танцы под джазовые пластинки «на ребрах» (т.е. рентгеновских снимках), с третьей. Еще теплее
вспомнить об экологии Москвы-реки («даже активисты «Гринписа» в самом сладком сне не могли вообразить, как
чисты были воды этой реки в 1952 году»). И уж совсем тепло — о поэзии тех послевоенных лет с приятным
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
привкусом
«неокиплинганства».
Не
зря
Смельчаков
у
В. Аксенова — поэт, а проза тех страниц, где он появляется, то и дело переходит в стихи.
Как же в такой вот «теплоте» Сталину быть плохим? Тем более что тенденция изображения «хорошего
Сталина» «непатриотическими» писателями уже намечена Виктором Ерофеевым, автором одноименного
автобиографического романа. В «Москве-кве-кве» она, несомненно, продолжена. Об этом сам В. Аксенов, хоть и
косвенно, но все же говорит в своем интервью редактору журнала «Октябрь» И. Барметовой. Он полагает, что
тогдашний писатель мог предложить Сталину «быть при нем в качестве правителей-философов в платоновском
понимании, таких как бы толкователей происходящего». На таких философских предположениях построен, по сути,
и весь роман, который в итоге больше похож на трактат, написанный, правда, наобум. «Знаете, как я пишу? —
признается В. Аксенов. — Не ведаю, что через десять страниц будет, даже через пять. Что произойдет там — бог
его знает». Хотя и понимает, «что нельзя никуда убежать от эпохи».
Такой «гадательный» реализм — характерная черта нашей современной литературы. С одной стороны, он
похож на правду, с другой — сплошная «отсебятина». Но написанная виртуозно, с блеском стилистаимпровизатора, опережающего собственный замысел. Сначала было слово, потом идея произведения — таков
Василий Аксенов, такова и литература, находящаяся сейчас между языком (стилем) и мыслью (идеей), претензиями
на общественное звучание и чистую развлекательностью. «Мы все в лабиринте», — говорит В. Аксенов не только
о своем романе и не только о городе Москве, но и о литературе, которая сейчас «разгулялась» и «Бог знает, куда
она нас затянет… Квакаем, квакаем…».
2. «Исключительно в сознании автора»
В том же лабиринте «квакающей» прозы, с одного бока сохраняющей самый отъявленный реализм, а с
другой — не на шутку «разгулявшейся» в своих фантазиях, находится и Сергей Доренко, автор романа «2008». Он,
также, как и роман В. Аксенова, посвящен «вождю». Дальше начинаются отличия: если В. Аксенов пишет о давно
ушедшем Сталине, то С. Доренко об уходящем Путине. Виртуальность и тут и там преобладает, зато зависит от
степени горячности и размаха фантазии автора.
У С. Доренко с этим обстоит скромнее, и с языком тоже. А все потому, что литературный ландшафт у
бывшего зубодробительного тележурналиста ограничивается не «высоткой» и не Садовым кольцом и даже не
кремлевским кабинетом, а содержимым сознания псевдо-Путина. Согласно автору, оно исчерпывается страхом за
свое существование не только в качестве президента, но и личности, человека. Индикатором и стимулятором этого
врожденного, как выясняется, сакрального страха («Путин давно чувствовал себя даосом») вступает восточная,
точнее, китайская практика Дао — осознания своего жизненного Пути. Некий мистический китаец, «неподкупный
судья ада», явившийся ему «из черного облака», говорит, что ничего делать не надо, кроме готовности встретить
Дао: «предпринимать усилия, направленные вовне, может только законченный болван». Этот китайский тренинг с
кратковременной потерей сознания настолько меняет Путина, что «он так никогда больше и не станет прежним, не
придет в сознание. Придет, но не в то, не в прежнее сознание», — свидетельствует С. Доренко. Наш футурологпсихоаналитик, наследник самого Дж. Оруэлла (перекличка цифровых символов в названиях их романов «1984» и
«2008» очевидна) диагностирует далее, что его герой «стал жить отдельно от глаз. В глазах теперь всегда стояло
чувство вины и страх».
С этих пор президенту начинают составлять китайские гороскопы, оперирующие фундаментальными
понятиями бытия: «Знаки Огня и Воды», «Почва», «Владыка Судьбы», «Богатство», «Разрушение» и др. Жизнь
этого человека с напуганным раз и навсегда мозгом превращается в театр теней, китайский фонарик, где в год «Дин
Хай», месяц «Гуй Чоу», день «Дин Вэй», «У Шэнь», «Цзи Ю» и т.д. Путина-2008 посещают люди, мысли, видения
самого невероятного содержания. Особенно его поразил образ кастрированного лосося, который «живет в три раза
дольше обычных». Несколько дней подряд затем минус-образ эякулирующего и гибнущего во имя потомства
рыбьего самца предстает ему в самых разных ракурсах и ликах, включая почему-то украинца Виктора Януковича.
Здесь писатель журналистской закваски вступает на привычную колею политического анекдота, байки,
«утки», и «программа» романа предстает уже достаточно ясно. Ее можно назвать программой самоуничтожения
все более замыкающегося в ракушку своего медитирующего сознания Путина-2008. В финале этого несравнимо
малого по отношению к произведению В. Аксенова романа до героя никому нет дела. В заговоре с целью убийства
его используют только как приманку для поимки Бориса Березовского. И только в самом конце, когда автору угодно
было опустошить Москву перед угрозой ядерного заражения (чеченские боевики захватили Обнинскую атомную
станцию), эта фатальная ненужность Путина-2008 оформляется уже не ментально, а событийно. Ему определена
участь обитателя то ли склада, то ли ангара, пока власть в стране не перейдет окончательно в руки «Комитета
спасения России» во главе с помощником президента Сечиным.
Герою ведь уже все равно, «его бытие превратилось в одну сплошную медитацию». И одна из них,
древнегреческая, совпадает, до впечатления плагиата, с античными штудиями В. Аксенова. Что, по крайней мере,
весьма симптоматично. Здесь Путин — Приам, а Бред Питт с Агамемноном (вероятно Сечин с Сурковым), «сволочи
алчные», хотят захватить его, обороняющего Трою своего президентства. Агамемнон приносит в жертву победе
свою дочь Ифигению, чтобы с Обнинской станции подул отравленный ветер. «И тогда не спастись, и в поединке
Брэд Питт убьет преданного Путину-Приаму Диму Козака, и привяжет его еще теплое тело к своей колеснице и
проволочит его на виду у всей Москвы по камням и пыли». На большее автор не оставляет своему «троянскому»
герою никаких ресурсов — ни физических, ни политических.
Ибо он, как ребенок, занят не страной, а собой. Автор со злой иронией и с подробностями очевидца
рассказывает (язвит, а не рассказывает!) нам о его ребячьих занятиях. То он закрашивает фломастерами на
политической карте мира несимпатичные ему страны и континенты (Южную Африку, Северный Китай и Тайвань),
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
то думает о фасоне бриджей для езды на коне. Не уступают ему и юродивые из окружения президента. Помощник
директора ФСБ и «придворный Мерилин» Лукьянов, например, мечтает об идеальном президенте, полученном
путем скрещения его клона с русской баскетболисткой и ДНК Сталина, «отвечающих за волевой потенциал».
Фельетонное мышление С. Доренко добавляет в пару новому Путину такую же «сборную» невесту, а их дитя,
зубоскалит писатель, заставит таким вот образом породнить Сталина «с династией Виндзоров-Романовых и
Пентхаусом».
В поисках чего-то более интересного, чем уничтоженные злоязычным автором Путин-2008 и его жалкое
окружение в лице жуликоватого Сечина или «темной лошадки» Патрушева, то и дело натыкаешься на
псевдофилософию автора-самоучки. Однажды он, размышляя над нерушимой связью двух политических
противоположностей Путина и Березовского — разразился тяжеловесной банальностью: «Самости обладающего и
обладаемого смешиваются и, взаимопроникая, обмениваются идентичностью». Лучше бы просто написал о их
подсознательном «стремлении к соитию друг с другом». Потому что иначе, минуя обязаловку секс-пауз, у нас
писать уже невозможно.
Свидетельством того, как трудно С. Доренко справиться с асфальтовым катком своей прозы, становится
эпизод другого соития — Путина-2008 с некоей Ларисой. Если бы захотел, деловито отмечает автор, его герой
«запросто мог вытягивать энергию Инь» из любой женщины. Однако предстоящее удовольствие портят замеченные
им «папилломы между ягодицами».
Таков скудный набор литературных средств Сергея Доренко в его романе «2008». Посвященный теме
обреченности на отставку и гибель выдуманного им президента страны (она существует только в его сознании, да
и то как игрушка), он не является романом в подлинном смысле слова. Да автор и не заботится об этом: главное —
не интерес, а смех во всех его гримасах. Разоблачающее-уничтожающий, вплоть до ёрнического, он, что называется
недобрый, зловещий. Впрочем, С. Доренко предохранился от подобных упреков уже на первой странице: «…В
предложенном тексте абсолютно все герои с их мыслями и поступками, все события, эпоха и географические
местности — существуют только и исключительно в сознании автора. И представляют собой вымысел, сон,
фантазию. Они — игра воображения. Как и Вы, уважаемый читатель».
В таком случае и мы, уважаемый писатель, вправе считать этот роман нашим дурным (в обоих смыслах
слова)сном. Как говорится, а может, мальчика-то и не было? Как и С. Доренко в роли писателя, не стесняющегося
своего героя, человека, похожего на Путина, наделить всеми приметами действующего президента. Наверное,
забыл свое же философское открытие о взаимопроникновении двух разных сущностей. А вдруг «сон, игра
воображения», проникнув в реальность в виде этого текста, совокупит псевдо-Путина с С. Доренко, и он станет
отчасти Путиным, живущим по китайским гороскопам? Словом, знай меру, писатель, не заигрывайся.
3. «Их невозможно обидеть»
Возможно, о романе С. Доренко и не стоило бы столь подробно писать, не войди он в короткий лист
претендентов на престижную премию «Национальный бестселлер». Что «национального» и тем более
«бестселлерного» в карикатурно-медитирующем романе С. Доренко, сказать трудно. Больше всего в нем — злобы
дня, в том числе и грядущей. Всякая же «злобная» вещь живет недолго: как вчерашнюю газету, ее скоро забудут.
Куда сильнее, серьезнее, «национальнее» и «бестселлернее», особенно на фоне цифрового романа С.
Доренко выглядит роман Захара Прилепина «Санькя». Это, казалось бы, диалектно-простонародное и
простодушное «Я», поставленное автором вместо привычно-книжного «А», говорит о романе и его герое больше,
чем можно было бы думать. Это «Я», во-первых, в два раза (за счет скрытого в нем «Й») сильнее и больше глупобесцветного полоротого «А», и есть символ выломившегося из привычной жизни малоимущего (живет с матерью,
дежурной медсестрой) подростка Саши Тишина. Член молодежной группы «Союз созидающих», так похожей на
реальных лимоновцев из НБП или баркашовцев из РНЕ, он несгибаемо уверен в правоте своего дела.
Но если спросить о его политических взглядах, идеях, «программе», то вместо долгих разглагольствований
от него можно услышать лишь одно: «Я… не нуждаюсь ни в каких национальных идеях… Мне не нужна ни
эстетическая, ни моральная основа для того, чтобы любить свою мать или помнить отца». Достоинство и
самоуважение при отсутствии всякой рефлексии — вот его девиз. Саша весь в действии, он не мыслим в статике,
вне поступка, зачастую экстремального, на грани «фола».
Неслучайно роман закольцован двумя эпизодами самых громких выступлений «союзников». Начинается он
сценой большого погрома (ребятами Москвы и ребят милиционерами) и заканчивается тоже большой сценой
настоящей революции, военного переворота в родном городке Саши. Можно сказать, что герой и роман здесь —
сущности равновеликие, тождественные. Исключая при этом пресловутую «беллетристичность»: всё происходящее
здесь — не от желания увлечь и развлечь, а просто потому что сам «Санькя» такой, можно сказать, «анти-Обломов».
Как герой И. Гончарова непредставим без дивана, так и герой З. Прилепина невозможен без твердо сжатого кулака,
куска арматуры в столкновении с милицией или «ПМ» при мщении врагам. И никакого классически
«психологического романа», о чем почему-то написано в аннотации к этой книге, выпущенной известным своим
«маргинальным авангардизмом» издательством «Ad Marginem».
Может быть, толкают на такое определение главы о пребывании Саши в родительской деревне, похоронах
отца или интима с соратницей Яной? Но любой уход в воспоминания, в прошлое, в окольный опыт и знание для
него противопоказан, противоестественен, даже гибелен. Отец, братья отца, на ладан дышащий дед, почти
сказочная бабушка, называющая внука на деревенский манер «Санькя», даже пляж, заросший лопухами, будто
«переболевший какой-то заразой, … в метинах и щербинах» — все это характеризует обиталище смерти, кладбище
для героев. Россия жива и мертва городами, лучший друг и главный враг там. Деревня — место, где можно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отдохнуть, пересидеть, «залечь на дно», прячась от наступающей на пятки милиции. Поэтому так потешно выглядит
проповедь деревенского старичка о скорой гибели городов: гибелен не город, а власть, в них засевшая.
И вот новые «народники», террористы-одиночки, словно воскресшие из времен Достоевского и Бориса
Савинкова, Саша и его соратники осуществляют планы уничтожения , морального и физического, представителей
власти. И вновь нельзя не отметить антипсихологизм романа и его героя Саши. Он начинает действовать без
лишних самокопаний, разве что напиваясь иногда до бесчувствия. Характерная особенность: автор сначала
показывает само действие, событие и только потом проявляется, словно фотография в проявителе, его мотивировка.
Вот Саша, узнав об акции соратников в Риге, едет туда, чтобы убить неправедного судью. До самого
последнего момента, то есть пока Саша не снимает с предохранителя пистолет, чтобы выстрелить в судью, мы
можем предполагать, что все это происходит «в переносном смысле». Настолько малой кажется мотивировка этого
поступка, настолько скуп автор на объяснение побудительных причин происходящего. Просто «его ведь убить
надо», — говорит Саша, наблюдая за телерепортажем из Риги. От этих сомнамбулических слов до снятого
предохранителя — только глаголы: «вернулся домой», «припрятал» раздобытый у друга ПМ, приехал в Москву.
Кажется, еще чуть-чуть, и автор перейдет на чисто глагольное повествование: «Встретил Матвея. Обнялись. Оба
немногословны были. — Достал? — спросил Матвей. — Достал, — ответил Саша. — Хороший ствол? — Убьет…
— Я до Риги доеду? — А докуда же? — А кто меня пустит? — У нас есть «левый» паспорт и билет…».
Если присмотреться, то так оно и есть: по прибытию на место Саша только и делает, что пытается уйти от
мыслей — прячет пистолет, ест, пьет, курит, спит, накручивает круги по городу, ждет удобного момента. Но,
наверное, и этого было много, если некто с ППШ опережает его буквально на мгновение.
В этом смысле идеалом «союзника» и, видимо, самого Саши, является его младший соратник по прозвищу
Негатив. И вновь отметим точность словесной характеристики: этот Негатив негативен по определению.
«Выросший в интернате», он «был разумен и жесток в поведении, не по годам крепок, хоть и невысок. Передний
зуб его был обломан, и это придавало еще больше суровости и без того неприветливому, с низким лбом и широко
расставленными глазами лицу…». И уже после рижской акции с занятием высотной башни Саша уважительно
замечает: «Их невозможно обидеть, они сложены иначе — проще всего их убить».
Это «сложены иначе», то есть процесс переделки человека, вплоть до физической инаковости, происходит и
с Сашей. После жестокого избиения уже не раз битых «союзников» людьми из Конторы, Саша окончательно
убеждается в неизбежности такой переделки. «Сейчас насущно одно, — говорит он соседу по больничной палате,
— передел мира — в нашу пользу, потому что мы лучше». Что ж, каковы «серафимы», отнюдь не пушкинские,
конечно, таковы и переделанные ими «пророки»: тело, его части и органы тут меняются не метафорически, в
соответствии с «глагольной» поэтикой романа, то есть вполне реально, физически. Будто нарочно-ритуально
избитый до нужной кондиции Саша чувствует, как «все клокотало и разламывалось, словно внутрь его тела
запустили железный половник, перемешали все органы, и они теперь мыкались, места себе не находили».
Следующая телесная метаморфоза происходит с Сашей накануне суда над рижским судьей: «Стал худым и
твердым. И голова пустой стала, лишенной эха. Никто не откликался внутри нее, ни одного слова и воспоминания
теплые и детские ушли». И, наконец, еще один, решающий акт перерождения происходит в последний миг, когда
он велит себе стрелять в обидчика соратников: «Саша чувствовал себя так, будто извлекли все органы, обварили и
снова вложили — переваренные, подрагивающие мелко».
Можно не сомневаться, что человек «обваренный» или, как сейчас говорят, «отмороженный» изнутри,
способен наделать-натворить многое. То, что до сих пор только мерещилось научным и утопическим фантастам. И
если близкая подруга Саши Яна «всего лишь» бросает на голову главы государства пакет, наполненный «томатным
соком, майонезом, кетчупом, сливками, разваренными, мелко покрошенными макаронами и еще чем-то, издающим
резкий и неприятный запах», то Саша с бандой единомышленников («единообваренников») совершает революцию
в своем городишке. Все выглядит при этом не ментально (на территории моего «Я», как у С. Доренко), а вполне
реально, событийно. Захват базы милицейского спецназа, городского УВД, местной администрации и, наконец,
кабинета губернатора описаны, как с натуры, как репортаж с места события. Автор словно бы говорит: очнитесь,
господа, это не сон, это уже происходит на наших глазах!
И никаким Безлетовым этого бреда, ставшего реальностью, не прекратить. Преподаватель философии,
старший друг и собеседник Саши, этот опять же точно схваченный семантикой фамилии, персонаж — типичный
антигерой нашего времени. Убедив себя, что России «уже нет», что «здесь пустое место. Здесь нет даже почвы… И
государства нет», он пытается убедить в этом и Сашу. Антипод «Саньки», он в то же время и его близнец, циник,
вооруженный мыслью, а не кулаком или пистолетом. Совсем по «Путину-2008», он вещает, что «Россия должна
уйти в ментальное измерение», переделывать ее — наивная и преступная фантазия. Все дело тут в приставке: дай
крылья этому Безлетову, и он станет Лётовым, приставка умственного цинизма отвалится, как ступень взлетающей
ракеты, и он окажется способным на многое, может быть, большее, чем весь «Союз созидающих».
Тут-то и настало время спросить: судит автор своих героев во главе с Сашей или оправдывает, равнодушнопротоколен он или выступает хорошо знающим «дело» своего подзащитного адвокатом? В том-то и суть романа
«Санькя», что такой вопрос здесь глубоко неуместен. Он, Саша, просто таким, выродившимся из прошлой жизни,
оказался. Не с деревенской мягкой «Я», венчающим его простонародное имя, а с по-городскому акцентированным
эгоистичным «Я», деформирующим, коверкающем его до неузнаваемости в финале романа.
Но коверкающим ли? Таких «Санек» теперь становится больше, и чем чаще их бьют, сажают, убивают, тем
их больше. Наверное, этот роман об ужасе быть таким «Санькой», пишущимся через «Я», и о том, может ли вся
армия России остановить их, вот-вот оккупирующих здания администрации, Госдуму, Кремль… Не зря ведь З.
Прилепин так и не поставил точку в романе, не досказал утопию
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4. «Позитивная шизофрения»
Утопичность сейчас становится общеобязательной в литературе. И захочешь избавиться от нее — не
получится, кем бы по своей лит. специализации писатель не был. У З. Прилепина она появилась будто бы внезапно,
словно вопреки его дару «(анти)психологического» реалиста. У В. Аксенова она — постоянный спутник его
навязчивой импровизационности: выдумка индивидуальная тут легко впрягается в одну упряжку с лежащей на
поверхности идеей фантомности российской государственности. У С. Доренко утопизм как-то нахально сросся с
задачами газетной фельетонности.
Павел Крусанов — еще один лидер прошлогодней прозы, чье имя вписано ходом лит. истории в один абзац
с номинантами и нашей статьи, и нынешнего «Нацбеста» — утопист природный. Таким уж он родился в литературе,
с жаждой альтернативы в истории и в слове, с романами «Укус ангела» и «Бим-бом» в послужном списке. Столь
же пьяно хмельным утопизмом и слово писателя, генерирующего стиль какого-то долгоиграющего «прикола», под
которым, однако, «шевелится» хаос не разрушительной иронии, а целая Гондвана имперской идеи. На то она и
Гондвана, чтобы однажды расколоться на континенты, страны и народы. И тогда повисающая в воздухе идея
суперконтинента и супергосударства вынуждена защищаться, постепенно становясь агрессивной и подпитываясь
ненавистью к империям из другого полушария.
Не так давно эта агрессивность была пропагандистско-соцреалистической, где слово было довеском к идее,
в лучшем случае посредником. Ныне, у наиболее продвинутых прозаиков слово, стесняющееся своей подспудной
идеологичности, обрело какой-то неистощимый артистизм. Оно играет парадоксами, как Пастернак гиперболами и
метафорами. И оно заходит так далеко, что перерождается из слова в дело, разрушая все, что ему ни попадется —
мысль и смысл, образ и символ. Писатель в итоге начинает работать в ущерб себе, своему произведению,
литературе, наконец, ради первенства некоей виртуальности, нескончаемой утопичности.
Впрочем, П. Крусанову, к которому вышесказанное имеет прямое отношение, можно найти оправдание. Он,
в отличие от ухарей-москвичей, петербуржец, то есть житель самого «умышленного» на свете города, реального
лишь наполовину. Учитывая эту мистико-географическую составляющую творчества всех петербуржцев, коренных
или временных (от Пушкина до Замятина) и их предшественников по «островному» мышлению англичан (да
здравствует Т. Мор, отец «Утопии»!), мы и должны оценить все остроумие «геологического» юмора романа
«Американская дырка».
В одной чумовой антиамериканской голове зарождается идея наказания заокеанской империи — «самого
меркантильного человечника» на свете их же пороком — алчностью. Надо убедить американцев в том, что,
пробурив сверхглубокую скважину в своей земле, они добудут оттуда горы золота. И моментально погибнут. «В
чем же тут фокус?» — спросим мы вместе с героем романа, носящего невероятное имя Евграф Мальчик. Отвечает
на вопрос не кто-то или что-то, а весь текст романа, на таких вот «фокусах» и построенный. А главным фокусником
и «ответчиком» является внезапно воскресший «14-летний покойник» и коренной петербуржец Сергей Курехин —
авангардный музыкант, глава известной некогда «Поп-механики», автор абсурдных арт-проектов и арт-провокаций.
Досадно быстро исчерпав потенциал своей супероригинальности (несколько примеров: выступление «Попмеханики» с хором женского монастыря, вступление в нацбольшевистскую партию, «обратный» дуэт в
Ростроповичем, где маэстро играл на рояле, а Курехин на виолончели), он устал быть Курехиным и вообще
человеком. К 2010 году, времени действия романа, он возрождается как директор фирмы по «мистификации друзей
наших клиентов» и «каре врагов» тех же клиентов. Теперь он как «трансцендентный человек» мечтает весь мир
погрузить в состояние перманентной мистификации, то бишь сплошного прикола.
Но прежде чем огорошить своих новых коллег по фирме — Мальчика и его подругу Ольгу проектом-блефом
золотоносной скважины, он демонстрирует блеф своего постмогильного мировоззрения. Благо, автор ему в этом —
первый помощник и потатчик. Собственно, ради этой демонстрации парадоксов мысли и слова, за которой стоит
элементарный «пшик», роман и написан. Кроме диалогов Курехина (он же Абарбарчук и Капитан) с Евграфом и
Олей тут, в общем-то, ничего и нет. Все внимание слову, заряженного не на мысль, а на фокус. Был бы подходящий
ассистент иллюзиониста, партнер по шоу, конгениальный мастеру репликоподатель. Логика тут нужна только
обратная, непредсказуемая.
Начинается это «ток-шоу» со здравой мысли о том, что «путь следования принципам чистого наслаждения
… является для человека самым роковым и гибельным». Вопрос: а что взамен? Ответ: «Создание вокруг себя такой
реальности, которая тебе угодна» и в которой порок не должен оставаться «безнаказанным». Вывод: для этого
должно быть разрушено гнездо пороков — Америка, тот самый «меркантильный человечник».
Эта апология «высшего искусства», то есть бесконечно индивидуальной свободы, была бы банальной, если
бы не являлась ядром программы «позитивной шизофрении», разработанной все тем же Курехиным-Капитаном. А
это главные ее пункты: «легализация природных склонностей» в условиях «размывания границ между существом
и личностью» (зло сосуществования с «радикально другими» — нормального человека с вором и «бомбистом» и
даже с грядущими, согласно Голливуду, монстрами), отрицание гуманизма, который во имя добра уничтожает зло,
что в итоге «разрушает мораль», призыв преодолеть «первобытный страх» перед хаосом во имя каких-то благих
целей. Привить безумие к другому безумию — национализму, взбодрить опасностью, страхом — вот что
проповедует этот «Воланд-2».
Ждать от читателя, что он так же тихо сойдет с ума, продолжая внимать и верить этим капризам полуживой
мысли, автор, кажется, и не думает. И потому параллельно государственническому проекту «американской дырки»
(туда вам и дорога, янки, ради нашей с вами свободы и благополучия!), он вводит в роман выигрышную тему
любовного треугольника. Ольга как-то подозрительно близка Капитану, подозреваясь в тайном с ним интиме, после
чего Мальчик заводит себе любовницу. И здесь уже как-то не идут в зачет «геополитические» диалоги Евграфа и
Ольги. Заполняющие многие страницы этого романа-«дырки» и показывающие глубокие симпатии говорящих к
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
идее наказания всего Запада за «опошленный и обесцененный статус подлинного человека», они должны
подтвердить и глубокие личные симпатии этих двух разнополых питерских интеллигентов. Один из которых,
Мальчик, имеет сан директора ООО «Танатос» (филиал курехинской фирмы), а другая, Ольга, — аспирантки
«кафедры металлогении Горного института».
Но ох уж эта столичная интеллигенция! Раз ступив на стезю интеллектуального романа с глубокой, как
сверхскважина на Кольском полуострове прикольно-государственной идеей, с нее уже никому не свернуть. И дарит
нас щедро продвинутый (глубже, как можно глубже! — таков девиз автора) П. Крусанов диковинными терминами
и придумками. Как, например, «метанойя» («умоперемена», что значит, по мнению автора, грядущее раскаяние
людей в своей алчности) или «третье тело» (якобы «особое образование» внутри Земли, рожденное трением «двух
исходных» геологических слоев). Ясно, что без алхимии, масонства и прочих «вольных камней» писателю и вовсе
не обойтись. Очередной перл краснобайствующего Капитана об «александрийском мудреце Петре Огранщике»
(учение о «ступенях посвящения», которые «соответствуют числу ограненных сторон «камня», то есть прожитой
на данный момент жизни) возбуждает в Мальчике мысль, показавшуюся ему откровением: «Возможно, мы и впрямь
живем в эпоху полунебытия, так что фантазия, поданная как информация, становится для нас уже важнее
реальности, иллюзия побеждает сущее, призраки входят в мир вещей, уравниваются с ним в правах и даже
заставляют вещи преображаться в соответствии с невещественным замыслом о них».
А теперь, несмотря на сугубую тяжеловесность цитаты, спросим: так кто же и в ком сделал (или собирается
сделать) «дырку» еще до того, как живой мертвец Курехин об этом подумал? Не продырявил ли уже адептов
сакрально-патриотической государственности идеей иллюзорности всякого бытия все тот масонский Запад? И до
такой степени, что уже скучно быть только человеком и мыслить без мистификаций, парадоксов, экивоков и прочих
призраков, вырабатывающих аллергию на веру во что бы то ни было вообще?
Вообще, этот изъян двусмыслия заложен в самом названии романа: «американская дырка» — это дырка,
сделанная Америкой или в Америке? Явные проблемы с различением пассивного и активного залогов, идущее не
от грамматического волюнтаризма, а мировоззренческого. Вольно или невольно этот авторский посыл проявляется
и в героях романа: число таких философских дырок в капитане равно количеству и качеству авангардных артпроектов (мертвец ведь и есть одна сплошная дырка!); Евграф Мальчик, дырявя свою умственность чужой идеей
наказания Америки, сам получает пробоину в личной жизни (разрыв с Ольгой), но и сам потом шесть дней подряд
«дырявит» Капу, симпатичную коллегу-любовницу в ходе реалистически долгого совместного путешествия по
русской провинции.
В этих «Письмах русского путешественника» (глава десятая романа) автор, отдыхая вместе с нами от
слишком «умных» разговоров, словно пытается восстановить статус кво «подлинного человека». Но этого не
происходит: Мальчика слишком интересуют жуки, чтобы думать о людях. За время «путешествия» он насобирал
приличную коллекцию жуков: от Smaragdesthes smaragdina («мускусный усач») до Carabus hortensis («садовая
жужелица»). Так что раздраженная Капа, слушая лекцию Евграфа о половом законодательстве в Хеттском царстве,
вправе была воскликнуть: «А с жуками они не трахались?»
Итак, по П. Крусанову, насекомые лучше человека. Не обладающие разрушительной алчностью
человечества, когда-то наказанного Вавилонской башней, а вскорости и «американской дыркой», они делают свое
«насекомое» дело в укор таким, как Капитан и жертвы его интеллектуального терроризма. У писателя, к счастью,
нет человекофобского уподобления хомо сапиенса навозным жукам и помойным земноводным, как это происходит
у В. Пелевина в «Жизни насекомых» и у Л. Петрушевской в «Морских помойных рассказах». П. Крусанов для этого
слишком оптимист, патриот и петербуржец. Геополитический артефакт Петербурга, нечаянной столицы России,
обязывает нас думать о Западе не меньше, чем о Востоке, и о Петербурге не меньше, чем о Москве. В этом смысле
книгу П. Крусанова можно назвать остроумным эссе на тему утопически глубоких взаимосвязей сверхглубокого
бурения, жизни насекомых с провокационными арт-проектами некоторых «трансцендентных людей».
5. «Как я люблю их всех!..»
Книга Александра Кабакова «Московские сказки» возвращает нас к началу статьи и нашим размышлениям
о Москве, которая оказывается городом еще более «умышленным», чем Петербург. Если В. Аксенов «утопил»
столицу в древнегреческой мифологии, постмодернистски нагло уравняв ее со сталинским социализмом, то А.
Кабаков Москву вытащил, как утопленницу за волосы, для фольклорно-сатирического препарирования ее
народонаселения. И показал, что иначе, чем сказочно, со всеми приличествующими жанру мертвецами,
принцессами, золушками и коврами-самолетами, ее не изобразить, правды о потерянном (для лучшей жизни)
времени не рассказать.
Ибо Москва у нас ныне больше, чем Москва — это концентрированная, как бульон «Галина Бланка», Россия,
это место сбора самых характерных представителей своих сословий: олигарха и бомжа, диссидента и милиционера,
бандита и маршала. Поставив рассказ об этих сословиях на грань сказки и реальности, А. Кабаков получил
неведомую для слишком уж «чистого» реализма свободу повествования. А его герои обрели, помимо своей
социальной роли еще и соответствующее сказочное амплуа. Получая таким сказочным путем патент на бессмертие,
на правах призрака, он смог сосуществовать с живыми героями, вплывая в миф и утопию.
Эта вольность житья-бытья персонажей «Московских сказок» позволяет им беспаспортно кочевать из одной
главы книги в другую, в любом качестве (живого, полуживого или совсем неживого) и на любом этапе отмерянной
ему жизни (от юности до загробности). Поэтому главным в книге, вырастающей в роман, является не
последовательность и связность рассказывания о судьбах персонажей, а то событие, которое примагнитило к себе
избранных. Событие это имеет, как правило, жутко-инфернальный или невероятно-дикий характер. Но легко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
толкуется и как притча с обязательной для нее моралью и поучением. Такова уж она, эта московская сказка,
многоликая, как Аргус.
А теперь познакомимся с ее героями. Это сделать легко, так как уже в первой сказке «Голландец» «рыжий
рыдван», похожий на «фольксваген-пассат-вариант», со скелетами на борту совершает разбойные наезды сразу на
нескольких примечательных личностей. Первая из них — бандит Руслан Абстулханов, погибающий от своего
бандитского желания обогнать этот волшебный драндулет. Другая — сотрудник автоинспекции Николай
Профосов, человек с пестрой биографией, заработавший острый невроз с последующим увольнением из органов
при виде летающего скелета. Третья — Ольга Грунт, обеспечившая себе благосостояние (деньги, квартиру, машину
и проч.) своим телом, вскоре бесследно исчезает. Четвертая — «известный политик N», которого лишает головы
падающая крышка багажника, а скелеты потом играют этой головой в футбол прямо на дороге. Пятая —
«популярный молодой человек разносторонних способностей по имени Тимофей Болконский», был вытащен
скелетами из седла мотоцикла и оплеван их мерзкой долго не смываемой слюной.
Широк, как мы видим, круг пугаемых и оплевываемых нежитью. Это значит, что не Робин Гуды и не
«лимоновцы», терроризирующие богатых и чиновных, хозяйничают на дорогах. Смотреть надо шире: голые
скелеты символичны, они создают атмосферу безликого и ужасного беспредела нашего российского. Это
визуализация кошмара, который для всех без исключения россиян длится уж слишком долго, уж слишком жутко.
Итак, после такого «голландского» пролога, мы теперь знаем, чего ждать нам в последующих главах-сказках.
И наши ожидания оправдываются. Мы встречаем, во-первых, в меру подробное описание жизненных перипетий
этих и некоторых других героев книги, а во-вторых, непременную жуть, как-то уж очень естественно вытекающую
из их вроде бы невинного существования. Так, в сказке «Ходок» жизнь полудиссидента Иванова по кличке Док
Ходок предстает как самое беспардонное донжуанство. Даже тюрьма, куда его упрятывает «рогатый» муж (донны)
Анны Устин Балконский не препятствует ему обрюхатить жену надзирателя в чине майора. Гибнет Иванов тоже
почти по легенде — от пожатия не каменной десницы умершего Устина, а телефонной трубки, откуда он слышит
голос покойника.
Входя в сферу постмодернизма, то есть деля бытие своих героев пополам между их существованием в
повседневности и в фольклорно-литературных сюжетах, А. Кабаков неизбежно становится сатириком. Подобно
пионерам антисоветского постмодернизма, особенно В. Войновичу, он хлещет бичом сатиры уклад жизни не только
советской, но и постперестроечной. Особенно достается антисемитам и карьеристам, засевшим в школах и вузах,
на армейских и литературных должностях. Это и Николай Профосов, мистически появляющийся везде (МГУ,
школа в Кривом Роге), где хочет отличиться полуеврей Илья Кузнецов, становящийся в итоге странникомАгасфером. Это и маршал Иван Печко, тупо сбивающий «нарушителя государственной границы» в виде не
самолета, а ковра-самолета с симпатичными автору персонажами. Это и Людмила Острецова, дочь
провинциального железнодорожника, кормящаяся вблизи спивающейся Анны, жены помянутого Устина
Болконского («лауреата, истинного героя самоотверженного труда, поэта, прозаика и драматурга»). Это и Эдуард
Вилорович Добролюбов, тот самый «рогатый» майор-надзиратель, интересы которого ограничены сказками
Пушкина и «старыми советскими песнями».
С именем этого однофамильца великого критика связана самая концептуальная глава книги, называющаяся
«Из жизни мертвых». Это безжалостная, в стиле С. Доренко, сатира на ностальгию Болконских, Печко и
Добролюбовых по советскому маразму. Эдуард Вилорович, слушая песню «Ленин всегда живой», загорается
бредовой мыслью воскресить мавзолейного Ленина поцелуем, как «спящую красавицу». Этот некрофильский акт,
который и проделывает герой, позволяет автору возвысить свою «сказку» до настоящего эпоса, сродни гоголевским
«Мертвым душам». Воскресшего Ленина окружают почти все персонажи книги, сквозной сюжет которой достигает
здесь своего апогея. «Великому московскому бабнику Иванову», «бандиту Руслану Абстулханову», «маршалу
Печко Ивану Устиновичу», «автору национальных стихов Устину Балконскому» и другим мавзолейный Ленин,
сидя верхом на Коньке-Горбунке выкрикивает революционные лозунги: «Долой живых, товаг-гищи, вся власть меггтвому пг-голетаг-гиату!..»
Сатира — сатирой, эпос — эпосом, но есть в книге А. Кабакова и главы самостоятельного значения,
исполненные лирического, как это ни удивительно здесь, звучания. Лучшая из них — «Любовь зла», о том, как
бывший десантник-«чеченец» и нынешний сотрудник частного охранного предприятия Игорь Капец влюбляется в
лягушку, угадывая, что она — заколдованная принцесса. Автор, как вполне нормальный антисоветчик, не прочь
ввернуть и сатирическую версию этой заколдованности: «Спецслужбы, Игореша, понимаешь? — говорит она
человеческим языком. — Им из человека червяка сделать — на раз…». Но нельзя не поверить подлинности
сопереживания автора своему герою, когда он остается наедине со своей красавицей: «Стараясь не зашуметь,
придвинулся, вытянул смешно, как ребенок, губы и чуть коснулся ими тонкой кожи — влажной, будто в ночном
легком поту, но в мелких, словно от озноба, пупырышках».
Этот поцелуй любви, прямая противоположность «деревянного» лобзания Добролюбовым мертвого вождя,
выдает в авторе подлинного человеколюбца. Он действительно любит, каждого по-своему, своих непутевых героев,
как Гоголь любил «мертвые души» своих Маниловых и Плюшкиных. «Боже, — почти по-гоголевски восклицает
писатель, — как я люблю их всех, родных моих! И прощелыгу, звездострадателя, пустозвона, призрака Иванова…
и вечного зануду Кузнецова Илюшку… и хитрожопого Леонарда, правозащитника-то правозащитника, но
прохиндея, если честно, каких мало, и толстую Таньку Теребилко… и бедную костлявую и темнолицую Зухру…».
То же самое он мог бы сказать и не только об этих пассажирах подстрелянного ковра-самолета, но и обо всех
россиянах, каждый из которых как будто и не виноват, что живет в стране самого передового абсурда: «Это ж народ
наш русский, нам ли он незнаком? Это ж наши люди, полоумные и мудрые, беспощадные и сердечные, несчастные
и веселые, душевное наше население…».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так сатира становится лирикой, смех — слезами, мораль — сочувствием и отпущением грехов. А как же
иначе: сказки-то рассказывают детям, каковыми до сих пор остаются наши «дорогие россияне». Потому-то А.
Кабаков, при всей сатиричности, и не разоблачает, не клеймит и не уничтожает, а украшает своих героев сходством
с классическими и мировыми образами. Потому-то эти сказки и «московские», что в столице ярче живешь и
сгораешь, что Москва уже давно стала местом не просто «умышленным», а «умышляющим», то есть возводящим
жизнь и гения и бомжа до уровня мифа и утопии. И все больше известных писателей ставят в заголовки своих
произведений это гордое столичное слово.
От «Москва-ква-ква» до «Московских сказок», от утопии платонической до утопии гоголевской — таков
был путь нашей статьи. Таков сейчас, приблизительно, и диапазон отечественной прозы, исследующей феномен
российской центральной власти и российского «центрового» народа в пору непрекращающихся революций,
реформ, переворотов. Столичная — по местонахождению и по тематике — литература ныне актуальнее
провинциальной. Насколько закономерно это явление и насколько оно устойчиво и продолжительно — есть смысл
задуматься. Но это тема уже другой статьи.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Елена РОМОДАНОВСКАЯ
ЕСИПОВСКАЯ ЛЕТОПИСЬ
К 370-летию первой летописи Сибири
Основным памятником сибирской литературы 1630-х гг. является Есиповская летопись. Свое название она
получила по имени автора — «Савва Есипов», зашифрованному в конце почти всех известных списков. Здесь же
зафиксировано и время окончания работы автора над летописью: «лета 7145 (1636) сентября в 1 день».
Кроме имени, о Савве Есипове почти ничего не известно. Запись, оставленная им на одной из книг
Софийской библиотеки, свидетельствует, что в 1630-х гг. Савва Есипов был дьяком Тобольского архиерейского
дома: «Лета 7148-го (1639) декабря в 31 день приложил сию книгу, глаголемую Рай, преосвященный Нектарей,
архиепископ Сибирский и Тобольский, в дом Софеи Премудрости Божии, строена на софейские на домовые на
казенные деньги, подписал архиепископль диак Савва Есипов». В начале 1640 г. он подписал вместо казначея
Сергия отпись о приеме после архиепископа Нектария Софийской домовой казны.
Эти немногие факты говорят о том, что Савва Есипов был архиепископским дьяком (т.е. главой
архиепископской канцелярии) во время пребывания в Тобольске архиепископа Нектария (1636 – 1640). Однако
приехал в Сибирь он значительно раньше. Именно дьяк Савва Есипов вместе с «архиепископским приказным»
Максимом Трубчаниновым, получает 200 рублей после смерти Макария в 1635 г. «для его архиепископского
помину и на всякие расходы». Он же в описи имущества Софийского дома перед прибытием Нектария составляет
«Роспись … софейских оброчных крестьян». Следовательно, при Макарии он занимал тот же высокий пост. В 1638
г. Нектарий упоминает его в своей жалобе на людей Софийского дома, служивших там до него, выделяя Савву
Есипова как единственного, кто не строит козней против архиепископа: «Да и софийские, государь… дворовые
люди, старци, дети боярские и певчие дьяки, кроме старого дьяка Саввы Есипова, умышляют на меня, богомольца
твоего…». Неясно, что имел в виду Нектарий под словом «старый»: возраст ли Есипова или только то, что он не
относился к новоприбывшим (с Нектарием) служителям.
Существует традиционное мнение, что Савва Есипов был родом из Новгорода и приехал в Сибирь вместе с
первым архиепископом Киприаном, назначенным на Тобольскую кафедру из архимандритов Новгородского
Хутынского монастыря. Но вопрос о происхождении и родословной Саввы Есипова легче будет разрешить, когда
найдутся документы о времени его приезда в Сибирь. В настоящее время говорить о его новгородском
происхождении не приходится. Скорее всего, он приехал в Тобольск позднее, вместе с преемником Киприана
Макарием. Известно, что Макарий заменил в Софийском доме многих служащих людьми, привезенными им из
Руси, что вызывало недовольство и жалобы софийских детей боярских и старцев (Буцинский П.Н. Сибирские
архиепископы…). Во всяком случае, при Макарии Савва Есипов, несомненно, занимает должность
архиеписокпского дьяка и остается в ней при новом архиепископе Нектарии. (Возможно, что род Есиповых
занимал видное место среди сибирской администрации: позднее, в 1669 – 1678 гг., некий Борис Есипов был
подъячим Приказа купецких дел с окладом в 20 рублей, а в 1690 г. он же занимал должность подъячего Скорняжной
палаты с высшим окладом в 30 рублей; оба этих учреждения существовали при Сибирском приказе. См. Протоколы
Общества истории и древностей Российских от 4 февраля 1887 г. (сообщение Н.А. Попова о Приказе купецких дел)
\\ ЧОИДР. 1887. Кн. 4. С. 3)
Создание летописи является результатом осознания собственного единства — страны, народа, области,
княжества — и одновременно осознания собственных отличий, особенностей. «Особенность» Сибири осознавалась
в правящих кругах Русского государства с первых лет ее присоединения, что сказывалось прежде всего на системе
управления Сибирью, значительно отличающейся от системы управления другими русскими областями. С первых
лет после похода Ермака правительство стремилось создать непосредственно в Сибири административный центр,
главенствующий над другими уездами и контролирующий деятельность местных воевод; в очень скором времени
таким центром стал Тобольск, построенный неподалеку от старой столицы Сибирского ханства и унаследовавший
от нее политические и административные связи и отношения.
Особое положение Тобольска, превращающее его в «стольный город Сибири», тем более после создания в
нем архиепископской кафедры, в значительной мере должно было способствовать возникновению и укреплению
областнических взглядов в среде сибиряков, воспринимавших Сибирь как особое государство. Такое восприятие
поддерживалось также тем, что в связи с руководящим положением Тобольска первыми (главными) воеводами
сюда назначались обычно наиболее родовитые представители боярства, близкие к царскому двору, нередко
находившиеся в родстве с царствующим домом. В результате «широкие полномочия, которыми правительство
наделяло тобольских воевод, и подчинение им прочих воевод Тобольского разряда, при знатности их
происхождения, создавали им в Сибири особый ореол власти. В глазах сибиряков тобольский воевода нередко
заслонял собою фигуру далекого царя на Москве» (Бахрушин С.В. Воеводы Тобольского разряда в ХVII в. \\
Научные труды. Т. 3, ч. 1. С. 262)
В первой половине XVII в. восприятие Сибири как «особой» земли получило и официальное закрепление. В
феврале 1636 г. царь и патриарх утвердили Синодик ермаковым казакам, который теперь стал произноситься не
только в Тобольске, но и в Москве. Через год, в феврале 1637 г., был создан особый Сибирский приказ, ведавший
всем управлением Сибири — вопросами судебно-административными, финансово-податными, таможенными,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
военными и в известной мере даже дипломатическими (История Сибири. Л., 1968. Т. 2. С. 124). Вне сферы его
полномочий оставались только политические дела; в остальном вся Сибирь находилась в исключительном ведении
администрации Сибирского приказа.
Создание Есиповской летописи в сентябре 1636 г. стоит в ряду официальных мероприятий, которые
проводились в связи с осознанием специфики Сибири и, в свою очередь, укрепляли ее. Судя по этим мероприятиям
(утверждение местных святынь, создание особых органов управления, составление собственной официальной
истории), Сибирь в 30-х годах XVII в. воспринималась как особая страна внутри Русского государства; местное
летописание возникает именно в этот период.
История страны понимается Саввой Есиповым прежде всего как история политическая. Внимательно
приглядевшись к содержанию памятника, мы можем выделить круг вопросов, которые в первую очередь
интересуют автора. В него входит вопрос об управлении Сибирью, о последовательной смене местных князей и
царей (в описании дорусской Сибири) и русских воевод в разных городах, в первую очередь в Тобольске. (Наиболее
ярко вопрос об истории управления Сибирью освещается в более поздней, распространенной редакции Есиповской
летописи); кроме того, Есипов отмечает центры русского владычества в Сибири — взятые казаками и основанные
ими городки и остроги (на этой основе позднее создается специальное Описание о городах и острогах Сибири);
наконец, одним из основных для Есипова является вопрос об утверждении христианства в Сибири и о борьбе
христианства с местными религиями (язычеством и мусульманством).
Сочетание этих вопросов дает возможность говорить именно о политическом аспекте всего сочинения Саввы
Есипова. Традиционное, утвердившееся в сибиреведческой литературе мнение об основном содержании
Есиповской летописи как об истории христианского просвещения Сибири не противоречит такому выводу, но
существенно ограничивает понимание памятника. Нельзя забывать, что христианство, прежде всего православие,
на протяжении всего русского средневековья является одним из основных аспектов государственной деятельности.
Наиболее ярким примером того, как явления внешней и внутренней политики прикрывались чисто религиозной
оболочкой, в XVII в. была церковная реформа царя Алексея Михайловича. Особое значение приобретает
христианство в борьбе за независимость Русского государства: оно делается знаменем широких масс в борьбе с
«неверными» — во время татарского нашествия, при борьбе с Казанским и Крымским царствами, в Смутное время.
Утверждение христианства в Сибири для автора Есиповской летописи означает утверждение здесь именно русской
власти, единственно правильной и потому единственно законной.
Есипов изображает присоединение Сибири к России, подчинение ее «христианскому царю» фактом, заранее
предрешенным. Разгром Кучума с его войсками предопределен божественным провидением за его грехи и
«гордость». Отряд Ермака представляется «мечом обоюдуострым», исполняющим волю Бога.
Такое обоснование причин исторических явлений типично для провиденциализма — средневековой
«философии истории», детально охарактеризованной И.П. Ереминым при анализе Повести временных лет (Еремин
И.П. «Повесть временных лет» как памятник литературы // Еремин И.П. Литература Древней Руси. М., 1966. С. 4297).
Основные положения этой философии сохраняют свою силу на протяжении всего периода средневековья и
находят своеобразное отражение в Есиповской летописи — памятнике XVII в.
Объяснение событий с провиденциальной точки зрения продолжает господствовать и в исторических
сочинениях XVII в. В этом плане Савва Есипов не представляет исключения среди огромного большинства своих
современников-писателей. Но провиденциализм авторов сочинений о Смутном времени, например, в значительной
мере просто дань традиции, стереотипный книжный оборот, над которым мало задумываются; объясняя
современные события «Божьей волей», писатели Смутного времени постепенно все больше постигают реальные,
земные силы, влияющие на ход истории. Провиденциализм автора Есиповской летописи носит несколько иной
характер; в частности, он тесно связан с необходимостью доказывать права Русского государства на обладание
Сибирью. О том, что такой вопрос стоял перед русским правительством XVI в., свидетельствуют дипломатические
наказы послам; в них официально обосновывается право русского государя на титул «веса Сибирскиа земли
повелитель» и на ее подчинение (Преображенский А.А. Русские дипломатические документы второй половины XVI
в. о присоединении Сибири // Исследования по отечественному источниковедению: Сб. ст., посвященных 75-летию
профессора С.Н. Валка. М.; Л., 1964. С. 383-390).
Автор Есиповской летописи, отражавшей хотя и официальную, но все же лишь местную точку зрения на
события, не мог оперировать той же системой доказательств, что и московские дипломаты; вопрос о
закономерности присоединения Сибири к России он облек в доступную ему форму. Такая система доказательств
была традиционна для русских исторических сочинений и, по-видимому, соответствовала взглядам не только
Есипова, но и его читателей.
Причины падения Сибирского ханства Есипов осветил во вступительной части к своему сочинению,
рассказав о царствовании Кучума. Указав здесь на «Божью волю» как на основную движущую силу событий, в
дальнейшем при рассказе о конкретных событиях он только изредка отдельными фразами напоминает читателю об
этом. Само же определение причин, вызвавших «Божий гнев», носит у Есипова явно моралистический характер:
среди них он называет «неверие» Кучума и его «гордость», т. е. те качества человеческого характера, которые
наиболее резко обличались христианской церковью.
Моральная оценка событий сопровождает и все дальнейшее изложение. Действия русского отряда ни разу
не вызывают у Есипова никакого порицания: исполнение высокой миссии «божественного орудия» само по себе
предопределяет только положительный характер их изображения. Поэтому гораздо интереснее проследить
авторское отношение к противникам русских — местным сибирским народам.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Говоря о них, Есипов употребляет в своем сочинении разные определения: в одних случаях он очень четко
разделяет все народы по национальностям (татары, остяки, вогуличи и т. п.), в других — всех без различия называет
«погаными».
Если проследить сферу употребления обоих определений, то мы увидим, что они тесно связаны с авторской
оценкой действий противников Ермака. Термин «поганые» применяется Есиповым в тех случаях, когда местное
население выступает против русских — при описании битв, внезапных каверзных нападений: «Погании же на берег
приидоша... Казацы же на брег взыдоша и мужески на поганых наступающе, и в то время бысть смертьное
поражение поганым, и вдашася погоним невозвратному бегству»; казаки «видевше таково собрание поганых, яко
битися единому з десятию или з дватцатию поганых...» (Сибирские летописи. СПб, 1907, с. 128; далее ссылки на
это издание); «...стражу ж утвердиша крепце от поганых, да не яко змии ухапят окаяннии» (с. 133); «Ермак же з
дружиною своею погна в след поганых и достигоша их, и бысть с погаными брань велия на мног час; погоним же
на бежение устремишася» (с. 135-136).
Другой областью употребления термина «поганые» являются официальные документы, пересказанные в
Есиповской летописи: Киприан «повеле разпросити Ермаковъских казаков, како они приидоша в Сибирь, и где с
погоньшм были бои, и ково где убили погании на драке. Казаки ж принесоша к нему написание, како приидоша в
Сибирь и где у них с погаными бои были, и где казаков и какова у них имянем убили» (с. 163).
Во всех остальных случаях — при описании быта местных народов, их отношений с русскими (в том числе
подготовки к битве, но не самой битвы), даже при описании их религиозных верований, когда язычество и
магометанство противопоставляются православию, — Есипов не употребляет термина «поганые», каждый раз
говоря о конкретных народах или же обобщенно — о «многих людях»: «...прииде во град Сибирь остяцкой князь
имянем Бояр со многими остяки, принесоша ж Ермаку с товарищи многая дары и запасы, яже на потребу. По нем
же начата приходити тотаровя мнози з женами и з детми и начаша жити в первых своих домех» (с. 134-135); Кучум
«посылает во всю свою державу, дабы ехали к нему воинстии людие во град Сибирь и противо руских воин
ополчились. В мале же времени собрашася к нему множество татар и остяков и вогулич и прочая языцы, иже под
его властию» (с. 126); «По сих же реках жителства имеют мнози языцы: тотаровя, колмыки, мугалы, пегая орда,
остяки, самоядь и прочая языцы. Тотаров[я] закон Моаметов держат; колмыки же которой закон или отец своих
предание [держат] не вем... Пегая ж орда и остяки и самоядь закона не имеют, но идолом покланяются и жертвы
приносят, яко Богу, волшебною же хитростию правяще домы своя всуе» (с. 111).
Таким образом, противников русских Есипов может оценивать и положительно, и отрицательно в
зависимости от того, как в данный момент они действуют по отношению к отряду Ермака, представляющему
Русское государство, — вредят ему, помогают или нейтральны.
Конкретность оценок у Есипова, зависящая от контекста рассказа, находит соответствие в приемах
летописных оценок, прослеживаемых при анализе ранних летописей. Отношение к событию у древнейшего
летописца также всегда конкретно. Очень редко, только в «похвальном слове» после смерти того или иного князя,
он дает оценку вообще, в целом. Во всех других случаях он рассматривает по отдельности каждое действие, исходя
из своего понимания пользы для Русского государства. Хорошо, по мнению летописца, лишь то, что приносит
пользу Руси, плохо то, что наносит ей вред. С этой точки зрения он рассматривает каждый поступок того или иного
князя, не задумываясь над несовпадением собственных оценок (Еремин И.П. «Повесть временных лет» как
памятник литературы. \\ Еремин И.П. Литература Древней Руси. М., 1966. С. 52-54)
Противоречивость оценок в дошедших до нас летописных сводах чаще всего объясняют следами работы
различных редакторов. Фрагментарность летописи, создающаяся системой изложения материала по «летам»,
позволяет позднейшему писателю не только приписать новые, современные ему известия, но и отредактировать
текст своего предшественника, заменяя отдельные статьи, дополняя их по другим источникам или совершенно
убирая то, что его не удовлетворяет. При этом текст, окружающий редактируемые части, существенно не
изменяется. Тогда и получаются те «стыки» разных редакций, отражающие движение летописного текста, которые
позволяют выделить в составе сводов не дошедшие до нас летописи. Именно по этому пути идут историки нашего
летописания, продолжающие работу А.А. Шахматова.
Однако те следы редакторской работы разных времен, которые отмечали ученые в летописных сводах, могли
сохраниться, по-видимому, прежде всего потому, что ориентация на задачи отдельного рассказа, фрагмента, а не
всего большого сочинения, была характерна не для одного какого-либо писателя, а вообще для художественного
метода древнерусских исторических сочинений до XVI в.
Наблюдения над конкретностью оценок в Есиповской летописи позволяют сделать вывод о том, что
зависимость их от контекста непосредственного рассказа о событии и некоторая противоречивость совсем не
обязательно является качеством только летописных сводов и непременным следствием позднейшей редакторской
работы. Написанная одним человеком, Есиповская летопись основной редакции в большинстве списков сохранила
все детали изложения, стилистику, систему сопоставлений и оценок, принятую ее автором. В ней нельзя заметить
каких-либо следов позднейшей редакционной правки, и это лишний раз свидетельствует об ориентации на
отдельный рассказ как общем принципе древнерусских исторических сочинений. Та же ориентация на отдельный
рассказ наблюдается и в стилистике памятника, но об этом речь пойдет в дальнейшем.
«Христианская» тема Есиповской летописи, несомненно, усилена благодаря тому, что летопись создается в
Тобольском архиепископском доме, под контролем высшей церковной власти Сибири. Именно это обстоятельство
способствует «тенденциозности» в изображении Ермака и казаков: они представлены только исполнителями
божественной миссии; в их описаниях почти не сохранились реальные, жизненные черты. То же обстоятельство во
многом предопределяет книжный характер всего сочинения: религиозная направленность его подкрепляется
многочисленными цитатами из Священного писания, примерами из библейской истории и т. п. Автор летописи, как
отметил М.Н. Сперанский, как будто пользуется любым случаем, чтобы просветить своих читателей в основах
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
библейской истории (Сперанский М.Н. Повесть о городах Таре и Тюмени. \\ Труды Комиссии по древнерусской
литературе. Л., 1932. С. 17).
Такое объяснение обильных отступлений автора от основного повествования в область христианского
учения представляется совершенно справедливым. Нельзя забывать, что Есиповская летопись создавалась во вновь
колонизуемой стране, далеко еще не «просвещенной» христианским учением, и, по всей вероятности, выполняла
задачу не только исторического, но и проповеднического сочинения. (Сибирские архиепископы ХVII века
постоянно жалуются на «падение нравов» своей паствы под пагубным влиянием языческих и магометанских
верований народов Сибири. См., напр.: Миллер Г.Ф. История Сибири. Т. 2. С. 276-282, 293-297). В этом можно
отметить ее сходство с ранними русскими летописями: подобные отступления и сравнения характерны для Повести
временных лет, где также излагаются наряду с историческими фактами основы христианского учения; особенно
интересен в этом отношении рассказ об испытании вер Владимиром, включающий изложение христианского
символа веры (Повесть временных лет. \ Подгот. Текста Д.С. Лихачева; Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.-Л.,
1950. Ч. 1. С. 74-80; Сухомлинов М.И. О древней русской летописи как памятнике литературном. \\ Сухомлинов
М.И. Исследования по древней русской литературе. СПб. Т. 1. С. 70-77). В дальнейшем, по мере утверждения
христианства на Руси, такие отступления в летописных сочинениях встречаются все реже и реже. Для исторических
сочинений XVII в., когда создавалась Есиповская летопись, они уже не характерны. Но, по-видимому, упомянутые
обстоятельства создания памятника во вновь колонизуемой и христиански просвещаемой стране вызвали к жизни
те же принципы объединения светских и христианских мотивов, которые характерны для начального периода
русской литературы.
По своей общей композиции Есиповская летопись с первого взгляда напоминает Казанскую историю,
которая также начинается с краткого описания местоположения Казанского царства, перечня и характеристики
населяющих его народов; затем следует история самого Казанского царства, где главное внимание уделено
отношениям Казани и Руси; наконец, как завершение этой истории, — рассказ о походах Грозного на Казань и о
победе русских в итоге длительной борьбы. В конце, как и в Есиповской летописи, говорится о распространении
христианства в Казанском царстве, о поставлении архиепископов и о благодарности Богу.
Вместе с тем, несмотря на большое внешнее сходство, Есиповская летопись принципиально отличается от
Казанской истории по типу исторического повествования. Если Есиповская летопись последовательно сохраняет
старый, «летописный», характер расположения материала в строгой хронологической последовательности, а
каждая глава в ней начинается с как можно более точного приурочения каждого события к определенной дате, то
автор Казанской истории дает лишь самое общее соотнесение событий во времени. В большинстве глав он вообще
не указывает дат (Дворецкая Н.А. Археографический обзор списков повестей о походе Ермака. \\ ТОДРЛ. М.-Л.,
1957. Т. 13. С. 44, 46, 51, 54, 57).
Если же они и указаны, то, как правило, не в начале главы; они упомянуты попутно, но не открывают
известия, что характерно для летописи (Там же. С. 47, 48, 53, 56, 61, 67); в редких случаях статья начинается с даты,
но и тогда хронологические приурочения в Казанской истории очень приблизительны, например: «И в то же время
во едино спустя по умертвии Зеледии-салтана, царя Великия Орды, 18 лет, а по взятие казанстем от князя Юрья 30
лет...» (Там же. С. 49, ср. с. 58, 68), автор как бы приводит в отдельных случаях хронологические отметки, по
которым читатель при желании может высчитать дату события, но сам он хронологическими выкладками не
занимается.
Второе значительное отличие Казанской истории от Есиповской летописи заключается в принципах отбора
материала. Есипова интересует история страны в целом, поэтому он включает в свое сочинение все факты, какие
ему доступны. В том случае, когда факты не соответствуют его концепции или, возможно, кажутся ему не
имеющими значения для собственно сибирской истории (как, например, рассказы о разбойничестве Ермака на
Волге или об участии Строгановых в покорении Сибири), он просто оставляет их за пределами своего
повествования. Такой принцип отбора материала тоже можно назвать «летописным»: он характерен именно для
древнейших летописей, где мы не встречаем «фальсификаций» предшествующих источников. Политические
оценки и концепции древнейших летописцев, находящие отражение в их сочинениях, формируются прежде всего
подбором фактов — концентрацией тех, которые соответствуют взгляду автора, и отбрасыванием неподходящих.
Автор Казанской истории не стремится создать полной истории Казанского ханства; его главная цель —
доказать правомерность присоединения Казани к Русскому государству, поэтому из всей истории он выбирает лишь
факты русско-казанских отношений; связи Казани с другими государствами (Крымским ханством, Ногайской ордой
и т. п.) никак им не освещаются, если они непосредственно не влияют на отношение Казани к Руси. Помимо
целенаправленного отбора материала, автор Казанской истории подвергает его обработке, в результате которой
материал получает тенденциозное освещение.
Ставя своей целью доказать права Руси на Казанские земли и описать историю борьбы Руси и Казани, автор
Казанской истории совершенно естественно заканчивает свое повествование победой русских и утверждением
христианства в Казанском царстве. Дальше этого история не продолжается. После присоединения Казани к Руси ни
о самостоятельной ее истории, ни тем более об особых сношениях ее с Русским государством речи быть не может.
Присоединение Казани — главный итог всего сочинения; именно поэтому встречающиеся в рукописях Казанской
истории продолжения основного текста всегда связаны с темой завоевания Казани и временем Ивана Грозного
(Казанская история. Л., 1954. С. 20-39 (археографический обзор)).
Чтобы проверить вывод о типологической близости Есиповской летописи к древнейшему летописанию,
рассмотрим более частные черты, также отражающие специфику летописного повествования. Наиболее
показательны в этом отношении принципы изображения человека, поскольку «человек в изображении писателя —
это тот центр, к которому стягиваются все нити, управляющие художественным механизмом произведения, тот
фокус, в котором получает свое наиболее яркое воплощение «стиль писателя». (Еремин И.П. Новейшие
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
исследования художественной формы древнерусских литературных произведений // Еремин И.П. Литература... С.
239).
Ермак у Есипова фактически не выделяется из состава дружины. Везде, где идет речь о русских в Сибири,
Есипов употребляет термин «казаки» или же «Ермак с товарищи». Руководящее положение Ермака подчеркивается
лишь тем, что время от времени автор называет его по имени, и слабым намеком на особую награду Ермаку в
рассказе о царском жаловании казакам: царь «Ермака же своим царским жалованием заочьным словом пожаловал;
казаков же государь пожаловал своим царьским жалованьем, денгами и сукнами, и паки государь отпусти их в
Сибирь к Ермаку с товарыщи. Ермаку же и прочим атаманом и казаком посла государь свое государьское жалованье
многое...» (с. 138); какую именно награду получил Ермак, Есипов не уточняет, но в других сибирских летописях,
например в Ремезовской, говорится о «царских панцырях» Ермака.
Ермак и казаки всегда действуют как единое целое. Даже грамота царю о завоевании Сибири, судя по ее
пересказу в летописи, была написана от имени всей дружины; об этом свидетельствует последовательное
употребление глаголов во множественном числе: «...того же лета Ермак с товарыщи послаша к Москве [соунчом
атамана и казаков] и писаша ко благочестивому царю и великому князю Ивану Васильевичю... что изволением
всемилостиваго... Бога... царство Сибирьское взяша и царя Кучюма и с вой его победиша, под его царскую высокую
руку привели многих живущих тамо иноземъцов...» (с. 136-137). В тех немногих случаях, когда Сычевский список
Есиповской летописи, принятый за основной в издании Археографической комиссии, упоминает только о Ермаке,
варианты по другим спискам дают сочетание «Ермак с товарищи»: «...приде во град к Ермаку (К: с товарыщи)
тотарин, имянем Сенбахта, и поведа ему, что царевичь Маметкул... стоит на реце Вагаю... Ермак же (вариант: с
товарищи) посла некоторых товарства своего юных и искусных ратному делу...» (с. 138-139).
Лишь два эпизода в летописи рассказывают о Ермаке отдельно от дружины. В первую очередь это рассказ о
гибели Ермака, когда были перебиты казаки и он остался один: «Ермак же, егда виде своих воинов от поганых
побиеных и ни от кого ж виде помощи имети животу своему, и побеже в струг свой и не може дойти, понеже одеян
[бе] железом, стругу ж отплывшу от брега, и не дошед утопе...» (с. 148). Обстоятельства гибели Ермака
описываются одинаково во всех сибирских летописях (вне зависимости от их стилистического оформления); по
всей вероятности, это описание соответствует действительности или отражает прочно утвердившуюся народную
легенду. Помимо этого рассказа, Ермак выступает самостоятельно лишь в эпизоде, повествующем о приеме
царевича Маметкула. Здесь он изображен полноправным правителем Сибири, полномочным представителем
Русского государства; это обстоятельство особо подчеркнуто тем, что рассказ о Маметкуле следует за главой о
посольстве казаков к царю и о царской награде Ермаку: «...приведоша же сего (Маметкула. — Е.Р.) во град к Ермаку
с товарыщи. Ермак же прият сего, поведает же ему царьское великое жалованье и ублажает его ласкосердыми
словесы» (с. 139).
На протяжении всего повествования Есипов ни разу не дает авторской характеристики Ермака. Даже после
гибели Ермака нет обычного в этих случаях «похвального слова». Авторская оценка дается лишь действиям отряда
казаков в целом; не один Ермак, а именно весь отряд изображается орудием Бога в борьбе с неверными: «Избра Бог
не от славных муж, царска повеления воевод, и вооружи славою и ратоборством атамана Ермака Тимофеева сына
и с ним 540 человек. Забыша бо сии света сего честь и славу, но смерть [в] живот преложиша, возсприимъше щит
истинныя веры и утвердившеся мужествено и показавше храбрость пред нечестивыми, не поскорбеша бо о суетных,
сладкое и покоишное житие отринуша, жестокое же и бритное дело, оружия и щиты возлюбиша, не даша бо покоя
скраниям своим, ни зеницам дремания, дондеже Божиею по-мошию прияша [одоление] на окаянных бусорман...»
(с. 122-123). И в этом случае, как мы видим, Ермак неотделим от дружины.
Изображение положительного героя у Есипова полностью соответствует принципам стиля
«монументального историзма», которым характеризуются древние русские летописи. Герой летописи всегда
является представителем «определенной среды, определенной ступени в лестнице феодальных отношений»
(Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. М., 1970. С. 28); точно так же Ермак в Есиповской летописи
олицетворяет сословие казаков — именно поэтому он для автора неотделим от дружины. Можно было бы думать,
что в таком единении вождя и подчиненных сказывается своеобразный демократизм казачьего «круга»,
выбирающего атаманов и проповедующего равенство своих членов; этот демократизм прослеживается в
произведениях, созданных в казачьей среде, например в повестях об Азовском взятии и сидении. Однако нет
никаких оснований говорить о внимании Есипова к демократическим традициям казачьей литературы. Его
произведение, напротив, носит строго официальный характер; различие Есиповской (официальной) и
демократической (фольклорной) оценки похода Ермака убедительно показано Н.А. Дворецкой в специальной
статье (Дворецкая Н.А. Официальная и фольклорная оценка похода Ермака в XVII в. // ТОДРЛ. М.; Л., 1958. Т. 14.
С. 330-334).
Официальный характер изображения положительного героя (прежде всего князя) также свойствен древним
летописям. Летописца не интересует частная жизнь человека, черты его характера. Основой характеристики служит
не личность героя, не его индивидуальность, а его поступки, действия, дела. Человек сам по себе как бы
растворяется в описании этих действий, личность заслоняется большими историческими событиями. Следуя этому
принципу, Есипов рассказывает только о действиях всего отряда казаков, их походах, боях, столкновениях с
местными жителями. Мы не найдем у него ни портретов, ни психологических характеристик казаков и Ермака.
Возможно, что старательное умолчание Есипова о частной жизни казачьего отряда (у него нет даже тех деталей,
которые мы находим в других сибирских летописях — Строгановской и Ремезовской) связано именно с
официальной оценкой похода и образа Ермака; в противном случае в летопись непременно проникли бы детали
демократической характеристики героя, что и произошло в распространенной редакции Есиповской летописи.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Отсутствие «похвального слова» Ермаку после рассказа о его гибели вряд ли связано с содержанием
источников Есиповской летописи. Посмертные похвалы князьям в летописи редко отражали действительные черты
характера героя и являлись, по сути дела, результатом чисто литературного творчества. Авторы их не нуждались в
специальных исторических источниках, используя в качестве образца твердо сложившиеся стилистические каноны
(Еремин И.П. Киевская летопись. \\ Литература Древней Руси. С. 114-123). Таким образом, отказ Есипова от
«похвалы» Ермаку связан не с содержанием его источника, а с определенной литературной манерой. Скорее всего,
в этом случае Есипов следовал традиции новгородского летописания, для которой похвалы князьям не характерны
(Лихачев Д.С. Человек... С. 58-59).
«Похвалы» князьям в летописи отличаются «агиографической стилизацией» и ярче всего свидетельствуют
о проникновении в летопись «агиографического стиля» (Еремин И. П. Киевская летопись... С. 114-123; АдриановаПеретц В.П. Задачи изучения «агиографического стиля» Древней Руси // ТОДРЛ. Т. 20. С. 41-46). Рассмотрев
возможные связи Есиповской летописи с житийной литературой, мы можем проверить уже приводившееся мнение
С.В. Бахрушина о том, что «сочинение Есипова отвечало потребности в литературно составленном житии нового
патрона Сибирской кафедры» (Бахрушин С.В. Очерки по истории колонизации Сибири в ХVII и XVII вв. \\ Научные
труды. Т 3, ч.1. С. 29; Андреев А.И. Очерки по источниковедению Сибири. М.-Л., 1960. Вып. 1. XVII в. С. 218). Его
высказывание о близости образа Ермака у Есипова к житийной литературе основано, по-видимому, на той уже
приводившейся оценке, которая дается автором всему отряду казаков, «орудию» Бога в борьбе с неверными. Она
действительно связана с агиографической литературой, но не с житийным жанром, а с Синодиком, из которого и
заимствована.
В противоположность образу Ермака, «растворяющемуся» в действиях всего казачьего отряда, образ Кучума
предстает в Есиповской летописи гораздо более отчетливо. Здесь можно заметить попытку автора психологически
объяснить его дурные поступки; внимание к побудительным причинам действий врага также характерно для стиля
«монументального историзма», при этом в качестве «причин» выступает ограниченный набор человеческих
качеств: гордость, зависть, честолюбие, жадность (Лихачев Д.С. Человек... С. 37).
Кучум в Есиповской летописи, подобно татарским ханам в древнерусских исторических повестях
(Тохтамыш, Батый, Мамай и т. п.), — прежде всего «гордый царь»: «Прииде же степью ис Казачьи орды царь
Кучюм, Муртазеев сын, со многими воинскими людми, и доиде до града Сибири и град взя и князей Етигера и
Бекбулата уби и прозвася Сибирский царь. И мнози языцы повинны собе сотвори, и превознесеся мыслию, и сего
ради погибе по глаголющему: Господь гордым противится, смиренным дает благодать» (с. 117-118). Именно эта
черта подчеркивается автором на протяжении всего сочинения