close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

1108

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Михаил ШАХНАЗАРОВ
ВИРТУАЛЬНЫЙ ОРГАЗМ
Рассказы
МЕРТВЫЕ ДВОРНИКИ
Пальцы скользнули по линолеуму. Пустая бутылка с гулом откатилась к серванту. Телефон оказался под
подушкой. Табло Вадика отпугнуло. Одиннадцать пропущенных звонков! Четыре неизвестных номера. И три
звонка от Сергеича… Набирать номер Александра Сергеевича Вадик устрашился. Голос покажется громким,
озлобленным. Интонации зазвучат уничижительно. Лучше выпить граммов пятьдесят, а потом уже и объясниться.
Но надежнее выпить сто граммов. Пятьдесят — придают уверенности. Сто грамм — помогут быть смелым,
неустрашимым. И даже на какое-то время деятельным.
Пошатываясь, Вадим дошел до ванной комнаты. Зубная щетка больно впивалась в десны. Зажмурив глаза,
Вадик, сплюнул на белизну раковины и ополоснул пунцовое лицо. Еще десять, максимум пятнадцать минут — и
облегчение.
У подъезда, опершись на черенок метлы, стояла дворничиха тетя Клава. Год назад тетя Клава похоронила
мужа. Он прошел войну, имел боевые награды. А еще — подаренный зажиточным кооператором протез,
сделанный по специальному заказу в Германии. Последние годы служил военкомом и маниакально преследовал
отказников. Иногда в состоянии тяжелого алкогольного врывался в квартиры и кричал. Кричал, что вокруг
ренегаты, фашистские прихвостни, наркоманы, дезертиры и полицаи. Малолетней, но ранней потаскушке Регине
из третьего подъезда орал с балкона, что во время войны он бы отослал ее в штрафбат. Грехи замаливать или
болванки таскать на танковый завод. А еще дядя Игорь, или полковник Феофанов, рьяно болел за футбольный
ЦСКА. Когда ЦСКА выигрывал, офицер добрел. Если любимая команда влетала, Феофанов буйствовал. Иногда
поколачивал тетю Клаву. Бывало, вымещал злость на призывниках. Рассказывали, что после одного из
проигрышей в военкомат явился юноша. Сам пришел, что уже редкость. Шею паренька обвивал красно-белый
спартаковский шарфик.
— Так, значит, за «Спартак» болеешь? — спросил военком.
— Так точно, товарищ полковник: за родной московский «Спартак»! — отрапортовал будущий воин.
— На Дальнем Востоке будешь теперь болеть! И ангиной, и гриппом, и за родной московский «Спартак»!
— заорал Феофанов. — Будешь в стройбате глотку свою рвать за родной московский «Спартак»! Сам станешь
красно-белым от мороза, как твой шарфик!
Впрочем, красно-белым разок был и сам военком. Упился до белой горячки. Ковыляя, носился по двору.
Песочницу детскую за окоп принял, просил, чтобы его прикрыли… Прикрыли в вытрезвитель. Но, разобравшись,
отпустили с миром, поблагодарив за защиту Родины от немецко-фашистских захватчиков. А через пару месяцев
полковник Феофанов отправился в мир иной. Поговаривали, что отравился. Не то консервами, не то водкой.
На похоронах плакали и стреляли в небо. Скандал небольшой произошел. Когда церемония прощания
подходила к экватору, какой-то прапорщик заметил, что один венок в каноны траурной икебаны явно не
вписывается. С одной стороны расправленной красно-белой ленты виднелась надпись: «Сладких снов, товарищ
полковник!» С другой — в мир смотрел слоган: «Спартак чемпион!» Виновных искали, но вместо них нашли
несколько непригодных к службе сутулых юношей в прыщах и красно-белых шарфиках…
Заметив Вадика, тетя Клава подбоченилась. Качая головой, произнесла:
— Э-э-х-х… Вадик… Ты глянь, на кого похож-то стал, а!
— На мужа вашего покойного перед уходом похож я стал. Просто вылитый, — вибрирующим голосом
ответил Вадим.
— Вот-вот! Именно! Только он тебе в деды годился. Он войну, в отличие от тебя, прошел. Да и после нее
много дел полезных сделал. А ты все в огонь, воду и медные трубы угодить норовишь.
— Я завтра исправлюсь. К Богу обращусь.
— Ты-то обратишься? Если его лик на этикетке водочной пропечатают, то вообще богоборцем станешь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Нет. В монастырь уйду. В женский, тетя Клава. Буду в кельях высокодуховных детишек строгать. С
Библиями в руках будут свету являться. И не станут орать, как все новорожденные. А сразу нести проповедями
своими в мир — доброе, светлое и вечное будут. Аминь, тетя Клава. И да будет в мире этом...
— Тьфу! Пошляк, богохульник!.. Слушай, Вадик. Погоди... Постой. Ну, ты же не такой, а?.. Я вот к тебе
давно с просьбой хочу обратиться. Фото свое ни разу в газете не видела. За всю жизнь ни разу. Трудно тебе, а?
Все равно ведь больше отдыхаешь, чем работаешь. А фото в газете... Знаешь, как приятно перед подругами
похвастаться? Вот, мол, труженица. Ну?.. Ну, там, заметку приятную можешь ведь накропать? — с улыбкой
произнесла женщина.
— Ну, можно вообще-то. Я подумаю, тетя Клава. Вернее, придумаю что-нибудь.
Подмигнув дворничихе, Вадик резвым шагом направился к дверям магазина.
Под потолком душного гастронома лениво барражировали мухи. В мясном отделе булькал засаленный
радиоприемник с кривой антенной. Вид заветренной говядины вызвал у Вадика спазм. Батоны вареной колбасы
напоминали отрубленные конечности. С отвращением поморщившись, он направился к вино-водочному. Вадику
не нравилось, что отдел назывался именно вино-водочным. Казалось, покупателя провоцируют на убийственный
коктейль из шамурлы и «Столичной». Полки радовали этикеточным многоцветьем. Вадим вспомнил алкоголика
дядю. Его убило похмелье. Он, как раненный боец, дополз до магазина. А дяде сказали, что водку еще не завезли.
Так на ступенях филиала храма Бахуса и отдал Богу душу.
Аккуратно уложив бутылку на дно пластиковой корзины, Вадик подошел к кассе. За аппаратом сидела
Люда. Грудь девушки объемами напоминала пародийную. Табличка с именем не висела, а лежала на
вздымающемся от дыхания бюсте. Запястья вырисовывали складочки трехлетней девочки-пышки. Вадим
недолюбливал Людмилу. Она криво улыбалась, хрюкала во время смеха, потешалась над своими шутками и
напевала под нос песни Ротару.
— Вадик, а зачем тебе сухие супы? Ты в водке сухие супы варишь, да?
— Я ими оливье заправляю.
— И не надоело тебе глазенки заливать?
— Ты еще скажи: на кого, мол, ты, Вадик, стал похож?
— А чо говорить-то? На забулдыгу ты и похож. Интересный, умный вроде, а похож на алкаша.
— А ты выходи за меня замуж. Я пить брошу. Образуем семейное гнездо, в которое ты каждый вечер
будешь приземляться сизым геликоптером. Потом детишек нашинкуем. А они будут дарить нам мир. И будет в
них сщ-щ-астье!
— Два сщ-щ-астья с тобой будет! Да и нашинкуешь с тобой разве что соломки морковной. У нас, наверное,
просроченные бананы тверже твоей машинки шинковальной… — на этих словах Люда, прихрюкнув, залилась
смехом.
— Знаешь, Людок… Тебя погубит пошлый юмор подворотен, запах из рыбного отдела и отсутствие
стремления к карьерному росту. Иди в ПТУ и помни! Помни, что учиться никогда не поздно.
— Тоже мне, идиотик ученый. Я, между прочим, колледж закончила.
— Оно и видно. А колледж, то есть бывшее ПТУ, закончил тебя как женщину.
В спину коротко стрельнуло слово «урод». Вадик быстро вышел на улицу. Откупорив бутылку, сделал пару
глотков. Солнце уже не резало глаза. Не копошилось в них своими острыми лучиками, а ласково светило. Листья
не были пыльными и блеклыми. Пение птиц не нервировало… На скамеечке у подъезда сидела тетя Клава. Руки
женщины были распластаны по недавно выкрашенной спинке. Голова покоилась на левом плече. Тетя Клава
дремала. Милая улыбка, чуть подрагивающие веки, дряблые щечки. С минуту посмотрев на соседку, Вадик
вбежал в подъезд. Вернулся с фотоаппаратом. На детской площадке субтильный юноша угощал пивом свою
первую любовь. Вадик подбежал к мальчишке:
— Юниор, срочно нужна помощь.
— Мелочи нет, — прогундосил мальчик.
— Зато синяк может появиться. Тоже мелочь, но неприятная. Пошли. Будем снимать
высокохудожественное фото.
— Мама говорит, что я жутко не фотогеничен.
— Зато языкаст. Значит, смотри. Тихонько так подойди к скамейке. И как можно ближе к этой мирно
спящей труженице. Густо намажь на лицо всю трагедию вашего утерянного для жизни поколения. Голову
ручонками обхвати. Вот так, — Вадик показал, как нужно обхватывать голову свидетелям трагедии.
— И что взамен?
— Взамен? Слава взамен, известность! Увидишь свою худощавую мордашку в газете. Купишь экземпляров
десять. Девушке один подаришь. Остальные — родне, хулиганью местному покажешь, чтобы не били. Давай,
давай, юниор, торопись. Следующий раз тебя, если и пропечатают, так либо в боевом листке, либо в
криминальной хронике. А это уже не слава, это суррогат.
Юноша достаточно правдоподобно хватался за голову, корчил рожи. Вадик ловил удачные ракурсы…
Забежав в квартиру, вспомнил о купленной бутылке. Настроение, поднявшееся благодаря творческой удаче, стало
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
еще более приятным. Конечно же, Вадим вспомнил и о совести. Но денег у него практически не оставалось.
Материала для статьи не было.
Опорожнив добрых полстакана, Вадим набрал номер Александра Сергеевича. Первым начал говорить
главред:
— Вадик, ты мне что обещал? Ты мне обещал материал: «бомбу» о «черных копателях» с каких-то
плодоносящих трофеями болот. С фотографиями обещал. С интервью главного «черного копателя». И с интригой,
которую можно растянуть на три номера. И где этот материал?
— Сорвалось с копателями, Александр Сергеевич. Они какое-то разрешение не получили. Вот мы и не
поехали.
— Вадик, ты, насколько я могу судить по голосу, трезв. Ну, или успел опохмелиться. Но, может, я и
ошибаюсь. Может, ты вообще не пил. Так какого же рожна ты несешь ахинею? С какими копателями ты хотел
делать байку?
— Я же говорил, с какими. С «черными», Александр Сергеевич.
— Так зачем же им разрешение, если они «черные»?
— Ну… Ну, не от властей разрешение, а от «братвы». Зоны поиска ценностей поделены на квадраты. Эти
квадраты распределены между организованными преступными группировками и…
— И бригады денно и нощно выставляют на болотах посты из отморозков, — перебил главред, — чтобы
«черные копатели» не утащили у них из-под носа ржавый пулемет, башню танка или сундуки с золотом третьего
Рейха?.. Знаешь, Вадик… Вот есть поговорка, что, мол, лень родилась раньше какого-либо человека. Раньше тебя,
Вадик, родилась не лень, а ложь. В общем, так. Либо завтра сдаешь хорошую байку, либо будем говорить подругому. Пусть не «бомба», пусть нормальный читабельный, как сейчас говорят, материал. Завтра, Вадик.
— Материал уже есть, Александр Сергеевич. Не взрывной и скандальный, правда. Он трогательный.
Можно даже сказать, исполненный трагизмом нашей жизни. Осталось, как вы говорите, поместить ядро в
оболочку.
— Помещай, Вадик. А то я помещу тебя в список неблагонадежных. В такой же черный, как твои копатели
с разрешениями…
Порицания показались Вадику не слишком злыми. После очередных ста грамм Вадик счел их за отеческие.
Монитор ожил полупорнографической заставкой. Из колонок рвался в мир Билли Айдол. На белом полотне
появился заголовок: «А старики уходят и уходят…» Из угла губ то и дело вываливалась сигарета. Вадик подобно
гению фортепиано стучал по клавишам. Так же откидывал назад голову, когда организм просил очередной порции
зелья. Три часа уложились в статью на целую полосу.
Закончив гнать строку, Вадик принялся ретушировать фото. Несколько раз посмотрев на снимок, репортер
пришел к выводу, что есть на нем детали лишние, отвлекающие. Из кадра исчезло левое крыло «Мерседеса»,
мусорный ящик и беременная кошка Франя. По мнению Вадика, читателя должен был зацепить эффект
безвременья. Но эффекта не получилось. На страдающем юноше были кроссовки и бейсболка. А юноша был
одним из несущих элементов экспозиции. Его убирать было ни в коем случае нельзя.
Отослав письмо Сергеичу, Вадик потянулся. Выпив еще рюмку, улыбнувшись, прилег на диван…
Разбудили Вадима ноты «Валькирии». Эта мелодия была закреплена за звонком главреда. Голос шефа был
грустным. Можно сказать, скорбным.
— Ну еще раз здравствуй, Вадим… Получил твой материал. Прочел и в очередной раз понял, насколько ты
небесталанен. Только, Бога ради, не обольщайся, прими эту похвалу достойно, — Сергеич взял паузу. —
Старушка, выходит, на твоих глазах прямо и преставилась?
— Почти, Александр Сергеевич. Иду, вижу, ее внучек голосит на всю улицу. Знаете, у самого защемило
все внутри. Как будто лезвием по грудине кромсали. Ну, я тут же по мобильному неотложку вызвал. А о материале
и не помышлял даже. Знаете, подумал поначалу, что, мол, долг журналиста дело хорошее… Но до определенных
границ. Человек ушел в мир иной, а я буду, как папарацци, нащелкивать эту трагичную картину?.. А потом — как
осенило, Александр Сергеевич! Будто луч какой снизошел! Ведь ушел человек, ушла жизнь… И, возможно,
жизнь, о которой написать именно долг журналиста, — Вадим уже верил себе.
— В этом ты прав… Послушай, а откуда ты биографию Марты Францевны Изотовой, в девичестве
Рейншталер, узнал?
— Там же сноска есть в конце материала. С благодарностью родственникам Марты Францевны за помощь
в подготовке материала.
— Ах, да… вижу… — Вадиму показалось, что в трубке что-то булькнуло и главный сильно выдохнул. —
Знаешь, что я еще, Вадим, думаю. Не больно ли фото реалистичное? Добрый, можно сказать, пропитанный
любовью и скорбью рассказ и фото покойницы. Вроде как не раздел криминала. Ты как сам считаешь?
— Думаю, что как раз это фото материал и несет.
— А мы знаешь, что сделаем? Мы сделаем побольше фотографии, где она в детские годы. Вот где на
стульчике стоит, например. Ее увеличим. И где в профиль на набережной, тоже побольше поставим, —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
моделировал макет Сергеич. — Как годы меняют женщин-то, а?.. Один человек, а на всех фотографиях такая
разная…
Здесь стоит пояснить, что для придания большей достоверности своему повествованию Вадик
отсканировал детские фотографии своей покойной бабушки. В этот момент он второй раз за день помянул
совесть.
— Да я иногда на свои фото смотрю, Александр Сергеевич, и тоже удивляюсь. Вроде, всего-то три-четыре
года прошло… а так сильно изменился, — вставил Вадим.
— А ты, Вадик, иногда не по дням, а по часам меняешься. Это потому как водку жрешь декалитрами. А
три, как ты говоришь, четыре года назад тебя только с бутылкой пива можно было увидеть. Да и то редко. Так
что помолчал бы, Вадик… Но материал хорош… Получишь полтора гонорара.
— Спасибо вам, Александр Сергеевич. И у меня просьба большая к вам. Вы не могли бы в бухгалтерии
попросить, чтобы они деньги хотя бы завтра перевели. Я поиздержался сильно. Но деньги нужны не на водку, а
исключительно для работы. Игорь Савин рассказал, что буквально в сорока километрах от города есть дом с очень
странной историей.
— Привидения?
— Что привидения?
— Спрашиваю, привидения в доме том обитают?
— Нет. Обитает там какой-то дедок и полтергейст.
— Про эту халабуду уже писали наши конкуренты. Ну хорошо, хорошо… Сделай байку про дедка с
полтергейстом. Только умоляю, Вадик. Дед, насколько я знаю, патентованный алкаш. Может, отсюда и байка про
блуждающих по этажам духов. Чтобы со стариком не наяривал. И без всяких изысков в твоем стиле. А то у тебя
хватит ума написать, что старичок состоит с полтергейстом в гомосексуальной связи. Или что они на пару
спиваются, а по ночам воют на луну. Напиши, как есть, добавь чего-нибудь разумного. Комментарий у какогонибудь паранормального специалиста возьми. А в бухгалтерию я сейчас позвоню.
Вадику стало одновременно и радостно, и грустно. Бывает такое чувство, когда трудно определить, какие
в твоей душе эмоции берут верх. Тетю Клаву вот «похоронил» в угоду своим меркантильным интересам. Но с
другой стороны — примета хорошая. Значит, долго еще проживет. Это как во сне. Увидел похороны близкого
человека, значит, еще годков впереди немало. А вот если Клавдия статейку увидит, то о приметах вспоминать не
придется… Что касается денег, то полтора гонорара — сумма не Бог весть какая. Но позволяет оттянуть время
обращения к родителям с просьбой материально простимулировать юное дарование, ищущее выход из
морального и творческого кризиса.
Оставшись верным принципам максимализма, Вадим допил водку. Позвонив Юле, напросился в гости…
Время, проведенное с Юлей, закончилось скандалом. Вадима девушка поутру выпроводила. Морось,
слякоть... Под козырьком обшарпанной остановки с рекламой «Спрайта» лобызались бледные студенты с
рюкзаками. Вадик подошел к газетному киоску, купил свежий номер. Материал распластался на всю полосу.
Повернув газету к киоскерше, Вадик довольно проговорил:
— Вот, смотрите. Моя статья. Сам написал. Можно сказать, выстрадал.
— Угу. Молодец. Иди, еще что-нибудь напиши. Пострадай и напиши, — вяло отреагировала женщина,
надкусывая массивную сливу.
Безразличие киоскерши, оскорбительный и высокий тон Юли, заставившая поежиться сирена «скорой» —
все это вновь заставило Вадика потратить день впустую. Попивая смешанную с апельсиновым соком водку, он
пытался заглянуть в будущее. В свое будущее. Вадик осознавал, что теряет дни, недели, даже месяцы. Думать об
этом больно. Но можно помечтать: «Наверстаю, остепенюсь…» А если не получится? Тогда придется считать
потерянные годы. Хотя их, наверное, и не считают. А вспоминают об этих потерянных годах и тут же отдают
Богу душу. Инфаркт — как плата за самые роскошные и бесполезные траты жизни. За траты времени…
Вадик наблюдал за водителем автобуса. Вот он вышел из своего железного кормильца. Стоит и трет фары.
С яростью их трет. Он ухоженный, крепкий, но злой и неудовлетворенный. Маленькая зарплата, хамоватые
сволочи-пассажиры, негодяй-кондуктор не делится выручкой за «левые» билетики. И одни и те же остановки.
Замызганные, с полуразбитыми рекламными щитами. На них черные баскетболисты вколачивают в корзину
огромный «апельсин». На них до тошноты глянцевые девицы блестят кремами из канцерогенов. В этой рекламе
жизнь не для водителей автобусов и пассажиров. Вадик вспомнил, что видел на троллейбусном полустанке
рекламу FERRE. Неужели идиоты из рекламного агентства всерьез думают, что трудолюбивые женщины с
лицами мучениц, бабушки, глядящие на небеса, удаленные от мира бомжи и сосредоточенные токари знают, кто
такой FERRE? Да узнай, разбитых реклам с FERRE было бы много больше.
Водитель закончил полировать фары и вернулся в салон. Положив руки на громадное колесо руля, откинул
назад голову. Скоро конец смены. Дома — истосковавшееся дитя с перемазанным вареньем лицом и
фурункулами, угрюмая супруга с ужином и плохой вестью. И всю ночь ему будут сниться замызганные фары,
которые он трет ветошью…
Вадик набрал телефон Юли.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Юля, а вот водитель автобуса…
— Что водитель автобуса?
— Водитель автобуса может быть счастлив?
— Я думала, ты извиниться… А почему, собственно, водитель автобуса или троллейбуса должен быть
несчастлив?
— Нет, ну вот пилот лайнера — оно понятно. Обольстительные стюардессы не дают скучать, облака
вокруг… А под ними — страны и города красивые. Пилот — над земной суетой, над головами миллиардов людей.
Он парит, ощущает свободу и… И ему не нужно протирать ветошью фары.
— Какие фары, Вадим?.. Ты где? Ты ел сегодня? Слышишь, Вадик? Приезжай. Быстро приезжай!
Вадик отправился к Юле. Засыпая, он будет гладить нежное плечико, на котором вытатуирован смешной
лемур. Смотреть на голубоватый лучик, пробивающийся из-под штор, и стараться заснуть.
Утром следующего дня Вадим клятвенно обещал Юле перейти на положение «сухого закона». Позвонил
коллеге Игорю Ледяхову. Рассказал, что всего в сорока километрах от города есть замечательное местечко, что
стоит там умиляющий своей безнадежной обветшалостью домишко, а проживает в нем не отказывающийся от
рюмахи дед и что-то неведомое. Игорь тревожно спросил, не живет ли с алкоголизирующим пенсионером
деклассированная женщина с опухшим лицом и запахом? Получив отрицательный ответ, успокоился.
Привидений он не боялся, а вот неопрятных женщин брезговал и чурался.
Выезжать решили ближе к вечеру. Скверное настроение Вадима переменилось. Смотришь, после байки о
паранормальной лачужке вновь появится вкус к работе. Свободного времени станет меньше, дурных мыслей
поубавится.
Жизнеутверждающие мечтания Вадика прервала вибрация телефона.
— Слушаю вас, Александр Сергеевич! Весь, можно сказать, во внимании! — радостно отрапортовал в
трубку Вадик.
— Ну, здравствуй, сука!
Эта фраза была сказана главным редактором так, как она звучит в исторических фильмах, когда
разгневанный государь обращается к собранию: «Ну, здравствуйте, бояре!» И бояре в один миг опускают головы.
Лица их становятся цвета пепелищ, глаза по углам стреляют. И ждут они проявлений немилости от царя-батюшки.
Вадик медленно осел на пол. Вытащил из пачки сигарету. Не найдя в кармане зажигалки, пополз к
журнальному столику.
— За что, Александр Сергеевич?
— За покойницу с тяжелой и удивительной судьбой. За женщину, прожившую яркую и нелегкую жизнь.
За Марту Францевну Изотову, в девичестве Рейншталлер, дочку немецкого военнопленного, который полюбил
Россию. И поверь, Вадик, я бы назвал тебя не сукой, будь в кабинете один.
В кабинете Александра Сергеевича, раскачиваясь из стороны в сторону, сидела Клавдия Феофанова. В
правой руке женщина сжимала свернутую в трубочку газету, левой — нервно выстукивала карандашом по
столешнице:
— Своими руками бы гаденыша придушила! Это же надо так мозги пропить, а! Знакомые звонят… Кто с
радостью, кто с боязнью и удивлением. А вопрос задают один: «Клава, так ты жива?»
— Не беспокойтесь, Клавдия Семеновна. Сейчас вот договорю с этим негодяем, а потом будем решать, что
делать.
Главный вновь переключился на разговор с Вадимом.
— Вадик, в моем кабинете сидит Клавдия Семеновна Феофанова. Ни в чем не повинная женщина, которую
ты, можно сказать, виртуально уложил в могилу.
— Значит, долго жить будет. Примета такая, — со страху вставил Вадик.
— Довести, б-дь, хочешь? — Александр Сергеевич саданул кулаком по столешнице.
Клавдия выронила карандаш. Схватившись за голову, произнесла:
— И он еще пререкается… Он еще правоту свою качает.
— Он уже допререкался, — успокоил посетительницу главный. — Значит так, Вадим. Опровержение мы
за тебя уже написали. С извинениями и благодарностью товарищу Феофановой за понимание. С ее фотографией,
на которой она не умирает на скамейке, а улыбается с номером нашей газеты в руках…
— Хороший, кстати, маркетинговый ход. Тираж подрастет.
— Вадим, если ты сейчас же не заткнешься, решение о твоей судьбе приму я. Вернее, я его уже принял.
Но… Есть одно «но». Учитывая образ жизни, который ты изволишь вести, будущее твое тайной для меня не
является. В худшем случае — помойка; в лучшем — проживание на правах второго привидения вместе с дедком,
про которого ты хотел делать материал. Но в принципе исходы равнозначны. И все же… И все же постараюсь
дать тебе шанс. Так вот, Вадим. Если сейчас Клавдия Семеновна сжалится над тобой и не будет требовать
увольнения, ты в редакции останешься.
— А вы спросите, Александр Сергеевич. Может, сжалилась уже. А то я волнуюсь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Трубка затихла. Вадик посмотрел в окно. Порывы ветра качали старенькую ржавую карусель. Неподалеку
чернел железный каркас будки. Раньше в ней торговали сахарной ватой. Вадик даже почувствовал этот запах
детства. Если закрыть глаза, можно на мгновенье перенестись в то далекое время. Мир затихнет, промелькнут
цветные картинки, зазвучат обрывки мелодий. А потом станет больно. Распахнув ставни, Вадим посмотрел вниз.
Поблескивающие от дождя бруски скамейки. Выцветший газон, усеянный истлевшими листьями. Он вспомнил
Андрея. Попытался представить его последний шаг. Шаг или прыжок? А может, и поступок. Уже после смерти
Андрея называли слабым человеком, рехнувшимся. Кто-то вообще записал в предатели. А он просто не мог
смириться. С тем, что мучает не только себя, но и близких, родных ему людей. Вадик почувствовал дрожь в руках.
Резко захлопнул окно. Опустившись на пол, прижал к лицу холодные ладони…
Три дня Вадим литрами пил минеральную воду. На звонки отвечал выборочно. Перед выходом из дому
подолгу смотрел в окно, понимал, что встреча с тетей Клавой могла стать фатальной. За эти дни Вадик созвонился
с пятью издательскими конторами. В двух о нем были наслышаны. Три оставшихся офиса назначили встречу. О
шансе от Сергеича Вадик и думать забыл. Но вечером среды телефон взыграл «Валькирией». Большой палец
заметался между кнопками с зеленой и красной трубками. Вадим пожалел, что на панели телефона нет желтой
клавиши…
— Слушаю, Александр Сергеич, — Вадим постарался казаться бодрым.
— Чтобы завтра в одиннадцать был в редакции. Ровно в одиннадцать. Все…
Значит, пожалела Клавдия Семеновна, дала еще одну попытку.
В редакции Вадима встретили аплодисментами и улюлюканьем. Словно гимнаст, закончивший
выступления, он поднял руки. По-озорному улыбаясь, поклонился. Расцеловав секретаря Ирину, осенил себя
крестом и шагнул в кабинет главного.
Взгляд Александра Сергеича легкости в общении не сулил. Указав ладонью на стул, Стельнов закурил.
Специально выдержал небольшую паузу.
— Вадик, а ты на ипподроме не играешь? Ну, или в казино, допустим?
— Нет, Александр Сергеич. Бог миловал. Алкоголь, бега и рулетка — увлечения столь же несовместимые,
как марихуана и секс. А почему спрашиваете?
— Да везучий ты. А если везет, то, как правило, во всем… Доброго сердца человеком оказалась Клавдия.
Сначала костерила тебя на чем свет стоит. Потом расчувствовалась и за тебя же просить начала. Значится так,
Вадик. Продолжаешь работать, но берешь на себя обязательства. Мэрия города начала кампанию по
стимулированию дворников. Понимаешь, о чем я?
— Если честно, то не очень. Стимулирование дворников… Какая-то эротика с пролетарским подтекстом.
Затушив сигарету энергичными движениями пальцев, Александр Сергеевич приподнял очки. В редакции
этот жест относили к недружелюбным.
— Ценю твой юмор, Вадик. А ты цени мое терпение. Цени и слушай. Каждую пятницу должна появляться
небольшая заметка с фотографией. В заметке — история дворника и его фотография. Дворники, Вадим, должны
быть живыми, а не мертвыми. Желательно, с солидным стажем работы.
— Александр Сергеич, так одни таджики тротуары метут. Тетя Клава — редкое исключение. Легче негра
в рядах «Ку-Клукс-Клана» отыскать, чем у нас в городе местного дворника со стажем.
— Ты мне эти расистские сравнения брось! — взвился главный. — Пьяница, так еще и расист?
— Какой же я расист, если за сборную Франции по футболу болею?
— А что в сборной Франции по футболу? Я же от спорта далек. Что там, арабы одни?
— Если бы… Два белых, а остальные — из черного колониального наследия.
— Ну хоть играют. Не ленятся. И ты не ленись, Вадим. А лучше — не ленись и не пей. Первая заметка
должна появиться на моем столе уже завтра. И еще раз повторяю: дворники должны быть реальными, реальными
и живыми. Среди читателей будет проходить голосование. Лучший клинер выиграет путевку в Турцию. Второе
место — телевизор. Третье — стиральная машина.
— А дворников теперь клинерами называют?
— Ну, это я так, дань моде…
Кабинет Вадим покинул в унынии. У ксерокса пил чай редакционный гонец Игорь Зобов. Быстрее Игоря
за водкой никто из журналистов не бегал. Но его желание услужить главному многим было не по нраву.
Случалось, Игоря били.
— Вздрючили, Вадь? — с улыбкой спросил Зобов.
Вадим сдержался. Подавил в себе желание послать.
— Дрючат, Игореха, всех.
— И не говори, Вадик. Что всех, то точно, — философски заметил Зобов.
— Ну, вот Аленку твою. Ее ведь тоже дрючат. А она молодец — держится. И сама молчит, и у других не
спрашивает.
Про Аленку Вадик сказал наугад. В тот самый момент, когда Зобов делал глоток. И он подавился. Лицо
стало пунцовым, глаза увеличились. Половина кружки выплеснулась на ковролин. В душе Вадика лениво
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пробудилась жалость. Его ладонь несколько раз опустилась на хребет кашляющего товарища. Опустив голову на
столешницу, безудержно хохотала Ирина.
— Вадик, ты мерзкий тип! — выпалил Зобов. — Если я узнаю, что ты дрючил… то есть спал с Аленой —
ни тебе, ни ей не жить.
— Верю. Только мышцу перед смертоубийством подкачай. И подрасти сантиметров на десять.
Зобов промолчал. Резко повернувшись, быстро зашагал по коридору.
— Вадик… Вадик, я так давно не смеялась, — миниатюрным платочком Ирина утирала слезы. — Он же ее
ко всем ревнует. Даже к Прокопьеву.
— А что с Прокопьевым?
— Генитальный цейтнот. Половой орган завис. Машка от него ушла. А ты бы заезжал почаще. Здесь
столько новостей — закачаешься.
Ведение рубрики, посвященной дворникам, Вадима расстроило. Выход он придумал. Нужно писать в
загон. За неделю можно сделать заметок десять. Если проявить рвение — пятнадцать. И на четыре месяца забыть
о людях с метлой. Работать над статьями, интервью, рекламными байками.
Вадим начал обзванивать ЖЭКи. Некоторые начальники порыв не оценили. Приняв за розыгрыш, отослали
матом. Те, кто открыто шел на разговор, жаловались на отсутствие дворников с «родословной». Рассказывали о
проблеме алкоголизма, относя недуг к профессиональным. Предлагали сфотографировать среднеазиатских
пилигримов. Но на интервью с ними рассчитывать было бесполезно.
За два дня Вадим сделал всего три репортажа. Один ушел в номер, два обеспечивали двухнедельную фору.
Темпы не обнадеживали. Вадик вспомнил слова одного из начальников ЖЭКа: «Да бомжей бы
нафотографировали… Вот вам и заметки о дворниках».
К бомжам Вадим относился с сочувствием. Считал их живым упреком демократам. Брать на душу
очередной грешок не хотелось. Идея появилась неожиданно. Купив бутылку самой дешевой водки, Вадик
направился к одному из бывших собутыльников полковника Феофанова. Звали его Кирилл.
Столь обшарпанные двери Вадим видел только в общежитиях. Глазок заклеен скотчем. Из-под краев
топорщилась вата. Латунный номер квартиры «81» висел на одном шурупе, напоминая магический знак. Вадик
нажал кнопку звонка. Через время послышались шаги, а затем сиплый голос:
— Кто?
— Это сосед ваш…
— Мы ночью не шумели.
— И я не шумел. Я вам бутылку водки принес.
Щелкнув цепочкой, Кирилл приоткрыл дверь. В просвете появился красный глаз и лохматая бровь, больше
походящая на усы. Вадик с улыбкой вытянул бутылку.
— А-а-а… Писака херов. Клавка рассказывала, как ты ее похоронил, — просипел хозяин, снимая цепочку.
— Дело прошлое. Раны Клавдии Семеновны зарубцевались.
— Ага, зарубцевались. Был бы жив друг мой Игореха, он бы тебе зарубцевал. Отлупцевал бы он тебя, вот…
А чего пришел? Выпить не с кем?
— Я воздерживаюсь. А пришел по делу.
В квартире пахло зоопарком. Прихожую освещала тусклая лампочка без абажура. Из голенища валенка
торчали удочки и сачок для ловли бабочек. Если бы не запах, жилище можно было принять за композицию
художника, работающего в одном из альтернативных жанров. Кирилл проводил гостя в комнату. Секция,
журнальный столик и телевизор создавали иллюзию гостиной. Свернувшись калачиком, на диване лежал
мужчина. Услышав сопение, Вадик откинул дурные мысли и водрузил бутылку на стол. В кресле сидел третий
обитатель квартиры. Оценив экстерьер троицы, Вадим понял, что, если снимки получатся, без фотошопа не
обойтись.
— Это мои друзья, — Кирилл кивнул в сторону собутыльников. — Серега еще спит. Захар вот встал
недавно.
— Очень приятно. А меня Вадим зовут. Времени, к сожалению, не так много. Поэтому объясню, зачем,
собственно, и пожаловал. В нашей газете рубрика появилась. Посвящена она санитарам улиц, то есть дворникам.
Но дворники должны быть с местной пропиской, стаж работы иметь. А сейчас, сами знаете, в основном таджики
и туркмены улицы метут. В общем, к статье нужно фото.
— Ты уже Клавку нафотографировал, — усмехнулся Кирилл. — Да и чем мы лучше таджиков? Что у нас
зенки с замочную скважину, что у них.
Не согласиться с Кириллом Вадик не мог. Такие физиономии хороши для рубрики «Горькая хроника».
— Выход всегда найти можно. Глаза спрятать за очками. Ну, или шапочку с козырьком надеть. Если
договоримся, с меня бутылка «Агдама» в нагрузку.
— Вот это совсем другой разговор, — отозвался Захар.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фотосессию Вадим решил провести у подъезда. Кирилл позировал в очках и шляпе «пирожок». Захару
Вадим одолжил свою куртку и бейсболку. Прощаясь, заключили соглашение: за двух новых «дворников» Кирилл
получает бутылку водки.
То, что совсем недавно Вадим ласково называл «жидким хлебом», перекочевало в разряд «отравы». За две
недели Кирилл получил шесть бутылок пойла. Вадик мог спокойно работать. Он сделал два объемных интервью.
Одно — с женщиной-штангисткой, второе — с инженером, поневоле ставшим водителем автобуса. Написал три
заметки о жизни спальных районов. Байку о дедушке, приютившим полтергейст, решили на время отложить. В
редакции Вадим появлялся чаще. Главред встречал с улыбкой, изредка хвалил перед коллегами.
Прошло два месяца, и Вадим снова попал в разряд благонадежных. На редакционных вечеринках ему
наливали только сок. Перестали звонить товарищи по запоям. Он снова обрел популярность у читателей и
женщин…
Морозным утром пятницы Вадик зашел в редакцию. У копировального аппарата стоял Зобов, что-то
увлеченно рассказывая Ирине. Положив на стол девушки шоколадку, Вадим направился к главному. Александр
Сергеевич увлеченно играл в игрушку «Lines». Появление Вадика заставило Стельнова сместить очки на лоб.
Приветствие ограничилось кивком головы.
— Вадик, скажи мне… Скажи мне: кто это? — Сергеич протянул газету.
— Это? Тут же написано: клинер из 24-го ЖЭКа. То есть дворник из 24-го ЖЭКа. Зовут Афанасий
Свиридов.
— Мда… Все тайное становится явным, Вадик. Гениальная и в то же время простая истина, которую ты
продолжаешь игнорировать, — злоба в голосе главного редактора не звучала. — Это не клинер, Вадик, и не
дворник из 24-го ЖЭКа по имени Афанасий Свиридов. Это чудовище в тулупе — беглый алкоголик Иван
Сапроненко.
— Как это беглый алкоголик? Я в принципе знаю, что не трезвенник. Но беглый… Из зоны бежал? —
Вадим решил не ерничать и не отпираться.
— Нет, не из зоны. Из дому он бежал. Уже два месяца как. Обворовал родственницу жены из Клина и
сбежал к забулдыгам. И если посмотреть на вещи трезво, что тебе в принципе последнее время удается, то
выходит, сотворил ты благо. Нашел совсем пропащего человека. Органы не нашли, а ты нашел. Следопыт, б-дь.
Но можно посмотреть на вещи трезво и с другого ракурса. Люди шлют sms. Они голосуют, тратят заработанные
деньги. И на что они тратят заработанные деньги, Вадик? На что?
— На sms… — пробурчал Вадим.
— На алкашей они тратят свои деньги! На мифических подметальщиков! И трое из них должны получить
ценные призы: путевку в Турцию, телевизор и стиральную машину. А я же просил тебя: дворники должны быть
живыми, а не «мертвыми»! А эти…
— Эти живее всех живых, Александр Сергеич. Их в кунсткамеру без колбы можно выставлять. Они
насквозь проспиртованы.
— Юморист… Рубрику я у тебя отбираю. Света Колчина вести будет. Подойдешь к ней и расскажешь,
сколько было настоящих дворников, а сколько ты синюшников привлек. Чтобы они, не приведи Господь, в финал
не пробрались. Кстати… А сколько было настоящих, Вадик?
— Двое их было.
— Прямо как в подворотне. Вот и писать ты теперь будешь о подворотнях, — нараспев произнес Стельнов.
— О подворотнях, разбоях, грабежах, убийствах… У Прокопьева проблемы со здоровьем, ему требуется
операция.
— Не на мениске, случайно? А то мне уже делали…
— Не строй из себя дурачка, Вадик. Даже редакционная уборщица знает, что не на мениске. На время
отсутствия Прокопьева возглавишь отдел криминала. То есть, как у всех нормальных людей, рабочая пятидневка.
Известие, способное обрадовать многих, Вадима расстроило:
— Александр Сергеич, вы сами говорили, что я человек с тонкой организацией души. А там сплошная
чернуха. Трупы, изнасилованные девственницы, обгоревшие тушки собак и кошек… Александр Сергеевич, я не
ерничаю. Но, честное слово, меня может вновь потянуть к алкогольной зависимости.
— А ты сделай все, чтобы тебя к ней не тянуло.
Пожав руку Стельнову, Вадим вышел из кабинета. Зобов стоял на том же месте. Он снова пил чай. Ирина
с тоской в глазах смотрела на его неумелую жестикуляцию. Наклонившись, Вадик шепнул ей о своем назначении.
Поцелуй оставил на щеке розовый след от помады.
Такси Вадим поймал быстро. Заняв место рядом с водителем, долго смотрел перед собой. По стенам домов
разбегались разноцветные струи неона. Вдали мелькала вывеска ночного клуба «Ориноко».
— В «Галактику».
— Новый клуб?
— Наркологическая клиника на Миклухо-Маклая.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СОЧИНЕНИЕ
У стенда с репортажем о субботнике стояла Ира Лазаренко. Ира похожа на Пушкина. Смоляные,
напоминающие разбросанные пружины, волосы, заостренный подбородок. Впрочем, больше от Пушкина ничего
не было. Учителя говорили, что Ира — это вторая Софья Перовская. Наверное, Софья была такой же стервой. С
выпускной контрольной Ира мне не помогла. Послала с издевательской ухмылкой. Время до экзамена еще было,
решил пообщаться:
— Ириша, а помнишь, как мы последний раз ездили в колхоз?
— Помню. А тебе какое дело?
— А помнишь, как нас повели на ферму? Помнишь грустных буренок, забавного дедка, который вместо
«вот» говорил «оть»?
— И действительно, дедок был забавным... Помню, — Ира улыбнулась и отвела взгляд от стенда.
— Иришка, а помнишь доярок? Одна собиралась домой после утренней смены и что-то весело
рассказывала двоим, что помоложе.
— Да, они такие румяные были, развеселые.
— Ага... Румяные, развеселые и упитанные такие. Я такие сиси, как у этих доярок, только у тебя во всей
школе и видел, Иришка. Все думаю, почему ты их для удобства во время уроков на парту не кладешь?
— Придурок несчастный... Всю башку об лед отбил?! Дебил зловредный...
Слово «дебил» Ира произносила нараспев, через «э», и употребляла его достаточно часто, потому как Иру
за ее высокомерие подначивал не один я.
Из туалета, с горящими глазами, вышел Алик Капитонов. Этот с ролью клоуна давно смирился. Разок его
поймали в отхожем месте за рукоблудием. Потом физрук засек нюхающим клей в раздевалке. Я зашел в туалет.
«Моментом» не пахло.
Через несколько минут всех пригласили в зал. Длинные ряды парт, у входных дверей — два ведра воды с
черпаками. Наверное, чтобы жаждущие перезаразили друг друга гриппом. Стол для директрисы и завучей — на
возвышении. Переносная доска с выведенными темами сочинений. Толстого я не читал, с творениями Тургенева
был знаком мимолетно, Пришвиным не болел. Вот Лазаренко распишется. Классиков она к дебилам не относила,
но любила во время устных ответов выдать что-нибудь наподобие: «На мой взгляд, Лев Николаевич
поторопился...» Если бы Лев Николаевич поторопился, его творения по объему затмили бы современные
интернет-энциклопедии. В самом конце списка разместилось мое спасение: «Памятники воинам-освободителям
Латвии». В 1982-м было понятно, что освободителям от гитлеровских войск. Сейчас по-другому. В латышских
школах пишут о воинах-освободителях от коммунистического террора, в русских — тема звучит более протяжно:
«Памятники воинам-освободителям Латвии от немецко-фашистских захватчиков».
Начать можно с маршала Баграмяна. Земляк, почетный гражданин Риги. Памятник тоже имеется. Вагонсалон с портретами Ленина, Сталина и Жукова, стоящий на запасных путях. В самом вагоне я не был, а вот через
занавесочку разок заглянул. На столе — книги, чернильница. Книги, наверняка, с творениями вождей мирового
пролетариата. Дивана я не разглядел. Но раз вагон-салон, то диван с креслами быть должен. Карта театра военных
действий, само собой, висит. Скорее всего, висит как раз с той стороны, с которой я в вагон и заглядывал. Еще
напишу о серебряном подстаканнике и маленьком пейзаже родной Армении.
Есть еще братская могила под Олайне. Но в этом случае не распишешься. Гранит, высеченные золотом
фамилии, венки. Об истории боев в тех местах я не знал.
Сквозь шелест листков донеслось с шипением сказанное: «С-с-сука». Директриса выпрямилась подобно
сурикате. Кто-то неумело сымитировал чих. Нужно от всего этого отвлечься. Я бросил взгляд на грудь Лазаренко
и начал писать.
«...Посреди болота мы увидели небольшой островок. Лукошки уже были почти наполнены сыроежками и
груздями, но мы решили посмотреть, что на этом маленьком, окруженном болотами пятачке. К островку вели
деревянные доски, перекинутые через топь. Оставив лукошки, мы двинулись к поросшему мхом бугорку. Шли
осторожно, балансируя на прогибающихся досках. По спине пробежал холодок. Небольшой окоп и пожелтевшая
от времени табличка: «На этом месте в 1943-м году рядовой Павел Бажов вел ожесточенный бой со взводом
немецких захватчиков...»
После того, как патроны у Павла Бажова кончились, он получил предложение сдаться, и немцы двинулись
к последнему оплоту бойца. Подпустив извергов поближе, солдат подорвал три гранаты и героически погиб,
уничтожив семь фашистов. Сначала я хотел написать, что гранаты было четыре, а фашистов пятнадцать, но,
подумав, решил, что война это все же не соцсоревнование.
С кегумских болот я переместился на болота под Тукумсом, а закончил повествование на болотах у
границы с Литвой. Рукопись я сдал раньше всех.
Директриса попросила вернуться на место. Я достал плевательную трубку, сделанную из дефицитного
японского фломастера, хорошенько прослюнявил обрывок тетрадного листа и зажмурил правый глаз. Снаряд
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шмякнулся прямо в заушину. Пурпурная Лазаренко обернулась и пропела свое коронное: «Дебилы». После того,
как второе «ядро» отскочило от затылка, школьная Софья Перовская начала тянуть руку.
— Инна Михайловна, кто-то безобразно плюется.
Как будто плеваться можно небезобразно. Директриса сказала, что если Ирочка поднимет руку во второй
раз, всех мальчиков обыщут. Главное, чтобы Ирочке не захотелось по-маленькому. А то приспичит, а нас все
равно обыщут.
И тут Инна Михайловна подозвала меня. Она сделала это по-заговорщически — шепотом. Понурив голову,
я подошел к столу. В последние годы я подходил к учителям исключительно с виноватым видом. Времена, когда
меня хвалили за грамоты от РОНО Латвийской ССР, остались в приятных воспоминаниях родителей.
— Миша, молодец! Просто умница. Редко тебя хвалю, но сейчас заслужил. Мы читали с восхищением.
Очень понравилось про Павла Бажова. Полный тезка автора «Хозяйки Медной горы».
— Да, а я и не подумал как-то.
— Понравилось, что ты до мелочей описал вагон-салон своего земляка, великого маршала. Была там два
раза, а все так скрупулезно не помню… Знаешь, мы тут обсуждали твою работу и пришли к выводу, что мало,
очень мало мы проводим экскурсий по местам боевой славы. И к стыду, к стыду своему даже не знали о тех
местах, которые описал ты. За содержание — пятерка с плюсом; за грамматику — четыре. И вот что. Давай ты
после экзамена зайдешь ко мне в кабинет и подробно опишешь, как добраться до мест, которые ты так красочно
описал в своем сочинении. И еще раз повторю: мо-ло-дец.
После экзамена зашел к директрисе и еще раз восемь услышал, что я молодец. Инна Михайловна с
усердием записывала маршруты.
— Доезжаете до указателя «Кегумс». Слева — переезд. Первый поворот направо после переезда и
километра четыре вглубь. Увидите домик лесника. От него двигаетесь налево. Но если лесник будет дома, то он
обязательно покажет…
По дороге домой я представил картину. Полные автобусы школяров в резиновых сапогах и нейлоновых
куртках, исполненные чувством долга учителя. Инна Михайловна произносит:
— Дети! Сегодняшний наш поход состоится благодаря бывшему ученику нашей школы Михаилу
Шахназарову, который, по счастливой случайности, выбрал темой своего выпускного сочинения тему о воинахосвободителях нашей республики. Вперед, друзья! К неизведанным нами местам подвига и чести!
А через три-четыре часа хождения по болотам мокрые от дождя, чешущиеся от комариных укусов
школьники, с одышкой и наперебой произносили:
— Ну и сука этот бывший ученик нашей школы Михаил Шахназаров. Хорошо, если мы теперь дорогу к
автобусам найдем.
И да прости Господи душу мою грешную, если было это действительно так.
СМЕЛЫЙ «ВАМПИР»
За обычным канцелярским столом, напоминающим школьную парту, сидел тщедушный человечек,
похожий на урода-карлика из сказок о мрачных замках и клыкастых чудовищах. По радио крутили «Ландыши»,
человечек раскачивался в такт музыке и барабанил крохотными пальчиками по крышке стола. Изредка он косился
на свои узенькие плечи, которые украшали погоны с майорскими звездами. В эти моменты по его лицу
растекалась неприятная улыбка. Майора начальнику штаба части Колосову присвоили месяц назад, и другой на
его месте давно бы успокоился и пообвыкся с новым рангом. Но, видно, не мог поверить Колосов, что дошагал
до столь высокой ступеньки в военной иерархии. Максимум, на что тянуло это убогое во всех отношениях
создание по кличке «вампир», было звание пожизненного капитана. А тут — на тебе — майор. Так, смотришь, и
до подполковника дослужиться можно. Ухватить две больших звезды и пребывать в небезосновательной
уверенности, что не зря выбрал стезю военную.
Колосов снял трубку телефона и споро накрутил трехзначный номер:
— Иришенька... Иришенька, а мама, вот, что делает? Спит? Ах, чита-а-ает! Нет, нет, не зови. Пусть себе
читает... Не зови, не зови, доча! Пусть себе читает, мамочка наша. И ты перед сном почитай, дочура. А я попозже
наберу, попозже, прутик мой ивовый.
Колосов посмотрел на часы. Большая стрелка приближалась к одиннадцати. В казарму идти бессмысленно.
Стоит шагнуть из дверей штаба, как в роте тут же будут знать о его приближении, и все безобразия, творящиеся
после «отбоя», разом прекратятся. А смысл идти в казарму, если там нет безобразий?
После «Ландышей» в динамике ожил Леонтьев. Потомок затерявшихся в тундре оленеводов пел о зеленом
светофоре. Майору нравилась эта песня. Яркая, цветная, про любовь. «Ну почему, почему, почему был светофор
зеленый, да потому, потому, потому, что был он в жизнь влюбленный…» — гундосил военный. Красивая песня,
жизненная. И его жизнь — как светофор. Зеленый цвет — это похвалы от вышестоящего начальства. Желтый —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
это ожидание вздрючки. Красный — вопли комбата: «Вы позорите нашу часть, Колосов! Вы хреновый офицер!
Нужно не жрать водку, а подавать пример и не уподобляться свиньям!»
Неожиданно «вампир» резко поднялся со стула. Он подошел к зеркалу и начал танцевать. В отражении
извивалось маленькое уродливое тельце с большой головой, и если бы не военная форма, Колосова вполне можно
было принять за юродивого. Выделываемые им коленца наверняка озадачили бы опытного врача-психиатра.
«Светофор» отмигал, и по заявке какого-то пенсионера включили классику. «Классика — это не барабанная
дробь, это не трубящие сбор горны, это не батальон на марше», — подумал офицер и, подойдя к столу, вновь
набрал номер домашнего телефона.
— Иришенька! Ну, как там мама, Иришенька? Спит?.. До сих пор читает? Ну, пусть читает. Книжка,
наверное, интересная, вот и зачиталась наша мама. Нет, не зови, не зови, березонька моя ветвистая…
Голос майора был очень похож на голос актера Миллера, прославившегося благодаря перевоплощениям в
киношную нечисть. А дочку он почему-то любил сравнивать с деревьями. Называл то ивушкой, то осинушкой, то
кипарисушкой. На самом деле она была похожа на корабельную сосну. Такая же длинная, ровная и тупая.
Накинув китель, Колосов похлопал ладошками по зеленоватым щекам и, покинув штаб, уверенно
направился в сторону свинарника. Инспектировать работу вечно сонных и насквозь пропитавшихся запахом сала
и помоев свинарей было одним из любимых занятий «вампира». На эти «почетные» должности обычно назначали
либо селян, либо полных дебилов, непонятно каким образом проскочивших призывную комиссию.
Рядовой Артемий Личко до призыва работал в совхозе дояром-автоматчиком. Парнем он был недалеким и
добрым. Почти на все вопросы отвечал стандартно: «А хрен ли, коли жисть кидает, мать ее в качель». Один раз я
спросил у Артемия, ждет ли его на гражданке девушка. Артемий насторожился, сделал лягушачьи глаза и ответил:
«А хрен ли… Ждет, не ждет. Ей другого жениха не найтить. Больно уж страхотлива. Но в хозяйстве сгодится».
В напарниках у Артемия ходил идиот Вася Клитов. Говаривали, что ходил Вася и по свиньям, то есть
занимался скотоложеством. Правда это или нет, сказать с уверенностью не могу, но то, что Васе отказала в
половой близости местная сумасшедшая Люся, не имеющая возраста, — факт. Люся постоянно ошивалась у ворот
КПП и виляла непропорциональным задом. Одна ягодица у девушки была меньше другой, да и вообще пятая
точка была квадратной. Издалека это кокетство напоминало раннюю форму церебрального паралича. Обычно
ухаживания изголодавшихся военных Люся принимала с охотой в окаймляющем забор густом кустарнике. Но
Васе отказала. Он принес ей горсть ирисок «Тузик», шесть ромашек и с серьезным выражением лица погладил
кишащую вшами голову Люсьены шершавой ладонью. Люся испугалась. Васе улыбнуться надо было, глазками
моргнуть, а он смотрел на нее взглядом неподвижным, в котором читалась сексуальная агрессия, копившаяся в
душе и организме с рождения. Ни до, ни во время службы близости с женщинами у Клитова не было.
Умалишенная отпрянула, упала, как подстреленная, и зашлась в истерике, суча похожими на бидоны из-под
молока ножками. Клитов долго смотрел на истеричную Люсьену, а потом запустил ей в голову ирисками, скомкал
ромашки и убежал в свинарник. Говорят, Вася потом тоже плакал и сказал, что если бы ему доверили автомат, то
он бы непременно застрелился. Но автомат Васе во избежание несчастных случаев с летальным исходом никто
доверять не собирался, и он часто брал грабли так, будто это было смертоносное оружие, водил ими в стороны,
изображая автоматные очереди и пыхтел: «Ту-ту-ту-ту-ту».
«Вампир», заткнув двумя пальцами нос, крадучись, вошел в свинарник. Нос он именно заткнул, а не зажал.
В темноте разбавленной светом луны, пробивающимся сквозь фигурные дыры в шифере, начало раздаваться
недружелюбное похрюкивание, в воздух с жужжанием поднялись триллионы мух зеленого перламутра, и Колосов
довольно улыбнулся. Жизнь продолжается. И она прекрасна в любых формах.
— Подъем! — неприятно взвизгнул инспектирующий.
Свиньи на команду не отреагировали.
В глубине прохода зажегся свет, и в дверном проеме появился облаченный в белые кальсоны и просторную
рубаху Вася Клитов. Вася был со сна. Один глаз съехал к правой ноздре, левое ухо неестественно оттопырилось.
Одной рукой он чесал плоский затылок, второй рукой наводил дисциплину в паху.
— Здравия желаю, товарищ капитан... — сонным голосом просипел Вася.
— Капитан?.. Я капитан?.. Отстали от жизни, рядовой Клитов! Время бежит, а не лежит, как свиньи. Время
летит со скоростью метко пущенного снаряда, отстрелянной гильзы и свистящей над головой неприятеля мины.
Время — это порох. И чем больше пороха, тем быстрее время! — взвился Колосов. Вся его жизненная философия
сводилась к действиям, которые можно провести с взрывчатыми веществами. Может, он был пироманом.
— Виноват, товарищ майор, — извиняющимся голосом пробурчал Клитов.
— Виноват… Вы виноваты, что появились на свет, товарищ солдат. Где рядовой Личко? — «вампир»
запустил в щель между зубов обгрызенный ноготь мизинца и выудил размякшую перловку. Сплюнув, он вытер
палец о галифе.
— В лазарете, товарищ майор. Вчера как забрали, — отрапортовал Клитов.
— Обкурился, небось? Или опять стригущий лишай? — Колосов прищурился.
— Никак нет. Понос, товарищ майор. Кровью позавчера всю ночь срал.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ваш сослуживец не срал, рядовой Клитов. А справлял с кровью естественные надобности в жидкой
форме. Понятно? И не хер из одних яслей с хавроньями жрать. Не будет тогда жидких надобностей, то есть... то
есть диарейного процесса, сдобренного кровяными тельцами, как говорят медики. Понос — это прежде всего
инфекция. А инфекция — это пренебрежение правилами гигиены. Понос с кровью — это острая инфекция. И
Личко может умереть. Кровь зальет желудок, и тогда придется вам, рядовой Клитов, нести службу за
преждевременно ушедшего из жизни товарища, — «вампир» был явно доволен своими познаниями в медицине.
— Так точно, товарищ майор. Придется нести. А пока его несет.
— А почему у вас свинья не спит, рядовой Клитов? Время уже позднее, а свинья не спит. Она же, бодрствуя,
теряет вес. Таким небрежным отношением к распорядку свиного дня вы лишаете своих товарищей мяса, —
вкрадчивым голосом сказал майор.
— Так она спать больше не хочет, товарищ майор. Весь день храпела, — оправдывался Клитов.
— Что значит — не хочет?.. И свинья не храпит. Свинья хрюкает. Вот вы же хотите спать в такое время,
товарищ солдат? Хотите. Потому как уже спали, когда я пришел. И я спать хочу, потому как еще не ложился.
Значит, и свинья должна хотеть спать. Распорядок дня одинаков и для свиней, и для солдат, и для офицерского
состава… Я приду ровно через полчаса. Если свинья не будет спать, вы получите три наряда вне очереди, рядовой
Клитов. Понятно?
— Так точно, товарищ майор!
— Время пошло.
До идиота Клитова не доходило, что два года, проведенные в свинарнике, это не три наряда вне очереди, а
все семьсот тридцать нарядов, да еще и помноженные на два. И поэтому, как только кривые ножки «вампира»
ступили на дорожку, ведущую к штабу, Василий накинулся на ничего не подозревающую свинью. Жалость, как
и многие другие чувства, в душе этого солдата отсутствовала, и, взяв в руки здоровенную дубину для
перемешивания пищевых отходов, он принялся охаживать несчастное животное. Хавронья к такому повороту
событий готова не была.
«Вампир» вернулся в кабинет, приглушил радио и еще раз набрал домашний номер. Три гудка тянулись
как вечность.
— Иришенька, ну как там наша мама?.. Вот так... да-а-а?.. И где это она такую книжку интересную достала?
Обязательно перечитаю после нее... А я задерживаюсь, задерживаюсь... Дела срочные... Учения небольшие... Ну,
пусть читает мама... Я еще позвоню, елочка ты моя пушистая!
Колосов взял со стола журнал «Вооружение стран блока НАТО» и начал перелистывать цветной глянец.
Взгляд остановился на страничке, посвященной авиации. Голубое полотно неба острыми пиками антенн разрезали
«Фантомы», «Скайларки» и «Питфайтеры». Проклятые ястребы мирового империализма. Крылатые душители
идей Ленина и Октябрьской революции. Жалкие наймиты… Колосов представил себя в кабине Су или Мига. Руки
крепко сжимают штурвал, тело напряжено, как пружина, перед глазами — мигающая разноцветными огнями
приборная доска. В шлемофоне раздается голос командира эскадрильи: «Эдельвейс, Эдельвейс. У вас в хвосте
звено американских истребителей F-16. Задайте им жару, Эдельвейс!» «Вижу, товарищ полковник. Спокойно.
Захожу на маневр», — ровным голосом отвечает Колосов. Бравый пилот резко бросает машину вправо и уходит
в пике. Перегрузка, в глазах темнеет. Но Колосов чувствует своего железного друга, ощущает каждый стальной
его нерв. Он неожиданно выныривает за спиной у американских асов. Вот они в перекрестье его прицела. Одну
за другой он хладнокровно поражает грозные цели. Небо, окрашенное багровыми всполохами, черный дым,
парящие обломки, разрисованные звездно-полосатыми флагами… В шлемофоне вновь раздается голос командира
эскадрильи: «Отлично, Колосов! Вы настоящий герой. Такую атаку не проводил еще ни один пилот в мире, и мы
назовем этот маневр “Смертельным заходом Колосова”. Возвращайтесь на базу». С улыбкой поправляя шлем,
Колосов отвечает: «Служу Советскому Союзу, товарищ полковник. Они даже не успели катапультироваться.
Победа будет за нами». Мягкая посадка... Колосов нажимает кнопку, и фонарь кабины медленно поднимается
вверх. К истребителю бегут товарищи по оружию с озаренными улыбками лицами. В руках девушек из взвода
аэродромной обслуги букеты полевых цветов. Колосов медленно спускается по ступенькам трапа, его тут же
подхватывают на руки и начинают качать. Слава, награждение орденом, фотографии на первой полосе «Красной
звезды» и американских газет с заголовками: «Новый Покрышкин» или «Летчик по имени Смерть».
А тем временем в свинарнике продолжалось избиение ни в чем неповинной свиньи, или, если хотите, родео
с участием свиноадора Васи Клитова и хавроньи Люси, названной так в отместку сумасшедшей за отказ
совокупиться. Еще немного, и Люся вполне могла стать живой иллюстрацией к обложке диска «Pigs on the Wings»
группы «Pink Floyd». Но прыжки давались животине с трудом, а крылья вырастать не хотели. Вдоль загона
челноком носился размахивающий дубиной Вася, проводивший экзекуцию в уже порядком заляпанных
кальсонах, а над территорией части разносился жуткий визг и вопли: «Отбой, сука! Отбой, б-дь, сказал!..» Но
свиньи, как, впрочем, и другие одомашненные животные, не понимают команды «отбой». Не понимают они, и
когда их пытаются заставить спать силой. Охаживаемая дубиной Люся сообразила, что если ей не удастся
покинуть злосчастный четырехугольник, умрет она не от меткого удара ножом в сердце, а будет до смерти забита
солдатом, интеллект которого ничем не превосходит ее собственный. И Люся пошла в контрнаступление.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Вампир» поджег сигарету и, мусоля пальцами фильтр, пустился в размышления:
«Вот с чем можно сравнить сигаретный фильтр? Его вполне можно сравнить с войной. Сигаретный фильтр
задерживает своими волокнами вредные для человеческого организма смолы. Но часть этих смол все же попадает
в легкие, оказывая на них губительное действие. Так и на войне. Плохие солдаты погибают, а хорошие остаются
в живых, нанося смертельный вред противнику. Но рано или поздно хорошие солдаты тоже погибают, и им на
смену приходят другие. Иногда хорошие, иногда не очень. Их фильтрует война, и они дымом стелются над полями
жестоких сражений… Херня какая-то получается... Время позднее, не до философии...»
Колосов посмотрел на часы. До конца отведенных Клитову тридцати минут оставалось всего семь. Встав
со стула, майор потянулся, смачно рыгнул и направился к выходу из штаба. Уже на пороге здания «вампир» замер
и вжал голову в плечи.
На всю часть раздавался вытягивающий душу визг, а из окон казармы слышался хохот. В лунном свете
Колосов увидел, как по спортивной площадке носится белое привидение с дубиной, пытаясь настичь прыткую
для своего веса свинью. Иногда удары достигали цели, визг становился громче и пронзительнее, а хохот в казарме
грохотал все сильнее.
«Вампир» бросился в тревожную ночь. Правда, кому помогать — он соображал туго. То ли избиваемой
свинье, то ли «охотнику» Клитову. Появление на горизонте Колосова Люся расценила как наступление новых сил
противника и, понимая, что терять ей нечего, бросилась на «вампира». Удары по хребту, методично наносимые
Василием, еще больше раззадорили наступающую хрюшку, и, вспомнив, что эти твари жрут даже шифер, майор
Колосов бросился в сторону казармы. Ему больше не хотелось рулить Мигом или Су, заходить в тыл «Фантомам»
и «Скайларкам», совершать «смертельные заходы Колосова». Его встреча с рассвирепевшей Люсей могла стать
если не смертельной, то воистину роковой. А травмы и сопровождающую их боль «вампир» не любил. Задачей
Колосова было во что бы то ни стало убежать от свиньи. Он несся к дверям казармы, жалел, что отлынивает от
кроссов, и проклинал позднюю инспекцию свинарника.
Ворвавшись в казарму, «вампир» обматерил стоявшего на тумбочке узбека и, собрав последние силы,
заорал:
— Рота, подъе-е-е-м! Тревога!
Через минуту личный состав, давясь от смеха, слушал приказ Колосова. Мытье плаца тряпками, покраска
жухлой травы в зеленый цвет перед визитом командующего округом — все это было и уже давно никого не
удивляло. Но вот охота на свинью в ночных условиях была посильнее, чем то же ночное вождение или ночные
стрельбы. Когда же Колосов сказал, что солдаты должны видеть перед собой не свинью, а воображаемого
противника, ржать начали даже самые выдержанные. И рота со смехом пошла в атаку. «Так бы и на войне, —
подумал Колосов. — Впереди — свиньи империализма, а они идут в бой с улыбками».
Скрестив руки на груди, майор стоял на пригорке, который венчал канализационный люк. С видом
прославленного французского военачальника Колосов наблюдал, как сто человек взяли в кольцо вконец
изможденное животное и гонят его по направлению к свинарнику. В гуще мелькала белая фигура Васи Клитова
с занесенной над головой дубиной…
Операция закончилась плачевно. Имелись потери: четверо воинов были покусаны, и их тут же отправили
в санчасть. Люся, чудом выдержав кросс и побои, чуть не отдала душу свиному Богу. По пути к месту дислокации
она врезалась в баскетбольный щит, который получил значительный крен. Неуправляемой тушей были снесены
две скамейки и большой стенд с одним из бессмертных высказываний вождя мирового пролетариата. Но в целом
проведенной операцией Колосов был доволен. Клитову он дал распоряжение свинью не забивать до
соответствующей проверки животного на предмет бешенства. По мнению «вампира», так могло себя вести только
существо психически ненормальное. Поблагодарив личный состав роты за успешно выполненную задачу,
«вампир» присел на одну из уцелевших скамеек. Утерев со лба пот, он задумался. Все же не зря ему дали майора.
А если бы свинья вырвалась за пределы части и очутилась на станичных улицах? Она же бешеная... А бешеная
свинья — это то же самое, что получивший свободу лев или тигр. То есть, со знанием дела организовав операцию
по поимке Люсьены, Колосов спас не одну жизнь мирных жителей.
Вернувшись в штаб, он снова позвонил домой. В трубке послышался заспанный голос дочери.
— Ну, заснула мама, Иришенька? Спит, значит… Все спят… И свинья Люся спит, и мама Вера спит, и
солдатики тоже спят… Да это я так, про себя, Иришенька. Это я про себя, ольхушечка ты моя листвяная. Ну, все,
иду домой. Раз мама спит, иду домой.
Смелый он был, этот майор Колосов. Благо вот до кабины Мига или Су не добрался, так и закончив службу
майором инженерно-строительных войск.
КОРАБЛИК
Разорванный алый металл, паутина лобовика, беж сидений в кровавых подтеках... Увезли под пресс... Она
отбегала год, ее хозяйка — коротких девятнадцать лет. Андрей пресекал все разговоры о судьбе, называл себя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
убийцей и бедоносцем. Его не интересовало ни наличие алкоголя в организме после вскрытия, ни нарушение
скоростного режима при малом опыте вождения. Подаренные ключи он называл бомбой, убившей дочь. Огромное
дерево, которое приняло удар, Андрей спилил. Оказалось, что древо почитали как памятник. Не то под ним искал
рифму какой-то пиит, не то на одном из сучьев повесился любовный страдалец дней, ушедших в Лету.
Андрея оштрафовали. Вырисовывался принцип домино. Убитая машина, погибшая Ирочка, спиленное
дерево. На этом месте до сих пор стоит небольшой крест. Аварий там меньше не стало. Может, место проклятое,
а может, вдавленная в пол точка акселератора и есть одно из нависших над миром проклятий…
После похорон Андрея долго не слышал. Вопрос: «Как дела, старина?» — прозвучал бы вульгарно.
Спросить: «Ну как ты, Андрюш?» — всковырнуть рану, дать понять человеку, что оставшиеся годы ему можно
только соболезновать. Он позвонил через месяца два. Сообщил, что умер Витя Сомов. Спросил: пойду ли на
похороны? С Витей мы одно время дружили. Хотя... Скорее все же — были приятелями. Снимали загородные
бани не для помывки, летали на отдых. Таких, как Витька, любят женщины, остерегаются конкуренты, боготворят
дети и не жалеет жизнь.
Андрей походил на трубочиста: весь в черном, и только блестящие пуговицы с прирученным «Versace»
львом. Еще кепка наподобие той, что носил де Голль. Нервно мял перчатки, ковыряя носком ботинка булыжник.
— Тём, ну Витьку-то за что? Такой парень был, а... Не парень, а кладезь душевная. И так погиб, так погиб...
— Мне сказали, что во сне умер. Говорят, алкоголь...
— В таком возрасте любая смерть — это гибель. А ты не употребляешь?
— Может, ты и прав... Это я по поводу гибели… А я не употребляю. Нет. А вот он меня иногда употребляет.
Батюшка некартинно усердствовал. Во время одного из поклонов чуть было не свалился, но поддержали
скорбящие. Их самих поддерживать впору, а они вот святому лицу помогли. Но у него ведь жизнь нелегкая, вся
на ритуальных контрастах. Сегодня похороны, завтра венчание, потом дитя какое покрестить надо.
Моросящий дождик пригласил к выходу с погоста. Андрей вспомнил Иришку. Скорее, не вспомнил. Ведь
есть те, о ком мы помним ежедневно. Иногда память дает осечку, и пауза делает воспоминания еще больнее.
Мы попрощались, договорились созвониться через пару недель…
Андрей позвонил несколько раньше. Голос напоминал левитановский, слово «здравствуй» прозвучало
безжизненно.
— Ты Ингриду Станиславовну помнишь?
— Какую? — спрашиваю.
— Она пение у нас преподавала.
— А-а-а! Конечно, конечно, помню! Худая, в голубом кримплене. Она еще надо мной подтрунивала, что
длинные волосы это еще не умение играть на гитаре, так как это делают хиппари. Она так и говорила: «Хиппари».
Помню, конечно. Славная она жен...
— Тёма, она умерла.
— О, господи... Царствие ей небесное. Но пожила вроде учительница. Возраст. А потом, эта худоба,
печальный взгляд еще в те годы...
— При чем тут возраст и худоба? Умер человек, несущий в мир свет.
Андрей предложил сходить на похороны. Я долго молчал, разогревая батарейку мобильного. Безотказность
вновь одерживала сокрушительную победу над здравым смыслом. Нет, я прекрасно относился к нашей бывшей
учительнице пения, но видел ее последний раз настолько давно, что смог бы узнать только по фотографии. Теперь
уже опознать... Попытки сопротивляться с моей стороны все же были. Но Андрей сказал, что полученные знания
сродни материнскому молоку. Хотел спросить, а что если ребенок был искусственником, но промолчал. Да и петь,
кстати, меня так и не научили.
Андрей как будто и не переодевался. Та же куртка с блестящими пуговицами, деголлевская кепка, шесть
пурпурных роз. Наше поколение оказалось сознательнее. Школяров проститься с Ингридой Станиславовной
пришло немного. Учительский состав присутствовал. Лица были вымученными, как на последнем уроке. Нас c
Андрюшей узнали, долго говорили, что мы подросли и хорошо выглядим. А ведь учили не врать. Андрей,
похожий на трубочиста, у меня физиономия, годящаяся только для рекламы средств от морщин, с пометкой
«before». Скорбящая девочка лет двенадцати, похожая на юную Монику Левински, торжественно исполнила на
скрипке что-то приторно-грустное. Смычок оставила на свежем куличике могилы. Я подумал, что крест из двух
смычков смотрелся бы более законченно. Речи были сплошь из стихов и изречений великих. Какой-то субтильный
человек в очках долго цитировал Бунина. Андрей уже в который раз тяжело вздохнул.
— Вот и нет Ингриды Станиславовны. А ведь я был тайно в нее влюблен...
— Как в мать?
— Ну почему же?.. Нам ведь нравятся женщины, возрастом нас превосходящие.
— Но это... Превосходство, оно тоже хорошо до определенной степени. Хотя понимаю. Мне вот иногда с
директрисой хотелось...
Чуть поодаль стояла директор школы, Анна Григорьевна. Мы действительно сильно меняемся с годами.
Особенно в плане сексуальных предпочтений. Теперь стало боязно оттого, что я мог возжелать эту женщину в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
эротических фантазиях. Очки на кончике носа, опускающаяся на правую ладонь указка, ажурные чулки и носок
шпильки, поднимающий мою брючину... Эту сцену я не раз представлял в старших классах. Она ругает меня, бьет
указкой по пальцам, а потом — моя сладкая месть на парте за все низкие оценки и замечания на полях дневника.
Отогнав крамольные для церемонии прощания мысли, я взял Андрея под руку, и мы удалились с кладбища. В
машину он сел с очередным вздохом. Сказал что-то о скоротечности и бессмысленности жизни…
Проходя по Лиела Кална, вспомнил Сильвию. У Сильвии была роскошная грудь, дефицитный по тем
временам парфюм «Фиджи» и диван, который при каждом движении стонал громче владелицы. После штормовых
совокуплений я любил садиться у окна, выходящего на старинный парк, и подолгу не отрывать взгляд от шпиля
кирхи. Сильвия тихо говорила: «Спасибо». Она была воспитанной девушкой. А может, это «спасибо» говорила
ее удовлетворенная плоть, и я слышал голос ее плоти.
В подъезде так же пахло сыростью и дешевым табаком. Мрачные узоры из выщерблин на ступенях,
облупившаяся краска перил… С минуту постояв у двери, нажал на белую в черном обрамлении пуговку звонка.
Почему кнопки звонков почти всегда черно-белые? Наверное, дань торжественности момента. Грубый трезвон с
гулом разнесся по этажам. Знал, что посылаю сигнал в пустоту.
Соседняя дверь медленно приоткрылась. Свисающий со стены таз, санки времен моего детства. На пороге
— женщина, лучшие годы которой остались на потускневших черно-белых фото.
— Здравствуйте. А... Сильвия уехала.
— И... И давно? Простите. Я не поздоровался.
Мне хотелось, чтобы она сказала: час назад.
— Уже восемь лет.
— Восемь лет. Надо же... Переехала в другой район?
— Скорее, в другую жизнь. Знаете... А я вас помню. Вы приходили один, а как-то под Новый год гостили
у Сильвии с шумной компанией. Всю ночь играла музыка, а утром было слышно, как вы отрядили кого-то в
магазин за спасительными для таких пробуждений эликсирами. Всю ночь не могла заснуть, но в стену стучать не
стала. Ведь молодость, наверное, нужно не только ценить, но и уметь понять, в каком бы ты возрасте ни
находился, — на этих словах моя собеседница улыбнулась. Говорила она нараспев.
— Вы сказали про другую жизнь. Сказали, что Сильвия переехала в другую жизнь.
Ожидание ответа повисло на нитях страха.
— А разве определение «другая жизнь» всегда звучит зловеще? Нет, вы подумали не о том. У Сильвии все
хорошо, все сложилось. Она уехала в Германию. Первые три года наезжала, а сейчас иногда звонит. Я могу
передать ей привет.
Она живет в счастливом браке с Ральфом или Йоганом, уверенно водит «Фольксваген», мило здоровается
с соседями-стукачами, болеет за «Боруссию», а после совокуплений произносит: «Данке».
— Да... Если можно. Передайте ей привет. Привет от Артема... От Артема из другой жизни.
Попрощавшись, я медленно побрел по ступеням. Аллея парка казалась нескончаемой. Присев на скамейку,
поднял взгляд на пронзающий дымку осени шпиль. Мне хотелось повернуться, чтобы увидеть окно Сильвии. Оно
было за спиной, всего в легком повороте головы...
Неделя, проведенная в Голландии, немного взбодрила. Жителя мегаполиса эта неделя вполне могла
усыпить. Но я соскучился по улыбчивым лицам и гортанному говору фламандцев, а еще мне нужно было привести
себя в порядок. Находясь в хаосе, невозможно вычерчивать прямые. А здесь отдохновение и уютно душе. В
аэропорту было тихо. Даже объявления звучали приглушенно.
У сувенирного киоска милая кореяночка, ростом с пони, выбирала значки. Открытки больше не в ходу. Их
убили слова «пиксель» и «фотошоп». Кореяночка была до чертиков дотошной. Продавец терпеливо проводил
экскурсию по каждому выбранному кругляшу. С улыбкой рассчитавшись, девушка бережно уложила пакетик в
карман жакетки. Значит, позвенит на детекторе… Купил пять одинаковых брелоков, пару значков с
растаманскими символами. Коллеги будут довольны.
Телефон зазвонил с последней каплей горячего шоколада. Высветился номер Андрея. Неужели опять?..
Здесь все живы, все пьют кофе, едят булочки и улыбаются.
— Тёма, привет. Ты где?
— В аэропорту. В Амстердаме.
— Тёма, в общем, даже говорить не хочу. Тёма, мир оскудевает, сиротеет мир! Леню Маркушанина убили,
представляешь? Подложили 300 грамм тротила в машину, представляешь?
— Представляю, представляю... Щедрые ребята. Но я бы удивился, если бы они ему газовый баллончик
для зажигалок подложили.
— Да ладно... Погиб человек, которого ты прекрасно знал. Не до шуток, не до кощунства. Послезавтра
похороны, нужно сходить.
Я с трудом представил, что можно хоронить после фейерверка из трехсот грамм тротила. Там всю работу
не только за гробовщиков, но и за тружеников крематория выполнили. Разве что золото расплавиться не успело
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и барсетку волной отбросило. Нужно сходить! Так говорят, когда в город приезжает известная театральная
труппа. А сходить на труп, вернее, на то, что осталось от Лени?..
— Андрейка, а не перебор с походами в мир скорби и гранита?
— Это не перебор, Тёма. Это дань уважения к памяти человека. Ты же с ним имел дела одно время. Да и
помогал он многим.
Леня, действительно, помог многим. Обанкротиться, получить инвалидность. В этих направлениях
покойный Леонид был самаритянином. Из волны неопределившихся. То ли приблатненный бизнесмен, то ли
прибизнесмененный браток. В одном кармане — пистолет; в другом — калькулятор. При бандитах называл
дельцов не иначе как барыги и лохи. При бизнесменах отзывался о братве как об отморозках и соскребышах с
простыни. Супруга до замужества была шестовичкой. Смазывала жиром никелированную трубу в какой-то
котельной, перестроенной под стриптиз-бар. Ребенка, насколько я помнил, сотворить они не успели. То есть
армия сирот не окрепчала.
Сказал Андрею, что пойду с ним, но в последний раз. Стало как-то обидно. На дни рождения меня давно
никто не приглашал, а вот на кладбища чуть ли не абонемент можно выписывать.
Общаться в полете было не с кем. Полупустой салон, фильм с идиотом Беном Стиллером, два араба,
играющих в нарды. Заказывая выпить, поинтересовался у стюардессы, часто ли в Амстердаме взрывают
автомобили с водителями? Оказалась с юмором. Сказала, что ее сын в этом плане специалист и не вылазит из
компьютерных стрелялок. Ее звали Анетт. Почему я не родился в Голландии, в квартале ходьбы от дома Анетт?..
Глянцевые шеренги дорогих иномарок ранним утром можно увидеть у элитных школ, ближе к полуночи
— у дорогих казино, а днем — у кладбищенских ворот. Некоторым из них не суждено уйти под пресс, как это
стало с микроскопической «япошкой» несчастной Иришки. Говорят, после взрыва Лёнин «BMW» уменьшился до
размеров коллекционного автомобильчика.
У входа в храм ждали действа представители всех гангстерских коллективов нашего города. Подошел Юра
Синдром, по-братски обнял.
— Помянем?
Юра вытащил из кармана никелированную флягу. Походный сосуд украшал барельеф полуголой девицы.
— Не-а. Рановато еще. На поминках и помянем.
На поминки ехать я не собирался. После экскурсов за кладбищенские ограды аппетит фестивалей не
устраивает.
— Вот так, брат… — с этим пожизненно философским изречением Юра удалился.
Андрей подошел чуть позже. Для траурной церемонии он выглядел слишком свежо. Чисто выбрит, на
щеках румянец Главное — войти в ритм. А праздничный ритм или похоронный — дело второе. Форма была та
же — куртка с блестящими пуговицами. Роз на этот раз было десять, колер чуточку потемнее. Со всех сторон
доносились обрывки заупокойных фраз: «настоящий пацан ушел...»; «это чичи-выродки, наверное...»; «ногу в ста
метрах нашли...»; «старушку с первого этажа волной в сервант впечатало...» Бедная бабка... Небось войну
пережила, а на нее вот снова взрывные волны накатывают.
Церквушка, в которой отпевали Леню, вместить всех желающих не могла, и я специально пристроился в
хвост очереди, чтобы остаться на улице. Андрей пытался завести меня внутрь. Я сослался на головокружение и
закурил. В храмах нет кондиционеров. Внутри душно, запах парафина перемешивается с флюидами перегара и
елея. Из-за дверей раздались всхлипы и чересчур зычный голос батюшки. Отпевания братвы перед отправкой в
межгалактические пространства проводят по особому тарифу. За вложенные деньги приходится делать вид, что
выкладываешь душу.
Речи над могилой что-то напомнили. Выключите картинку, оставьте звук и окунетесь в годы, когда по
телеку крутили сплошную героику.
— Леонид был настоящим человеком. Это ощущалось во всем. Добрый и немного жесткий взгляд,
уверенная походка. Леня мог созидать, строить. Он построил дом, создал семью, начал растить сына. И так много
он не успел.
Говорил бизнесмен Мальгин, начинавший карьеру в комсомолии. Они такими речугами провожали
передовиков, простившихся с жизнью в результате несчастного случая на рабочем месте. А про сына я не знал.
Значит, полку сирот прибыло, а ребенку до совершеннолетия будут рассказывать историю о несчастном отце,
который пошел в лес по грибы и случайно задел противотанковую мину времен Великой Отечественной.
— Погиб человек... Наш человек. Он не мог лгать, не мог бросить в беде ближнего, не мог предать. Но
предали его. И мы должны отомстить и предателю, и тем, чьими руками было сделано это. Спи спокойно, Леня.
Мы помним тебя, Леня, и мы отомстим.
Это уже из военной тематики. Бойцы жаждут мести, дабы не потерять лицо и квалификацию. Хотя вполне
возможно, что говорил и сам заказчик. Надмогильная патетика не лучшее алиби, но бдительность усыпляет. Звук
без картинки... Иллюзия окопного кинематографа.
Все испортил какой-то выскочка из недавно откинувшихся:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Леня, ты был не просто пацаном! Ты был своим пацаном, нашим пацаном. Ты знал понятия и ты жил по
ним. И пусть понятия будут с тобой всегда. И здесь, Ленчик, и там… — пьяная голова выступавшего кивнула на
облака.
Под славящие покойного тосты был заказан дорогой ресторан. Андрей порывался съездить. Я предложил
опрокинуть рюмку-другую в кафе. Заведение с клиническим названием «Promille» пустовало. Андрей попросил,
чтобы водку принесли в графине. Поинтересовался: не суррогатная ли? Официант, сообразивший, на чьих
похоронах мы были, резонно заметил, что таких, как мы, обманывать грех. Оно и верно. Нас уже и так жизнь
обманула.
Мы помянули Леньку.
— Андрюш, без обид. Тебе зачем этот похоронный марафон нужен?
— Тёмка, сам понять не могу... Сам чувствую, что меня клинит.
— Слушай, а может, съездил бы с Наташей отдохнуть? В Италию, например. Просто отдых. По музеям
пройтись, на экскурсии поездить. Отвлечет, Андрюш.
— Я уже думал, а потом представил, как меня в этой Италии совесть будет выедать. Мы идем по Милану,
а Иришки рядом нет. Вместо трех билетов в музей мы покупаем два. Гид, что-то объясняет, а я его не слышу.
Проходя мимо витрины, вижу платье, в котором Иришка смотрелась бы принцессой. На фоне красивых пейзажей
— либо одна Наташка, либо мы вдвоем. Мимо проезжает точно такая же машина, как была у нее, и мне хочется
рвануть на могилу дочери. Вокруг люди, которые приехали отдохнуть. Тёма, приехали отдохнуть, а не забыться.
После забытья, сам знаешь, что... и память острее, и воспоминания больнее ранят. Я все прокрутил, Тёма! Может,
время... Оно лекарь, но сколько эта терапия будет длиться?
— Если ходить по похоронам, то бесконечно. Андрюха, я свои семьи не смог спланировать, а чужие так и
подавно не стараюсь. Но вы ведь с Наташей молоды еще. Ты понимаешь, о чем я?
— Понимаю. Мы были у врача. Иришка была нашим единственным ребенком.
Я извинился. Для Наташи еще один удар. Интересно, что чувствует женщина, когда врач ставит такой
диагноз? Такая женщина, как Наташа. Не стервозная лярва из поколения меркантильных самок, а именно
женщина. Что она в этот момент чувствует? Страшный экзамен нельзя пересдать или отложить. Женщина,
осознающая, что не может дать жизнь другому человеку. У Наташи еще сложнее. Она дала жизнь, а эту жизнь
забрали. И у Ириши, и у нее.
— У меня знакомый. Его жене семь лет говорили, что они на кроватки и шелковые балдахинчики в
магазинах могут не заглядываться. Английские эскулапы помогли.
— Не тот случай, Тёма. Наташка, она... Она как скорлупа. Пустая она, Тёма.
— Андрюша, на сегодня жонглирование рюмками оставляем. Тебя юзом несет.
— Да никуда меня не несет. Я же вижу... Она гибель Иришки пережила. Просто взяла и пережила. А я
пережить не могу… Наташка, она ведь эмоциональная, темпераментная. А тут... Тихие слезы в платочек.
Помнишь, как она убивалась, когда Риана умерла? Ты еще не все видел. В истерике билась, ночью неотложку
пришлось вызывать. А похоронили Рианку на даче. Так Наташа каждый день подолгу у ее могилы сидела, что-то
говорила тихо. Над собакой исстрадалась вся, душа Наташкина изнанкой выворачивалась! А уход Иришки
пережила. Как будто переступила через горе. А ведь большего горя в жизни у нее, наверное, не было.
Машину оставили на стоянке. Таксист сально уговаривал на посещение какого-то элитного борделя.
Раньше они возили в багажниках водку, сейчас приборные панели таксометров напоминают визитницу без
обложки. Массажный салон «Elegija», эскорт услуги от «Miss L». Переход с торговли «жидким хлебом» на
«мясную» розницу.
Завернули в «Колонну». Грустный латыш на синтезаторе пытался реинкарнировать Джо Дассена.
Выщипанные брови делали неуклюжую волну. Мимика сериальных героев отражалась в огромном зеркале. За
барной стойкой лениво потягивали коктейль шлюхи из юниорок. Водка уже не обжигала. Андрей пустился в
лабиринты ностальгии. Вспомнил название заведения в советские времена. Хвалил вышибалу Рихарда, который
завсегда помогал избежать очереди. Сказал, что шлюхи были добрее. Я, в принципе, злых и не видел. А может,
просто не попадались.
Из «Колонны» мы переместились в «Monte Cristo». На часах около двух ночи. Танцпол отражал медленно
движущиеся силуэты. Консумация. Слово, напоминающее медицинский термин. Самой младшей лет 17. Те, кому
за тридцатник, к этому времени либо устают, либо их разбирают. Консумация... Менструация души. Иногда они
говорят правду, зачастую врут. Главное — зацепить. Зацепив душу, шансы зацепить бумажник намного выше.
Андрей снял пиджак, нетвердо вышел на середину зала. Несколько часов назад в его зрачках отражались
пляшущие огоньки заупокойных свечей. Сейчас пляшет он. В зрачках отражаются блики цветомузыки.
— У вас грустный взгляд. Извините, не представилась... Анжелика.
Вряд ли ее звали Анжелика. Имя — как первый шаг к успешной работе. В миру она, скорее, Ольга или
Светлана. В их работе представляться нужно первой. Называя имя, проявляешь инициативу.
— В этом городе у большинства людей взгляды либо грустны, либо сосредоточенны. Это осень. Осень на
улицах, осень в душах… Артем. Меня зовут Артем.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Мне кажется, с вами должно быть интересно.
— Где?
На мгновение она растерялась. Подвела реакция.
— В разговоре.
— А мне кажется, что интересно бывает только в спорах.
— Согласна. В споре можно победить, а можно проиграть. Но и в разговоре можно обрести что-то новое.
Допустим, знания. Я бы даже сказала, опыт. Вот вы, судя по возрасту, человек опытный...
— Что, так плохо выгляжу? — спрашиваю.
— Ну что вы? Я бы дала вам лет сорок, может, даже тридцать восемь.
Мне захотелось ее немного разочаровать. Я ушел в минус шесть.
— А мне всего тридцать четыре.
— Ой, простите... Значит, день не выдался, и вы просто устали.
— И вправду устал... Днем — похороны, ночью — танцы. Вот мой друг, который недавно скорбел у гроба
покойного, лихо подпитывается энергией в компании ваших коллег. А подпитайте меня энергией, Анжелика!
Па Андрея напоминали ритуальные пляски. Он вскидывал руки над головой, резко падал на колени, водил
ладонями по разноцветным квадратам настила.
— Энергией?.. А давайте сначала вы! Я бы с удовольствием попробовала коктейль «Лагуна блаженства».
Бармен все понял по моему взгляду. Виновато улыбнувшись, он произнес:
— Пятьдесят восемь лат.
Мне показалось, что девушка смутилась. Может, даже покраснела. В ночных клубах трудно разглядеть
налет пунца — дым, цветомузыка.
— Анжелика, а сколько раз за вечер, простите, за ночь вы можете нырнуть трубочкой в эту самую «Лагуну
блаженства»?
— Ну... Раза три.
— Вы так быстро сопьетесь, Анжелика. Сухая кожа, запах изо рта, ранний гастрит... Но дело даже не в
этом. Если я три раза окуну вас в блаженство лагуны, финальный протокол посиделок зашкалит за триста
долларов. По логике вещей, после таких коктейлей я должен распахнуть перед вами дверцу как минимум
«Лексуса». Вы долго будете отнекиваться и, вполне возможно, что так и не сядете в машину, заявив, что
консумация это не проституция. Но у меня больше нет «Лексуса», хотя деньги на коктейли имеются.
— Ладно... Один коктейль и хороший секс без «Лексуса»…
На следующий день Андрей звонил с извинениями. Сказал, что во всем виновата водка. Бедная, несчастная,
чаще Господа поминаемая всуе водка! Трезвенники от рождения, бросившие после кодировок и вшиваний,
несчастные жены и дети алкоголиков — все они винят водку. Во всех бедах и неудачах. И устрой они
показательный процесс над сорокоградусной прозрачностью, водка получила бы не два и даже не десять
пожизненных сроков. Но потом бы спохватились от скуки и очередного скачка наркомании.
Не знаю, продолжал ли свой похоронный марафон Андрей после ухода в мир иной Леонида. Во время
редких встреч не заводил разговоров об обитателях печальной сени. Подумалось, что отпустило. Вечно скорбеть
простительно только старушкам-плакальщицам, а этот жанр похоронного фольклора уже не в моде…
Июньским вечером мы с друзьями сидели в одном из юрмальских шантанов. Перед глазами мелькали
загорелые ляжки пляжниц, обтянутые джинсовыми шортиками. Из-под прозрачных топиков хищно целились
упругие груди, острия язычков слизывали крем-брюле. Мимо по третьему разу продефилировала девушка с
утомленным лемуром на перекачанном плечике. Еще немного, и прохладная балтийская ночь заискрится в
хороводе одноразовых приключений.
Телефон озорной игрушкой завибрировал по столешнице, задел бокал, и через мгновение мелкие осколки
неправильной мозаикой усыпали серый асфальт. Кто-то пошутил, что на счастье. Андрей был пьян. Говорил о
любовнице, которая годится ему в дочки и не годится для жизни. Нелестно отзывался о Наташе. Я выборочно
слушал, изредка поддакивая.
— ...А теперь собственно то, из-за чего я и позвонил, старина. Тёма, я снова хочу пригласить тебя на
похороны. До этого я предлагал тебе на них сходить, а сейчас приглашаю. И ты не откажешь мне, Тёмка! Потому
что... Потому что это будут мои похороны. Обнимаю, и не грусти.
Не отводя телефона от уха, я поймал себя на мысли, что жду коротких гудков. Я забыл, что в мобильных
телефонах нет коротких гудков. Я забыл номер Андрея, хотя прекрасно знал его наизусть. Клавиши пищали с
каким-то отвратительным надрывом: «Абонент выключен или находится...»
На выезде из Юрмалы с дьявольским ревом обогнали три рокера. Стрелка спидометра била в такт
барабанщику «Rising Force». «Абонент выключен или находится вне...» У ворот дома стояли машины Игоря и
Полины, близких друзей семьи. Над тихой улочкой лилось поскуливание Стиви...
Рев мощных мотоциклов... Для кладбища — звук не столь привычный, как марш Шопена. Мрачные ряды
чопперов разбавляли яркие цвета байков. Чуть поодаль парковались авто. Желающих пособолезновать было в
достатке. Несколько парней, в косухах с эмблемами клуба, прикладывались к бутылке виски. Подошел к Наташе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Видишь как, Тёма. Сначала машина, потом мотоцикл... Осталось мне на велосипеде разбиться...
— Ну, перестань, перестань... Ты еще молодая, еще можно...
— Тёма, а ты сам как думаешь? — перебила она. — Он сам или все же случайность?
— Наташ, ты же знаешь результаты экспертизы. В таком состоянии за руль машины садиться грех, а тут
два колеса. Боковой ветер, равновесие удержать трудно.
— Тёма, но он был очень опытным. Он уже в 14 лет ездил хорошо. Это его отец даже говаривал.
— Не знаю, Наташка, не знаю. Все равно не вернешь. Специально, не специально...
Рассказывали, что поминки, кроме хороших слов и такой же закуски, запомнились мордобоем. Чьей-то
головой помяли бензобак нового «Харлея». Кто-то полицию вызвал. Стражи учли печальную составляющую
мероприятия и наказывать никого не стали. Наташа перебрала и рано уехала домой, все обещали ей помогать и
помнить.
Через два дня принесли заказное письмо. Уже много лет я не получал настоящих писем. Писем от людей...
В конверте с маркой и почерком, а не печатным текстом. Мне регулярно отписывают страховые компании, служба
госдоходов, медицинские центры, обеспокоенные длиной моего члена, и даже Латвийское отделение фонда
Юнеско, или аферисты, работающие под его вывеской. На столе лежало письмо от Андрея. Кажется, такие
послания называют «письмами из могилы». Хорошо, Андрея похоронили без мобильного телефона...
Хотелось бросить пухлую депешу в камин. Пламя огня жестоко, но в нем есть благородная красота. Но
уважение к памяти друга я сжечь не посмел. Внутри был конверт поменьше, стодолларовая купюра и тетрадный
листок в линейку. Всего несколько предложений:
«Тёмка, прости, что уже после ухода доставляю тебе беспокойство. В день годовщины передай конверт
Наташе. Ну, а стошкой помяни меня в каком-нибудь барчике, когда тебе заблагорассудится. У тебя все будет
хорошо».
Это «хорошо» с того света показалось мне одновременно и забавным, и пугающим. Напиться я вполне мог
на свои, но, следуя воле друга, решил заглянуть в «Promille». Официант оказался с хорошей памятью. Наверное,
мы были первыми и последними, кто заказывал водку именно в графине.
Наполнив рюмку, вспомнил Норвегию. Недалеко от границы с Швецией в этой суровой и красивой стране
есть высоченный утес, с которого открывается вид на море. Из водяной толщи в небо вздымаются рострумы
затонувших кораблей. На краю утеса стоит полузаброшенный трактир. Деревянные сваи, ветхая крыша, грубые
скамейки и столы из бревен. За столами восседали потомки викингов и, наполняя стаканы, молча кивали в сторону
темнеющих вод. Я долго смотрел на эту картину. Живое полотно скорби. Они поминали своих товарищей,
нашедших погибель в коварных фьордах. Хлопки волн, печальные взгляды и тревожное завывание ветра...
Официант долго не хотел брать стодолларовую купюру. Убедили придуманный мною заманчивый курс,
обещание заходить чаще и бутылка водки, купленная в дорогу. В парке было пустынно. Я обернулся и посмотрел
на окна Сильвии. На черном фоне замерли кружева пустоты...
Через время Наташа обрела друга. Доброжелательницам было о чем посудачить. Еще и года не прошло, а
она уже... После гламурных вечеринок с рабоче-крестьянским привкусом они тащат в постель молодых кобелей
и почтенных дельцов, в карманах которых лафетки «Виагры» потеснили упаковки с гондонами. Их будет не в чем
упрекнуть после смерти мужа. Над гробами супругов не витает нимб святости или печать греховности. Из
деревянных ящиков, как из кадки с цветами, торчат невидимые рога. Истину, что «вдову нужно утешать в постели,
пока не остыл труп мужа», они усвоили.
До годовщины оставалось два месяца, когда я узнал, что Наташа в положении. Память воскресила разговор
с Андреем. Уверения, что жена бесплодна, резкое определение: «пустая, как скорлупа». Начали выстраиваться
кирпичики догадок. Все нормальные врачи отсюда давно уехали. Тем, что остались, нельзя доверить жизнь
захворавшей шиншиллы. Ошибка врача? Или Андрей солгал? Потеряв Иришку, узнал, что больше не может стать
отцом, и заложил руль под колеса фуры? Даже если в письме объяснения в любви, они все равно из могилы.
Отдавать это послание женщине, которая готовится родить и родиться заново?..
Были мгновения, когда мне вновь хотелось избавиться от конверта. Несколько раз приходили
фантасмагорические кошмары, в которых неизменно являлся Андрей. Я даже пошел в храм. Купил свечи,
подошел к иконе Николая Чудотворца, начал о чем-то мысленно просить и поймал себя на фальши. Я молился в
неверии. Мы посмотрели друг другу в глаза и больше взглядами с Николаем не встречались… Практически
каждый день в лабиринте мыслей находилось место этому письму из могилы. В итоге мои параноидальные
настроения дали возможность немного заработать одному их банков. Конверт был помещен в малюсенькую
ячейку депозитария.
Наташа родила мальчонку. Счастье не бывает запоздалым. Ее глаза улыбались, а стало быть, улыбалась и
ее душа.
Когда Владиславу исполнилось полгодика, я решил выполнить последнюю волю друга. Наталья
пригласила домой, но мне не хотелось вручать это послание в ее доме. Договорились встретиться в Межапарке.
Она пошутила о тайне Полишинеля. Рябило зеркало Киш-озера, гортанно перекликались чайки, порывы ветра
терзали флаг спасалки. Я молча протянул конверт. На устах Наташи появилась улыбка. Та улыбка, после которой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
на щеках выступают слезы, та улыбка, которая застывает в укоре. Она заплакала. Горько, тихо, без всхлипов и
причитаний. Стало неловко, и я невпопад ляпнул:
— Написал, что любит?
— Ой, Тёма, Тёма... Любит, не любит... Послушай, у тебя была красивая девушка. Запамятовала, как звали.
Брови вразлет, высокая брюнетка.
— Лаура?
— Нет, не Лаура. Ну да ладно. Тем более, не в имени дело...
— Оля?
— Точно, Ольга! Я помню, как, узнав, что ты у нее не один, ты убивался, Тёмка! Ты стал неуправляем! И
ты повторял одну и ту же фразу: «Лучше бы я этого не знал, лучше бы я этого не знал…» Скажи, Артём... А сейчас
ты бы сказал то же самое?
— Да эмоции все, Наташ, эмоции мои... Нет, конечно.
— То есть все, как в старой истине, то есть горькая правда? Лучше горькая правда, Артём? Скажи, лучше?
— Не знаю, но... В общем, да.
— Читай!
Быстро пробежал глазами первые строки. Медленно поднявшись, побрел в сторону озера. Наташа со
смехом кричала, чтобы я сделал кораблик и отогнал его прочь. Она восклицала, что мы обязательно напьемся,
чтобы забыть об этом хоть сегодня, что она догадывалась. Огонек зажигалки нежно коснулся края листка. Белый
пепел растворился в отражении тяжелого неба.
«Милая Наташенька, когда ты будешь читать эти строки, скорее всего, я буду на Страшном суде,
которого заслуживаю. Но поверь, что Иришка сама захотела этого, а я с собой поделать уже ничего не мог. Я
думал, что самая страшная тай...»
МЕЧТА ПИЛИГРИМА
Арин подошел к Милькову и сказал, что на пересечении Казармас и Миера трамвай столкнулся с фурой.
Живописал, как погибала юная латышская вагоновожатая, два мальчика-близнеца с бабушкой и контролер.
Милькову стало дурно. До прихода в журналистику он тренировал кисти рук троллейбусным рулем, диаметром c
баскетбольную корзину. С обожанием относился ко всему, что передвигается по рельсам и проводам. В один из
поворотов Мильков троллейбус не вписал. Огромными бенгальскими огнями заискрились штанги. Кто-то не
удержался за поручень. Мильков на манер дуэлянта натянул промасленные и заплеванные краги. Под звуки
автомобильных клаксонов походкой тореро направился чинить неисправность… Дальнейшее память в
травмированных полушариях Милькова не сохранила. Пассажиры перекочевали в свидетели, троллейбус — в
ремзону. Беспощадный колючий удар электричества убил в Милькове ударника трамвайно-троллейбусного
парка. Человека убить не посмел. И через время в реанимации ожил немного странноватый журналист,
заполняющий рубрику «город». Статьи были об изношенных рельсах, новых компостерах и гибнущей городской
канализации.
— Арин! Коллега Арин! Скажите, а как, как попала фура на перекресток Казармас и Миера?.. Какая
нелепость! Черная метка судьбы… Именно черная метка судьбы! Там же элементарно нет места для маневра!..
Что с остальными? Где остальные несчастные пассажиры? — запивая таблетку, вопрошал Мильков.
— В манде остальные несчастные пассажиры! В манде, коллега Мильков!.. А фура попала туда по воздуху.
Вместе с танками и тяжелой артиллерией. Херня война, у фуры были маневры… Вадик, первое апреля, мудила!
Накатишь с нами за День дурака?..
Милькову стало еще хуже. Он перекатил игрушечную модель троллейбуса подальше от клавиатуры, потер
желтые виски и сел дописывать материал «Рига — город пробок»…
Дима Мовчан поведал Лене Тихоновой, что в Интернете появились ее интимные фото, которые скинул на
один из порно-сайтов бывший ухажер Толик. Лена стала пунцовой. Настойчиво требовала адрес портала. Значит,
все же было… Дима сказал, что адрес портала — три дабл, первое апреля, точка лв. Потом кричал, что Тихонова
похотливая сучка, отмывая от кофейной гущи папки с фотографиями и набросками…
Эдику Гасину прислали электронную похоронку. Короткая, в хорошем тревожном ритме: «Эдик крепись.
В Ашдоде умерла бабушка. Похороны завтра. Ждем». Пока Эдик пытался дозвониться до Ашдода, пришло
некрологическое опровержение: «Эдик не крепись. Бабушка передумала. Ест мацу и смотрит “Санта-Барбару”. С
первым апреля!» Не угадали. Гасин поначалу возрадовался. Узнав о розыгрыше, сник. Бабушка жила лучше
Эдика, но не делилась…
На доске объявлений выцветали приглашения на мероприятия, которые игнорируют даже наивные
обыватели и активные дураки. Конкурс детского рисунка «Латвия — земля трудолюбивых людей», семинар
«Русская журналистика в Германии» с ведущими Глинкманом и Меером, выставка молодых скульпторов из
Норвегии. Скандинавская тоска, обломки скалистых фьордов с латунными табличками на подставках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я споро набрал текст:
«Латвийско-шведский туроператор “Londberg Skanska Pekaanyska BV” выходит на рынок Прибалтики и
предлагает увлекательнейший презентационный тур “Мечта пилигрима” для представителей СМИ, по
маршруту: Рига — Таллинн — Стокгольм — Пловдив — Вена — Прага — Барселона — Рим — Стамбул —
Йончепинг — Рига; 14 дней на комфортабельном трехпалубном пароме. Варьете “Tropicana Wild Girls” и
джазовый квартет “8-th Avenue”. Цена презентационной путевки: 139 долларов США или 81 лат по курсу банка
Латвии. Восьмиразовое питание и спиртные напитки входят в стоимость. Владельцам флайеров вход на
дискотеку бесплатный. Деньги сдавать в редакторат до 19.00».
Первыми к доске подошла чета Ривкиных. На субтильном и чересчур маленьком Авике висел костюм из
отдела верхней одежды для подростков. Редкие усики к «двойке» не шли. Красный галстук с масляным пятном и
эмблемой «Манчестер Юнайтед» напоминал пионерский. Вера была в белых носочках и босоножках цвета
пожухлой листвы. Авик писал о политике, Вера, как правило, ни о чем. Зарисовки о глади прудов и гнездовьях
чаек. Еще сочиняла крики редакционной души из рубрик «память» и «от нас ушел(а)». Газета часто оживала
вопросом: переходят ли они с друг другом на «ты», занимаясь сексом?
Первый фальцетом закартавил Авик. Вместо буквы «р» он выговаривал «у». Вера водила картавящую
половинку к известному логопеду. Эскулап сломался на третьем сеансе.
— Милая, как вам сегодняшняя каутошка? Мне кажется, они ее жауят на пуосуоченном масле.
— У меня уже страшная изжога, милый. Скорей бы домой. Там бы я нормально накормила своего котика.
А вас не тошнит? Если тошнит, лучше освободите желудок.
Летом Игорь Стеблин жил на одной даче с Ривкиными. Для хозяина дачи, алкаша во втором поколении,
летняя Юрмала превращалась в Эдем. В месяц он получал с четырех квартирующих семей около двух тысяч
баксов. На всех одна кухня, один туалет и одно желание — подольше находиться на берегу моря. Игорь
рассказывал, что Вера готовит исключительно замороженные польские корнеплоды. Вываливает на сковороду,
щедро добавляет кетчуп. Сразу после трапезы Авик покорно отправляется в сортир. На двери заведения —
гостиничная картонка. Когда туалет занят, картонка повернута в коридор красной стороной с надписью: «DO
NOT DISTURB». За любовь подолгу сливаться жопой с пластмассовым кругом курортники дали Авику кличку
Дистурбант.
— Котик, мне кажется, что очень интересное предложение. Круиз, действительно, увлекательнейший. Две
сказочных недели. Мы лежим на палубе в полосатых шезлонгах, вдали парят чайки, гарсоны разносят коктейли…
— Но не кажется ли вам завышенной цена? Не слишком ли доуого? Стоимость хоуошей кухонной вытяжки.
Если считать на двоих.
— Ну, что вы? Где же это дорого? Кормят восемь раз в день! Где вас будут кормить восемь раз в день за
сто тридцать девять долларов на протяжении двух недель?.. Аня была в Турции. Кормили всего три раза, и она
мучалась жидким стулом. А это шведы, совсем другой уровень кулинарии. И ваш любимый виски совершенно
бесплатно. Варьете, дискотека! Даже не стоит думать. Вытяжку подарят Симовичи с Типловыми на мой день
рождения. Я уже им заказала.
Авик пошел снимать деньги с карточки. Так же покорно, как отправлялся в нужник. Я сделал вид, что
изучаю предложение. Подошел Стасик Клевецкий. Перечитал объявление раза три. Один раз вслух.
— Охереть! Красиво на рынок заявляются! Помню, так же литовцы заходили с йогуртами. Я их месяц на
халяву жрал.
— Они же скисают быстро, — говорю.
— А я у них партиями забирал. И всего-то за две байки о том, какие у них йогурты вкусные и питательные.
Ну ты-то едешь? Тропикана Уайлд! Четырнадцать уайлдовых дней. Бухло, чемоданы халявной пайки, упругие
сиськи и задницы танцовщиц и наших коллег из конкурирующих газет.
— А экскурсии?
— Да брось, Майкл! Мне на Крите попался такой нудный гид. Натурально: не критянин, а кретин! Я запил
после второго похода. В общем, я еду! Вернее, иду! Едут паровозы, плывет дерьмо, а я иду в круиз. Иду и тебе
советую.
Клевецкий исчез за дверьми редактората. Появился быстро. Я был уверен, что пошлют, а он улыбался. Стас
снял объявление, снова двинул к главному. Вышел, довольно потирая руки, объявление прикрепил на прежнее
место.
К доске потянулись желающие отдохнуть. Ира сказала, что похоже на первоапрельский развод — влияние
работы в отделе социума. Она даже своему пекинесу не верит, что он ей друг. Гасин кричал, что не зря всю жизнь
болел за «Тре Крунур». Кто-то заметил, что девять портов за четырнадцать дней — чересчур много. Я пошел
дописывать материал…
Оставалось добить пару абзацев и найти в A.F.I. фотографию Рубенса Барикелло. Вместо Рубенса появился
главный. По-доброму спросил:
— Майкл, твоя работа с туром мечты пилигрима?
Я утвердительно кивнул.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Зайди в кабинет.
— Полосу сдавать надо.
— Сдашь. Одну уже сдал. Я это про шведского туроператора. И вторую сдашь.
Из-за жалюзи виднелась этикетка «Столичной». Динамики засахаривались патокой Сюткина. Главный
налил. Рюмка была маленькой и подлой. Из таких быстрее набираешь кондицию.
— Ну, давай, Майкл! За тур!
Закусывать пришлось карамелью.
— Нет, ну это просто, б-дь, просто не знаю, как и назвать это! Заходит Клевецкий. Так, мол, и так, викинги
зовут в круиз, и я пришел сдать деньги. Какой круиз — спрашиваю, какие, б-дь, викинги, какие деньги? Приносит
объявление. Я ему вопрос: у тебя как вообще с географией, Стасик? Отвечает, что чуть ли не в олимпиаде
участвовал, до сих пор глубину Марианской впадины помнит. Ну, б-дь, говорю, тогда сдавай деньги… За ним —
этот, карликовый гений. Я байку Авика битый час правил, убить был готов. И он наличность протягивает. Мол,
хотели с женой купить вытяжку и холодильник, но решили пополнить кругозор, мир посмотреть. Я его тоже про
географию спрашиваю. А он говорит, мол, все в норме, мол, сориентируемся… За Ривкиным Илонка Споле
прибежала. И давай трещать. Сто сорок баксов — не деньги, я за эти сто сорок баксов, может, жениха найду, для
которого и сто сорок тысяч карманные расходы. Ну... а если не найду буратину, то здоровье точно подправлю…
Ты не микрофонь, Майкл, я вторую налил.
Вторая карамелька намертво прилипла к нёбу. Опрокинув, главный продолжил, указывая на стопку купюр:
— Знаешь, сколько здесь? Здесь семьсот тридцать лат. Лат сдачи я Авику должен. Хотя нет… Авику я
должен больше… То есть деньги сдали девять человек! Де-вять!
Говорил Викторыч долго. О том, что в журналистике много мужчин-фельдшеров, слабоудовлетворенных
женщин с желанием отомстить Вселенной и тех, кто просто хочет каждый день видеть в газете свою фамилию…
На шестой рюмке мне расхотелось искать в A.F.I. фото Рубенса Барикелло. В архиве есть портрет Фелиппе Массы.
Пусть знатоки Формулы повозмущаются.
Дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял улыбающийся директор нашего издательского дома
Костров. Человек малообразованный, но хваткий. Жестами Спаредини мы синхронно накрыли рюмки ладонями.
Костров протянул свое коронное «ну», поздоровался.
— Викторыч, ну молодцы наши рекламщики! Что говорится, бдят! Я про круиз. И ребятам такой подарок
сказочный. Это ведь смешные деньги. Как сейчас модно говорить, корпоративно отдохнем. Я подумал и решил,
что тоже со своей махну!
Я так и вышел из кабинета. С большими глазами и маленькой рюмкой в руке. Объявление с доски снял.
Через время прикрепил уже новое:
«В связи со скоропостижной кончиной основателя компании — туроператора “Londberg Skanska
Pekaanyska BV”, Магнуса Седерстрема, презентационный тур для представителей СМИ “Мечта пилигрима”
переносится на более поздние сроки. Деньги, внесенные за поездку, можно получить в редакторате».
УТОЧКИ
Соседнюю палату занимала парочка, несколько украшающая больничный быт. Когда меня привезли из
реанимации, слышал только их диалоги. Говорили они громко, а хохот казался пьяным. Судя по голосам, один
был уже лет достаточно преклонных, второй — намного моложе. Не ошибся. На следующий день разрешили
ходить, и первыми, кого я встретил в коридоре, были мои чрезмерно активные для больничных покоев соседи.
Чем-то они напоминали булгаковских героев. Старцу было лет 75, не меньше. Лицо, изрезанное каньонами
морщин, нос, похожий на безжизненный пенис, остренький подбородок с проплешинами растительности. Голова
напоминала осеннюю клумбу после урагана. Сухие волосы были как-то неестественно взлохмачены. Ноги старика
походили на стебли гвоздики. Тоненькие, обтянутые зелеными спортивными штанами, напоминающими
кальсоны. Вместо привычных для больницы тапочек — полуботинки, которые любят туристы-экстремалы. Изпод спортивных кальсон была выпростана клетчатая фланелевая рубаха.
Второй персонаж был не менее импозантен. Его лицо мне сразу показалось знакомым, и, немного разогнав
память, я вспомнил, что это Гриша Смольский. Успешный в прошлом аферист и выжига. Несмотря на провалы в
бизнесе, Гриша старался держать марку. По отделению ходил в длинном кашемировом пальто темно-синего
цвета, покрой которого был датирован концом прошлого века. Из-под этого символа псевдоблагополучия были
видны красные спортивные брюки с черными лампасами, а дополняли гарнитур белые сандалии, обутые на босу
ногу. Оправа очков казалась именной. Но имя GUCCI было лишь выгравировано на дужке. Настоящего мастера
звали «китайский штамповочный станок». Гриша, увидев меня, не признал. Вернее, сделал вид. Мол, это не я, не
Гриша Смольский, у Гриши Смольского все хорошо, а я просто на него очень смахиваю. По его лицу было видно,
что в мозгу он филигранит очередную «афу», на которую в наше время не клюнет даже беспредельно доверчивый
человек.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Резонно подумав, что не у одного меня в этом храме болезней должно быть плохое настроение, решил
поздороваться:
— Здравствуй, Григорий. Как сам?
— О! А я тебя и не узнал! Ты знаешь... Ничего, ничего. Не как раньше, конечно, но терпимо, — соврал
Григорий.
— «Терпимо», Григорий, понятие с оттенком мученическим. Мне говорили: ты видеостудию с
мартышками перед камерами открыл?
— Врут. Я такой херней никогда не занимался, — (мне показалось, что я угадал). — А ты-то сам как? Чем
дышишь, Майкл? — мое имя он произнес нараспев.
— А я на стройке.
— Да ладно... В недвижку ударился?
— Нет, Гриша. Не мое это все. Недвижка, биржи, страховка... Пошел на стройку бетонщиком.
Ученые подсчитали, что человек в среднем врет двенадцать раз в день. Если бы в тесте участвовал я, их
представление о количестве лжи значительно изменилось. Но, не успев испортить Грише настроение, я его тут
же поднял. Чужие неудачи Гришу веселили больше, чем собственные.
— Слушай, но тяжело ведь, наверное, охеренно? Вот тебя угораздило! А платят сколько? — этот вопрос
до сих пор у нас считается незазорным.
— У нас не платят Гриша, мы зарабатываем. Зарплату выдают каждый день. Тридцать лат на руки, — я
нагло копировал героя фильма времен хрущевской оттепели.
— Ну, на эти «бабки» сейчас не разбежишься. У тебя же семья, наверное... Слушай, Майкл, а мне вообще
говорили, что ты к родне в Штаты слинял.
— По поводу семьи ты прав. Четверо детей, один еще питается грудным молоком. Жена работает
санитаркой в этой больнице и подрабатывает уборщицей в Обществе слепых. Живем очень скромно. Я бы сказал,
очень даже скромно. Но, слава Господу нашему Иисусу, помогают братья по вере. Хвала им и благоденствие в
миру и на небесах.
На этих словах Гриша начал переминаться с ноги на ногу, и по расширенным зрачкам было видно его
правдивое удивление и даже сочувствие.
— Ты что, в секту ударился? — чуть ли не шепотом спросил он.
— Не в секту, Гриша, а в братство. В великое братство отца Виссариона, пророка истинного и человека
святого. Вот меня выпишут, и я тебя к нам на службу приглашу. Очистишься от скверны, станешь пути праведные
видеть, а не лживые.
— Нет, Мишаня... Спасибо, конечно, огромное, но я как ходил в синагогу, так и буду ходить. Братство
помогает... Я слышал, что братство это ваше только и делает, что на Виссариона горбатится, а само впроголодь
живет. Да, Мишаня, вот тебе и Америка.
— А по поводу Америки, кстати, правда. Поехал к тетке в Лос, трахнул на вечеринке у Мадонны Пэрис
Хилтон, она отписала на меня парочку отелей. Я их благополучно пропил в компании с Дональдом Трампом и
Куртом Воннегутом, а потом, накурившись травы, перепутал полицейского с Микки-Маусом. Меня выслали за
неуважение к стране и больше там не ждут.
— Ясно... Кроме меня ты здесь зрителя не нашел. Я сразу заподозрил, что гонишь. «Живем очень даже
скромно», а в руках пачка «Parliament». Да и костюмчик спортивный недешево стоит, — Гриша погрустнел.
— Да ладно, Гриня. Ну, пошутил.
— Шутник, б-дь. Водку будешь?
— Водка в отделении урологии — это как фейерверк на заводе по заправке газовых баллонов. Не буду.
Мне кашку есть надо и пить «Актимель». А еще йогурт «Растишка» нямкать. Смотришь, и вправду подрасту,
поумнею.
Разговаривая с Григорием, я уловил зажеванный чем-то запашок спиртного. В этот момент подошел дедок.
Звали его Валдис. Взяв Гришу под локоть, он предложил сходить покурить. Учитывая непомерную
разговорчивость старичка, я от идеи прогуляться вместе с ними отказался.
Говорил Валдис очень громко. У него был мобильный телефон. Я не обратил внимания на модель, но,
скорее всего, этот аппарат разрабатывали специально для глухих. Когда мне было запрещено вставать, я оценил
это чудо техники. Даже за стеной был слышен голос звонящей ему жены. Все разговоры были в одном стиле.
— Ну, как ты там, Валдис? — вопрошала благоверная.
— Да хрен его знает, родная. Сам не пойму. То хорошо, то опять тянет.
Хорошо было Валдису, когда его мозг находился подшофе, а тянуло у него не печень и не селезенку, тянуло
его в магазин в моменты похмелья.
— Ты скажи, что тебе покушать привезти завтра?
— Ничего не вези. У меня еще с прошлого раза осталось. Привези лучше бутылочку бальзамчика. Мне тут
один человек сказал, что в моем случае это очень полезно.
— Я тебе дам, блин, бальзамчика. Я тебе, сука, такого бальзамчика дам! Завтра жди, приеду.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Светочка, подожди, милая! Не бросай трубку. Как там котик наш?
— Котик жив и, в отличие от тебя, жрет корм, а не водку.
Все разговоры были примерно в одном стиле. Про бальзамчик, котика, имени которого я так и не узнал, и
надорванное здоровье Валдиса. Иногда Валдис обращался ко мне.
— Пойдем, молодой человек, уточек покормим.
— Я уже свою «уточку» час назад откормил. Вернее, отпоил.
После этого он ко мне не приставал.
Общаться с Гришей и его товарищем меня тянуло не особо, лежать в палате надоело, а теплую куртку и
кроссовки не привезли. Сказали, что непредсказуемый характер может отправить меня дальше газетного киоска
или магазина. Поэтому, когда читать было уже невмоготу, я мерил шагами коридор отделения. Отделения, в
котором не было ни одной молодой и симпатичной медсестры. Хотя, наверное, все же были, но не в моем вкусе.
В очередной раз наматывая круги, увидел стоящего у открытой палаты Валдиса. Уперев руки в бока, он
медленно покачивал головой. Палата была пуста, а исходивший из нее запашок говорил, что там провели
дезинфекцию.
— Ну, вот и все. Отправился на вечный отдых. Да будет царствие ему небесное. Хороший был человек или
плохой — все равно жалко.
Мне эта фраза не понравилась. Да и ход событий тоже. Вчера на его месте мог оказаться я. Может, просто
смена состава?..
— Мда... И давно умер? — робко поинтересовался я.
— Да вот недавно увезли. Такая штука жизнь, молодой человек. Сегодня уточек кормим, а завтра вместе с
ними улетают на юг наши души.
От его маразматической философии меня аж передернуло. Сам чуть не отправился руками облака
раздвигать, а тут — на тебе... Тяжелых в этом отделении нет, а душа человека улетела с уточками на юга.
Несмотря на запрет врача, я спустился покурить. В скверике никого не было. По стеклянным галереям
соседнего отделения наперегонки ездили каталки и кресла с больными. Одинокая ворона, примостившись на
скамейке, теребила пустую упаковку из-под чипсов. Возвращаться в палату не хотелось. Жаль, мне не привезли
теплую куртку и кроссовки. Я бы не сбежал. Нет... Я бы просто вышел за ограду больницы.
Минут через сорок приехала Инка. Сказала, что жутко соскучилась и видела плохой сон перед тем, как все
случилось. Все Инкины сны сбываются. Наверное, это еще один дар талантливых художников. И, самое
интересное, она их запоминает до мелочей. Иногда простые, иногда напоминающие сюрреалистические
кошмары.
— Пройтись не хочешь?
— Я в свитере замерзну.
— Халат у сестрички попроси.
С халатами в отделении было так же плохо, как с красивыми медсестрами. Открыв палату, из которой
недавно вывезли покойника, «сестра» протянула мне теплый халат. Изделию мог позавидовать любой талиб.
Стеганый, зеленый, как знамя ислама, и, главное, чистый.
— Не-е-е... Я этот одевать не буду.
— Это еще почему?
— Да в нем покойник, может, ходил, которого сегодня увезли.
— У тебя жар, Миш?
— Какой жар? Здесь человек преставился, а вы мне халат из его палаты даете. Не одену.
— Тебе кто сказал, что здесь человек умер?
— Валдис сказал. Сказал, что улетела его душа с уточками на юг.
— А у тебя, Миша, кукушечки с головы улетели и, по-моему, на север. В этом отделении сто лет никто не
умирал. Здесь две девушки лежали, сегодня выписались. А если ты будешь слушать все, что говорит этот старый
идиот, тебе и со снотворным здесь заснуть не придется…
Валдис с Гришей все чаще закусывали водку сигаретами, и я начал бояться, что Григорий воспылает к
старикану далеко не сыновней любовью. Через день меня выписали и сказали, чтобы в конце недели я показался
врачу. Доктор сказал общие фразы о режиме, минимуме сигарет и посоветовал пить антидепрессанты. Я заглянул
в свою бывшую палату, тепло попрощался с отставным полковником, который лежал на соседней койке, и решил
зайти в палату к Грише с Валдисом. Койки были пусты.
— Сестра, а где Валдис с Гришей?
— Гриша курит в сквере, а Валдиса еще вчера увезли...
ДЕРЕНИКС
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Неон медленно скользит по заснеженным холмам открыточных пейзажей. Местечко называют «польской
Швейцарией». Летом все в зелени. Осенью пригорки укрыты багряно-желтым гобеленом. Именно осенью у меня
появляется желание купить здесь небольшой домик. Закурив, медленно отпиваю из никелированной фляжки.
Роберту это не нравится. Снова не повезло со жребием. Перед каждой поездкой мы подбрасываем монетку. Вне
зависимости от того, на чьей машине отправимся в путь. Угадавший ведет авто до Белостока, или как говорят
поляки — Блястока. Менее удачливый садится за руль по отъезду в Ригу.
В Белостоке расположены холодильники Януша. Гигантские свиные мавзолеи. Латыши давно распродали
всех породистых свиней. Через несколько лет принялись закупать мясо в Германии и Польше. Пересекая границу
Латвии, туши глубокой заморозки тут же становились контрабандой в особо крупных размерах.
Фуры выйдут из Польши через пять дней. А через шесть часов наступит Новый год. Я еще раз поднес к
губам узкое горлышко фляги. Роберт увеличил скорость. Нервничает... Хороший знак. Роберт становится менее
разговорчивым. А для меня настоящее счастье не слышать голос Роберта. Как для него — не слышать мой голос.
Он считает меня позором нации. Не знаю язык, игнорирую хаш. И не развожусь, чтобы жениться на армянской
девушке. Хотя сам Роберт взял в жены девушку из белорусской деревни. И он не устает повторять, как хорошо
она знает свое место в доме. Роберт тоже из деревенских. А говорит, что коренной ереванец. На этих словах буква
«р» в его исполнении сильно тарахтит. Сильнее, чем у говорящих попугаев.
С Робертом меня познакомили. Сказали: есть земляк с отлаженным бизнесом. Земляку не хватало
оборотных средств и надежного прикрытия. У меня были деньги, два на корню продавшихся мента в чине. А еще
— полное отсутствие желания платить налоги. Но то, что наш союз с Робертом не будет долгим, стало ясно при
первой встрече. Глубокие погружения мизинца в волосатые ноздри заставили морщиться. А уверения в том, что
настоящую любовь я познаю благодаря гродненским проституткам, которыми кишит Белосток (он так и сказал
— «кишит»), окончательно убедили меня в нежелании Роберта хотя бы казаться чуточку интеллигентнее. Но мы
ударили по рукам и налоговой системе республики.
Когда до польско-литовской границы оставались считанные километры, фары выхватили силуэт
автоматчика. Он стоял рядом с небольшим автобусом. Взмах светящегося жезла заставил Роберта билингвально
матернуться:
— Кунем ворот! Это еще что за долбоеб?
— Польский Дед Мороз. Гжегож Пшебздецки, б-дь! Ждет тебя со свинцовыми фляками.
Боковое стекло медленно сползло вниз. Отдав честь, польский воин наклонился. Обшарив глазами салон,
выпалил:
— Гасница ест, пан?
— Была, — отвечаю. — В Блястоке. Гасница «Кристалл». Вернее, это... отель «Кристалл».
— Нье, пан. Гасница, гасница! — повысил голос военный.
— Да я-то понял, что гасница. Не видите, пан, домой едем. А гасница осталась в Блястоке. Сзади гасница
«Кристалл» осталась, — указал я ладонью за спину.
— Нье, пан! Гас-ни-ца, — произнес поляк по слогам.
— Do you speak English?
Выучить английский натовец не успел.
— А по-моему, он огнетушитель просит. Но у меня его нет, — полушепотом проговорил Роберт.
— Да я и без тебя понял, что огнетушитель. Ну, нет и нет. Сейчас этот славянский рейнджер отведет тебя
в лесные чащобы и расстреляет, на хер. За несоблюдение правил пожарной безопасности в польских лесах.
Мой нетрезвый смех окончательно вывел Роберта из себя. Назвав меня идиотом, он плюнул. Забыл, что не
на улице. Слюна потекла по сердцевине руля, украшенной известной эмблемой. Потомок жертв Сусанина
предложил выйти Роберту из машины и препроводил к автобусу. Вернулся мой компаньон минут через десять.
— Сколько? — спрашиваю.
— Сто баксов. Суки...
— Краковяк-то хоть станцевали?
— Хватит умничать! — заорал Роберт. — Меня дочь дома ждет!
— И жена Оля. Грозная и непредсказуемая жена Оля... И орать ты будешь на нее, а не на меня!
Мою жену тоже зовут Оля. Большие глаза, пшеничные волосы, такие же мозги. Как и у меня. Человек в
здравом уме не позволит себе такого брака. Анна назвала Ольгу дворняжкой, сказала это, когда я вставал с
постели. Конечно же, пришлось Анну осадить, но она права... А я всегда жалел и подкармливал дворняжек. Псины
отвечали радостным поскуливанием, виляя хвостами. С людьми не так.
Поляков мы прошли споро. Я протягивал служивому флягу, провоцировал выпить за Новый год и
процветание Речи Посполита. Он с улыбкой отказался, пожелав счастливой дороги. Машина плавно тронулась к
литовскому КПП. Взяв у Роберта документы, я направился к небольшой будке.
Внутри сидел тучный пунцовый мужчина. Страж границы напоминал борова, втиснутого в матерчатый
домик для кошек. На левой груди пузана висела табличка с фамилией Козлявичюс. Жизнь сталкивала меня с тремя
людьми, носящими фамилию Козлов. Не считая знатока из телевизора. Все трое заслуживали туннеля скотобойни.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Медленно листая мой паспорт, таможенник изрек:
— Ну вот и приплыли, господин Аракелов.
Не сказать, что я испугался. Скорее, расстроился. У меня отберут модное кашне, тугой ремень и шнурки
от новых итальянских ботинок. В КПЗ не нальют. Там даже нет радиоточки, по которой можно прослушать звон
бокалов. Да и Оля пахнет приятнее, чем клопы.
— В смысле — «приплыли», господин Козлявичюс?
— Как приплывают, так и приплыли, — неприятно усмехнулся литовец с русскими корнями.
— Ну, приплыли так приплыли. И за что, если не секрет?
— Не за что, а куда. В Литву приплыли, господин Аракелов! В Литву! Шуток не понимаете?
Вот сука, думаю. Я бы тебе приплыл. Доху на твою хрячью тушу натянуть да в полынью с морозостойкими
пираньями бросить.
— Хорошие у вас шутки, господин Козлявичюс. Небось в Советской армии прапорщиком послужить
успели?
Мне не стоило произносить этой фразы. Разве что про себя. И виски здесь ни при чем. Это несдержанность
и врожденная тяга к конфликтным ситуациям… Козлявичюс надул и без того пухлые щеки. Ничего не ответив,
принялся за паспорт Роберта. Меня так и подмывало сказать: «Сейчас вы одновременно похожи на козла и
бурундука. Причем беременного».
— А где дереникс, господин Аракелов? — ожил таможенник.
— Огнетушитель, что ли?
— Какой огнетушитель? — процедил Козлявичюс.
— Неподалеку отсюда нас остановили поляки. Гасницу спрашивали. Гасница по-польски — огнетушитель.
Может, дереникс это огнетушитель по литовски?
— Хм... Странно, Аракелов. Очень странно... Здесь русским языком написано: Дереникс Вартанянс, — он
развернул ко мне паспорт Роберта. Написано было, конечно же, не по-русски, а по-латышски. Но написано именно
то, о чем говорил Козлявичюс.
Метнувшись к авто, рванул дверцу:
— Роберт, ты что, б-дь, Дереникс?
— А чо? Не знал, что ли? Только не Дереникс, и не б-дь. А Дереник. Я же тебя Артёмс не называю.
— Баран, — просипел я.
— Дереник, а не баран. А баран это ты.
Цепочка «гасница — Козлявичюс — Дереникс» приобрела очертания дурного знака. Я подбежал к будке.
— Господин Козлявичюс! А вон Дереникс! Вон, гляньте! Лицо вам свое с удовольствием показывает.
К лобовому стеклу вытянулась огромная голова Роберта. Из-под черных густых усов проглядывала улыбка.
— На Сталина похож, — бросив взгляд в сторону машины, проговорил Козлявичюс. — Сталин бабку мою
в Сибирь выслал. За мешок картошки выслал мою бабушку Аудроню в Сибирь. Там она и померла. Деда они
раньше в расход пустили. Сволочи...
— Да не то слово, — поддакнул я. — Просто негодяи без чести и совести. Но Дереник — он добрый. Тот
случай, когда внешность обманчива. Его даже собака и теща больше, чем жена, любят.
— Может быть, может быть... Но странно все как-то получается. Шутка моя вас напрягла. Прапорщиком
«красным» обозвали. Едете в одной машине, и не знаете, как земляка зовут. Тот вообще на тирана похож, который
мою бабку Аудроню в Сибирь выслал. Какие-то вы, ребята, левые.
Ну, то, что мы ребята далеко не правые, ясно было и без резюме Козлявичюса. Может, поэтому все мои
оправдания выглядели по-детски. Я говорил, что мы честные латышские армяне, и нам не терпится положить под
елку подарки, которые так ждут наши плачущие дети. Что в баскетболе для меня не существует другой команды,
кроме «Жальгирса», а «золотой» состав клуба я помню до сих пор наизусть. Даже уверения в знании истории рода
Гедиминовичей не смогли убедить Козлявичюса изменить решение. А решение говорило о том, что Новый год
нам дома справлять не придется.
— Повторяю: машину — на тщательный досмотр, господин Аракелов.
— То есть?.. То есть здравствуй жопа Новый год, господин Козлявичюс, — сказал я, достав фляжку. Терять
было нечего.
Мне стало жалко Дереникса — Роберта. «Мерседес» надежен, крепок, как автомат Калашникова. Но
автомат может собрать и разобрать даже хорошо выдрессированный примат. А проделать эту операцию с
«Мерседесом» по силам только немецким специалистам. Во всяком случае, без нанесения ущерба автомобилю...
Известие о внеплановом техосмотре с последствиями придавило Дереникса к рулевой колонке. Меня
предательски покидал хмель. Пока мой компаньон отгонял машину в специальный бокс, я успел сходить в
магазин «duty free». В пакете булькали две бутылки виски, литровая «кола» и коробка шоколадных трюфелей.
Кушать мне в этот вечер хотелось только виски.
После визита в бокс Дереникс выглядел еще подавленней. Сразу попросил выпить. После трех больших
глотков, сделанных из бутылки, направился в сторону будки с Козлявичюсом. Он клялся мамой, что всего этого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
так не оставит. Указывая на меня, грозился, что я подключу «каунасских» и «вильнюсских». В эти мгновения
подумалось, что он такой же идиот, как живой шлагбаум в виде Козлявичюса. В финале сцены Дереникс поклялся
могилой дедушки, что Козлявичюса найдут и силком превратят в гомосексуалиста. Пришлось вмешаться.
Извинившись, я оттащил дебошира в сторонку.
— Дереникс, прекрати буянить. Будь романтиком. Новый год на государственной границе братской
республики! Всю жизнь помнить будем. Прекрати, Дереникс!
— Б-дь, прекрати называть меня Дерениксом! Меня под елкой любимая дочь ждет!
— Под елкой? Дочь? Дочь под елкой?.. Я тебе больше не дам виски, Дереникс. Тем более из горла.
В кармане заботливого отца заверещал мобильный. Сначала Дереникс говорил с дочерью. Объяснял, каким
тяжелым выдался вояж папы-контрабандиста. Рассказывал, как папа устал и поэтому приедет с подарками только
завтра. Что девочка передала трубку Оле — я понял по мимике Дереникса. Несколько раз он повторял слова
«проблемы» и «сюрприз». Но Ольга не спешила сочувствовать проблемам и была равнодушна к сюрпризу.
— Вот сучка! Я ей правду говорю, а она талдычит, что мы по проституткам с тобой гуляем.
— Да я слышал.
— Что ты слышал?
— Слышал, как она тебя колченогим чудовищем обозвала, — я начал хохотать. — И, судя по всему, с
места, которое она так хорошо знает.
Звонок от моей супруги раздался, когда мы сидели в небольшом кафе, работающем при терминале. Почти
все столики были заняты дальнобойщиками. В зале громко играла музыка. То и дело раздавался смех. Я вышел
на улицу. Пляски снежинок под матерные тирады Ольги смотрелись убого. Она исходила на «нет» от злости: в
магазинах Белостока не оказалось плаща белой кожи. Лучшая реакция — молчание. И я молчал. Оля продолжала
орать:
— А теперь слушай! Я стою на подоконнике. Ты слышишь меня? Я стою на подоконнике, и меня уже
ничего не остановит. Ты слышишь, ублюдок?
— Слышу, конечно. Слышу и жду.
— Ну! Ну скажи, скажи! Чего ты ждешь, подонок?
— Жду, когда ты об асфальт наконец треснешься.
КПЗ удалось избежать. Чокаться под бой курантов с Ольгой не придется. Дереникс в состоянии
алкогольного грогги обычно спит. То есть и вправду романтика. Романтика свободы.
Когда я предавался этим мыслям, из будки вышел Козлявичюс. Мне захотелось его поздравить.
— Господин Козлявичюс! — закричал я. — Желаю, чтобы в наступающем году люди стали честнее! А еще
— чтобы через этот КПП не прошло ни одного контрабандного груза!
Такие слова, адресованные таможеннику, сродни пожеланию тотального безденежья. Козлявичюс
остановился. Улыбнувшись, покрутил у виска пальцем:
— И тебе того же, честный латышский армянин!
Пока я общался с Олей и поздравлял Козлявичюса, Дереникс успел познакомиться с пьяным водителем
грузовика.
— Наш земляк, — представил он знакомца.
— Тоже латышский армянин? — спрашиваю.
— Нет. Латышский латыш. Висвалдисом зовут. Висвалдис, а это Артем.
Мы пожали руки, выпили за знакомство.
— Ну чо? Оля опять грозится вены перерезать? — с ухмылкой поинтересовался Дереникс.
— Она поняла, что это звучит неубедительно. Оля штурмует подоконник. И лучше перескочить на другую
тему.
Висвалдис предложил выпить за добрый путь и ровный асфальт. Делал губами пузыри и читал стихи
Райниса. Есенина я читать не стал. Чувствовал — не оценят. Дереникс подмигивал полной барменше. У окна шел
турнир по армрестлингу. Было слышно, как принимаются ставки. В зале появился Козлявичюс. Жестом пригласил
меня на выход. Уловить запах спиртного я был уже не в состоянии. Но мне показалось, что глаза литовца блестели.
— Слушай, Аракелов. Я тут посоветовался со сменщиком. В общем, хочешь Новый год дома встретить?
— Не сказать, что горю желанием, но в принципе можно.
— Вот и хорошо. Ты ж понимаешь, Аракелов, что если «мерсик» сейчас по всем правилам разберут, то его
уже и на конвейере в Германии как надо собрать не смогут.
— Конечно, понимаю. У знакомого ваши латвийские коллеги новый «Мицубиши» разобрали. Он его потом
казахам продал. До сих пор благодарит Господа, что казахи не мстительные и не злопамятные.
— Ну вот видишь. Ты сообразительный. Штука баксов — и все невзгоды останутся в уходящем году.
— Издеваетесь, господин Козлявичюс? Дереникс уже с каким-то пьяным водителем грузовика братается.
Я по пьяни гонять люблю. А мне всю ночь цыгане танцующие на чернобыльском саркофаге снились. Два трупа
на вашей совести будут. Не могли раньше предложить, пока Дереникс трезвым был?
— И так тебе плохо, честный латышский армянин, и так плохо. Сам не знаешь, чего хочешь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Садиться за руль не хотелось. Дорога скользкая. На машине с таким движком ехать медленно — просто
грех. Вспомнив считанные метры, которые не дали мне влететь под фуру на скорости в 160, от идеи порулить я
отказался.
— А у вас же эвакуатор должен быть, — говорю.
Мы сторговались в небольшой комнатенке. Добрая воля Козлявичюса обошлась в семьсот долларов.
Водитель эвакуатора Редас согласился домчать до Риги за четыреста баксов. Я разместился в кабине. Попивая
виски, закусывал трюфелями. За спиной раскачивался «Мерседес» со спящим Дерениксом. Когда до наступления
Нового года оставался час с небольшим, мы пересекли границу Риги. Созвонившись с друзьями, попросил Редаса
высадить меня в центре. Я брел по пустынным улицам и с улыбкой смотрел на горящие в окнах свечи…
Мы славно справили. Через два дня я появился дома. В красивом пакете лежал белый кожаный плащ. Ольге
он не понравился. А я и не расстроился. Просто знал, что и Ольга, и плащ, и Дереникс — все это осталось в
прошлом, ушедшем, году...
ВИРТУАЛЬНЫЙ ОРГАЗМ
Початая упаковка тампонов, зубная щетка, кипа фотографий. Бытовой пепел. Все, что осталось после ухода
Илоны. Еще короткая записка:
«Мне было тяжело с тобой. Ты эгоист и потребитель. Желаю тебе найти свое счастье. Прощай».
Думала, что начну плакать-сожалеть. Выпил граммов двести коньяка — позвонил, выразил благодарность
за понимание. Сказала, что я негодяй и подонок. Не ново. Зато теперь перед сном никто не будет картавить:
«Почему ты со мной не хазговахиваешь? Тебе со мной не интехесно? Ты пхосто меня не любишь. Тебе только
потхахаться. Или поизвхащаться с вибхатохом».
Иногда мне казалось, что я «тхахаю» Ленина. Еще полгода, и я тоже перестал бы выговаривать букву «р».
Но в постели Илона была хороша. Упругая, поджарая, блестящая от адреналиновых вспрысков. Как грилеваная
хохлатка. И мордашка журнальная. Блудливая такая, глянцевая мордашка. Нужно было искать замену. Или, как
написала Илона, «счастье».
В «Вечерке» наткнулся на рубрику «Знакомства». Перекличка обреченных. «Симпатичная вдова (38, 165,
57) ищет вдовца». Найдет. Вечерами будут делиться бесценным опытом. Потом организуют семинар «Как
побыстрее свести в могилу ближнего». «Симпатичная женщина, русская, экономист (32, 173, 68). Ищу еврея для
серьезных отношений». Интересно, что ее привлекает в евреях? Семейственность или обрезанная шишка? «Две
прикольные девчонки, Юлька (18) и Светка (16), ищут классного дядьку для совместного отдыха». Тин-экстрим.
Жертвы инцеста. Неблагополучные семьи, матери-алкоголички, извращенцы-отчимы… «Профессиональная
сваха. Обширный банк данных. Надежда. Тел: 9 567…» Слово «обширный» отталкивало. Оно ассоциируется с
инфарктом. Но я позвонил.
На следующий день мы встретились в кафе «Ингар». Женщина лет пятидесяти. Опрятная, умная,
морщинистая. В глазах — искреннее желание помочь и заработать. Сказала, что мне повезло. Банк данных не
потребуется. Ее подруга восемь лет назад уехала из Риги в Москву. У нее красавица и умница дочка. Показала
фотографию. От изображения пахло фетуччи и вареными креветками. Поднимающаяся в гору улочка
итальянского городка. Змейки дикого винограда на вековых стенах. Трепещущие на ветру простыни, камлоты,
ситцевые ночнушки и майки «Ювентуса». Стилизованная под старину вывеска «Trattoria». И внеземной красоты
девушка. Длинные пепельные волосы, милая улыбка. Голубой джинсовый сарафан, подчеркивающий бронзу
загара и линии точеной фигурки. В нежных руках — букет полевых цветов. Мне захотелось в Италию. Нет, мне
захотелось к этой девушке. Она ласковая, нежная, добрая. Она родит моему папе внуков, о которых он мечтает.
А мама перестанет заранее жалеть моих будущих детей. Мы сошлись на цене и на том, что я влюбился.
Надежда отвлеклась. В кафе зашел средних лет мужчина. Взгляд пожилого сенбернара, нервные движения.
Костюм, застегнутый на все пуговицы, и туго зашнурованные туфли. Таких жизнь не бьет. Таких она, застегивая
на все пуговицы, избивает. Она их интровертирует. Сваха извинилась и сказала, что это еще один клиент. То есть
мой коллега. Стало не по себе. Неужели мы похожи своей безысходностью?
Я расплатился за услуги и записал телефон Анжелы. Вечером позвонил в Москву. На другом конце провода
раздался чарующий голос:
— Добрый вечер, Миша. Очень рада вас слышать. Тетя Надя предупредила о вашем звонке…
Я звонил ей каждый день. Выслал фото по Интернету. Анжела осталась довольна. Нежно мурлыкала в
трубку, как невыносимо тяжко учиться в МГИМО. Боготворила классику всех жанров, рассуждала о любви. Я
перестал сомневаться в том, что это моя судьба, и обрадовался, когда она согласилась приехать в Ригу. Я спрятал
альбомы с фотографиями своих пассий. Навел дома идеальный порядок. Субботним утром купил огромный букет
кремовых роз и помчался на вокзал. По дороге заехал за Надеждой. Она заметно нервничала. Попросила закурить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В жизни Анжела оказалась еще интереснее. Наверняка ей не давали проходу маститые режиссеры и
начинающие художники, предлагая работу натурщицы. На букет и мою радость девушка отреагировала вяло.
Бессонная ночь: таможня, сосед по СВ храпел. Я открыл переднюю дверцу машины. Жестом предложил сесть.
— Я не сажусь на переднее сиденье, когда не уверена в водителе, — сказано было с вызовом.
— Анжелочка, Миша прекрасно водит машину. Тебе абсолютно нечего бояться, котенок, — Надежда
пыталась сгладить моральный ухаб.
— Нет, нет... Я не изменяю своим принципам. Миша, давайте договоримся так. Вы отвезете меня к тете
Наде, я приму душ, отдохну с дороги, и к вечеру мы выберемся в город. А сейчас я все же сяду на заднее сиденье.
Посмотрю, как вы водите.
Нахальный дебют. В телефонной трубке жила совсем другая Анжела. Неужели, как и у всех москвичей,
синдром исключительности? Надменный взгляд, повелительные тона в голосе. Может, сразу поставить на место?
Может, сказать: «Если ты еще раз, сучка, со мной таким тоном заговоришь, я тебе холку сверну!» — грубо, да и
не умею я так с женщинами. «Анжелочка, не разговаривай, пожалуйста, больше со мной таким тоном…» — это
уже попрошайничество, женщины такого не любят; когда их о чем-то просишь, они упиваются и становятся еще
наглее.
Снежане я носил в постель кофе с тостами. Первое время она улыбалась. Говорила, что я мусюсик и
котюсик. Я сдерживал рвотные позывы, но картинно благодарил. Потом стала реагировать как на лакея. А в
финале вообще заявила, что я не умею готовить кофе и сжигаю тосты. Я ее «нечаянно» ошпарил. Ну, так, нехотя…
наклонил чашку. В этот же вечер ушла и тоже оставила записку. Илона была интеллигентнее. Перо в руках
Снежаны оргазмировало от матерщины. И что за дурацкая привычка? Пытаться в трех строках изложить свое
отношение к человеку, с которым жила не один день. И все про то же: эгоист, потребитель, негодяй. Но через
слово был отборный ненорматив.
Анжела позвонила сама. Сказала, что готова и ждет не дождется, когда я приеду. Разоделась — как на
светский раут. Благо со вкусом. Цвета гармонировали, золото кожу не плавило.
— Ну, Миша, какую программу вы предложите гостье вашего хмурого города? — кокетничала она умело.
— Я вот что предлагаю, Анжелика. Сейчас мы поужинаем в ресторане. Потом в Юрмалу можем съездить.
Снимем номер в уютном отеле, погуляем по берегу моря. Плеск волн, крики чаек, озон, романтика…
— Ах, романтика… Я что, на шлюху похожа? Какие отели, какая Юрмала?
Я чуть не присел. Хотя куда садиться ниже водительского кресла?
— Нет, ну… ну, тогда после ужина можем поехать ко мне домой, — попытался защититься я.
— Это другое дело. Буду я еще по гостиницам шляться. И насчет ужина. Пункт, что говорится,
обязательный. В Старом городе есть прекрасный рыбный ресторан. Милое заведение, отменная кухня. Мне там
очень нравится, — она улыбнулась.
Ей там, видите ли, нравится. Восемь лет назад этот дорогой шалман еще не функционировал. Значит, она
ходила туда не с мамой и папой. Стало быть, она тоже из банка данных, но из его «бриллиантового запаса». И в
Риге женихуется не первый раз. Вот будет хохма. Зайдем, а швейцар мило улыбнется и скажет: «Госпожа Анжела!
Как долго вас не было. Мы помним наших лучших клиентов».
Швейцар сусально улыбнулся, но промолчал.
Мы заняли столик у фонтана. По дну вяло елозили позвоночные: несчастные скалярии, шубункины и
меченосцы, утомленные встроенными в дно софитами. Накрахмаленные лабухи пытались изображать джаз.
Гарсон был похож на спившегося капитана рыболовецкой шхуны. Анжела пробежалась по меню. Заказала устриц,
рыбное ассорти, бокал вина. Я ограничился водкой. Вид человека, сосущего устрицы, отбивает у меня аппетит.
— А здесь мило, не правда ли? С «Тремя пескарями», конечно, не сравнить, но все равно мило...
Начинается... «Домский собор, безусловно, красив, но не Кремль. В Юрмале приятно, но это не
Серебряный бор».
— «Три пескаря» — это где второе по двести девяносто долларов?
— А что удивительного? Второе может стоить столько, сколько за него готовы заплатить.
— От кого-то я это уже слышал. Не то от босса корпорации «Даймлер», не то от Коко Шанель. Может, еще
от Додика Аль Файеда. К несчастью, я с ними незнаком, мне их слова передали.
— По-моему, ты не в настроении. Ничего, что я на «ты»?
— Нет, все прекрасно, милая Анжелика. Отличный вечер, обворожительная девушка напротив, приятная
музыка, урчание фонтанчика. Рыбки вверх плавниками курсируют. Все так романтично. Все так уютно и
заманчиво.
— Да... Именно заманчиво. И романтично тоже. Только вот мебель они могли бы поменять. Стулья жутко
неудобные.
Вот это подарочек. Такая же капризная сука, как и принцесса на горошине. Но к чему она это говорит?
Думает, что я побегу к распорядителю и буду требовать срочно заменить мебель? Или желание держать меня в
постоянном тонусе? Так я это проходил. Джазовые экзерсисы самоучек жутко нервировали.
— А устрицы немного горьковаты, — она скривила личико в притворной гримасе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И водка почему-то не сладкая. Вкусная, но сахара не доложили, — на этих словах я опрокинул рюмку и
скорчил гримасу отвращения.
— Ты всегда такой злой?
— С чего ты взяла про злость? Третьего дня я, рискуя жизнью, затушил горящие почтовые ящики. Прожег
новый свитер. Вчера купил бродяге литр водки и блок дорогих сигарет. Теперь он мой фанат, дежурит в подъезде.
Сегодня утром пропустил на «зебре» брюхатую малолетку. Крикнула, что если родится сын, назовет в честь меня
и даже сподобится впрыснуть мое отчество.
— Ёрничаешь?
— Перечисляю список добрых дел.
— Ну не сердись. Ты принимаешь мои капризы слишком близко к сердцу. Я знаю, что немного избалована,
— сказано было с интонациями пятиклассницы. — А о тебе практически ничего не знаю.
— Я в разводе.
— Ты мне говорил об этом по телефону.
— У меня есть дочка.
— И это я знаю.
— Жена баюкает ее песней Булановой «Не зови ты Мишку папой, не тяни его за лапу». По ночам дочка
просыпается и зовет меня ором. Я в это время тоже просыпаюсь и вою на Луну. Даже когда ее не видно. Шерстью
обрастаю…
— Если ты не прекратишь, я встану и уйду.
Я прекратил. Хотя, если честно, мне хотелось, чтобы она ушла. Чтобы ушла, поймала такси и растворилась.
«В Москву, в Москву, в Москву…» Там хек по двести девяносто баксов за порцию. Там именные бутики, о
существовании которых не знают модельеры, чьими именами они названы. Там сумасшедший ритм, большие
деньги и вечный фестиваль массового психоза. И эта девушка просто создана для жизни в таком городе. В этом
златоглавом, белокаменном, первопрестольном, психоделическом мегаполисе.
Анжелу неожиданно потянуло на географию:
— Ты был в Италии, Миша?
— Был. Кажется, три раза.
— Тебе понравилось?
— Очень. Особенно в Венеции. Песни гондольеров, дешевое вино, острая кухня. И люди особенные.
Темпераментные, добродушные, никуда не спешат. Вот эстонки тоже никуда не спешат, но они злые и фригидные.
Я женщин имел в виду.
— А при чем здесь эстонки?
— Для поддержания разговора. Но в Италии мне нравится больше, чем в Эстонии.
— И мне в Италии нравится. У меня там подруга близкая живет.
— Консуматоршей трудится или замуж удачно вышла? Впрочем, это одно и то же, — я снова начал ее
доводить.
— Миш, ну зачем ты так? Ее муж — известный в Неаполе бизнесмен. Очень уважаемый человек в городе.
Они любят друг друга.
— Угу. Твое здоровье, — я выпил. — Знаем-с. А перед сном она то ли радуется, то ли жалеет, что он
появился на свет в начале тридцатых… С ровесниками века легче. Там идет счет на часы. Она гладит его седую
волосатую грудь и роняет слезы на простыню черного атласа. Вместе с его безжизненными седыми волосами.
— Ты жутко вредный! Он старше ее всего на двадцать три года. Очень интересный мужчина и совсем не
седой.
— Значит, лысый или красится. И что значит «старше всего на двадцать три года»? Он ей вполне годится
в папы. Я, допустим, начал в четырнадцать. Говорят, что-то жутко похожее на меня бегает по одному из районов
нашего хмурого, как ты сказала, города.
— Я последний раз предупреждаю. Или ты меняешь стиль общения, или я еду к тете Наде.
Конечно, я был не против того, чтобы она резво мотанула к тете Наде. Но мне захотелось ее банально
попользовать. И я изменил стиль общения. Переступил через разлагающийся труп своей опостылевшей всем
души. Шаг дался тяжело. Я мечтал о доброй, милой и ласковой девушке. Я планировал короткий отрезок своей
жизни. И что я получил? Бесспорно, красива, но не по годам стервозна. Хотя, наверное, у стервозности нет
возраста. У моих друзей растет дочка. Ей всего четыре года. Зовут как собаку — Шейла. В ней все задатки
профессиональной стервы. «Мороженое соленое, игрушка не мягкая, няня сука». В четыре года она называет
няню сукой! Да… Вы когда-нибудь видели соленое мороженое? Один раз эта мини-стерва сказала: «Бьять, я
укоелась». Ее мама тут же принялась костерить няню. Маленькая четырехлетняя гадина. Ей всё прощают, ей всё
дозволено, и каприз — ее норма. Из-за этой вредной малявки я перестал ходить к своим друзьям в гости. Пока мы
сидели за разговорами в зале, она натолкала винограда в носы моих дорогих туфель и вылила в них полбутылки
сиропа. Все смеялись, Шейла чуть не порвала рот от хохота. Мне было обидно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
От вина Анжелика потеплела. Когда мы вышли на улицу, она сама взяла меня под руку. Тыкала пальцем в
звездное небо. Говорила о космосе и Млечном пути. Почему-то вспомнила конфеты «Белка и Стрелка», которые
любили ее родители. Расстроилась, когда узнала, что собачки угорели, не долетев до «шарика». Мы пили чай с
воздушными эклерами в кофейне «Розамунда». За окошком неуверенно шел дождь. Анжелика восхищалась
атмосферой Старого города и хотела, чтобы мы всегда были вместе. Я был против, но не возражал. К полуночи
мы добрались до стоянки.
— Миш, у тебя есть дома бар?
— Есть, но пустой. Я себя сознательно ограничиваю. Но по дороге мы что-нибудь купим. Виски, ликер,
коньяк?
— А как себя можно ограничивать бессознательно?
— До бессознательного состояния. Только в этом случае ограничений не существует. Так виски, ликер,
коньяк?
— Нет. Купи мне бутылочку «Шардонне». Если, конечно, этот сорт будет в ваших магазинах. Я просто
обожаю «Шардонне». В Москве это не проблема.
— В Риге может статься не так. Город просто соткан из проблем, в отличие от всевосхищающей Москвы.
Мы заехали в ночной маркет. Убожество поселилось в нем раньше хозяина. Я купил бутылку вина, орешки,
несколько не внушающих доверия упаковок конфет.
— «Шардонне» было, милый? — быстро я перекочевал в разряд милых. Стало даже тошно.
— Да, Анжелика. Конечно же, было. Сказали, что последняя бутылка, — я достал из пакета пузырь.
— Фи-и-и… Это же калифорнийский розлив. О, Господи! Это калифорнийский розлив!
Не знал, что господь ведает наполнением бутылок.
— В Калифорнии криво льют?
— Нет, там другое солнце.
— Ну да… Лучи зеленого цвета.
— А ты не купил фруктов… Я буду плакать, если ты не купишь мне фруктов.
Мне захотелось, чтобы она рыдала. Мне хотелось поставить ее под кокосовое дерево и загнать наверх
выдрессированную мартышку. Может, удар ореха в темечко выправил бы извилины этой невесты. Я подъехал к
заправке и набил пакет бананами, киви и яблоками… Не успели мы тронуться, как она вспомнила, что просто не
мыслит своей жизни без минеральной воды «Эвиан». Потом была зубная щетка, непромокаемая шапочка для
волос и женский дезодорант. Очутившись в квартире, она тут же нарекла ее холостяцкой берлогой.
— Я хочу переодеться. У тебя нет какого-нибудь халатика?
Халатик был, и причем не один. Но девочка с таким низким стартом могла закатить сцену ревности.
— В ванной — шкафчик. В шкафчике — хоккейные майки. Они длинные и просторные, как халаты. Новые
— на нижней полке. Можешь выбрать любую.
Я просто не сомневался, что она выберет майку в крупную сетку. Под черной материей хорошо
просматривались белоснежные трусики. Лифчик она сняла. Нежные ступни, красный педикюр на загорелых
ножках, аристократические лодыжки, распущенные волосы. Это был вызов. Я забыл, что она стерва. Я хотел ее.
Оружие, которое не дает осечек. Тоненькая полоска с кружавчиками. Выпирающие соски, длинные ножки,
томный взгляд, гордо вскинутый подбородок. Закинув ногу на ногу, Анжела вальяжно развалилась в кресле
напротив меня: «Я восхитительна и желанна. И сейчас я вытяну из тебя все соки».
— За нашу встречу, Миша, — мы первый раз за вечер чокнулись.
— Да, Анжелика. За нашу встречу, — в моем голосе не было прежней уверенности.
— Ответь мне на один вопрос. Тебе он может показаться нескромным, но все же я задам его. Только не
лукавь и не строй из себя строптивца. Ты ведь хочешь меня? — вопрос был задан безапелляционным тоном.
Обычно все начиналось по-другому. Ну, не так резво. С ответом я помедлил:
— Отрицательно на твой вопрос мог бы ответить импотент или педераст… Маленький мальчик засмущался
бы и застенчиво промолвил «не знаю»… Древний старик задохнулся бы от счастья… Я не импотент, не пидор, не
мальчик, и до старости мне еще далеко.
— Значит, пошло, но оригинально упакованное «да». А знаешь, ведь я тоже хочу тебя. Но… Есть одно
маленькое «но». Я должна испытать оргазм.
— А его не нужно испытывать. Его получать нужно.
— Не перебивай, пожалуйста. Так вот. Я не сомневаюсь, что ты опытный и страстный любовник. Я почемуто уверена, что своими ласками ты можешь довести меня до безумия. Но ведь оргазм должен быть не только
физическим. Да... это сладкие волны, обволакивающие все тело, это приятные судороги, этот океан блаженства.
Но… Этого мало. Есть еще и моральный оргазм. Когда ты чувствуешь не только горячую плоть, но и душу, когда
блаженство продолжается дольше. Ты когда-нибудь испытывал моральный оргазм, Мишка?
— Да. Когда шайбы в ворота забивал, из-под шлема так и текло.
— Не пошли. Тебе это не подходит — раз. В душе ты не такой — два. Способ этой защиты вышел из моды
— три… Так вот. Я не могу без морального оргазма. И боюсь, что если лягу с тобой в постель сегодня, мне будет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не дано его испытать во время нашей первой близости. А это страшно. Это может даже оттолкнуть. В одной
составляющей этого сладострастного чувства я уверена. А во второй, увы, нет. А я должна испытать оргазм в
полной мере. И, обязательно, моральный. Я тонкая натура.
— Я тоже тонкая, и я уже испытал. Только виртуальный. Я мысленно кончил. И вообще я хочу спать.
— Грубо и снова пошло. Постели мне, пожалуйста.
— Белье — в шкафу. Подушки и одеяло — там же. Спокойной ночи, Анжелика.
Форменная садистка. Ей нужен моральный оргазм. У нее тонкая натура. Наверняка перед сном будет
мастурбировать. Ну, ничего. В левый кулак нужно сжать волю, в правый — член. Сжать и заснуть.
Перед сном я долго ворочался. Заснул на спине. Мне снились оранжевые мышки в черную полосочку. Они
водили хороводы, грызли сервелат и занимались любовью. Они звали меня к себе. Зоофилическое путешествие
по тайникам человеческого сознания…
Открыв глаза, я увидел стоящую в изголовье кровати Анжелику. У девушки был тяжелый взгляд. Она
разбудила меня глазами. Часы показывали девять. Сонным голосом я пробормотал:
— Может, приляжешь, Анжел? Еще спать и спать можно. Я тебя побаюкаю, сказку расскажу…
— Я хочу ку-у-ушать. А у тебя в холодильнике только яйца.
Надо же. Фантастический аппетит. Не успела проснуться и уже влезла в холодильник.
— Мда… И те, что в холодильнике, не болят. Им холодно, и они не болят. У тех яиц анестезия. А у меня
не яйца, а колокола.
— Ну сколько можно пошлить, Мишка? Я, правда, хочу есть, — канючила Анжела.
— Значит, поедем есть.
Я мысленно прикинул, где могут кормить в такую рань. Тем более в воскресенье. Только в гостиницах. Но
там шведский стол для постояльцев… Еще в эти часы завтракают в тюрьмах и больницах. Тьфу, тьфу, тьфу...
Вспомнил про ресторанчик «Стабурагс». Настроение было не воскресным. Член гудел и делал зарядку, играя с
кровопритоком. Хотелось спать. По дороге я чуть не врезался в ограждение. Анжелика сказала, что если я буду
вести себя так всю неделю, она разочаруется в женихе. Она собирается ошиваться здесь целую НЕДЕЛЮ!..
«Стабурагс» был открыт. Заведение в стиле придорожной харчевни времен Лифляндского герцогства.
Стены и полы — из дерева. Потолок — из соломы. На полках — дубовые венки и фотографии умирающих от
воспаления альвиол хористов. По залу ходили русские официанты в латышских национальных костюмах. Звучали
языческие песнопения в режиме нон-стоп. Но кормили в «Стабурагсе» отменно.
— А ничего местечко. В центре Праги есть похожий кабачок. Но он посолиднее.
— Я и не сомневался. Удивительно, что не в центре Москвы.
Поесть Анжелика была горазда. Заказала порцию свиных ребер. Набрала салатов. На десерт попросила
хлебный суп. Мне-то не жалко, но для завтрака более чем солидно. Но лучше пусть ест. Пусть много ест. Она
ведь голодная. Компенсирует недополученные оргазмы свининой.
— А почему у тебя нет собаки, Мишка?
— Держать собаку в квартире — безнравственно и жестоко. Это же не безмозглые хомяки и попугаи. У
собак в квартирах суставы затекают, воздуха им свежего мало. А потом, я не люблю борщи и котлеты с шерстью.
— А у меня есть собака.
— Бультерьерчик, небось?
— Нет. Мопсик. Мой лапушка Энтони. Ты не представляешь, какой он славный. И самый, самый модный
во дворе.
— В смысле — модный? Стрижка?
— Не-е-е-т. Вот недавно моя подружка прислала ему из Италии комбинезончик от «Valentino» за триста
долларов. А я прикупила ему бантик от «Laura Biaggiotti» за сто пятьдесят. Представляешь, желтый комбинезон,
желтый бант в белый горошек и такая симпотная мордашка. Все оборачиваются, когда мы гулять выходим. Мой
пупсичек скучает без мамочки Анжелы. Скулит мой пушистый Энтонюсенька!
Я чуть не подавился отбивной и обжег язык:
— Главное, чтобы не сдох… Значит, стильный мопс, да?.. Слушай… Голодные шахтеры сидят у Белого
дома и молотят по асфальту касками. Им нечем кормить детей. О себе они уже давно забыли. Работяги на заводах
месяцами не получают зарплату и объявляют голодовки. В школах не хватает учебников, а беспризорников стало
больше, чем их было в послевоенные годы. На Дальнем Востоке люди топят в квартирах буржуйки. У банков —
толпы кинутых вкладчиков… И знаешь, почему? Да потому что хек — по двести пятьдесят долларов за порцию;
храм Христа Спасителя — с сауной и баром; и уебищные карлики с приплюснутыми харями — в комбинезонах
от «Valentino»; потому что президент некогда великой державы жрет водку и ссытся в штаны; потому что
патриарх всея Руси раздает ордена Андрея Первозванного и Александра Невского братве и педерастам; потому
что Москву превратили в гнусный отстойник, в крысиное логово; потому что пидоры напоказ выставляют свои
мерзкие жопы на телеэкранах, а, как вы любите говорить, «знаковый режиссер» п-здит с экрана о
возрождающейся России и монархии, снимая дешевый лубок! Вот, сука, твои комбинезоны от «Valentino» в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
подарок от подружки, которая сосет член престарелого Джузеппе! И бантики, которые давно пора менять на
столыпинские галстуки!
— Ты с ума сошел… На нас смотрят люди… Ты ненормальный…
— Нет, это вы там посходили с ума. А люди — пусть смотрят! Главное, на себя, б-дь, смотреть! Или в
тарелку…
Доедала Анжелика молча и без аппетита. Но все-таки доедала. Мне в горло ничего не лезло. Сказать, что я
испытывал чувство вины? Может быть. Но где-то на донышке. Мы были разными. До ее мозгов не доходило, что
нас разделяет не только граница Латвии и России. Нас разделяла и временная граница. Хотя разница в возрасте у
нас была небольшой. Лет шесть, если мне не изменяет память.
Отошла Анжела быстро. На улице снова первой взяла меня под руку, начала успокаивать. Тип отходчивой
стервы.
— Ну почему ты такой нервный, Мишка? Нельзя так. Нужно себя жалеть. Вот переедешь в Москву, папа
устроит тебя на хорошую должность. Я ведь тебе не рассказывала про отца. Он работает с Борисом Абрамовичем
Березовским, занимает на ОРТ большой пост… У тебя, наверное, дела не идут, вот ты и злишься на весь мир.
В то время мерзкий лысоватый тип, напоминающий портного из Бобруйска, держал на зарплате не только
подконтрольные ему фирмы, киллеров и дорогих блядей. Он держал на иждивении все российское правительство.
— Я не злюсь на весь мир, Анжелика. И дела у меня в норме. Я пытаюсь остаться самим собой. В наше
время это тяжело. Извини…
— Но тебе просто необходимо перебраться в Москву. Деньги, перспективы, новый круг общения,
карьерные взлеты…
— И зависимость. От твоего папы, который работает с БАБом, от твоей мамы, которой я наверняка не
понравлюсь, и от тебя. От твоего мопса, которого я ненавижу уже на расстоянии. И потом, ты зря считаешь, что
я так стремлюсь в Москву. Извини, но этот город меня раздражает. Масштабами, бешеной динамикой, хамством,
расстояниями, извечной суетой. Если москвичи это национальность, то я расист! И потом, если Борис Абрамович
Березовский, на которого работает твой папа, вызывает у тебя чувство симпатии, у меня он вызывает чувство
стойкого омерзения. Извини, в душе я экстремист и, будь моя воля, я бы самолично вышиб мозги из этой
отвратительной хари… Москва не для меня, Анжела.
— Но согласись, что Рига — провинция. Ты возил меня по центру, и я не увидела ни одного приличного
бутика. Здесь пахнет захолустьем.
— Хорошая логика. Просто зашибись логика! Чем больше бутиков, тем цивилизованнее город?
Московская шкала ценностей… А есть еще Вологда, Торжок, Ярославль, Суздаль. Есть Санкт-Петербург. Второй
по величине и первый по пролетарскому укладу жизни. Так вот, там не бутики. Там будки, торгующие паленой
водкой, копающиеся в мусорках бездомные, облезлые фасады и коммуналки… И Москва ваша захолустна. Хотя
бы по своему мышлению. Безвкусные стеклянные коробки, спроектированные архитекторами-недоучками, рядом
— картонные времянки с айзерами и шаурмой, и над всем этим — ваше безграничное хамство.
— Ну, успокойся ты, в конце концов. И прекрати ругаться матом! Вот увидишь: стоит тебе перебраться в
Москву, и все изменится.
Она меня уже женила на себе. Эта девушка видела на моем лбу ценник. Она видела ценники на всем. Даже
на любви. Упакованный папа, квартира на Кутузовском, вполне реальная должность на ОРТ. Конечно, это не риск
на контрабанде. Шикарная свадьба, банкет в «Метрополе», сановные гости, бадьи с черной икрой, толпа, жрущая
модные суши. Небольшая заметка в купленной по случаю газетенке о будущем России… Через полгодика —
развод. Теща попрекнет миской наваристого супа, Анжела скажет, что сделала из меня человека. Обе будут
отосланы на хрен. Слезы и вопли: «Неблагодарный подонок!» Папик скажет, чтобы я одумался. Возможно, будет
угрожать. Заведет разговор о семейном позоре… Я проклинал встречу в кафе «Ингар». В очередной раз создал
проблему на ровном льду. Выдолбил маленькую канавку, разогнался и грохнулся. Меня посватали капризной
сучке… Я вспомнил фильм «Игрушка». Сын богатых родителей приобрел живую куклу. Фарфоровые
разбиваются, пластмассовые не говорят. Живая интереснее. За ней можно наблюдать. Ее можно унизить, а если
есть настроение, пожалеть. Главное, чтобы у хозяина живой куклы был неисчерпаемый запас фантазии.
Мобильник проиграл: «Оле, оле». Звонил приятель:
— Привет, Майкл. Если разбудил, извини. Мне звонил Хейдеманис, сказал, что у нас в семь вечера
внеплановая тренировка. Так что будь.
— Как арестовали? Что, две машины?
— Ты чо? С утра дегустируешь, что ли? Кого арестовали, какие машины?
— А на месте с таможней договориться нельзя было?
— Послушай, идиот. Ты со мной разговариваешь? Я говорю: тренировка сегодня в семь вечера, во дворце.
— Вот это беда. Я как чувствовал. Это литовцы постарались. Нужно что-то делать.
— Нужно!.. Если ты, блин, нажрался с утра, нужно завязывать. Если ты стал так паскудно шутить, то тем
более завязывать необходимо!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я срочно выезжаю на границу. Ждите меня у кафе с латвийской стороны. Если будет «хвост», я
предупрежу.
— Ну-ну… Главное, чтобы у тебя хер на лбу не вырос, а хвост у тебя сам отпадет… Когда пить бросишь,
баран? Б-дь...
Так я решил избавиться от Анжелы. На протяжении всего разговора она вытягивала шею. Поросячий
румянец схлынул с ее милого личика. В глазах она нарисовала испуг и крепко вцепилась в мою руку.
— Ну вот видишь, Мишка? Сплошные нервы. Поэтому ты такой дерганый. Случилось что-то серьезное?
— Серьезнее не бывает… Арестовали две машины с моим грузом. Убытки исчисляются десятками тысяч
долларов. Если ничего не предприму, меня могут посадить. Срочно нужно выезжать на литовскую границу.
На самом деле машины уже разгружались на моем складе.
— А я-а-а?..
— Ты будешь у тети Нади. Попьешь чайку, расскажешь про мопса Энтони.
— А когда ты приедешь?
— Не знаю… Может, завтра утром, а может… Не будем о грустном, милая. Поехали.
Она присосалась к моим губам.
Я высадил Анжелику у дома Надежды. Она клялась ждать и обещала молиться. Бросив машину на стоянке,
пошел в офис. Позвонил Олегу, разъяснил ситуацию. Он успел опросить полкоманды, чтобы узнать, где и с кем
я пил. А выпить действительно хотелось. Даже не выпить, а напиться. Секса не было, невеста оказалась не моей,
вечером — тренировка. Это хорошо, дурь с потом выйдет. В Интернете нашел забавную игру: «Убей Леонардо
ди Каприо». Отвратительная графика с хорошей идеей. Колышущиеся волны, голубое небо, из пенистых бурунов
то тут, то там возникает башка звездного Леонардо. Заряжаешь двустволку и палишь. Вот Леонардо улыбнулся,
а вот полетели в разные стороны его мозги и глазки. Анжелика говорила, что без ума от Ди Каприо. С ней я
испытал виртуальный оргазм, а сейчас виртуально убиваю ее кумира… Замигала реклама порносайта:
«Малолетки трахают училку», «Русские лолиты с немецкими бюргерами», «Похотливый хряк тети Анфисы»,
«Студентки МГИМО сосут»… Продукция «Made in Russia». Пэтэушницы с голубой кожей в серых носках и
чесучовых панталонах. В ролях немцев — страдающие ожирением грузчики с Казанского вокзала. Прозрачный
от разврата хряк тети Анфисы. Свинью элементарно затрахали.
В три позвонила Анжелика.
— Ну как дела, милый? Ты решил все вопросы?
— Нет, Анжелочка. Все очень и очень сложно.
— Когда ты будешь?
— Постараюсь вернуться как можно быстрее…
Она начала звонить с интервалом в полчаса. С каждым разговором ее голос становился жестче. В итоге она
не сдержалась:
— Я, по-твоему, кто? Уличная девка по вызову? Я должна сидеть в четырех стенах, пока ты там
разруливаешь свои дебильные махинации? Лучше бы я сидела в московском ресторане. Ты испортил мне
праздник. Ты бездушный пошляк и эгоист. Покупай мне билет в обратную сторону. Я больше не намерена
находиться в вашей деревне.
— Поезд через два часа. Билет тебе завезет мой друг Олег. Привет мегаполису и Энтони!..
Олег мою просьбу выполнил, о чем сожалел. Эта стервоза накинулась и на него. Орала: «Скажи мне, кто
твой друг!» Проклинала Ригу. Еще просила уведомить меня, что я конченый ублюдок. Это потому, что я не
реагировал на ее звонки.
За полтора часа до начала тренировки я набрал телефон Надежды.
— Надежда, извините, но…
— Ой, Мишенька… Это вы меня, ради Бога, извините. Мне так неудобно перед вами… Это совсем другая
девочка. Это не та Анжелика, которую я знала. Мой муж готов был ее придушить. Более того. К моей старшей
дочери пришла подруга. Она дочь известного банкира. Так вот, она была в шоке от разговоров Анжелы. Весь
словарный запас состоит из названий дорогих фирм, ресторанов и заморских блюд. Гонору у девицы просто море
разливанное. Я вас понимаю, я вас очень понимаю, Мишенька… Я, честно говоря, вздохнула, когда ваш друг
завез ей билет. Она еще бросила: «Если бы он мне не СВ купил, я бы его в порошок стерла». Ой, подвела я вас.
Аж неудобно. Деньги я вам, Мишенька, верну и обещаю найти хорошую партию бесплатно. Договорились?
— Вы так не переживайте, Надежда. Денег не надо. Вы свою работу выполнили, а люди — не часы,
гарантии на них нет. А насчет хорошей партии... Я думаю, что еще чуток погуляю. Рановато мне пока в эти партии
играть.
ИСТОРИЯ В СТИЛЕ FINE
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Саша ходил по Риге и говорил, что уедет в Штаты. Когда напивался, говорил это даже незнакомым людям.
Люди реагировали по-разному. Одни искренне сочувствовали, другие фальшиво радовались. Патриоты избили.
С последним ударом раздалось, как гонг: «Вали, жидовская морда!» Концептуальность разила привычным
антисемитизмом.
Одна девушка попросила взять с собой. Саша сказал, что Штаты — это, прежде всего, freedom, и туда надо
ехать полностью свободным от обязательств. Тем более от обязательств перед женщинами.
Девушка влекла. У нее были добрые глаза и такие же намерения. Она встретила его через пять лет в кафе.
Вернее сказать, в том же кафе. Внимательно посмотрела на лицо и на одежду Саши. Узнала с тревогой и детским
недоумением. Подсела за столик, смахнула нефальшивую слезу и спросила:
— Здравствуйте. А я думала, вы давно уехали. Вы, наверное, меня не узнаете? Пять лет назад вы говорили,
что уедете в Америку, и не хотели брать меня с собой.
Саша вспомнил, и ему стало грустно. Оказывается, девушка уже три года как эмигрировала в Германию.
На ней был модный шелковый костюм, легкие босоножки и славянская радость. На Саше — старый кардиган,
щетина и маска еврейской грусти. Она удивлялась, что его задерживают в Риге, и хвалила Мюнхен. Саша пил
водку и говорил про обстоятельства. Все было не так. Говорить, что уедешь в Америку — символ призрачного
благополучия. Чем дольше говоришь, тем быстрее чувствуешь себя наполовину счастливым. Статус беженца
приравнивался к ореолу мученика. Да воздастся тем, кто страдал!
Алекс страдал. За эти пять лет он попал в аварию, подхватил гонорею и сменил три места работы. Имя он
тоже заблаговременно сменил. Но не в паспорте. Просил, чтобы все его звали Алексом. Один раз я заметил, что
Македонский был Александром, но не просил делать обрезание имени. Саша ответил:
— Папа Македонского был Филиппом Вторым, маму звали Олимпиада, с детства его воспитывал
Аристотель. Моего отца зовут Герц, маму — Роза, воспитывали меня в обычной советской школе. Я слишком мал
для того, чтобы зваться Александром…
После встречи Алекса с девушкой прошло еще три года. Вся Рига спрашивала, почему Саша не уехал.
Спрашивали даже незнакомые люди. Кого-то он избил. За любопытство и прозвучавшую в голосе иронию.
Усомниться в страданиях — значит оскорбить. И Саша уехал. Оскорбленным, а значит, готовым доказать.
Вещизму он не поклонялся. Багаж был в основном духовным. Книги, пара антикварных канделябров покойной
бабули, три ее же кольца и брошь… Подставки для свечей отобрали на таможне, кольца с брошью — тоже без
церемоний. Еще и пожурили, мол, нехорошо, товарищ, народное добро вывозить. Он попытался возмутиться,
сказал, что это бабушкино. Ему ответили по-еврейски: «А бабушка что, бабушка не народ?» Саша ответил, что
бабушка покойница, но дальше спорить не стал.
Из Америки Саша обещал писать. Договорились, что хотя бы полуправду. Хорошо устроившиеся
эмигранты не пишут вообще. Или раз в квартал. У них на это просто нет времени. Они вкалывают. Те, кто живет
в районе с африканоидами, отгружают письма мешками. Типичный пример — письмо друзьям:
«Здравствуйте, родные! Вы не представляете, как мы прекрасно устроились. У нас все fine. Нам дали
собственный дом с green газоном, хорошую машину, и, главное, мы свободны…»
Дом — это лачуга, в которой было бы стыдно жить даже дяде Тому. Газон — green, но пластмассовый.
Босиком лучше не ходить, порежешься. За машиной с озверевшими лицами давно гоняются утилизаторы. Про
свободу они не врут. Безработные в Штатах свободны безгранично. А слово «дали» в Америке применимо только
к церкви и нищим. Все остальное — за деньги.
«…Жору обещали взять на работу по специальности, то есть врачом. Я housewife, то есть домохозяйка.
Здесь это модно. Сенечка ходит в очень хорошую школу, а мама получает большую пенсию».
Жору возьмут на работу только после того, как он сдаст экзамен. Чтобы сдать экзамен, нужно выучиться
на врача заново. Это лет семь. Семь лет Жора будет учиться, потом еще столько же искать место. Далее — пенсия.
Хаусвайф для семьи эмигрантов непозволительная роскошь, лишний рот. Лишние рты в Штатах не в моде.
Лишний рот — это как тяжелораненый на линии фронта.
Сеня ходит в школу, где сразу после входа стоит металлоискатель и дежурит коп. Справа от Сени за партой
грустит мальчик, которого нельзя различить в ночи. Слева — девочка лимонного цвета с глазенками не шире
английской булавки. Мама, то есть бабушка Сени, готовится к парализации и получает шестьсот баксов, на
которые живет вся семья. Паралич — как финал ячейки. Ну, еще пособия.
«…Вы просто обязаны поскорее оформить документы. Здесь реальная сказка. Медлить ни в коем случае
нельзя. Вы будете нам всю жизнь благодарны. Нам без вас плохо. Наш вам kiss and love».
Вот, пожалуйста: обязаны! Океан разделяет, а все равно обязаны. Про сказки вообще бред. Сказки не
бывают реальными. Вернее, бывают, но только плохие. «Медлить нельзя» — по Ильичу. Промедление смерти
подобно. Кажется, у него было так… Жаль, его послушали. Нужно было чуточку подождать.
И вот она истина: им плохо! Не «без вас плохо», а просто хреново! Оказаться в дерьме в одиночку — всегда
тяжело. Выбираться не получается, значит, нужно кого-то затащить. Если компания — весело бывает даже в
трясине. Обычно под «kiss and love» — сердечко — признак начала деградации и синтетического вкуса.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В конверте — фотографии. Вся семья улыбается на фоне чужого «Крайслера». Сидит за пустым столом в
дорогом ресторане. Позирует на фоне входа в дорогой кинотеатр с афишей больного стенокардией
Шварценеггера. Если купят билеты в кино, семья будет неделю жить впроголодь…
Писать по-другому они не имеют права. В американском языке есть слово «looser». Им обозначают
неудачников. Кажется, его даже не нужно переводить на русский. Луза. Попасть. В бильярде это очко, в Штатах
— проигрыш. В Штатах нельзя говорить, что ты «лузер». По тебе начнут ходить. Даже не так. Через тебя начнут
переступать. Переступают через лужи, небольшие препятствия и мертвецов. Если по тебе ходят — не все
потеряно: тебя замечают, есть шанс озлобиться, подняться и дать сдачи.
Те, кто пишут такие письма, хорошо усвоили одно: всегда надо говорить «fine». Врать даже в письмах
друзьям. Я просил Сашу не писать мне таких писем. Я не верю в истории в стиле fine…
Первую эпистолу я выудил из ящика месяцев через пять.
Привет, Мишка! Видишь, как. В Риге называл тебя Майклом, а отсюда пишу — Мишка. Я уже ненавижу
эту страну, эти целлулоидные рожи и этот гребаный повсеместный fine! Очень много театра. Не город, а
самодеятельные подмостки. Здесь у всех надо спрашивать: «Как дела?» А мне по хер, как у них дела. Но
спрашивать надо. Здесь это первая норма приличия, символ хорошего воспитания. Не спросишь «как дела», они
не обидятся, но затаят. И все отвечают: fine! Даже онкологические и спидоносцы. Видел двоих. Не то печень
отваливается, не то мозги. По-моему, когда они подходят к гробу на похоронах, то не прощаются, а,
наклонившись, спрашивают: «How are you?» И мне кажется, что покойник шепчет: «Fine».
Нет, я никого еще не похоронил. Некого. Просто часто бываю на местном кладбище. Это самое спокойное
местечко в городе. Стиль выдержан. Прямоугольные кусты, незамусоренные дорожки, арабов с латиносами
нет. Здесь тоже шоу — тихое и не яркое. Но похороны лишены индивидуальности. Вот возьми наши гробы:
красные, черные, белые, с рюшечками, даже с фольгой, у некоторых из-за брака не закрывается крышка, они
дивно скрипят, веночки — хоть на дверь в Рождество вешай! Я понимаю, что убожество. Но глаз не
замыливает. Увидишь — и хочется жить, отдавая зачастую фальшивые почести ушедшему… Здесь — сплошное
лакированное дерево. Дерево хоронят в дереве. О надгробьях не говорю. Могильный инкубатор. Гранит и
фамилии. На пять квадратных метров — по шесть одинаковых фамилий. Как выглядел покойник — знают
только близкие, фотки не в моде… У наших плакальщиц голоса, не уступающие Зыкиной. Здесь плачут тихо, не
навзрыд. Здесь плачут в жилетку. И не только евреи… Не подумай, что я собрался умирать. Просто, благодаря
таким экскурсиям, отвлекаюсь от суеты.
Очень рад, что не поленился выучить язык в Риге. Помогает в плане работы. Постоянной пока нет, но, я
думаю, все образумится.
Если Гоша снова будет ностальгировать по шпротам и бальзаму — не высылай. Здесь все это есть,
проверено раввинатом, и цены вполне приемлемы. Он просто неприлично экономит.
Как дела с твоим отъездом? Вы уже были на собеседовании? Обязательно напиши.
Высылаю тебе фото. Оно мне нравится больше других. Парня, что рядом со мной, не знаю. В этом районе,
бывает, постреливают. Так что, возможно, это его последняя фотография. Если да, то царствие ему
небесное… Обнимаю. Алекс.
На фотографии Саша стоял в обнимку с улыбающимся негром. Позади просили ремонта трущобы. Сашка
не сломался. Наоборот. Он вернулся там к жизни. В нем снова проснулось чувство черно-оптимистичного юмора.
Восемь лет, что он говорил об отъезде, не прошли даром…
Мне пришел вызов из американского посольства. Вернее, не мне, а родителям, сестре и бабушке. Радости
было — как на Новый год. Открыли шампанское, целовались. Нужно было ехать в Москву на собеседование.
Первым отправился я. Три дня пил и шлялся по клубам. Московские родственники сказали, что если
Америка и погибнет, то благодаря таким, как я. На четвертый день к пяти утра был у дверей посольства. Родители
подъехали в девять, сразу с поезда. Сказали, что с такой физиономией лучше проходить собеседования у врачанарколога. Еще сказали, что я уменьшаю шансы. На что — я уточнять не стал.
Морской пехотинец за стеклом сказал: «Пачпорт». На мозаике из герба США стоял огромный негр в
черном костюме. Где кончается кожа и начинается костюм — указывали манжеты и воротник рубашки. Стоял —
как последнее предупреждение: «Смотрите, нас там таких много, может, передумаете?»
Мы прошли в большую комнату, уставленную рядами кресел. Зал ожидания перед отправкой в другую
жизнь. Очередь двигалась медленно и трагично. Как в Мавзолей. Только здесь можно было сидеть... Я быстро
заснул. Над залой повисли ноты моего храпа. Мама резко толкнула в бок и сделала замечание. Рядом сидела
пожилая еврейская чета. Мама сказала, что, когда я заснул, наш сосед на выдохе произнес:
— Счастливый человек. Это же надо иметь такие канатные нервы…
Собеседование вели двое. Чересчур любезничали. Задавали провокационные вопросы:
— Чем вам не нравится в Советском Союзе?..
— Вы были в Арзамасе-16?..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Почему вы выбрали для эмиграции именно Америку?..
— Вы голодаете?..
— Испытывали ли вы притеснения со стороны режима?..
— Вам есть что носить?..
Я почувствовал себя обнаженным. Когда мы отвечали, они довольно улыбались и переглядывались. Для
них все ответы были комплиментами системе, которая их воспитала. Ежедневно эти двое выслушивали здравицы
во славу США. Их не смущало, что от неудачников. Они, как и система, болели манией величия.
Бабушку спросили:
— У вас же есть в Риге сын. Кем он работает?
Бабушка обрадовалась, что ее заметили, и похоронила наши надежды. С энтузиазмом и гордостью
выпалила:
— Да! Конечно, есть! Он занимает большой пост. Он старший регистр пароходства!
Вместо «беженцев» мы получили «эмигрантов». Но это выяснилось к вечеру. Янки знали, что, имея сына
на такой должности, можно жить даже в Северной Корее или Анголе. И никуда не надо бежать. Нужно было
сказать, что мы были в Арзамасе-16. И обязательно добавить, что проездом через Челябинск-3 или другой
секретный городок.
Вечером я получал листок с вердиктом. Рядом стоял пожилой еврей, утром возмущавшийся моим
спокойствием.
— Что дали? — поинтересовался он. Как будто речь шла о сроке или индульгенции.
— «Эмигрантов».
— А нам — «беженцев».
— Желаю успешно добежать.
— У них везде камеры. Вам дали «эмигрантов», потому что вы спали.
— Нет, потому что мы армяне.
— Перестаньте. Вы еще хуже евреев.
— В смысле?
— Такие же. Но только хуже.
— Спасибо.
— Не за что… Ладно, не обижайтесь. Поверьте мне. Здесь тоже можно чудно устроиться. Другие времена.
Вы молоды. Желаю вам успеха!
— Хорошей вам пенсии через вэлфер… И на меня не сердитесь. Пока все колена отыщем, может, и
родственниками окажемся.
Мой собеседник по-доброму улыбнулся.
По его логике, Америка собирала со всего мира все, что хуже. И это «хуже» быстро приспосабливалось к
тому, что лучше. Скорее, он был прав. У него за плечами жизнь, у меня — какие-то жалкие обрывки…
В поезде я напился. Взялся за письмо Сашке. Стол дрожал, рука подпрыгивала, мысли предательски
вибрировали. За окном неотремонтированными памятниками стояли избы с черными трубами. Собаки без
хвостов, ошейников и породы лаяли на вагоны. У мутной лужи играл с консервной банкой забавный мальчуган.
Я подумал, что пройдет десять лет, а эта картинка не изменится. Хотя почему десять? Такой она, судя по
описаниям классиков, была и в начале века.
На листок пролилась «Кока-Кола» вперемешку с пьяными слезами. Я заснул. Теперь мой храп никому на
нервы не действовал…
В Риге все спрашивали: «Ну как?..» Я отвечал, что, может, уеду, но нужно думать. Звучало нагло и
лицемерно. В то время в Америке нуждался я. Причем очень сильно. О том, что Америка не нуждалась во мне,
говорил статус эмигранта и безработного. Но я все равно говорил: «Может, уеду».
Дома я написал Сашке.
Привет, Алекс! «Беженцев» мы не получили. На собеседовании бабушка впала в детство и начала
хвастаться успехами своего сына, то есть моего дяди Миши. Штатники его пост оценили.
Папа сказал, что на все воля Божья, и он не зря видел во сне Колизей. Он трактует сны по-своему. Колизей
разрушен. Наверное, должна была присниться Эйфелева башня. На следующий день он сказал, что даже рад. А
сейчас вообще говорит, что это была идиотская затея, и жить нужно там, где родился. Он крепкий оптимист.
Каждый день проезжает мимо зоны, в которой провел восемь лет. Иногда даже проходит. И проезжает, и
проходит спокойно. Он ее рассматривает как закономерный этап своей жизни. Я бы объезжал стороной и
обходил за десять километров.
Вика маленькая и в статусах понимает меньше, чем в куклах. Но до нее дошло, что Диснейленд накрылся.
Она так и сказала: «Накрылся». Бабушка плачет и говорит, что они сволочи. Плачет она всегда. Так что
«сволочи» это всего лишь старческий импровиз. Папа в эти моменты на нее долго смотрит и что-то в себе
давит. Расстроена только мама. Да и то, по-моему, из-за того, что не смогла воссоединиться с подругами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я немного пью и тоже где-то радуюсь, что не уехал. У вас там не разопьешься. Видел Игоря Бугрова. Он
с ухмылкой спросил про тебя: «Ну, как там этот вечный странник? Сколько метелок об асфальт стер?» Я
ответил, что ты встречаешься с дочкой богатого человека («миллионер» звучит выспренно и лживо), и у вас
скоро бракосочетание. Он ушел так стремительно, что я не успел сказать ему «до свидания».
На дне рождения у Дианы все тебя вспоминали так, будто ты умер. Говорили только хорошее и много. Я
напился и эти безобразия пресек. Проснулся почему-то рядом с Дианой. Никогда не думал, что она способна
обратить на меня такое пристальное внимание. А Диана сказала, что видит во мне тонкую организацию души.
Я взял и опорожнил при ней бокал водки. На нее это не подействовало. Сказала: «Глупенький», — и снова
притянула к себе.
У Семенова родилась многокилограммовая короткая дочка. В Ирину. Назвали — Бернарда. Думали, судя
по всему, не головой. Бернарда Семенова — звучит как Евдокия Стивенсон. Но здесь детей собачьими именами
называть стало модно. «Бернарда» подошло бы мастино неаполитано или сучке бордосского дога.
Ну, вот такие дела. Обнимаю. Мишка.
Интерес к моему отъезду постепенно начал сходить на «нет». Некоторые выражали его достаточно
своеобразно. Спрашивали:
— Ты еще здесь? — как будто я обхамил весь город и должен непременно уехать, предварительно
извинившись.
На вечеринках ко мне относились как к полутени. Могли даже не предложить выпить. Чего добро
переводить?.. Серьезные девушки не отказывались со мной спать, но отказывались встречаться. Говорили:
— Все равно уедешь…
Несерьезные готовы были встречаться, но отказывали в близости. Говорили:
— Вот поженимся, уедем в Штаты, а там…
А там бы они быстро перешли на другую сторону улицы. Даже на красный сигнал светофора. Лимонов
сосал у негров в душе, эти бы сделали минет черному натурально.
Я проворачивал какие-то аферы. Что-то с антиквариатом, что-то с анодированным золотом. Мне замечали,
что в Штатах это не пройдет. Я соглашался. Там нужен размах. Например, комод восемнадцатого века, набитый
кокаином. Или сундук времен Ивана Грозного с автоматами Калашникова. Там нужен размах… Но сроки там
тоже поразмашистее. То, что здесь условно, там пожизненно. Или наоборот. Здесь ты, родившись, счастлив
пожизненно, там — в большинстве случаев условно. Другая шкала ценностей. Достоевский — комиксы. Васса
Железнова — Бэтмен. Здесь Цельсий, там Фаренгейт. Там мили, здесь километры. Знакомый купил приличный
«Шевроле». Через два дня рванул в Юрмалу. У него отобрали права. Начали тормозить, когда на спидометре было
девяносто. Он возмущался, тыкал в знак «сто», орал, что у него было девяносто. А менты и не возражали: на
спидометре «Шевроле» были мили, девяносто миль — это сто сорок километров в час.
Русский человек не только любит быструю езду. Он ее не замечает, не замечает, что символ красоты
требует к себе пристального внимания. Знакомый говорил:
— Вот я олух, а! Но ты представь, как они там в Штатах ездят.
— Я слышал, что больше в пробках стоят.
— Так зачем тогда на спидометре столько миль?
— Придает уверенности…
Сашка прислал еще одно письмо.
Мишка, привет! Не расстраивайся по поводу статуса. Я тебе объясню, что это такое. Вам просто
нужно отыскать спонсора. То есть человека или организацию, которая готова первое время оплачивать здесь
ваше пребывание. Языковые курсы, пособие, страховку, ну и так далее. Я, допустим, как ты понимаешь, на такой
шаг идти просто не имею права. По законодательству. Меня самого нужно спонсировать. То есть лучше ищите
организацию. Какой-нибудь благотворительный фонд или фирму. Армян здесь больше, чем в Москве, так что,
думаю, не проблема. Правда, они загадочны и своеобразны. Подкатывают на новых «мерсах» к офису, где
выдают пособия. Машину оставляют за углом. Снимают с себя «голдович», дорогие часы, в глаза напускают
грусти. Получают шестьсот баксов, снова навешивают цацки, забирают из-за угла «мерс» и едут кутить в
ресторан.
Я попытаюсь чем-нибудь помочь. Нашел постоянное место. Работаю грузчиком в мебельном. Экономлю
на тренажерном зале. Хозяин говорит, что, если я себя проявлю, может идти речь о карьерном росте. Хотя я
не знаю, как может проявить себя грузчик, и до чего может грузчик вырасти в плане карьеры. Наверное, главное
— что-нибудь не уронить. Но если несу кресло, то делаю это с достоинством. Не нагибаюсь. Если банкетку —
делаю вид, что жонглирую. Но шкафы гнетут.
На кладбище больше не появляюсь. Подвалил смотритель, начал интересоваться, что я так часто
околачиваюсь у чужих могил. Я сказал, что все люди — братья и даже родственники. Но понял, что лучше
экскурсии прекратить. Еще заподозрят в некрофилии. Такая вот свобода… В синагоге был забавный случай.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Какой-то мудак сказал: «Сюда сейчас ходит много русских. Из-за помощи. А вы, случайно, не из них?» Я ответил,
что к следующей нашей встрече пересажу член на лоб, чтобы не вызывало сомнений.
Постепенно привыкаю. Когда ты пишешь, что немного пьешь, я завидую. Знаем мы твое «немного».
Прекращай! Здесь — максимум пиво.
Семенова поздравь. Но злой ты, Мишка, жуть! Детей-то хоть не трогал бы.
Ну, по поводу спонсоров ты понял. Жму лапу. Обнимаю. Алекс.
Конечно же, спонсора можно найти. С приходом времен неандертальского капитализма этим успешно
занялись девушки в возрасте от четырнадцати до тридцати пяти лет. Но их спонсировали физические лица. Мне
нужна организация. У девушек были влагалища, у меня — немного мозгов. Что в наше время ценнее — я так и
не понял.
Армянские организации помогать не спешили. В ответах писали, что стыдно не знать родной язык. Писали
почему-то на английском. Ну не объяснять же им было, что во мне кровей больше, чем в моей нации вредности.
Я знал только армянский мат. И коротко отвечал им по-армянски в английской транскрипции.
Для того чтобы найти физическое лицо, готовое за меня поручиться, нужно было стать либо
программистом, либо педерастом. И то, и другое для меня было невыполнимо. Роботы безжизненны, гомосеки
отвратительны. Я хотел написать Азнавуру, Джигарханяну или Шер. Но потом вспомнил, что у меня нет ни
голоса, ни слуха, а Джигарханян живет в Москве.
Вместо них я написал Сашке.
Привет, Алекс! Я в безуспешном поиске спонсора. Армянские организации требуют знания языка. Хотя я
не представляю, зачем в Америке армянский? Наверное, чтобы сносно лаяться с представителями диаспоры. Но
я не унываю. Я никогда не унываю, когда у меня есть деньги. Пока есть.
Здесь полным ходом идет переоценка ценностей. Аборигены проснулись. Затевают революцию. Говорят,
что будет песенной. Я это представляю так. Их хоровое пение на русского человека действует, как дудка
факира на кобру. Говорят, факир своим дудением может змею усыпить. Варианта два. В один прекрасный день
все латыши с утра начинают петь одним большим хором. Поют даже мертвецы и неродившиеся младенцы. Мы
засыпаем, они нас грузят в вагоны, и мы просыпаемся в России. Для них желательно, чтобы конечным пунктом
была Сибирь. Око за око. Они этого не скрывают. Вариант второй. Но для него нужно много свободной земли
или мощные крематории. Тогда они поют до тех пор, пока мы все не передохнем. Но есть выход. Мы затягиваем:
«Вставай, страна огромная…» И встаем. Хотя вряд ли. Большинство русских говорят, что латыши правы. В
основном те, кому коммуняки насрали в душу. Я колеблющийся. Нам нельзя срать в душу, лучше на грудь. Душа
тонкая, грудь колесом — дерьмо стечет.
Недавно видел латышскую газетенку. Большая статья и две фотографии. На одной — Сталин, на другой
— портрет графа Дракулы. Автор доказывает, что Сталин был прямым потомком трансильванского вампира.
У обоих были усы и неширокие глаза, оба любили вино — это его постулаты. Я тебе клянусь, не бред! В смысле,
статья такая вышла. Так что Брем Стоккер даже не подозревал, о ком пишет… Мотани в Голливуд, расскажи
о латвийской версии. Можешь подкинуть мою: Ленин был потомком Калигулы — тот тоже был лысый,
жестокий и с небольшими глазами. Если выяснить, что Ильич трахал лошадей, то они на сто процентов
родственники.
Три дня назад получил прикладом Калашникова по хребту. В Америке это невозможно. Там если и врежут,
то М-16, но у М-16 приклад пластмассовый… И это в мирное время! И не на «губе», не в ментовском воронке, а
в ресторане. Ворвались омоновцы. Всех, кто за столами, мордой в салаты. Я курил у стены, наблюдал за
танцующими. Отстраненно спросил: что, собственно, происходит?.. Пихнули моськой в бра… Половина отряда
— латыши. Продолжают дело «стрелков». Только в квартиры не врываются.
Видел Стасика. Он теперь сутенер. Предлагал обслуживание со скидкой. Я увидел его работниц и сказал,
что лучше скинусь с Вантового моста. А что, подходит: «сутенер Стасик». Да и женщин он всегда ненавидел.
Такие вот дела. Обнимаю. Мишка.
Я начал встречаться с девушкой. Ее звали Санта. Мама, увидев ее первый раз, сказала, что такой красавицы
не встречала даже среди топ-моделей. Для моей мамы — поступок. Иногда поступком бывает и фраза… После
третьей встречи она в Санте разочаровалась. Сказала, что девушка тщательно скрывает душевный недуг. Я не
послушал. Мама оказалась права, но это совсем другая история. Целая можно сказать, драма.
Мне позвонил Игорь Ройтман:
— Старик… Набрал твой номер, а потом вспомнил, что ты уезжаешь…
— На то, чтобы выпить или походить по шлюхам, времени немного осталось. И брось эти еврейские
штучки.
— Да не-е. Выпить-то выпьем, девки тоже не убегут. Я хотел тебе кое-что предложить по работе.
— Тогда времени — просто состав и три прицепных вагона. Работать надо!..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мы начали трудиться. Занимались спиртом. Покупали в России цистернами, продавали в Латвии бочками,
ментам бесплатно отгружали канистрами. Все было классически нелегально. Но бочки уходили загадочно
стремительно. В процентном отношении прибыль далеко зашкаливала за спиртовые градусы. Продукт немного
разбавляли. Если бы Игорь был русским, а не евреем, может, ограничились бы только продажей. Игорь то же
самое думал про меня. Если бы я не был армянином… Ну какая, впрочем, разница?.. В бизнесе нет
национальностей. Игорь делил бизнесменов на подвиды: сволочи, подонки, конченые подонки и банкиры.
Времена фарцовки мы вспоминали с ностальгией. Тогда работали «аляска» к «аляске». Враг был один — ОБХСС.
В бизнесе врагов — полчища. Тем более в левом. Конкуренты, братва, менты, посредники, возмущенные массы
и женщины.
Мой приятель занимался контрабандой. Купал в роскоши жену и детей. Она от радости наставила ему рога.
Была машина, шубы, бриллианты. Не было запасного члена. Запасной член помогает женщине за тридцать в
самоутверждении… Он подал на развод. Эта сука пошла в ментовку и сдала все его махинации. Три месяца он
отсидел под следствием. Откупился всем нажитым. Потерял десять килограммов и веру в женскую верность.
Пришлось начинать все сначала. Сказал, что все наладилось, но в одном вопросе тормозят дети, так бы
непременно нанял киллера. Детей он не видел. Говорил, что дрянь может воспитать только себе подобных. Я в
этом был с ним солидарен.
Сашка продолжал писать.
Привет, Мишка! Я начинаю понимать, что такое американский образ жизни. Они — коллективные
индивидуалисты. Вроде все вместе, и в то же время каждый по отдельности. Такое впечатление, что мужья с
женами тоже живут отдельно. Каждый в своей капсуле. Поэтому у них в домах столько спален. Все делают и
живут строго по расписанию. Помнишь, нам родители говорили: «Вот в Америке правильно. Исполнилось
восемнадцать лет, и начинай свою жизнь. Под зад коленом, и вали». Ерунда. Если было бы можно, они бы детей
оставляли в роддоме. Для них есть функция — родить. И есть обязанность воспитать. Не выполнишь
обязанность — посадят. И они воспитывают роботов. Поэтому дети живут с ними до восемнадцати. Дауны и
олигофрены — несколько дольше.
Еще я понял, что здесь нельзя высовываться. Выпрыгивать можно, а высовываться нельзя. Если ты
выпрыгнул успешно — можешь долететь до вершины, и тебя зауважают. Если грохнешься — сделают вид, что
не обратили внимания. Ты ведь попытался. Попытка — это уже шаг. Могут подать руку (что здесь небывалая
редкость). А вот если начнешь высовываться — могут не понять. У них нет половинчатого образа. Полутон —
только в кофе с молоком. Все четко и не расплывчато.
Их максимализм — в очертаниях и высоте небоскребов; минимализм — в убожестве души. Все
неодушевленное у них огромных размеров. Взять те же улыбки. Но если бы они умели рожать лялек величиной с
Кинг-Конга, мир бы давно был заселен гигантами. И главное для них — антураж.
Со мной работает Стив. Он здесь родился. Я его спросил:
«Ну, ты сходил вчера в кино с Джун? Как фильм?»
Знаешь, что он ответил?
«Алекс, они поставили новый потрясный экран, усовершенствовали Dolby Surround. Просто класс! Был
такой драйв, что я сожрал целое ведро поп-корна!» — о кино ни слова.
Конечно, они не все такие. Но большинство. Гоша развелся с Наташей. Американско-еврейская трагедия.
Она действительно нашла богатого штатника и не устояла перед соблазном. Мне Гошу жалко. Ты бы его
просто не узнал. Он съежился, стал молчаливым, им овладели комплексы. Он ее до сих пор любит и проклинает
отъезд. Рога, которые она ставила ему в Риге, он списывает на ошибки молодости…
Хозяин мною доволен. Говорит, что обязательно поможет в дальнейшем. Он итальянец. Крикливый,
шебутной, но не обделенный духовностью. С ним можно поговорить о литературе. Он много расспрашивает о
Союзе. Узнал, что я болею хоккеем, подарил два билета, сказал: это бонус за хорошую работу. Не знаю, с кем
пойти. С Гошей — бессмысленно. Ему даже хоккей теперь не в радость. Знаю, что увидеть NHL это твоя
мечта. Жаль, тебя нет рядом. У меня бы не было сомнений по поводу того, кому отдать этот билет.
О впечатлениях расскажу. Жму лапу. Обнимаю. Алекс.
Я начал свыкаться с мыслью, что никуда не уеду. В конце концов, это зависело не от меня. От Бога, от
мифического спонсора, от звезд. А потом у меня уже были деньги для того, чтобы проспонсировать отъезд
самому. В очередной раз подивился рижской микроскопичности. Встретил старого знакомого. Раньше видел его
чуть ли не каждую неделю. Потом мы стали ходить параллельными улицами. При встрече обнялись.
— Ты уже вернулся, Майкл?
— Так я и не уезжал.
— Да ладно! А мне сказали, что ты в Лос-Анджелесе, женился на красивой армянке, весь в бизнесе.
— Это история про Ван Дамма. Тебя обманули.
— А когда собираешься?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Никогда.
Правда иногда односложна. Длинный правдивый ответ может быть только в кабинете следователя. В
повседневной жизни истина не любит, когда ее растягивают. Она, в отличие от лжи, пунктуальна. Правда —
свершившийся факт, ложь на факты опирается выборочно. Заниматься спиртом стало опасно. Стреляли с двух
сторон. С одной — очередями стрекотала «братва», могли пальнуть из базуки. С другой — одиночными
постреливали менты. В середине были спиртовики. Да и не только… Я знал одного хорошего кондитера. Царствие
ему небесное. В его животе нашли пуль больше, чем было изюминок в кексах, которые выпекала его контора.
Заказные убийства регистрировались чаще, чем автоугоны. В моду вошли тротиловые фейерверки. Одного
бизнесмена пытались убить четыре раза. В него стреляли, его взрывали, пытались отравить и резали. Но он
проявлял чудеса выдержки и жадности. За это ему дали кличку Робожлоб, по аналогии с Робокопом. В
реанимации его встречали как постоянного клиента. Удивительно, что не спрашивали, как в ресторане: «Ну, что
будем сегодня делать? Сердечко, печень, желудочек?..» Ливер укладывали на место, зашивали. Живот напоминал
лоскут для тренировки швей. Носилки провожали добрыми улыбками и аплодисментами. Медбратья устраивали
тотализатор: выживет — не выживет… Пятое покушение стало роковым. После взрыва тело напоминало мозаику
Puzzle. Решили не собирать и кремировали. О похоронах написали так, как не писали о погребениях генсеков.
Некрологи были размером со средний рекламный блок. Город накрывали адреналиновые дожди. Мне это
нравилось. Я написал Сашке.
Привет, Алекс! Похоже, я никуда не поеду. Иногда мне грустно. В детстве я мечтал попасть в
Диснейленд, но катался на чешских каруселях в Луна-парке. В отрочестве хотел увидеть Голливуд, но попал на
пятачок Рижской киностудии. В юности думал посмотреть на матчи NHL, но до сих пор хожу на «Динамо»
(Ригу) и играю на первенство Латвии. А что я еще забыл в Америке, Сашка? Я хотел там жить, а теперь мне
придется вживаться. Я не умею вживаться. Я же не кардиостимулятор.
Родители уже точно знают, что затея со Штатами — в прошлом. Но надеются на мой отъезд. Вот
говорят: надо верить. Я считаю, что все же надо уметь предугадывать. Хотя бы стараться. Я верил, что мы
получим «беженцев». Финал известен: лажа. Получение статуса — лотерея…
Там была красивая пара: Тимур и Лана. Полукровки. Он — наполовину азербайджанец, наполовину русский.
У нее — отец армянин, мать украинка. Интеллигентные, славные ребята. Бежали из Баку после погромов. В
Москве ютятся по знакомым. Им тоже дали «эмигрантов». Для них это трагедия. Я видел, как Лана плакала и
говорила, что они никому не нужны. А он ее успокаивал. Хотя сам еле сдерживался. Этот статус был им
НЕОБХОДИМ.
А мне? Я пытался убежать от самого себя. От своего разгильдяйства, пьянства, блядства. Семья ладно.
Но все равно мы не заслуживали этого статуса. У нас — дом, работа, друзья. А у них — ничего. У них знакомые,
которые их терпят, и случайные заработки. Богаты только любовью. Хотя это, наверное, самое большое
богатство. В общем, не знаю. Но все, что ни делается…
В Риге бурлит криминальная жизнь. Другой за ней просто не видно. Я не знаю, как было в тридцатых на
улицах Чикаго, но, думаю, поспокойнее. Термин «враждующие группировки» стал чем-то вроде словосочетания
«давние соперники по чемпионату». Но у них игра строго на пожизненное выбывание. Правда, в самую высшую
лигу — в Поднебесную.
Жених-бандит не идет в сравнение с принцем Уэльским. Галка Веремеева отжила с таким отморозком
полгода. Один раз сказала: «Вить… Ну ты бы хоть мне цветы принес или в ресторан сводил». Он впилил ей джеб
левой. Удостоверился, что синяк расцвел, подтащил к зеркалу, ткнул ее лицом и говорит: «Вот твои цветы,
сука!» Потом взял за волосы, уволок на кухню, пихнул головой в раковину: «А вот твой ресторан, мразь!..»
Как-то его не было дома, кто-то позвонил и спросил Витю. Галка сказала, мол, нет дома. Просили
передать, что он козел. Она ему передала. Он побледнел, убежал и вернулся с номероопределителем… Зря
потратил деньги. На них можно было заказать лишний венок. Через два дня ему прострелили тыкву в баре.
Говорят, на похоронах Галка рыдала громче всех. Наверное, от счастья.
Тема номер два. Сталин, оккупация, ГУЛАГи, выселение. Об этом говорят везде. Недавно зашел в платный
туалет. На стене — граффити: «Руские! Ежайте дамой! Акупанты!»
Меня пригласили в гости латыши. На день рождения. Знаешь, какими были тосты? Политическими.
Свобода, б-дь, независимость, вечный гнет. Я думал, наконец кто-нибудь честно скажет:
«Дорогой Андрис! Поздравляю тебя. Будь любим, здоров, востребован, счастлив и богат. Пусть тебя
окружают покой и благополучие. Но ты сам понимаешь, что это возможно только после того, как уйдут
русские. Кстати, а что они делают за этим столом?..»
Никто не сказал. Но все так думали.
Раньше я с ними дружил. Теперь здороваюсь. Недавно встретил Нормунда Калейса. Он туда же. Вот от
кого не ожидал. Я говорю:
«Ваша независимость — ваш же и п-здец! Россия трубу перекроет, будете на самокатах ездить и на
телегах, как ваши батраки-предки».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Знаешь, что он ответил:
«Херня. Нам Эмираты танкерами нефть бесплатно начнут поставлять».
Я спросил: не за серый ли горох и кильку?..
А теперь держись. Калейс сказал, что за стойкость и ИДЕЮ.
Ты видел идейных латышей? И где шейхи, а где спридитисы, мальчики-с-пальчики? Потом Калейс сказал,
что они всю Европу беконом завалят. Он, бедняга, не знает, что всех свиней давно, на хер, поубивали. Они
уверовали, что мир следит только за событиями в Прибалтике, и судьба этих карликовых народов кого-то
заботит. Латышским детям запрещают играть с русскими. Запрещают говорить на языке оккупантов.
Полагаю, что скоро латышские дети начнут повально деградировать. Не все. Но многие. Ты же видел, сколько
они копили все это. Теперь выплескивают. Телевидение с утра до вечера показывает дискуссии на тему
советского гнета. В перерывах — хоровое пение и танцы дра-ла-ла. Понаехало их сучливых землячков из
Штатов, Канады и Австралии. Все агенты влияния, провокаторы. Там работали почтальонами и сапожниками,
здесь стали видными политиками. Помнишь Миларозу? Ну, этого педераста, что в советское время из тюрем
за мужеложество не вылазил? Он теперь активист Народного фронта. С трибуны не слезает. Говорит так
воодушевленно, что у меня подозрения. Вполне возможно, что будет заваруха.
Москва реагирует на все это вяло. Рука ослабла. Сдрочилась. Я удивляюсь, что мои письма доходят. А
знаешь, почему? Им просто лень их читать. Они всё уже предугадали! Такие дела. Обнимаю и верю, что у тебя
все будет отлично. Вернее, предугадываю!
Я продолжал встречаться с Сантой. Мне было приятно, что она красивая. Мы шли по городу и заглядывали
в витрины. Ловили свое отражение. Мы подходили друг другу. Наверное, я ее любил. И в то же время мне было
ее жаль. Узкий мирок, боязнь окружающего, ненормальная любовь к бездомным кошкам и фирме ARMANI. В
постели она вела себя неплохо. Но были те, кто вел себя лучше.
Со спирта мы с Игорем переключились на оптовую торговлю. То есть на фарцовку в особо крупных
размерах. Покупали контейнерами шмотки в Италии, продавали их коробками с пандуса убогого склада. Налоги
укрывали. Сейчас это называется заумным словом — «оптимизация». По утрам я смотрел в зеркало и четко
выговаривал слово «ничтожество». Оно не отскакивало. То ли улетало в параллельный мир, то ли прилипало к
отражению.
Из-за спирта и шмоток я не поехал на экзамены во ВГИК. Послал туда рассказ и был уверен, что мне не
ответят. Сделал заведомо неудачную попытку. Рассказ был идиотским. Японского камикадзе Тахиро мучают
сомнения. Он сидит в каюте и ведет с собой философские беседы. По ободу иллюминатора крутится чертовски
сложный вопрос: «Стоит ли уничтожать себе подобных?..» Наверное, все же это был не японский камикадзе. Его
прикрепляют к торпеде, а он все думает. Такой вот задумчивый самурай… Торпеда стартует из отсека, а Тахиро
не может выплыть из омута своих мыслей. Судя его внутреннему монологу, торпеда шла со скоростью бумажного
кораблика. Слишком долго он размышлял. И что вы думаете? Болванка-то была управляемой. Тахиро взял и
развернулся, изничтожив своим поведением истину о том, что камикадзе были такими же безотказными
товарищами, как зажигалки ZIPPO. И крейсер свой он тоже уничтожил. Его семью забили нунчаками, исколов
палочками для риса… Ну, про семью я приврал. По рассказу его прокляли.
Честное слово, я писал всю эту хрень трезвым. Более того, я даже третий раз в жизни не покурил гашиш.
Из ВГИКа пришло приглашение. Я задумался. Учиться на дневном факультете и таскать вечером мешки с
крупами — не для меня. Значит, придется либо сидеть на шее родителей, либо найти богатую невесту… Лучше
таскать мешки с крупами. Но я же говорил, что это не для меня. ВГИК отскочил в один ящик с Диснейлендом,
Голливудом и NHL. Нечерноземная полоса России стонала без итальянского шмотья. Мы начали отсылать тряпки
местного пошива вперемешку с итальянскими. Один раз пришла рецензия: «Убедительно просим заменить три
джинсовых костюма “варенка”, артикул “ЛОХ”, ввиду брака». Я спросил Игоря: кто обозначил в артикуле
«ЛОХ»? Он сначала помолчал, а потом сказал, что хоть в чем-то нужно быть честным…
Сашка исправно писал.
Привет, Мишка! Был на «Нью-Йорк Рейнджерс» — «Филадельфия Флайерс». Что сказать? Я Паоло
(хозяину) ничего не сказал. Я ему руку тряс так, что он потом еще минут пять вибрировал. Такое впечатление,
что у ребят в коньках реактивные двигатели. Темп бешеный, играют по наитию. Глаза у всех с двух сторон —
затылком видят, кому отдать надо.
Теперь снова об американском коллективизме. Полная арена — 16 000 зрителей. Думаю, с последнего ряда
плохо различимы даже цвета маек. Болеют шумно, но культурно. Но они меня снова разочаровали. Начало
второго периода. Зал пуст наполовину. К пятой минуте, вроде как, все подтянулись. С огромными ведрами попкорна и литровыми стаканами «колы». На подлокотнике каждого кресла — держатель, шириной с
автомобильный руль. Именно для этих ведер с поп-корном. По-моему, здесь это вторая по популярности вещь
после доллара. То есть хоккей половине по херу, главное — тусовка. Случайно познакомился здесь с классным
мужиком. Его зовут Майкл Фриш. Бывший рижанни, живет здесь уже 20 лет. Он писал для американских газет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
репорты именно про NHL. Юморист, не дурак поддать. Скоро он будет в Риге. Я на всякий случай дал твой
телефон. Думаю, вам интересно будет пообщаться.
Был в гостях у приятеля. Познакомился с девушкой Гражиной. Она из Паневежиса. Польско-литовский
ребенок. Тянет меня на Прибалтику. Нас объединила тоска по Родине и любовь к утреннему сексу. Работает
медсестрой. У нас что-то вроде гражданского брака. Хотя мы оба еще не граждане США. Я ей про тебя
рассказывал и показал фото. Если «классная подруга» это аргумент для отъезда, не тяни резину. У Гражины
просто обворожительная подруга. Паоло говорит, что через две недели он сделает для меня сюрприз. Я спросил:
в смысле, уволит? Он рассмеялся, похлопал меня по плечу и, как в плохом американском фильме, произнес: «Все
будет нормально, парень!» Потом я вспомнил, что у меня через две недели день рождения. Скорее всего, мне
повысят зарплату. Тоже неплохо.
Гоша совсем плох. Нажрался и ссал с балкона на головы прохожим. Его оштрафовали, и соседи теперь с
ним не здороваются. Он сказал, что так они лишают его возможности лишний раз попрактиковаться в
английском. Ну, вот такие дела, Майкл. Обнимаю. Сашка.
Майкл Фриш оказался отличным мужиком и законченным алкоголиком, его могло спасти только удаление
желудка или лоботомия. Он действительно знал всех звезд NHL. И не просто знал, а со многими дружил.
Я тогда был в завязке. Пил не больше трех дней в неделю. С прилетом Майкла перешел на семидневный
график. С ним было интересно. Пару раз мы устраивали дебоши в ресторанах, но спасал его паспорт. Фриш тут
же вытаскивал корочку с золотистым орланом, взбирался на стол и кричал:
— Стреляйте, суки! Я гражданин США! Через полтора часа здесь будет рота Джи Ай!
Обычно он кричал это безоружным официантам и даже гардеробщикам. Хорошо, мы не нарвались на
ОМОН. При виде гражданина США патронов они жалеть бы не стали. Я ему сказал, что самолет из Штатов летит
двенадцать часов — Джи Ай не успеют. Майкл упомянул про базы в Европе.
Будучи относительно трезвым, он уговаривал меня валить. Говорил:
— Ну не будет, не будет здесь пожизненно продолжаться эта лафа с гешефтами. Опять в итоге все
отберут…
Райской жизни не обещал, но брался помочь с работой. Меня поражало, что он вообще не ест. Родители
пригласили на шашлык, и я взял с Майкла слово, что он покушает. По дороге заехали в магазин. Он купил две
бутылки виски 0,7. Потом выбрал для мамы самый красивый букет… Майкл не сдержал слово. За три часа он
выпил бутылку «Johnny Walker», выкурил полторы пачки сигарет и съел один зеленый перец...
Через семь лет Майкл снова появился в Риге. Помолодевший, жизнерадостный. Мы присели в кафе. Я
спросил: не пьет ли? Он уверенно ответил, что завязал на всю оставшуюся жизнь. Через минут десять
подозрительно оглянулся по сторонам и спросил:
— Как думаешь, тезка, прямо здесь замастырить или лучше в подъезд какой-нибудь зайти?..
Сколько дней выпало из жизни в первый приезд Майкла — не помню. Один раз во время запоя я решил
черкать крестики в календарике. Протрезвев, взглянул на календарик. Пьяным я играл в крестики-нолики.
Майкл улетел. Работа продолжалась. Деньги ложились в карманы легко. Так же, как это делала в постели
Санта. Я продолжал иметь с ней отношения. Понял, что такое слепая ревность. Как-то мы шли по городу. Я
поздоровался с женой приятеля. Санта тут же набросилась на меня: «Ты ее трахал? Ты ее трахал, сволочь?» Потом
я встретил еще несколько знакомых девушек. Вечер был загублен. В ресторане она выплеснула на меня горячий
кофе. В машине устроила скандал. Дернула за руку, и я еле удержал автомобиль на скользкой трассе. Уже тогда
мне нужно было понять, что я не умею строить отношения с женщинами. Тем более — с душевнобольными. Я
был создан для скоротечных романов. Спринт — самая красивая дистанция в отношениях мужчины и женщины.
На этом отрезке выкладываешься, отдаешь себя полностью, чувства не успевают завянуть. Стайерский забег
накладывает сиюминутные обязательства. Бежать марафонскую дистанцию в паре — невозможно. Мучаешь себя
и партнера.
Привет, Алекс! Начинаю приходить в себя после отъезда Майкла. Я видел много евреев-полукровок. У
одних было 50% украинской крови, у других — столько же русской. У Гришки вообще жена из Мозамбика, и у них
есть «угольные» дети. Но я не видел, чтобы у еврея кровь была наполовину смешана с виски. Общение с
хоккеистами наложило на Фриша тяжелый отпечаток. Но он веселый и, как мне показалось, очень хороший
человек. Правда, если он не бросит алкоголь, скоро ты попадешь на кладбище не в качестве экскурсанта, а в роли
скорбящего друга. Я отходил пивом дня четыре. Ну да ладно. Передавай ему привет и скажи, что я, таки,
выжил.
Продолжу тему полукровок. У отца есть приятель — Игорь Глухарев. Мама — аидишен, папа — русский.
Игорю уже в районе шестидесяти. Когда он узнал, что мы получили статус, бегал и отговаривал:
«Да вы с ума посходили? Какая Америка? Жить нужно здесь. Скоро уйдут коммуняки. Все наладится…»
И что ты думаешь? Втихаря получил «беженца» и свалил. Перед отъездом орал:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Не понимаю, что вы здесь сидите? Уйдут коммуняки, придут фашисты. Жить нужно в Штатах. Здесь
будет полный б-здец!..»
Прикатил в Нью-Йорк вместе с мамашей. Там, естественно, его только и ждали. Мамаша вообще не
поняла, куда прилетела. Спрашивала: «Игорек, Игорек… Мы уже на родине? Мы во Владивостоке?..» Она с
Альцгеймером у него дружит. Еще и двух пуделей с собой прихватили. Те быстренько лыжи на небо навострили.
То ли с тоски по зассанному подъезду, то ли с голодухи. Но нам писал о райских кущах…
Его чисто случайно встретил (мир тесен) папика друг. Тот двадцать лет в Штатах и прекрасно себя
чувствует. Говорит, мол, видел Глухаря, и тот чуть ли не чистильщиком обуви в Гарлеме работает. Если такое,
конечно, возможно.
Приходит недавно письмо. Я вскрыл. Там фотка. Читать не стал, а увидел снимок и обомлел. Говорю:
«Пап, по-моему, дядя Игорь женился. Но почему-то у него фата на башке, и невесты не видно?.. Может,
он того?»
Папик говорит:
«Вот ты балбес... Это он обрезание сделал. Снимок — после ритуала».
А я-то и смотрю: глаза грустные. Это он для того, чтобы в синагогу на довольствие стать, обрезался.
Видно, как тебя, чуть ли не предъявить попросили.
Насчет хоккея завидую. Еще несколько годиков, и дворец, по-моему, рухнет. Сарай сараем, лед мягкий.
Зато на концерт вот сходил. Какая-то бывшая валютная проститутка несколько лет назад вышла замуж за
престарелого шведа.Решила порадовать Ригу рок-концертом. По всему городу афиши расклеили: «Монстры
тяжелого рока «Black Tower» (Швеция)». Народу во Дворец спорта набилось под завязку. Я, естественно, пошел,
хотя ни о каких монстрах из «Черной башни» не слышал. Ну, думаю, может, восходящие?.. Оказались полными
ублюдками. Барабанщик в финале запустил в зал палочками. Ты видел, чтобы палочки летели обратно в
барабанщика? А я вот видел. И причем одна угодила прямо ему в башку… А потом на сцену полетело все. Даже
обувь. Народ их у служебного входа часа два ждал. Не за автографами, конечно… Потом приехали менты и
сопроводили прямо в аэропорт.
А сейчас новые афиши уже висят. Самый известный колдун России, магистр черной магии, ну и так далее.
Приписали бы еще: внебрачный сын Люцифера и двоюродный племяш Мерлина. И тоже во Дворце. Билеты уже
проданы. Скоро они на льду черные мессы начнут проводить…
Латыши все готовятся к революции. Глотки тренируют. Многие русские продают все и уезжают в
Россию. Кто-то устраивается неплохо, кто-то жалеет. Я следую принципу: «Будь, что будет». Это издержки
моей непрактичности и любопытства. Наверное, если начнут выселять насильно, я буду идти к вагону и
кричать: «Нет, ну вы, б-дь, даете!..»
Рад, что ты нашел вторую половину. Хочется верить, что это несерьезно. Гошин поступок не удивил.
Ссать на головы людям с балкона — одно из проявлений внутреннего протеста у алкоголиков. Я тоже так делал.
Вспомнил! У меня в жизни вообще случай улетный имел место. Мне лет пятнадцать было. И гостил я в Баку у
бабушки. Дом комитетский, спецпроект — шестнадцать этажей. Она жила на четырнадцатом. Я переборщил
с вином «Чинар». Пришел невменяемым. И тут мне так плохо стало… Ну, думаю, дай на воздух свежий выйду.
Над головой — сажа небес, перед глазами — огни большого города. Вот от огней-то меня и повело. Я резко
наклонился и блеванул. А тремя этажами ниже мужик, облокотившись о перила, курил. Впоследствии оказалось
— майор КГБ. В общем, лысину его помню и огонек сигареты. Я честно бабушке все рассказал. Этот через три
минуты уже в дверь трезвонил. А я сидел в туалете и тревожно молчал. Бабушка сказала, что это, наверное, с
крыши. Обошлось.
Такие дела, Алекс. Ты пиши. Не пропадай. Обнимаю. Мишка.
Больше писем от Сашки я не получал. Ему отписывал, но безответно. Думал, обустроился, жизнь наладил.
А через год встретил знакомого. Тот в Штатах по делам был. Спросил про Алекса. Лучше бы не
любопытствовал…
— А Сашку месяцев восемь как в разборке застрелили. Он с казанскими свелся. Ну, по приезду. А там у
них что-то с другой бригадой не заладилось. Он из дома выходил, и три пули в живот…
— А как же работа грузчиком в мебельном?
— Наив ты, Мишка…
Я после этого пил. Говорят, долго, жестоко и безудержно. А потом я посвятил Сашке стихи. Короткие и
простые. Они стерлись. Наивными были…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр РЫБИН
РАЗЛОЖЕННЫЕ ГОРОДА
Рассказы
МОЙ ДРУГ ВЛАДИСЛАВ КУГЕЛЬМАН
Мой друг Владислав Кугельман, теперь он работает обходчиком путей воздушных сообщений, изредка
посещает с женой ресторан и убеждает меня, что сейчас для счастья ему хватило бы упиться вином до
беспамятства. А тогда, чтобы быть счастливыми, нам требовалось, как минимум, изменить мир, стать великими
писателями и каждую ночь спать с новой женщиной. Тогда моему другу было 22 года, мне — 18 лет. Мы клялись
на солнечных днях, а Волгой запивали дешевую водку. И жизнь бешено рвалась из наших сердец, как вольная
птица, попавшая в силки.
Я не поступил в МГИМО. Но туда поступили осыпающиеся перхотью умники и богатые смехачи — они
шутили перед и на экзаменах и уверенно строили планы, как будут учиться в МГИМО — они поступали на
платное отделение. Я покидал полутемное общежитие в Новых Черемушках, куда меня поселили на время
экзаменов, как Кутузов Бородинское поле после сражения. Собирал в чисто вымытых углах трупы своих надежд,
чтобы похоронить их в родной земле. Родная земля без истерик и брезгливости приняла те трупы.
Я хотел уйти в армию, чтобы попасть в ураган Второй Чеченской войны. Но в военкомате сказали, что у
меня недостаточно здоровья даже для железнодорожных войск, которые безопасно строят дачи для тыловых
генералов.
Что остается юноше, которого мир пинает, как пустую пивную банку?.. Изменить мир.
Именно тогда и появился Владислав Кугельман. Он родился и жил в Баку, в самом его центре, где фонтаны
били в небо, а горожане старались походить на москвичей. Но лысый мерзавец Горбачев разбудил уродливое
чудовище азербайджанского национализма. Чудовище выползало из грязных дыр на окраинах Баку и самых
бедных деревень. Фонтаны высохли, а били уже автоматные очереди, направляемые мохнатыми черными
дикарями, сначала армян, позже — всех других не мусульман. В 14 лет Влад научился собирать и разбирать
автомат Калашникова. Спал только на полу, чтобы уберечься от пуль. В 15 лет ему вместе с семьей пришлось
уехать в тот маленький среднерусский городок, где родился я.
Я вознамерился создать какую-нибудь радикальную политическую организацию в своем городе и носил
футболку с Че Геверой, как икону. Влад зацепился взглядом за ту футболку и начал расспрашивать меня про идеи:
— Левак?
— Типа того.
— Анархист, анархо-синдикалист, маоист, троцкист?..
— Знаешь, главное, чтобы рубануть по прогнившему миру посильнее.
— Уважаю.
— А ты сам?
— Я разделяю левые идеи, но не являюсь активистом ни одной из организаций... пока.
Мы рассмеялись и отправились в культовый кабак под названием «Погребок». Сейчас его уже нет,
помещение превратилось в склад какого-то супермаркета. А тогда он засасывал столько безумных сил! Без
преувеличения можно сказать, что благодаря его круглосуточному режиму работы в нашем городе в
минимальных объемах бились витрины, появлялись похабные надписи на стенах и терпели удары
запозднившиеся одинокие прохожие. В «Погребке» смешивались алкоголь и кровь. Маргиналы, неудачники,
рокеры — вот далеко не полный список тех, кто прозябал там, растрачивал энергию на тосты и короткие, но
жестокие междоусобицы.
— Слушай, чем конкретно тебя не устраивает этот мир?
— В этом мире нет места алхимикам души, а любое золото Истории он покрывает ржавчиной будней.
— Хорошо. Но мы не на митинге... пока.
— Потреблянство. Мы живем в эпоху потреблянства, в мире потребления. Человечество попало в тиски
материализма...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Это уже давно случилось.
— Сейчас эти тиски давят с невероятной силой. Выжимают из человечества последние капли
мечтательности и идеализма. Производится только то, что точно можно продать: еда, одежда, автомобили и
пакеты для мусора. Люди черствеют от материализма. А романтики уходят в подполье, потому что не умеют
продавать, а способны только отдавать... за прекрасные глаза, за светлое будущее, за веру. Но то, что дают
бесплатно, людей пугает. Большинство людей привыкли платить деньгами и засыпать, плотно поужинав. От этого
противно и тошно.
— Да. Люди перестали мечтать о космических полетах и больше не ждут Второго Пришествия, но с
завидным упорством считают дни до следующей зарплаты.
— Да. Государство дает нам исключительно право на работу и покупку новых трусов. А тех, кто хочет
строить города на Марсе или спасать тайгу от вырубки в промышленных масштабах, оно объявляет
сумасшедшими или преступниками.
— Да. Нас заставляют думать, что все покупается и продается. Надежда перестала быть убежищем для
непонятых и зарегистрирована как торговая марка.
— Я хотел выучить африканские наречия и спасать народы Африки от голода, но, оказывается, государству
нужнее дипломаты, умеющие договариваться о покупке-продаже нефти, и дети олигархов.
— Нам необходим план.
Мы чокнулись тяжелыми стеклянными кружками, наполненными желтоватым светом пива. Лавки и столы
в «Погребке» блестели от пролитого из кружек, бутылок и ран. Воздух потрескался от сигаретного дыма и
алкогольного жара, он царапал ноздри и горло. Кто-то незнакомый с лицом, оплывшим от чрезмерного количества
водки, взмахнул рукой и упал в сон. Незнакомца подтащили к стене его друзья, деревянный пол и кирпичная
стена приютили его не хуже домашней постели. «Погребок» не был забит под завязку — сказывался будний день
— и за нечаянно уснувшего не стоило беспокоиться, его не потревожила бы карусель нетвердых ног.
Мы вышли в февральскую ночь, уничтожив литров пять теплого кислого пива. Чувствовали, что совсем
немного времени и поступков нас отделяет от того момента, когда сможем переставлять звезды на небе, как стулья
в школьном классе. Город свистел от ветра с Волги и шелестел иногда проезжающими такси. Здания, построенные
на фундаменте начала 20-го века, обступили нас. Отделенный тысячами километров и шестью годами от них, я
отлично их помню. Шелушащаяся, словно кожа при экземе, облицовка, лепные кудри по верхушкам фасадов,
толстые на несмазанных петлях двери, чугунные перила. Мы стояли на углу улиц Володарского и Урицкого.
Двинули на Володарского и, отмеченные скрипом двери, зашли в дом, кажется, он имел номер 10. В нем
располагалась, в длинном коридоре второго этажа, редакция районной газеты; на третьем этаже, в игрушечных
кабинетах — городской отдел народного образования и некие расчетно-кассовые центры. Мы сели на грязный
пол под дверью начальника городского отдела народного образования — синяя табличка с золотыми буквами на
черном дерматине. Ночь облизывала окно. Уличное освещение растянуло по потолку беловатое четырехугольное
пятно.
— Предлагаю взорвать районную прокуратуру, — сказал Влад.
Входная дверь в прокуратуру тоже скрипела. Под козырьком крыши вдавливались в мороз цифры 1904. В
том же здании толкались еще городской суд и книжный магазин. Книжный магазин и его немногочисленных
посетителей, листающих книжки Эрнеста Хемингуэя или Виктора Пелевина, искренне было жаль.
— Может, лучше ментовку? — предложил я.
— Надо все сразу: ментовку, прокуратуру и городскую администрацию.
— Но чтобы без жертв из числа гражданского населения.
— Да. Необходимо хорошенько продумать план.
И мы разошлись по домам. По разным концам города. Через час икающей ходьбы я ввалился в свой
деревянный дом, построенный раньше, чем все здания на улицах Володарского и Урицкого…
Когда хмель рассеяло утро, я снова встретился с Владом, и мы договорились в первую очередь провести
идеологическую подготовку населения к вооруженной борьбе. Чтобы взрывы, сминающие прокурора, судей и им
подобных, вызвали бурю восторга среди горожан, и эта буря поломала бы улицы на баррикады... Дальше
оставалось дождаться поддержки армии и населения в других регионах. Мы отлично знали самый легкий план,
как перевернуть мир. А то, что его не выполнил раньше кто-то другой — так слишком слабы были.
Радикальная организация размером в два человека при поддержке двух десятков друзей и знакомых
расцвела в городе на берегах могучей мрачной Волги. Друзья и знакомые толком не разбирались в политике, но
они печатали листовки и «качали» в Интернете статьи о том, как в домашних условиях сделать взрывчатку. Плоды
мятежных действий грозили свалиться на город когда-нибудь. А пока организация каждому дню навстречу
раскрывала красно-черные лепестки.
Но политический бунт не являлся единственной нашей целью. Нам хватало времени, чтобы «расширять
сознание», много читать, ходить по рок-концертам, метаться в поисках девушек... Времени было действительно
много. Каждое мгновение оно раскидывалось бескрайней степью. То, что не было сделано сегодня, легко
откладывалось на завтра и, случалось, лежало в «завтра» по несколько недель.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я сейчас абсолютно точно уверен, что время не линейно, — говорил Влад.
Поток канабиоидов уносил всю собравшуюся компанию. Прошло всего-то полминуты в молчании над
окурком второго косяка.
— Время, скорее, похоже на нашу Землю. Оно не круг и не прямая. Оно именно как Земля, — продолжал
Влад.
Это была одна из тех встреч, которая начиналась по телефону вопросом: «Седня курнем?» Продолжалась
терпким дымом, стелющимся по кухне или быстро растворяющимся в уличном воздухе.
— У времени также есть мантия, есть твердая корка с лесами и горами, по которой и ходят люди. На
чудовищной глубине под твердой коркой и мантией — раскаленное жидкое ядро… А может быть, оно полое
внутри, как Земля в книге Жюль Верна, и там живут другие люди, с другим солнцем и вымершей на поверхности
времени фауной.
Попытка увидеть окружающую действительность с новых точек, с новых вершин или глубин, обрядившись
в наркотический обморок, — это было расширение сознания, а не обыденная наркомания. Обыденная наркомания
валялась по подъездам и подворотням нашего города, разбрасывала шприцы на детских площадках и
обворовывала родителей и друзей, чтобы достать дозу. Мы старались быть нарко-снобами, почти не употребляли
«тяжелые» наркотики и, набив патрон папиросы марихуаной, выбирали еще незнакомые направления в
понимании жизни. Деньги на наркотики зарабатывали самостоятельно. Меня взяли в штат районной газеты, а мой
друг второй год работал санитаром на «скорой помощи». Марихуана не присутствовала в каждом дне. Но два-три
раза в неделю появлялась.
— Значит, если стать горняками, то можно пробурить время, найти его полезные ископаемые… Черт, нафиг
бурение! Можно же найти пещеры времени, где живут летучие мыши и сохранились рисунки, сделанные
первобытными людьми. Или вообще пещеры, где мумии древних правителей, — мысль уже развивал кто-то
другой из компании.
Карлос Кастанеда помогал в осмыслении нарко-treep. Дон Хуан, невидимо присутствовавший в каждом
treep, напоминал содержание недавно прочитанных глав из Кастанеды. Канабиоиды распарывали швы
реальности, и становились видимыми магические силы, управляющие реальностью. Новые знания неизменно
вызывали голод, обычный голод — хотелось есть, и под утро корявая ветка сушняка застревала в горле. И заходя
в гости к одному из участников вчерашнего treeр, обязательно слышал вопрос: «Чё будешь есть?»
Я и Влад, мы много читали. Невероятно много. Влад читал даже больше, чем я. Пожалуй, только в изучении
политических идей и истории радикальных организаций я опережал его.
Книги брали в библиотеках, у иногородних друзей и знакомых, но чаще всего ездили за ними в Москву.
Книжные магазины и развалы нашего города все же были скудны. Классиков и кого-то из очень модных
современных авторов — например, Сорокина — там еще можно было найти. Но, допустим, Проханов или только
начавший публиковаться в России Чак Паланик были невозможны. После трех-четырех раз, услышав от разных
продавцов одну и ту же сокрушительную фразу «У нас такого не бывает», тебя окончательно покидало желание
посещать местные книжные магазины и развалы.
Тот же Кастанеда появился как подарок одного из московских друзей Влада.
В столице книжный развал — в Олимпийском, там вскипал разум привередливых читателей. То был
книжный Вавилон и читательская Мекка. И к благородным и не очень обложкам тянулись наперегонки тонкие
пальцы, украшенные неотразимым маникюром, и пальцы мозолистые и грубые, с черной каймой под ногтями.
Суета жадно читающих глаз. Ухищрения, приправленные словом «извините», чтобы пробраться к прилавку.
Кожаные куртки терлись о старые армейские шинели.
Дешевые книги мы покупали, а дорогие — крали. Схема кражи проста: один брал нужную книгу, другой с
противоположного конца прилавка отвлекал продавца галопом вопросов, первый пятился назад, за спины
покупателей, растворялся в их мельтешении. Выйдя из Олимпийского, мы раскрывали рюкзаки и подводили
баланс. Сидя на асфальте, доставали из рюкзаков купленное и наворованное. Раскрывали наугад новенькие книги
и вдыхали типографский дурман, хранившийся на страницах. Старые книги, приобретенные у букинистов, как
правило, пахли квартирами предыдущих владельцев, или ветхостью, или тем и другим одновременно.
В Москве было еще несколько магазинов в пределах Бульварного кольца, через которые пролегал наш
читательский маршрут. Но в тех магазинах публика не охватывала все социальное разнообразие российской
действительности. Цены и охрана пропускали к стеллажам исключительно людей, имевших вид честных
налогоплательщиков. Там не состоялся бы спор с сумасшедшим стариком (обвисшие щеки его непрерывно
тряслись) о коммюнике субкоманданте Маркоса. А в Олимпийском такое случилось. Нас пропускали в магазины
под залог нашей молодости. В прозрачном свете этажи пестрых обложек там окружали свечи галстуков и
колокола юбок. И хотелось прикоснуться к пурпурному переплету, простроченному червонными буквами,
прежде громко прочитав молитву. Кажется, этому никто из посетителей и персонала не удивился бы... или сделал
бы вид, что не удивился.
Как только начинался обратный путь домой, начиналось и чтение. Чтение взахлеб, чтение с
пренебрежением к физиологическим потребностям. Оно длилось ночи напролет, не выпускало на нужных
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
остановках и приводило к опозданиям на работу. Вернувшись из Москвы в свой город, мы делили добычу и
расставались на несколько дней. А встретившись вновь, обменивались устными рецензиями. Вдруг находились
общие черты у Герберта Маркузе и той англичанки, которая почти два года прожила среди австралийских
аборигенов, у Горана Петровича и Льва Гумилева... Устные рецензии перерастали в споры, рождали новые идеи,
плыли в дыме марихуаны или помогали в подготовке бунта.
Прочитанным мы заполняли многочисленные бреши нашего города, и он превращался в Северный полюс,
столицу столиц, Атлантиду... Но ненадолго, скептицизм окружающих обывателей пробивал новые бреши, через
которые город заливало время... и город погружался на дно времени, точно «Титаник» в Атлантический океан.
Неизменно книги приводили нас к выводу: великие писатели — это те, кто по-настоящему менял мир,
меняет его... и будет менять... и общая мечта — словно ответ на вопрос «В чем смысл жизни?» — надо стать
великими писателями... общая мечта оттачивалась и полировалась каждым новым восхитившим абзацем... При
этом сами мы совсем ничего не писали. Но готовились... Готовили бунт и готовились к тому, что напишем
невиданное, еще никем не написанное, то, что взрастит вокруг прочитавшего райские кущи, наполненные
гуриями... или адское пекло с вакханалиями чертей, если прочитавший жаждал именно его... Книга книг, Книга
Вечности... много пафосных словосочетаний обозначали в наших диалогах то, что еще ни единой строчкой не
проступило на бумаге...
Диалоги наши шлялись по улицам... по чьим-то квартирам... по, зачем-то, кабакам... по-о-о... а в облаках, в
их дворцах и миражах гуляли чудесные девушки... их небесная недоступность сводила с ума... в зачем-то
кабаках... в-в-в... Чудесным девушкам нравилась роскошь автомобилей и частых подарков, а ловить их на крючки
интеллектуальности и ненормальности было бесполезно... Небесная недоступность...
— Женщины нам нужны только для постельных страстей, — говорил Влад... или я.
И я соглашался... или Влад...
Мы мучились без девушек, которые купались в мужских взглядах, как в морях. Но убеждали себя, что
наступит такой момент, переломный момент, ломающий мир момент, и девушки, именно те, недоступные сейчас,
будут меняться под нами чаще, чем даты на календаре... И в то же время рассуждали, что необходимо искать ту
единственную, которой будешь верен всю жизнь, с которой разделишь все оставшиеся дни и годы... в которую
будешь бесконечно влюблен... которая пойдет с тобой, полетит, поплывет куда угодно... и она, единственная,
будет самой прекрасной и понимающей... она шагнет с облаков в твою жизнь... Но прекрасных и понимающих не
было... Иногда появлялись толстые громкие хохотушки... в зачем-то кабаках... кривенькие от выпитого пива или
вина... никогда не слышавшие о Бакунине... считавшие революцию чепухой, выдуманной Лениным... но Ленин
умер, а значит, его чепуху можно увидеть только в Мавзолее... ха-ха — смешная шутка... и твоя бренность
вминалась в мягкость пухлых рук... в желе грудей падал твой поцелуй... в поспешном уединении происходил
половой акт, такой же грубый, как само это словосочетание... и боль выливалась из тебя, завершая акт... а рассвет...
а трезвость... они приносили с собой... лучше бы боль истязала... лучше бы боль не проливалась... минувшая ночь
казалась унижением... какими-то оправданиями пытался себя успокоить, заглушить ощущение унижения...
проходило время... уставала шея, оттого что голова постоянно задрана вверх... голова склонялась... ниже... ниже...
и ты в который раз ронял ее в мягкую пухлость рук... ха-ха — смешная шутка... может, ко мне?.. у тебя никого
дома?.. родители уехали на дачу, есть бабка, но она ни фига не слышит и спит наверняка... Боже, но ведь рассвет
и трезвость, они непременно наступят...
Владу наконец повезло. Однажды он нашел в шуме дискотеки девушку, которая имела прописку в одном
из облачных дворцов.
Листья «желтых» газет осень носила по набережным Волги... Волга делила наш город на две части:
Левобережье и Савёлово. Их соединял мост, прогнувшийся к воде из-за того, что положенный срок эксплуатации
закончился, а на ремонт не было денег.
Влад бегал через мост, чтобы добраться к своей драгоценной... ненаглядной... и без вопросов было ясно,
что он счастлив, он обрел чудо... и бунт, писательство, расширение сознания стали ему казаться оправданием
отсутствия чуда... оттуда, с облаков, все виделось иначе... все земное уменьшалось... мельчало...
— Ты поймешь меня, когда найдешь ту, которую ищешь, — говорил мне Влад.
Не так уж часто я мог теперь встретить его на улицах города... в кабаках он вообще больше не появлялся...
по телефону постоянно ссылался на занятость.
— Любовь — самое прекрасное и великое. Все остальное является ее суррогатом. Ты поймешь меня, когда
найдешь ту, которую ищешь, — говорил мне Влад.
Барахтаться в кабацких унижениях по соседству со счастливым другом мне было невыносимо. Да и кто-то
надоумил, что, если не умеешь летать, то к небу можно приблизиться, поднявшись в горы. Туда я и отправился,
в горы…
Влад звонит мне время от времени... Или я ему… Я поставил палатку на склоне горы и отдыхаю от шести
лет непрерывного движения вперед и вверх. Какая тут высота уже над уровнем моря — не знаю, нет у меня
альтиметра, чтобы узнать высоту. Но есть спутниковый телефон. Телефон выпросил, еще будучи на равнине, у
МЧСников. По спутниковому телефону время от времени и разговариваю с Владом. Он рассказывает, что жизнь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в облаках ничем особо от жизни на земле не отличается. Понимаешь это не сразу. Набираешься кой-какого опыта
и начинаешь понимать. Порой даже думаешь, что жизнь в облаках скучнее земной. Потому что в кабаки не
походишь, нельзя воровать книжки, нельзя смешивать опасные химикаты, пытаясь сделать взрывчатку, —
небесный статус не позволяет. Говорит мой друг Владислав Кугельман. Так что, если есть возможность, то
задержись подольше на земле. Говорит мой друг Владислав Кугельман.
Но у меня нет никакого альтиметра!
Понятия не имею, какая тут высота над уровнем моря!
Куда мне теперь ближе: до облаков или до равнины, где разложены города?..
РОМАНТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ ДЛЯ АК
АК я встретил за декорациями 2008-го года. Перед входом в сад роз ветра. На углу трех мостов. В общем,
в том месте, где удается побывать лишь однажды в жизни. АК — немного взъерошенная назойливыми
комплиментами неизвестного прохожего. Первым делом в глаза бросалась ее красота. Через некоторое время
стало понятно, что девушка немного взъерошена и многозначительно смотрит на меня. Я держал в руках стопку
чистых листов.
«Итак, начнем с чистого листа?» — предложила девушка.
Я без лишних сомнений согласился.
«Ты как тут оказался?» — она.
«Иногда бегаю от одиночества без руля и ветрил. Попадаю в разные необычные места».
«Без руля и ветрил... от одиночества... интересно… — она задумчиво приложила указательный палец к
губам. Продолжила: — У меня все проще. Искала безлюдное место для пленэра».
Анжелика Карт-бланш — творческий псевдоним девушки. Сокращенно — АК. Так она подписывала свои
картины. Рисовала, сколько себя помнит. Серьезно занялась творчеством в 22 года. Она рассказала это без моих
вопросов.
«Обожаю французское. Язык плохо знаю, честно говоря. Слушаю французские песни, мало понимая смысл
текста. Но наслаждаюсь звучанием языка», — она.
«Почему Карт-бланш?»
«Потому что взяла у жизни карт-бланш».
«Каким образом?»
«Просто решила, что взяла у жизни карт-бланш. Ты тоже у нее взял карт-бланш? — АК кивнула на чистые
листы в моих руках. — Пишешь?»
Я вздохнул.
«Если не хочешь — не отвечай».
Тем временем вечер сполз в декольте АК. Ночь. Общественный транспорт разъехался по гаражам. Денег
на такси у меня не хватило бы. Впрочем, ехать некуда — дома у меня не было. Анжелика пригласила к себе.
Через четыре ночи я проснулся в одной постели с АК. Я и АК стали мы.
С того утра мы чаще проводили время вместе, чем порознь. Обрастали общими друзьями и знакомыми.
Поделили полки в шкафу на мужские и женские. Но постоянно их путали. Утренний чай обычно пили, стоя на
балконе. Наша квартира располагалась в пятиэтажке на углу улиц Красноармейской и Усова. Центр. С 9 до 11 и
с 17 до 19 часов транспорт в центре полз — все спешили на работу или с работы.
«Боже, прекрасно: они спешат, не успевают, — открыв объятья новому дню, замечала АК, — у нас никакой
спешки, и мы успеваем. Ты успел что-нибудь написать, пока я спала?»
«Конечно».
«Покажешь?»
«Когда закончу».
«Хорошо, милый. Милый — правда, чудесно звучит. Как это будет по-французски?» — она прикладывала
указательный палец к губам. Тонкие розовые губы. Ей нравилось прикасаться губами к моим ладоням. Слегка, не
влажно. Потом, довольная, смотрела на меня.
«Aimable».
«Да, конечно. Aimable. Но “милый” мне нравится больше. Милый… — ее поцелуй в моей ладони,
довольный взгляд. — Тебе понравилось ночью? Хочешь еще?..»
Через полчаса, через час, полтора... мы снова пили чай. На балконе.
«Кажется, у нас нечем обедать? — она выходила из кухни. — Знаю, к кому пойдем в гости ужинать».
Когда в Томске заиграло танго весны, мы принялись за планирование. Планировали путешествия.
Кто-то из знакомых рассказал, что в доме-интернате для умственно-отсталых детей проблема с игрушками.
Дом-интернат находился в деревне Тунгусово, 200 км от Томска.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Можно провести акцию по сбору игрушек и отвезти их детям», — кто же предложил это первым: я или
АК? Не суть. Развешали объявления об акции на заборах и интернет-сайтах города. АК устроилась на работу,
чтобы накопить денег на покупку игрушек. Продавец-консультант в магазине эзотерических товаров.
«Какой у вас знак зодиака?.. Тогда с вашей энергетикой хорошо будет сочетаться данный камень».
«Dreamcatcher — амулет североамериканских индейцев. Они верили, что dreamcatcher помогает
исполняться добрым снам и не пускает в реальность плохие сны».
«Как зарабатывать деньги по фэн-шуй? Рекомендую почитать данную книгу. Здесь очень хорошо изложена
сама суть фэн-шуй».
Измотанная вопросами АК возвращалась ко мне. Читал ей, закрывшей глаза, поэтов Серебряного века.
Окна настежь — у города не получалось перебить кровь будоражащий запах возрождающейся природы.
«Прочитай, пожалуйста, последнее четверостишие. Оно написано в таком же воздухе, в такое же время
года, как у нас сейчас…» — она понемногу освобождалась от усталости.
Игрушки в дом-интернат повезли накануне Дня ребенка. Автостопом. Игрушек набралось множество.
Шесть человек, считая нас двоих, разбились на пары. У каждого — рюкзак, набитый пластмассовыми паровозами,
машинами, кораблями, плюшевыми мишками, жирафами, обезьянами... У меня и АК, кроме рюкзаков, еще и два
двадцатилитровых пакета с игрушками. Еще розовый мягкий заяц размером с АК. Она пряталась за зайца. Я
«стопил» автомобили с попутчиком-зайцем.
Водители, узнав, куда мы направляемся и зачем, извинялись, что не могут довезти нас до самого Тунгусово.
«Ребят, времени нет, а то бы...»
«И на том спасибо».
«Удачи!»
«Счастливого пути…»
Умственно-отсталые дети — все равно дети. Они оказались много добрее и менее капризными, чем их
«нормальные» сверстники. Но и гораздо непосредственнее.
«Разреши, поцелую тебя? — просил 15-летний Дима АК. — Будешь моей женой? Хочу, чтобы ты стала
моей женой. Хочу спать с тобой».
Среди приехавших ребят были музыканты. Они устроили концерт для детей. Дети прыгали, трясли руками,
дергали ногами — танцевали. Лица их жестоко искажены болезнями. Однако радость их искренняя, нежная —
никакой фальши. Сентиментальный гитарист потом прятал свои слезы на кухне.
Когда мы уезжали, воспитатели набивали наши пустые рюкзаки благодарностями…
Первое время АК опасалась рассказывать мне о своем прошлом. Но, поняв, что отношусь к ее прошлому,
как к собственному сну — проснулся и уже не воспринимаю серьезно, — расслабилась. Рассказывала обычно —
когда мы ехали в общественном транспорте. Троллейбус сосал кровь-электричество из толстых проводов. Высоко
подбрасывал пассажиров, подскакивая на «лежачих полицейских». АК старалась подбирать слова поточнее,
чтобы передать самый нерв прошлых событий.
Рассказывала и о нашем общем прошлом. Как она его понимала.
«В первые дни ревновала тебя к себе. Боялась, что лишусь разума от счастья, и неразумная “я” украдет тебя
у меня адекватной… Думала, что будешь смеяться над моим псевдонимом. Посчитаешь его слишком пафосным.
Даже ком в горле встал, когда назвала свой псевдоним… Понимаешь, я любила по-настоящему. Моя вина, что
эта любовь закончилась. Умерла. Рассказывала тебе… Потом искала любовь. Но натыкалась на мусор. Копалась
в мусоре, сама того не осознавая. Тоже рассказывала… Ты смыл с меня всю грязь. Наши отношения очистили
меня. Ты очень сильный — внутренне. Похож на того, которого любила, — внешне».
Мы плыли в кровати по нашей Вселенной. Вселенная переливалась миллиардами галактик, биллионами
звезд. Я опустил руку во Вселенную и болтал ею. В стороны разбегался звездный планктон. Зачаровывающая
картина.
«Потому, что ты похож на того, которого любила, — продолжала АК, — первая заговорила с тобой.
Настойчиво заговорила. Дальше внешнее сходство не имело особого значения. Что внутри, вот...» — она не
закончила фразу словами. Закончила ее прикосновениями под одежду. Кровать плыла и плыла по Вселенной.
Какое течение управляло кроватью? Может, течение времени?..
Да, и мы почти не употребляли алкоголь. Зачем, если опьяняли друг друга собой. Выпивали лишь в
компаниях. На компанейские пьянки АК наряжалась так, что алкогольные туманы только мешали наслаждаться
ее видом. Но обязательно находился кто-то, кто разболтанным, расшатавшимся голосом произносил тосты:
«Надо выпить за...»
«Просто обязаны все собравшиеся поднять бокалы за...»
«Ну-у за...»
Редко курили ганджу. Только в компаниях. По настоянию компании:
«Люди, чего вы будете, как дураки, не на общей волне?»
«Люди, чего мы будем, как дураки, для вас — накуренные?»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В результате: три, два, один... старт. Околоземные пространства. Слева по борту международная
космическая станция. О-о, как же прекрасна Земля! Какое счастье, что я родился именно на этой планете! А Луна
пугающая, как маньяк, бледная, с черными пустыми глазницами.
«Ты как?..» — звучал в эфире голос АК.
«Все. Это было последний раз, понял?» — строго звучал голос АК после возвращения на Землю.
«От наркотиков мозг разрушается», — она.
Наконец мы прорвались в лето. Вышли из окружения городской суеты. Взрыв мозга. Трасса — как воздух.
Как мы могли жить без воздуха?!
«Что же будем делать, когда начнутся холода, зима?» — спросил я, жадно вдыхая.
«Зимы не будет. Лето без конца и края. Ты не знал? Мы не вернемся в город».
«Ех-х... ехать бы и ехать», — приближалась попутка.
Танцы на трассах, где одна машина в час, да и то не в ту сторону, куда надо нам. Вальс, полька, чечетка…
В пыли, или на мокром асфальте, или в растрескавшейся колее. Почти всякий раз под песни из первого альбома
«The Doors» 67-го года.
Girl, we couldn’t get much higher
Come on baby, light my fire
Come on baby, light my fire
Try to set the night on fire.
Напевал я, АК стеснялась петь. Странно, но другие песни вылетели из головы. Видимо, это были мои
потери при выходе из окружения городской суеты…
Деньги зарабатывала АК. Заезжали в большие города, там она играла на улицах на флейте — «стритовала».
Финансовые проблемы разрешались за пару часов. Ели, пили, закупали запасы. Лето продолжалось.
«Любимый, — признавалась мне АК под взглядами кедров за спинами Саян. — Так хорошо, что даже
страшно».
Утром она собирала цветы, плела из них венки. Венки пускала по реке. По одной из тех рек, на которой нас
заставала ночь. Интересно, кто ловил венки? Что думал, держа их?..
На ночь мы ставили палатку. В палатке был экватор. Мы легко пересекали экватор с юга на север. Менялись
местами — «теперь ты сверху» — и пересекали его с севера на юг. Так мы чувствовали. Мы двигались по экватору
с запада на восток. Множество вариантов. Человеческая цивилизация тысячелетиями придумывала эти варианты
специально для нас…
Новое утро. Речка Читинка. Неказистые кусты по берегу. Кусты, как руки агонизирующей природы.
Агонизирующей природы в пригороде Читы. Скользкие сырые камни. АК, спящая, высунула голую ногу из
палатки. По стенкам палатки сползали влажные капли — свидетели ночного экватора. Я развел огонь. Положил
на колено блокнот. Записал, что минувшим вечером сказала АК:
«Нам надо создать нашу семью».
Как кованым сапогом впечатала в меня фразу. Тупоугольную, кирпичную фразу. Ни одного нежного слова.
Все произнесенные слова — из канцелярского магазина. Сказала бы еще вместо «семья» «ячейка общества», и я
испуганно заорал бы. Семья — что-то монументальное, наподобие Останкинской башни. Такое же
непоколебимое. Какая, к черту, монументальность, непоколебимость, если мы дышали дорогами?
«Зачем нам семья, если мы подвижные, как ртуть?» — спросил ее, когда она проснулась и подошла к
костру.
«Вот именно: подвижны... Надо остановиться. Чувствую, что начинаю уставать от постоянного
движения…»
АК настаивала на своем с того утра. Порой до истерики настаивала на своем. Слезы, заламывание рук,
голос превращался в тесто. Мы раскололись, разломались, разбились на «я» и «АК». Поделили мир на равные
части, чтобы каждому хватило места для личной жизни.
Почему-то я тогда не догадался освободить АК от усталости. Ведь получалось же, когда она работала
продавцом-консультантом…
ЛУННАЯ РЕСПУБЛИКА ТЫВА
Пока я был вместе с АК, строки мои мучительно долго собирались в рассказы. Предложения обрывали
постельные страсти. Когда АК, утомившись, засыпала, я наконец вырывался к монитору ноутбука и как можно
тише набирал на клавишах слова. Недавние ласки липли к тем словам.
С АК мы жили на два дома. Один — ее квартира на углу улиц Усова и Красноармейской. Другой — сквот
на углу проспекта Ленина и улицы Аркадия Иванова. Мы были добрыми духами сквота, ключами от его дверей
и ставнями его окон. Он располагался в деревянной части дома. Дом определили под снос его владельцы —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
строительная компания. Но потом отчего-то забыли о доме, и он стал сквотом. Мы рисовали гуашью и акварелью
на его стенах и создавали Космос с десятками пластмассовых звезд в его сыром погребе. А сухие стебли репейника
перед входом окрашивали в зеленый цвет, тоскуя по весне и лету. На крыше, случалось, пели песни из советских
мультфильмов утренним прохожим, мятым ото сна.
В забытом строителями доме, кроме нас, жили еще полдесятка добрых духов. Я мотался с ноутбуком,
хранящим мои рассказы, от одного дома к другому. Спускался с пятого этажа на углу Усова и Красноармейской.
Шел вверх по Усова, уворачиваясь и обгоняя студентов — в районе улицы были растянуты университетские
корпуса и общежития. На пересечении Усова и проспекта Ленина сворачивал налево. Утром узкая кишка
проспекта забивалась чадом автомобилей. За монументальным корпусом Томского электромеханического завода
стоял наш, крашенный в миролюбиво-зеленый цвет, сквот.
С АК нам нравилось сидеть на крыльце под рыжим куполом заката. Она набивала трубку жгучим
опьяняющим табаком, и мы долго курили, всякий раз вспоминая истории о пиратах и пытаясь представить глыбу
Атлантического океана. Чтобы добраться до Атлантического океана и увидеть его вживую, нам не хватало виз и
билетов на самолет. Поэтому АК и придумала отправиться в Тыву, подтопленную степным океаном. Это
путешествие не требовало от нас, безработных, ни виз, ни билетов на самолет, совершить его мы намеривались
автостопом.
Месяц мы томились в ожидании, когда начнется путь в южносибирскую республику. Я предчувствовал
Тыву, АК вспоминала ее — однажды она уже побывала там, давным-давно.
Подкопили немного денег на случайных заработках, закрыли квартиру АК, сквоту пообещали вернуться,
и горячим июльским утром отправились на выезд из Томска. Перешли по мосту через Томь, его ремонтировали.
За мостом Томск заканчивался, и начиналась федеральная трасса.
Автомобили проносились мимо наших поднятых рук, а водители крутили поднятыми вверх указательными
пальцами: мол, недалеко поехал и обратно.
Нас подобрал спортивный автомобиль, набитый компанией перегарных кемеровчан. Кемеровчане
возвращались домой после отдыха в Бакчарском районе.
Ночевали мы под Мариинском, поставив палатку в молчание придорожных кустов.
Утро разлилось безоблачной синью и разбудило разговорами сорок. Чарующая неизвестность трассы снова
хлынула в сердце. Кто там остановится? Кто подберет? Какие задаст вопросы? Какие поведает секреты, пока
колеса сжирают асфальтовые километры?
Мы меняли перчатки попутных автомобилей. Вливались в русла коротких диалогов с водителями. Салоны
автомобилей — то дребезжащие и воняющие ветошью, то пропитанные едким одеколоном и скрипящие кожей
сидений, то продуваемые ошалелыми ветрами в открытые окна.
Горный ландшафт Кемеровской области, расписанный узорами тайги, сменила равнина Красноярского
края. В Ачинске свернули направо. С пожилой парой в микроавтобусе пересекли длинный мост над тяжелыми
водами Чулыма. Пожилая пара ехала в Абакан, оттуда до столицы Тывы, Кызыла, оставались считанные сотни
километров.
Началась Хакасия. Ее холмистые степи ломали горизонт плавными волнами. Языческие каменные
истуканы сторожили здесь трассу. Фольга соленых озер блестела под солнцем. У иных озер толпились десятки
автомобилей и сотни туристов изнывали от зноя. Иногда на вершинах далеких холмов трепыхались тени кочевых
орд — умершие завоеватели, они никак не хотели отступить в вечный покой. Пожилая пара рассказывала, как по
ночам призраки кочевников пугают туристов топотом невидимых табунов и звоном позабытых битв.
От Абакана до Минусинска нас довез китаец, плохо говоривший по-русски. Его услужливость вывезла нас
за Минусинск, съемная его квартира оказалась далеко позади, в городских трущобах. Мы с большим трудом
уговорили китайца ехать домой и убедили, что «поймаем» другую машину, которая направляется именно туда,
куда нам надо.
Рассказы мои растаяли в автостопной суете. Совершенно не было возможности, чтобы писать. АК
понимала это и жалела меня, обещала, что возможность писать обязательно появится в Тыве.
Ночь расплела черные косы. Мы стояли под фонарем у неработающей автозаправки. Над фонарем блестели
желанной прохладой звезды. В конусе электрического света танцевали круговороты мошкары. Сырая духота
мешала дышать. Я запрыгал, размахивая руками, по пустынной трассе и стал напевать сумасшедшую песню:
«Там-та-та-ги-дидан, та-та-ги-дидан, мы едем в Чадан…» В тывинском городке Чадан через день начинался
международный фестиваль горлового пения «Устуу-Хурээ». Туда мы желали непременно попасть.
Бряцающая туша «КамАЗа» с прицепом остановилась возле нас. Из кабины выглянула взлохмаченная
голова с глазами, даже в сумерках на границе света и тьмы поражающими своей голубизной. То был Леха,
молодой водитель из Минусинска. Той ночью Леха стал нашим другом и другом всех автостопщиков вообще. Он
махнул рукой, и мы закинули в кабину «КамАЗа» свои рюкзаки и себя самих.
Трясущаяся машина, надсадно рыча, взбиралась по серпантину к вершинам Саян. За окнами страшно
чернели обрывы, удивляли многовековой толщиной кедры. Леха искренне восхищался нашими историями о
голоде пространств, гонящем автостопщиков через города, деревни, стойбища и аулы, по умытым свежим
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
асфальтом трассам и едва заметным дорогам. В ответ он поделился счастливой простотой собственной жизни:
техникум, армия, жена и дочка, купил «КамАЗ», чтобы возить уголь из разреза за Кызылом на железнодорожный
причал Минусинска. Леха — сверстник, такой же жадный искатель, как я и АК. Но, в отличие от нас, у него были
якоря, цепляющие его за стабильный заработок и не отпускавшие в вольницу путешествий — жена и малолетняя
дочка. Да и не якоря даже, а теплые обитатели его сердца. Он простодушно мечтал, что, когда дочка подрастет,
он с семьей объедет всю Россию, вдосталь насладится ширью и красотой Родины.
«КамАЗ» замер в таинственной темноте на вершине перевала.
— Поесть надо, — коротко сообщил водитель.
Из-за своего сиденья доставал свертки, заботливо собранные женой. По кабине расползался аппетитный
дух домашней пищи. Леха разделил остывшие макароны, котлеты и салат на три неравные части. Большие части
отдал нам. Третью, меньшую, уминал сам. Рядом стоял еще один «КамАЗ» с прицепом. В скудном желтом свете
его кабины копошился морщинистый силуэт мужчины.
Леха зажег компактную газовую горелку, вскипятил воды, и мы напились беспокойного кофе, отогнали
прочь слабость сна.
Потом спускались с перевала. На небе проступала рябь облаков и холодный рассвет открывал цвета
окружающих гор. На выступе серпантина повстречалась белая каменная глыба, иссеченная в надпись
«Республика Тыва». Глыбу охранял угловатый мраморный лев.
Спуск быстро тянул машину вниз. Скоро мы почувствовали спокойствие равнины. На посту ДПС, за его
бетонными блоками, увидели медные узкоглазые лица — вот и первые тывинцы. Один гаишник взмахом
полосатого жезла остановил «КамАЗ», другой встал поодаль, сжимая цевье автомата. Четыре глаза строго
следили, как Леха, прихватив документы, вылезал из кабины. Первый гаишник провел нашего нового друга на
пост, другой наблюдал за нами. Леха появился через пару минут. Гаишник, встав на колесо, заглянул в прицеп и,
спрыгнув, разрешил ехать дальше.
— Давно меня тут знают, — сказал водитель, — остановили, чтобы про вас спросить: куда, зачем?
Путешественники, говорю, едут на фестиваль. Обрадовались, приятно, что их фестивалем другие интересуются.
— У них пост укреплен, как оборонительное сооружение, — заметил я.
— Тут иногда гонят автомобили, груженные коноплей и гашишем. Бандиты проносятся мимо поста,
стреляя по ментам.
Закончилась богатая сибирская тайга. Море жухлой травы шевелилось на равнине. На невысоких горах, по
краям равнины, росли тощие хвойные деревья.
Я и АК до боли в глазах высматривали иероглифы конных чабанов и тучи их стад. Но не было ни чабанов,
ни стад. Лишь у горизонта показались темные лоскуты деревни и пропали за следующим поворотом. Солнце
застилало землю ленивой духотой. Машина с надрывом оборотила морду к небу — начался новый перевал. За
перевалом, в долине, блестели крыши города, до Октябрьской революции именовавшегося Белоцарском. На
северной окраине Кызыла стояли светлые метины войлочных юрт.
Мы обогнули город по объездной дороге. На кольце, на южной окраине, я и АК простились с Лехой,
пообещав друг другу встретиться когда-нибудь.
От кольца в центр Кызыла шли маршрутки. Но нас не устраивала их глухая теснота. Поэтому
поинтересовались у прохожего, как пешком добраться до центра. Виляя коричневой рукой, прохожий показал
каракули кратчайшего пути.
Мы шагали через частный сектор, затянутый пылью и глядящий на мир из-за жидких заборов. Изредка нас
обгоняли автомобили, прохожие не встречались, во дворах домов оседало безразличное молчание. Улицы
извивались, как русла рек, напрочь отвергая европейскую прямоугольность поворотов. За крышами деревянных
домов торчали кирпичные и панельные здания центра. Петляя, мы ориентировались как раз на эти здания.
По центру тывинской столицы расползлись остывающие руины советской эпохи. Рисунки на зданиях,
надписи вдоль торцов панельных домов, социалистический аскетизм в нарядах местных жителей, шрифты и
рисунки на афишах — все это выуживало из памяти беззаботную радость дошкольных лет. То же самое окружало
меня, когда я, детсадовский, с мамой за руку направлялся покупать мороженное, конфеты или игрушки.
Советский Союз вел тогда обратный отсчет своего существования. Ему оставались годы, легко умещавшиеся на
пальцах одно руки.
Национальная специфика проявилась на площади перед здешним парламентом: большой вращающийся
барабан, исписанный буддистскими мантрами. Прохожие тывинцы небрежно, мимоходом крутили этот барабан.
У Дома культуры колыхались десятки европейских лиц — гости и участники «Устуу-Хурээ». Мы заметили
среди них знакомых томичей. Они приехали минувшим вечером и ночевали в столичном шаманском центре:
большой юрте, расположенной в тени одной из главных улиц. Хозяйка центра, Ай-Чурек, посоветовала томичам
и другим приезжим не выходить на улицу с наступлением темноты — пьяные да и трезвые тывинцы могли побить
или пырнуть ножом. Ее не послушал швейцарец Мартин, будучи основательно пьян, пошел гулять. Вернулся на
несколько минут, чтобы показать новых друзей: пятерых молодых тывинцев. Поздно ночью Ай-Чурек позвонили
из «скорой помощи» и сообщили, что Мартин с тремя ножевыми ранениями доставлен в больницу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тывинцы агрессивны к чужакам, они ненавидят чужаков, они легко хватаются за ножи, чтобы пустить
кровь, — рассказывали знакомые томичи, наученные прошлой ночью.
Нация буддистов и кочевников еще в начале 20-го века всячески избегала человеческой крови. Так писал
о них польский авантюрист Антон Оссендовский. Оссендовский прорывался через хитросплетения Гражданской
войны из советской Сибири в монгольскую Ургу. В 1920 году он перевалил через северный хребет Саян в районе
Алжиакского перехода и очутился в землях тывинцев, тогда они назывались сойотами.
«Сойоты гордятся тем, что являются истинными буддистами, исповедуя совершенное учение Рамы и
приобщаясь одновременно к глубочайшей мудрости Шакья-Муни. Они последовательные враги всяческих войн и
вообще любого пролития крови. В тринадцатом веке они предпочли покинуть свои исконные земли и уйти на
север, нежели сражаться за Чингисхана и стать подданными его империи, хотя грозный завоеватель мечтал
видеть в своих рядах этих великолепных наездников и метких лучников. Трижды приходилось сойотам отходить
на север, чтобы уклониться от службы в войсках захватчиков, зато до сих пор никто не может сказать, что
они запятнали себя кровью. Возлюбив мир, они неколебимо отстаивали его. Даже жестокосердые китайские
правители не смогли насадить в этой мирной стране свои бесчеловечные порядки. Подобным же образом
проявляли себя сойоты и теперь, когда обезумевшие от крови и злодеяний русские принесли с собой заразу на их
землю. Они упорно уклонялись от встреч с красногвардейцами и красными партизанами, отступая с семьями и
скотом на юг, в отдаленные провинции Кемчик и Солджак».
Вот что писал поляк в книге «И звери, и боги, и люди».
— Мы в дикой и враждебной стране, — сказал кто-то из томичей. Но возвращаться домой сейчас же не
захотел. История швейцарца никого не заставила уехать из Тывы. Все ждали транспорт в Чадан. Транспорт
организовывала коротко стриженная тывинка — работница республиканской администрации.
Появились серые «уазики-буханки». Каждая машина максимально набивалась рюкзаками и людьми.
— Всё, поехали, — скомандовала коротко стриженная тывинка.
По дороге от Кызыла к Чадану растянулся пунктир «уазиков». С каждым новым километром дорога пылила
сильнее и сильнее. Окна автомобилей были закрыты. В салонах — баня, но открыть окна даже чуть-чуть значило
захлебнуться в сухом песчаном тумане. Невысокие горы подступали к дороге вплотную и подныривали под нее.
Изредка проносились в стороне остатки колхозов. Деревни поражали чумазой бедностью. Появлялись надписи,
утомлявшие непонятностью: русские буквы в них собирались в тывинские слова. На вершинах перевалов одно
или несколько деревьев обязательно были украшены матерчатыми ленточками — дары духам перевалов.
Появлялись и исчезали немногочисленные стада коров, пасшиеся вблизи юрт. Иногда обочину вспарывали
таблички с названиями кожуунов — так здесь именовались районы. Мы обогнали автомобиль, на крыше которого
восседали трое подростков. Несколько раз обгоняли грузовики, чьи открытые кузова колосились молодыми и
старыми тывинцами.
Город Чадан: скромные и опрятные деревянные дома, приютившие семь тысяч жителей, все до одного
тывинцы. В Томской области населенный пункт подобного масштаба назвали бы селом.
Проехав через Чадан, «уазики» остановились на овальной поляне, окруженной елями в два-три
человеческих роста — фестивальная поляна. Под елями, прячась от солнечных лучей, вырастали туристические
палатки. Между городом и фестивальной поляной текла быстрая, обжигающая холодом река Чаданка. У моста
через реку бродили тывинцы-омоновцы: новая пятнистая форма, на черных ремнях пистолеты, черные береты,
заломленные на правую сторону. Ими командовал русский офицер.
Поставив палатку, я и АК заспешили в город, чтобы узнать его и местных жителей.
Мы шагали по ссохшимся, растрескавшимся улицам. Улыбки местных жителей заменяли словаприветствия. Многие мужчины носили кирзовые сапоги. Девушки изматывали мои глаза красотой. Дети и
молодежь вступали в короткие беседы. По этим беседам становилось понятно: перед нами истосковавшийся по
новым людям город, он готов холить и лелеять гостей.
Вечер разрастался над миром, и мы повернули на фестивальную поляну. На поляне вечер встречали, как
пору испытаний. Но вечер и ночь прошли мирно. Омоновцы не пропускали горожан на поляну в темноте. У
палаток зазвучала музыка. Под хаос ее гармоний я и АК, утомленные долгим днем, засыпали.
Утро принесло лекцию о горловом пении. Лекцию читала преподавательница кызыльского университета.
— Горло, в сущности, для тывинца — музыкальный инструмент, — рассказывала преподавательница. —
Конный чабан, сжимающий в руках поводья, не имел возможности играть на каком-либо инструменте, и он нашел
инструмент внутри себя. Изначально чабаны пели жизнь, кочевую жизнь, тянувшуюся по степям и горам…
К обеду лагерь распался на суетливые комки — началась подготовка к параду, в нем участвовали все
приехавшие. После обеда змея парада, музицируя и размахивая флагами, втянулась в город. Горожане,
выстроившись вдоль улиц, приветствовали действо. Через час движения голова змеи уперлась в новостройку хурэ
— буддистского тывинского храма — и шествие спрессовалось в чуть колышущуюся толпу. Состоялся митинг с
утомительными официальными речами. Музыкальная программа была назначена на вечер.
Я, АК и несколько томичей, захватив краски, бросились к окрестным горам. Нам хотелось нарисовать
пейзажи, расстилавшиеся вокруг Чадана. Оседлав горячие камни одной из вершин, мы акварелью связывали
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пространство в тугие узлы. Краски, встретившись с листом, почти мгновенно высыхали. Солнце мучило жаждой,
но желание рисовать было сильнее. Поцелуи, отрывавшие меня и АК от творчества на секунды, походили на сухие
лепестки цветов…
В вечерней прохладе на стадионе смешались горожане и приезжие. Гудящее горловое пение носилось по
сцене. Пели тывинцы, якуты, испанцы, американцы, финны. И все же только тывинцы, породившие горловое
пение, своим исполнением вырывали за пределы настоящего времени и носили по векам и маршрутам кочевой
жизни, выдыхая безмерность и испепеленность степей.
От горожан, пьяно бродивших либо сидевших и обвалившихся в сон, доносился запах лошадей. Но таковых
было немного. Большинство, лузгая семечки, следили за сценой или осторожно вступали в разговоры с
приезжими.
Ночь уже вовсю полыхала черным пламенем, когда мы возвращались в палатку.
На следующий день мы, опять гуляя по Чадану, попали на свадьбу. Без лишних прелюдий тывинцы
предложили выпить за здоровье молодых араки — местной водки, которую гонят из кобыльего молока. Водка
отчаянно пахла табунами. Градусов в ней было не больше, чем в крепком пиве. Мы недолго крутились в шуме
чужеязыкой свадьбы и вернулись на улицы.
Познакомились с чаданскими журналистами. Они накормили пельменями и хлебом, угостили хаан-чаем —
зеленый подсоленный чай с кобыльим молоком, древний напиток Великой степи. Журналисты пообещали
показать гостеприимство чабанов и повезли далеко за город, на зимнее стойбище. Но на стойбище чабанов не
оказалось, они ушли далеко в горы, куда на автомобиле не добраться. Это рассказал сторож, живший на стойбище
с семьей. Затем с теми же журналистами в дребезжащем «жигуленке» поехали к Устуу-Хурээ, тому самому, в
честь которого назван фестиваль.
До 30-х годов минувшего века Устуу-Хурээ являлся центром духовной жизни сойотов. Тибетский лама
указал место для его строительства. Но прежде провел несколько дней в медитациях, испрашивая у высших сил,
где нужно строить. В 1937 году светские власти республики, стремившиеся под покровительство Советского
союза, разрушили хурэ. Серые шершавые стены с пустыми глазницами окон остались на месте некогда
великолепного храма. Стены, касаясь их руками, обходили паломники с азиатскими лицами: жители республики
и жители других буддистских регионов. Внутри руин улыбался, спокойно и мудро, с огромной фотографии
нынешний далай-лама. Паломники о чем-то молили его, закрыв глаза и сложив руки перед грудью. Отмолившись,
отступали за стены лицом к фотографии.
Вечер. О его берега разбивались волны горлового пения. Стадион устилало крошево съеденных семечек.
Неизменный запах лошадей от надломившихся тел. Тывинские дети, понимающие исключительно родной язык,
охотно играли с приезжими, не понимающими тывинского. Кто-нибудь, только что пришедший с фестивальной
поляны, рассказывал, как омоновцы задержали кого-то из местных, пытавшегося пронести на поляну марихуану
или водку.
Вязкая смола маленького Чадана бурлила еще несколько дней, подогреваемая фестивалем. Я и АК с
радостью отдавались этому бурлению и изредка взбирались на окрестные горы, чтобы посмотреть на
происходящее со стороны и описать его словами или красками…
Путешествие в Тыву стало апогеем, пиком, кульминацией моих отношений с АК. Мы возвращались из
Тывы, а наши отношения катились к расставанию, по пути рассыпаясь на мелкие дрязги и упреки. Мы расстались
навсегда и поделили мир пополам. Томский сквот, Тыва, блестящая фольга хакасских озер оказались в ее
половине. Узкоглазая меднокожая республика, спрятавшаяся от русской Сибири за Саянами, стала для меня такой
же недоступной, как Луна. Но все же в моей памяти лежит желтоватый кусок тывинской породы, опираясь на
который, я нежно касался АК…
ЛЕНИН ПРАВ
Богемные мальчики и девочки. Глаза их — как прыщи; был бы девочкой-подростком — непременно
выдавил бы. Богемные мальчики и девочки. Смеются — словно мелкие деньги, копеечные монеты из рваного
кармана падают на асфальт. Деньги настолько мелкие, что не стоит трудиться, чтобы поднимать их.
У богемных мальчиков и девочек свои тусовочки. Закрытые. Они считают свои тусовочки — для
избранных. Они же решают, кого считать избранным. Как правило, избранность зависит от материального
положения (оно должно быть высоким) и от места работы (работа должна быть престижной). Для красивых
девушек — скидки. Если девушка по-настоящему красива, то ей прощается и бедность, и должность оператора
на почте… Об этом вслух говорить не принято, но это все понимают. Все, кто в тусовочке.
Если ты рос в деревне, учился у жизни, перепахал своим любопытством тысячи дорог и десятки городов
— тебе не место в богемных тусовочках. Соскучишься. У богемных мальчиков и девочек нет интересного и
полезного опыта, но много болтовни. Долгой, вялой, беспомощной болтовни.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лучше уж сидеть с маргиналами на центральных улицах. Жариться на солнце. Уворачиваться от резких
порывов ветра с моря. У маргиналов есть жизненный опыт, иногда опытище. У них глубокие глаза. На дне их глаз
проглядывается рождение Вселенной и неолитические художники.
Николаич — маргинал, иждивенец улицы им. Адмирала Фокина.
Миша «Fly» — богемный мальчик, режиссер.
Знаю обоих…
У Миши модный шарфик. Китайцы делают такие на коленках. Вырезают и сшивают куски ткани. В
подвалах на окраинах Суйфэньхэ, Суйяна или какого-нибудь другого маленького городка на севере Китая, на
границе с Приморским краем. Миша купил шарфик в бутике на Светланской. Мишина жена — Света «Miracle»,
мытая, ничем не пахнущая прелестница — настояла на покупке.
— Он будет подчеркивать овал твоего лица, — щебетала она.
А высокая стройная продавщица стояла, скрестив ноги.
— Он очень приятный на ощупь, — щебетала Света.
Продавщица хотела такого же Мишу, чтобы ходить с ним по магазинам, ездить на автомобиле, ужинать в
ресторанах... Что еще? Ах, да, чтобы выйти замуж. Она не смогла окончить даже колледж, не хватило ума,
поэтому представление о счастливой жизни черпала из глянцевых журналов.
— Чье производство? — спросила Света.
— Франция.
— Ха-ха! — рассмеялся я. Я стоял здесь же. Мне отлично известна кухня этого бутика. 90 % товара
закупается в Китае. Остальные 10 — нет, не во Франции, в Турции.
Но продавщица повторила:
— Франция. Ничего смешного. У нас серьезный магазин…
Миша и Света вышли из магазина с шарфиком. Довольные, только что слюни не пускали. Потом они
отпраздновали покупку в фастфуде — ели мороженное.
Город забрызган соком весны. Николаич сидит на улице Адмирала Фокина. Ждет знакомых. У Николаича
стоптанные, издрыбанные в цементе берцы. Берцы — подарок из Благовещенска. Тамошний панк прошлым летом
купил себе новые «Camelot», а старые берцы подарил Николаичу, который как раз приехал в гости. Зачем хранить
лишние вещи, если они нужны кому-то другому? «Лишние вещи — буржуазно», — что-то похожее заметил тот
панк. Берцы — практичная обувь, если меряешь каждый день собственными ногами, а не на колесах личного или
общественного транспорта. Они удобные и прочные.
Николаич постукивает одним ботинком по другому. Со стороны Алеусткой появляется Изя…
Миша учился на режиссера в Москве. Папа дал денег на университет. Устроиться на работу по
специальности в столице Миша не смог. Не хватило напора, терпения... в общем, не хватило. Вернулся во
Владивосток. Папа помог устроиться в рекламное агентство. Миша снимает рекламные ролики. Престижная
работа, высокий заработок. Видели ролик про ресторан «Япона-мама», его крутили по всем местным ТВ-каналам,
там еще толстый азиат после обильного пищеприема хлопает себя по животу и говорит: «Япона-мама»? Миша
делал.
В свободное время он занимается... он называет это «погружение в личное ощущение мира». Проще говоря,
снимает короткометражные фильмы. В его тусовочке их считают мегаталантливыми. Их, правда, не принимают
для участия в различных кинофестивалях. Но тусовочка уверена — лишнее доказательство авторского
нонконформизма…
У Изи с собой гитара.
— Постритуем? У меня денег ноль, — говорит Николаич.
— На фига же я гитару нес? Стритуем. На, — Изя отдает гитару.
Николаич исполняет песни Высоцкого. Изя с шапкой просит у прохожих «мелочи для бедных, но
талантливых». По утрам за песни Высоцкого горожане и гости города хорошо кидают мелочь. В смысле, монеты
и десятирублевые купюры. Изя предвкушает скорый завтрак и пару бутылок пива. Шапка приятно тяжелеет от
монет.
Бринь-брынь — струны гитары.
Цок-цок — каблуки по плиткам Фокина.
Дзынь-дзынь — монеты в шапку.
Николаич «стритует» чаще всего именно на улице Адмирала Фокина. Благодаря ей он питается. Да и
находит «вписки» — места ночевок — во Владивостоке благодаря ей. Поэтому он ее иждивенец.
Николаич родился на севере Приморского края, в поселке Кавалерово. На окраине поселка скала Дерсу
Узала. По преданию, под скалой встретились Владимир Арсеньев и герой его книг гольд Дерсу Узала. Она, на
зависть окрестным полукруглым сопкам, торчит, словно клык. Острая, обрывистая. Николаич всегда
рассказывает о ней новым знакомым.
Во Владивостоке он оказался по настоянию родителей. Они хотели, чтобы сын получил высшее
образование. После двух лет учебы — успел даже слетать на Чукотку во время летней практики — Николаич
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
расстался с университетом. Бросил его, чтобы заниматься исключительно творчеством. Писал стихи, сочинял
музыку, выступал на концертах, на фестивалях. Быстрая слава его и сгубила. Поклонники предлагали выпить...
стакан за стаканом, бутылка за бутылкой...
Николаич проснулся однажды утром, вспомнил, что ему 28 лет. Уже. Дико болела голова. Горло пересохло.
Воняло. Воняло то ли от него самого, то ли от неформалов, с которыми он ночевал в сломанных и брошенных
«жигули» во дворе на улице Семеновской. В бока упирались острые кости храпящих тел. Не было желания
вставать и тем самым тревожить живую массу. Небо светлело. Звезды гасли. А может быть, падали. Осыпались
прямо на голову. Будоражили воспоминания. Воспоминания о прошлых концертах. На несколько последних
концертов Николаич приходил совершенно пьяным, его штормило на все 9 баллов. Организаторы дорожили своей
репутацией, поэтому на сцену пьяным не выпускали. Потом и вовсе перестали приглашать. Последний концерт
состоялся два года назад.
Воспоминания о том, что не писал стихи четыре года. Что развелся с женой. Она устала жить с
алкоголиком.
Но вернуться в Кавалерово — значит, точно спиться. Там никакой культурной жизни. Там вообще — не
жизнь, а борьба за существование. Жители сильно устают от борьбы. Усталость снимают стабильным
употреблением алкоголя. Во Владивостоке можно вырваться из пьянства, вернуться к творчеству. Надежда,
надежда, что дальше будут перемены к лучшему, держит в городе…
Мише нравится, как его обожает Света. Особенно нравится, когда это видят другие. За пределами работы
он водит с собой жену повсюду. За пределами работы он не может без нее. Трогательно грустит без нее. Жены
нет рядом, и он сразу грустит.
Зашли перекусить в фастфуд «Бургер» — модное место, модно заходить сюда парами и компаниями. Миша
выбежал вместе со мной в туалет. Света осталась за столом, болтала трубочкой в бокале с коктейлем. Миша
нависал над писсуаром и грустил, что рядом нет жены.
— Смешно, но не могу без нее даже сейчас. Понятно, что она не должна со мной ходить в туалет, а жаль,
лучше бы пришла, — говорил он мне.
Думаю, не грусть мучила его, а ревность. Ревнует он свою прелестницу к каждому встречному дереву.
Меня в туалете «Бургера» схватил за рукав, чтобы не ушел к Свете без него. И ко мне ревнует.
На работе — другое дело. На работе не до ревности. Надо поддерживать образ режиссера, сведущего в
самых актуальных тенденциях современной рекламы. О подобных тенденциях много написано в Интернете, надо
только знать, где искать. Еще надо ездить почаще на семинары известных рекламщиков. Они, конечно, говорят
то же, что написано в Интернете. Но зато потом, общаясь с заказчиком, можно вставить: «Как мне рассказывал
… (имя-фамилия известного рекламщика), зритель больше верит ролику, если...» И мозг заказчика тает, как
мороженное. Главное — его хорошенько облизать, слизать побольше денег. Будет рад и директор агентства, и
режиссер. Как будет воспринимать ролик зритель — не имеет значения. Ведь заказчик вырос в собственных
глазах: его ролики делает человек, который учился у самого … (имя-фамилия известного рекламщика)…
Проблему с «впиской» Николаич решает к концу дня, во время пьянки. Когда Фокина пустела, темнело
небо, загорались фонари. Когда «настритованные» деньги превращались в алкоголь и скудную закуску. Тогда
Николаич орал в пьяную компанию: «Народ, кто приютит бедного музыканта?..» Иногда проблема с «впиской»
решалась на несколько недель, а то и месяцев, иногда — на несколько дней или единственную ночь. Пьяная
добрая компания Николаича «вписала» и меня, когда я впервые приехал во Владивосток.
— Ты откуда приехал? — спросил Изя, когда мой жилищный вопрос был решен.
— Из Томска.
— Чувак, ты достоин уважения. За это и выпьем…
Периодически на Фокина появляются «ровные пацаны» — так они себя называют. Еще называют себя
«нормальными пацанами». Короче, гопники. Происходят короткие стычки между иждивенцами и гопниками.
Исходы самые разные. Несколько раз те и другие оказывались в одной камере в отделении милиции.
Миша избегает гопников и сбегает от них. На улице вечером обходит их компании, стараясь сохранить в
неприкосновенности личное, радиусом в полметра, пространство. Если они кричат что-нибудь, типа: «Э, слышь,
есь сигарета? Слышь, есь пару рублей? Куда гонишь, лобочес?» — делает вид, что не слышит, и прибавляет ходу.
Если грозит избиение, то бежит. Нафига рисковать здоровьем из-за тупых ублюдков? Они пырнут тебя ножом, их
посадят в тюрьму — и мир не заметит. А возможно, самый гениальный фильм всех времен и народов не будет
снят, потому что режиссер Миша погибнет, не достигнув кульминации своего таланта. Да и потом, драки — чушь,
фарс, пыль. Главное — сознание человека, его внутренний мир. Творческое проявление внутреннего мира,
творческий всплеск сознания — самое главное в жизни. В бесконечной Вселенной. В творческом всплеске
энергии на миллионы солнц, если перевести ее в солнечную энергию. Миша рассказывает о подобных вещах
очень убедительно…
У Николаича хриплый голос:
— Скал-ло-лазка ты моя, скал-лол-лазочка-а-а… — пронзает хрипота улицу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Скалолазочки», работающие в продуктовом магазине, держат в тонких губах тонкие сигаретки. Изредка
откликаются на пение Николаича взглядами. «Скалолазочки» знают: некоторое время спустя гитарист и его друг
зайдут в их магазин. Гитарист и его друг купят хот-догов и дешевого пива.
Как и полагается продавщицам центральных магазинов, «скалолазочки» мечтают о состоятельных и
благополучных мужьях. «Стритующий» дуэт для них — только повод для шуток. Хотя Николаич умеет быть
обходительным. От его обходительности лужи разливаются в моря, а моря сворачиваются клубком и тихо
мурлыкают. Он умеет сочетать в своих манерах этикет при дворе английской королевы, изящность русских
дворянских собраний и преклонение египетских рабов перед фараонами. Оденьте Николаича в гусарский мундир,
дайте ему саблю и сапоги со шпорами, когда он обходителен, — и его можно снимать в фильме о декабристах.
Но вот у Миши нет идей по поводу фильма о декабристах. «Стритующих» богемный мальчик
воспринимает как мусор, который дворники-узбеки забыли убрать утром. Творческая личность — уже не человек,
но еще не ангел. Творческая личность выше, чище, прекраснее и светлее, чем обычный человек. В том числе и в
бытовом смысле. Творчеством не способен заниматься пьяный, плохо пахнущий тип в потрепанной одежде. В
процессе творения приближаешься к небесам, становишься исключением из законов гравитации. Поэтому у
Миши псевдоним — «Fly».
Псевдонимы в богемных молодежных тусовочках принято выбирать себе самостоятельно. Затем
подписывать ими свои творческие всплески сознания. Такая актуальная современная тенденция. У Николаича все
проще. В Кавалерово он был Николаем, Колей. Николаичем стал оттого, что владивостокские друзья уважают
его, но считают в доску своим. Вот и прибавили к имени «ич». А Изя, думаете, еврей? Ничего подобного. Он
слово «пейсы» использует как ругательство. Ему нравится фильм «Easy rider», он неустанно цитирует фразы из
фильма…
— Харэ, — говорит Изя.
Николаич замолкает. Струны еще звенят — немного импровизации. Для себя, не обращая внимания на
прохожих. Изя пересчитывает выручку — на обычный завтрак хватает.
— Сколько? — Николаич.
— Нормально. Дергаем в магаз.
Гитара совсем умолкает. Ее — на плечо.
Когда Николаич и Изя выходят из магазина, я на них и натыкаюсь.
— Здорово.
— Buenos dias.
— Спешишь? — Николаич.
— Не очень.
— Тогда пошли с нами.
Рассаживаемся на лавке. Мне предлагают хот-доги и пиво. Отказываюсь.
— Я сейчас шел и как раз думал о словах Ленина. Ну, то, что он назвал интеллигенцию жидким дерьмом,
— говорю.
— Ага, — кивает Изя, набив рот хот-догом и сделав несколько глотков из бутылки.
— Молодая интеллигенция, в смысле творческая. Модные богемные тусовочки. В этих тусовочках нет
настоящей дружбы, к примеру. Там отношения: ты мне друг, если независим от меня, с тобой можно обсудить
новомодные направления в искусстве, впрочем, и старые тоже. Но если просишь у тусовочки помощи: «вписку»
ту же, денег в долг, допустим, на издание книги — тусовочка начинает отдаляться от тебя. Промямлит что-то
невнятное на твои просьбы и начнет отдаляться. Никакой, б-дь, настоящей дружбы, взаимопомощи. Разговоры
одни.
— Ага, — теперь Николаич кивает.
— У вас, то есть у маргиналов, есть дружба. Здесь можно положиться на людей в случае трудностей. Но
вы не так уж много творчеством занимаетесь, больше бухаете. Мозги у вас атрофируются в тесто.
— Не, тут ты неправ, — Николаич, — неотъемлемая часть нашего творчества, нашей субкультуры —
алкоголь.
— Ты когда последний раз стихи писал? — спрашиваю.
Молчит.
— Ты же пропил все свое творчество, — говорю.
— Не смешивай, — Изя, — я как смотрел «Изя райдера», так и смотрю. Алкоголь этому не мешает.
Смеемся.
— Если серьезно, чуваки, Ленин прав.
— Да он вообще правильный был. Смотри, сколько памятников ему понаставили. Революцию совершил,
ГОЭЛРО выдумал…
Дальше бесполезно с ними разговаривать. Отшутятся. Встаю и ухожу, чтобы написать этот рассказ.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей НОВОСЕЛОВ
«О-Р-Р-РАНЖЕВОЕ НЕБО…» — и т. д.
Рассказы
ЛУНА БЕЗ КУРСА
В самолете при взлете я ощутил панику. Корпус его наклонялся, окно то западало вниз, то устремляло свой
зрак в месиво облаков. Еда оказалась с запашком, зато бумажка гордо гласила, что они не используют мяса свиньи.
И вдобавок, можно пить спиртного сколько влезет. Я отвернулся от иллюминатора и сосредоточился на
растворении льда в зеленоватой субстанции виски.
Автопилот вскоре взял свое, курс выровнялся, а затем совсем пошел по нитке. Через плотный слой
облачных клубов мы сели в колхоз Шереметьево.
Я предложил свою помощь в переноске чемоданов пожилому турку, он в ответ предложил подбросить меня
куда надо. Я остановил свой выбор на Ленинградском проспекте.
— Где конкретно? — спросил водитель.
— В районе метро «Белорусская», — я хотел быть ближе к Петербургу.
Проехав пятнадцать километров, я обнаружил, что мы все это время едем по Ленинградскому проспекту.
Выскочил, пожелав всем удачного пути, и покандехал обратно.
Ленинградский проспект, потом шоссе, МКАД, Химки, Шереметьево, Забулдыгино, Пнины, Разинки,
Умсташево, Пешки, Вилки, Ложки, Кресты и Ермилово.
Замерз, как собака, — теперь я с полным основанием почувствовал суровую правду этой метафоры. Пар
валил изо рта, машины бешеными стрелами пролетали мимо.
Увидев качающегося пешехода, явно местного жителя, я подлетел к нему и взмолился о кружке чаю. В
ответ на что он предложил набить мне морду, глядя искоса, как еще совсем недавно самолет бравировал крылами,
он прикрыл один глаз, видимо, чтобы лучше меня рассмотреть. Тут же передумал и, обняв по-братски, повел в
свою избу, где в сенях мы пробивались через баррикады картофельных мешков.
Орал телевизор в опрятно вымытом двухкомнатном доме, шла передача, где молодежь пыталась исподволь
воткнуть друг другу отвертку в сердце, называя это любовью, и даже напутствовала восторженных телезрителей.
Тезка шибанул кулаком по столу и достал перцовку. Пошли разговоры об армии и о Москве.
— Слишком ты умный. Ты явно умнее всех. А сам-то откуда? Поехали завтра, вон во дворе стоит
«шестерка», правда, у меня права отобрали, а завтра бы за клюквой сходить. Чё сидишь? Вон, в сковородке
картошка и курица, когда она покроется золотистой корочкой — снимай и ешь. Я, когда приехал в Питер, меня
тут же остановили и спросили, на хрена я тут делаю?
— Не обижайтесь, просто вы стопроцентный москвич…
— Да хоть запорожец! Дать бы ему в торец!.. А ты чё тут делаешь?.. А-а, да, Питер, Питер-питер. Ну и чё?
— Сергей подпрыгнул и размахнулся.
— Ну-ну, без баловства… — промямлил кто-то из нас.
Его глаз все больше заплывал. Чем больше он заплывал, тем больше духовных высот хотел достичь этот
крепко сбитый и нехитрый мужик, одновременно всем естеством пытаясь расшибить себе лоб. Я-то согрелся, а
вот ему нужен был другой огонь. Бесы закопошились в единственном глазу.
— Не м-могу, не м-м-могу, — мычал он, хватая нож. — Всех вас, умных долбанов, терпеть не могу, всю
жизнь на самосвале… Да хоть сто тыщ мне дай, все равно не могу…
Я убрал нож за плитку. Хотел помыть кружку, но стальной кран давно заржавел и покрылся ревностью и
стыдом.
— Какой у тебя рост? — орал Сергей. — Где твои мышцы, ребенок?
— Мне они не нужны, — глупо оправдывался я. — Где у вас вода?
— Зачем тебе вода?.. Ты еще картошку не доел. Жри, тебе говорят!
— А как же вы?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Н-да, действительно, — и он чайной ложкой отколупнул со сковороды. — Мочил я таких и мочить буду,
— продолжал молиться.
— Зачем же вы меня пригласили?
— Кто? Я? — он снова подпрыгнул, желая достать до моих глаз.
Я понял его намек и темными огородами в сопровождении неистовых ночных псов вернулся на трассу, где
стометровые фургоны летели, как злобные аквариумы. «По фигу», — подумал я и развернулся к ним спиной.
В темноте вырисовывались два силуэта. Я, не спеша, обогнал их.
— Сигареты не найдется?
Парень с девчонкой ходили за пивом в темноте за три километра. Они нашли сигареты и угостили меня.
— Ну у тебя и скорость! Куда путь держишь?
— На Питер иду.
Сверху виднелась вывеска «С.-Петербург — 644». Мы посмеялись удачной шутке и разошлись кто куда.
Луна без курса мчалась над нашей планетой. Вопрос «Что делать?» для нее не стоял.
ОРАНЖЕВЫЕ НАСТРОЕНИЯ
Вот там у них ритуалы, вот там у них волшебство… Русский ритуал — это «кулак ударом в сердца грудь и
до конца и не свернуть». А то ритуалы, когда ты поклоняешься одному сегодня, другому завтра, а послезавтра так
и не поймешь, к кому ты обращался.
Тогда я уже дошел до того состояния, что музыка лилась из меня сама, я просто брал ручку и записывал.
Это первый кайф. Потом, на студии, без лишних разговоров мы накладывали яркие и точные мелодичные пласты
— и это был кайф второй.
Но стоило мне выйти на улицу, как я переставал понимать окружающий гомон. Люди бегали, прыгали,
перекатывались, как шарики, улыбались, щелкали каблуками, подставляли лица солнцу или просто ехали в метро.
Несчастные инкубаторные создания.
Мне было плохо, я посылал друзьям дурацкие sms из летнего кафе, пил оранжевую жидкость и выходил на
Фонтанку, где превращался в Зверя, позиционировал себя сверхмашиной умирания, нечеловеком, зачеловеком,
великаном в маслянистом пространстве реки. Затем сворачивал в киношку, растворялся в искусной выдуманности
и скучал до следующего сеанса уставшим человеком.
«Следующий месяц — Август. Я все перевожу в эстетическую плоскость!»
«Это как?»
«Это когда все видно только с точки зрения красоты. Когда предмет статичен и сияет в пустоте
собственным светом».
Я собирался умирать, я собирался продолжать творить, даже — вытворять. Я пил жидкость «ноктюрн» и
рассматривал свою жизнь как чужую, я находил ее красивой и трагичной, я всегда жаждал пафоса, потому что
пафос наиболее эстетичен. Раз я умираю, значит, я буду описывать умирание. Вот там у разных людей ритуалы,
а у меня будет свой!
Я гулял по садикам со всевозможными писающими органами и чувствовал, что здесь я просто странник. Я
гипнотизировал себя в отместку за тотальную гипнотизацию, из которой не видел выхода. Красное солнце калило
древние кирпичи Фонтанки. Я подпрыгивал, жрал тоннами мороженное, встреченным знакомым врал
напропалую, что у меня все в порядке, денег куча, скоро дом куплю, но сначала машину, и мы, довольные
обоюдным гипнозом, расходились.
Музыку мы закончили, и я стал писать тексты, потому что больше у меня ничего не было. Потому что это
мой долг. Перед кем? Перед тем же, перед которым ты совершаешь свои ритуалы.
Иду сейчас домой после оранжевой жидкости, похудевший на 5 килограммов. Дома меня ждет порошковая
картошка, химический кекс «ULKER» и сквозняк тихой ненависти из-под двери, свойственный для мещанских
подьяческих. Здесь можно задешево купить что угодно, но уж больно заламывают цены.
Бело-красные дни не кончались, как змея переливается позументом. Чтобы все же уснуть, я глотаю овец.
Забудь обо всем, Машина, и повторов удастся избежать.
Долг — это просьба о чем-то одном.
Оранжевое настроение!
НАС УТРО ВСТРЕЧАЕТ ПРОХЛАДНО
У кого как, а у меня после 15 тысяч литров выпитых спиртных напитков каждое новое похмелье дается
организму со все большим трудом. Плюс бессонная ночь. Плюс постоянная растерянность. Да еще геморрой
внутри мозга.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А тут нужно было выходить ни свет ни заря и добираться на двух транспортах до места жительства.
И вот двигаю я ногами по озаряемому восходом асфальту, но ног не чувствую. Машу крыльями, а крыльевто и нету. Кадыком вдоль шеи двигаю — этот орган оказывается самым реальным. Сбоку — руки сами собой,
сверху — волосы дыбом, посередине — нос торчит и мерзнет, хотя уже в этот ранний час и душно, и ни ветерка.
Сажусь на остановке. По бокам скамейки — зеркальные плоскости. Они в друг друге отражаются, поэтому,
глядя в одну сторону, можно увидеть, что происходит в другой. Попытался сосчитать, сколько этих взаимных
отражений, но забыл название чисел. Уши потеют, совесть отсутствует начисто. Гляжу в зеркальную плоскость,
жду автобуса. В кармане деньги на два проезда.
Рядом садится мужчина в испачканной на спине светлой рубашке. Инстинктивно вглядываюсь в него. В
век идеальной чистоты унитазов любая помарка выглядит подозрительно. Мужчина в очках, полный и немного
осовелый. Опускаю взгляд ниже и обнаруживаю на его ногах отсутствие обуви. Он, видимо, тоже совсем недавно
это обнаружил, лицо удивленное и виноватое. Тут подкатывается автобус.
Я развинчен, обезоружен и раздет до кончиков нервов. Понятное дело — человеку требуется помощь. Он
никак не реагирует на общественный «икарус». Поднимаюсь и, на ходу оглядываясь, чтобы успеть вскочить в
салон, говорю ему:
— Давайте, я вам деньги дам на проезд.
Он молчит.
— Ну, чего вы? — кричу я, отбегая от него. — Деньги на проезд…
— У вас есть, что ли?
— Пойдемте, пойдемте, — зову я со ступеньки. — Ну же!..
Он уныло отмахивается. Двери закрываются. Балансирую, как гимнаст на канате. Нахожу место,
плюхаюсь. Крючками пальцев вытягиваю из заднего кармана банкноту, добавляю медяшку и отдаю кондуктору.
Автобус встряхивается, что резко отдается в печени. Неприятно, стыдно, неловко, но я терплю до конца
маршрута.
Выскакиваю, иду как можно быстрее в сторону трамвая. Подходя к перекрестку, вижу его, ускоряюсь,
перехожу на бег сиротливой клячи, вернее, одра, и сотрясаясь всеми тридцатью двумя ребрами, запрыгиваю в
железное нутро.
Хватаюсь хвостом за поручень и шарю в заднем кармане. Там была вторая банкнота. Но теперь ее нету.
Ощупываю другие карманы, вынимаю набухший платок, мобильник. Деньги нету. В руке зажатый рубль.
— Вот черт! Вот е-мое! Как же так! Потерял! — кричу. Седовласый мужичок с форменной сумочкой только
усмехается. — Потерял! — повторяю я.
— Много денег-то было?
— Да нет! Специально взял на проезд! С другого конца города добираюсь! Разрешите проехать, а? Пешком
не дойду! Всю ночь не спал! Вот, возьмите рубль! Вот, еще провод есть, электрический, нужен? — достаю из
кармана провод. Неудобно, стыдно, неловко.
— Не надо! — растягивает с полусна кондуктор. В вагоне никого. — Ехай.
Сажусь на заднее сиденье и доезжаю до последней остановки. Там выхожу и пробираюсь дворами. В носу
что-то скребется, глаза в слезах, чихаю.
— Будь здоров! — говорит бодрый мужчина с авоськой.
— Спасибо, — шепотом отвечаю я.
Прихожу домой и включаю телевизор. От головы с грохотом намокшей штукатурки отваливаются
разнообразные картины апокалипсиса.
БАБУШКА РАССКАЗАЛА МНЕ,
КАК УМИРАЛ ЕЕ ВНУК
— Он наркотики употреблял. Мы когда об этом узнали — положили его в больницу. Он оттуда сбежал, а
тут как раз дочь моя — его мама — идет. Смотрит — Алеша идет. Она ему: Алеша, куда ты идешь? А он: домой
иду. Так ведь дом в другой стороне… В общем, так его там этими лекарствами накачали, что он по квартире
ходит, ничего не соображает и все время спрашивает: бабушка, сколько время? Я ему скажу. Он через пять минут
— снова. Майку то снимет, то наденет. Потом говорит: умру я скоро, бабушка. Я ему: Господь с тобой, Алеша,
что ты такое говоришь?.. Пожарь, — говорит, — картошки. Пожалуйста, — говорю, — с удовольствием. А он
опять: а где мама?.. Тяжело очень. Дождалась дочери да и поехала домой, до остановки дошла да обратно
повернула — тяжело очень. Алеша говорит: ты меня сторожишь, что ли? Господь с тобою, — говорю, — зачем
тебя сторожить-то, ты же не преступник… Тут и отец пришел. А Любе нужно было уйти, и мне уже на последний
автобус. Люба мужу говорит: присмотри за ним. А тот: что я, надсмотрщик какой?.. А Алеша крестик сорвал и
кинул в угол, у них там маленький иконостасик был, главная иконка — Серафима Саровского. Люба ему: зачем,
Алеша, крест сорвал? Где твой крест? Надень обратно, прошу тебя! — и ушла. Ночная смена у нее была… Утром,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
еще затемно, отпросилась, сердце болит, домой прибегает — музыка из его комнаты громко орет, свет везде горит,
муж после работы спит, как убитый, ничего не слышит. Вбегает она в комнату — телевизор включен, все
включено, Алеша перед иконостасом сидит на коленях, и руку к Серафиму Саровскому вытянул. Она ему: Алеша,
Алеша… Взяла его за руку, а рука уже холодная. Да как закричит: Володя, у нас Алеша умер! — бабушка
заплакала. — Ведь такой умный парень был, придет ко мне: бабушка, я у тебя полежу? Лежи, конечно… И часто
так. Да и как я могла догадаться? Ведь не присматривалась я. А потом встанет: бабушка, пельменей свари, ну хоть
штук тридцать… Я ему своих пельменей сварю, он съест и сыт. Не то что его брат, о-о, этому то не так, это не
этак… А когда отпевали, я первый и последний раз видела, чтобы гроб напротив алтаря ставили, и что отец
Александр на колени перед ним вставал, прощения просил… Вот оно как…
СВОБОДЕН (ОТ ВСЕГО)
— Мы, как обычно, от нечего делать пили. Ждали мы, что скоро подъедет командир — чего там? роты?
взвода? или чего? — и нас развезут по местам службы. В госпитале мы тусовались. Меня, понимаете, по дороге
прихватило, кровь пошла через рот и задницу, вот и лежал теперь с уткой под боком. Врач сказал: завтра сможешь
ходить, а пока что лежи. Поэтому я не пил. А парням кто-то проносил. Или коня они двигали. Не помню.
— Короче рассказывай…
— Да. Ну вот. Я лежал так, потом ходить начал. Меня обследовали, искали причину, трубки во все дырки
засовывали, просвечивали, но ничего не могли найти. Перевели нас на другой этаж. Потом — в какую-то пустую
квартиру без мебели. Сказали: ждите, за вами приедут. Мы пили, пока деньги не кончились, люди всякие стали
приходить, в карты играть. У меня-то денег не было, я со стороны наблюдал. Потом парни разбрелись. Мы когда
с двумя оставшимися во двор выходили, встречали их изредка — кто с теми-то пьет, кто с другими.
— Что за другие?
— Не знаю. Местные, вроде. Из этого же дома.
— Хорошо. Дальше.
— Там один спортсмен был. Говорит: пойдемте в спортзал. Мы пошли. Там тренер такой — молодой и
длинноволосый, всё к нему обращался, показывал тренажеры и как правильно делать упражнения, на меня
внимания не обращал, говорил ему: мол, давай, наращивай мышечную массу, тело должно быть сильным, тело
— это секс.
— Чего?
— Секс.
— А-а.
— Ну вот. А потом появился взводный, выдал по сто рублей, объяснил, куда добраться, и уехал. Мы вещи
сложили, пошли на трамвай. Там люди как раз на работу собирались. На остановке толкучка, все под арку от
дождя спрятались, головы высовывают, смотрят.
— Короче рассказывай.
— Ага. Ну, подошел трамвай, старый такой, дребезжащий. Когда до меня очередь дошла — мы уже к
следующей остановке подъезжали. У меня сторублевка какая-то праздничная была, на ней картинка по краю шла
— день рождения Красноярска, что ли. Я кондукторше ее протянул, она в руках повертела и вдруг говорит, что
это не настоящие деньги. Все обернулись, смотрят на нас. Я говорю: как не настоящие? Мне их ротный дал!.. В
общем, мы с ней препираемся, а в вагон ребята заходят, трое, лысые, улыбаются. Сразу ко мне: ты чего, мол, гад,
фальшивые деньги суешь? А кондукторша банкноту уже в фартук спрятала. Я говорю: да не фальшивая она,
просто праздничная, точно, говорю, парни, не мог мне командир фальшивую дать. Они к ней: покажи бумажку.
Та отнекиваться. Тогда один ловко так — раз! — и из передника у нее эту бумажку выудил. Развернул, посмотрел:
да, говорит, настоящая, я такие сто раз видел. И к ней: ты что же это, гадина, молодого парня обуть хотела? Тебя
для этого, что ли, здесь поставили? А ну, говорит, давай всю выручку… Та чего-то заверещала, народ кричит,
водитель было высунулся, но к нему другой из них подошел. В общем, он все бумажные деньги у нее забрал,
двери они открыли и говорят мне: пошли.
— А ты?
— Ну я и спрыгнул вместе с ними.
— Так. Дальше что было?
— Мы прошли несколько метров, а там — вход в кабак какой-то. Мы — внутрь. За столик сели. Главный
их, добрый парень вроде, говорит мне: расслабься. Я говорю: так милицию же они вызовут. Он говорит: забудь
об этом, выпьем, говорит, по рюмочке, познакомимся. Я говорю: так зачем по рюмочке, все равно же добавлять,
пускай сразу бутылку тащат — дешевле выйдет. Они рассмеялись: соображаешь, говорят… Посидели мы пять
минут, десять, выпили, а они и не думают уходить. Я им: парни, уходить ведь надо! А они: зачем?.. Так ведь
поймают, посадят! А-а-а, — говорят.
— Да уж, странно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Разговорились с хозяйкой. Она говорит, что из собственной квартиры такое заведение сделала. Дом все
ниже проседал, она почти под землей жила, а так, говорит, даже с прибылью, людям нравится… И тут менты
вбегают. А выходов несколько было. А менты гурьбой — в главный. Ну все, — говорит улыбающийся, —
разбегаемся. Беги, — говорит, — братец, пусть все твои мечты сбудутся…
— Прям так и сказал?
— Ага. И добавил: хотя бы одна, говорит, и то хорошо… Бутылку схватил и на ментов. Я рванул куда-то,
где еще выход был — во дворы. Побежал быстро-быстро. Дворы там проходные. Я из одного в другой, а за мной
на машине, я тогда в самый узкий проход забежал, сразу в подъезд, а он сквозной, я опять через него на другой
двор выбежал и налево, опять под арку, слышу — топота сзади не слышно. Двор большой оказался и неровный,
пригорком таким. А на пригорке арбузы растут, еще не спелые, маленькие. Я — через пригорок, один арбуз сорвал
и дальше бежать… Ну и убежал.
— Понятно. Ну а дальше чем занимался?
— Дальше? Дальше — гулял. Иду по Питеру, любуюсь, на дождик внимания не обращаю. Какой все-таки
город! Красивый, притягательный! Девчонка у меня тут живет, вот и думаю, найти ее надо.
— Нашел?
— Нет пока. Вот щас арбуз доем и пойду. Удивительные иногда происходят истории. В своем Саранске,
поди, я хоть тыщу лет проживи, ничего бы не произошло. Люди там другие, не надо им этого ничего.
— Чего это «ничего»?
— Ну, удивительности. А тут люди другие.
— Какие?
— С понятием! А вообще, я думаю, неважно, где жить, главное — понимать, что ты — свободен.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Андрей БРОННИКОВ
КНИГА
Рассказ
Есть много, друг Горацио, чудес на свете,
что и не снились нашим мудрецам.
Вильям Шекспир
Лето 1987 года выдалось чрезвычайно боевым. Рейды следовали один за другим, и об отдыхе мечтать не
приходилось, да никто и не мечтал. Каждый выход сопровождался боестолкновением и результатом, но на этот
раз группа бродила по сопкам уже третью ночь, и следующим утром, после выхода на заданное место, ровно в
шесть утра их должны были забрать вертолеты. Все эти десятки километров, проглоченные за трое суток,
оказались пустопорожними. Возглавлял группу 21-летний лейтенант Фефелов Сергей по прозвищу Прикол.
Прозвище ему было дано не за то, что он был такой уж шутник — так, в пределах нормы молодого циничного
армейского коллектива. Просто день рождения у него был 1 апреля, что само по себе было приколом.
Одиннадцатый выход лейтенанта Фефелова подходил к концу. За пять месяцев службы здесь он успел
прослыть везучим командиром: каждый его выход в «поле» заканчивался результатом, и что самое важное — без
потерь. Бойцы рвались с ним в рейд, так как награда за пару таких выходов была почти гарантирована. Начиная
с четвертого выхода, мудрый комбат исправно писал на лейтенанта представления к награде, понимая степень
риска и мастерства молодого командира. Однако где-то в штабе с устным комментарием «мало прослужил»
очередное представление летело в урну. Пока было достаточно уважения бойцов и более опытных командиров,
однако о награде все-таки мечталось.
Сергей понимал, что с каждым рейдом запас везения становится все меньше и меньше, поэтому
напряжение с каждым выходом росло. Вот и сейчас, неожиданно для самого себя, Фефелов решил остановиться
на соседней сопке, то есть не доходя до условленной точки. Ночь была прохладной и лунной, светло было, почти
как днем, с той только разницей, что свет был неестественно серебристым.
Боец головного дозора внезапно остановился и тут же присел, подняв согнутую в локте руку, остальные
отреагировали адекватно. Лейтенант на корточках приблизился к головному дозору и, высунув голову из-за
валуна, посмотрел в направлении, обозначенном ефрейтором Ивановым. У подножья сопки, в неглубоком
мандехе, стояла тентованная «барбухайка» с задранным капотом. Ефрейтор срывающимся от возбуждения
голосом прошептал:
— Товарищ лейтенант, халява!
Фефелов отрицательно помотал головой. Он уже привык в таких случаях полностью полагаться на
интуицию. Как будто невидимая рука вела его все эти пять месяцев, помогая выжить самому и спасти жизни
других.
Боец уже умоляющим тоном опять зашептал ему на ухо:
— Товарищ лейтенант, ну хоть бухнем разок из «мухи», — сказал он, имея в виду реактивную
противотанковую гранату, — а потом поглядим, что будет.
Фефелов внимательно смотрел вниз, рядом с машиной никого не было видно. В принципе, можно было
согласиться на предложение бойца, риска особого не предполагалось, но голова сама собой мотнулась в знак
твердого отказа.
Вернувшись к разведчикам, лейтенант громким шепотом, обращаясь к заместителю командира взвода, но
так, чтобы слышали все, сказал:
— Сидим тут до рассвета, а с появлением вертолетов обозначим себя дымами — заметят нас, а там
посмотрим. Тут и до площадки подскока недалече.
Уставшие бойцы сразу попадали спать, выставленное охранение добросовестно приступило к своим
обязанностям. Фефелов заснул, как в яму канул, и, как показалось, тут же проснулся от толчка в плечо.
— Ну, товарищ лейтенант, вы даете, — изумленно шептал боец из охранения.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лейтенант не сразу понял, чем он вызвал такое восхищение, а когда увидел, в чем дело, изумился не меньше
остальных. На всех вершинах сопок вокруг «барбухайки», включая ту, которая была их целью, сидели «духи».
Свободная, то есть занятая ими, была единственной, наверно, потому что была тактически не выгодной.
— Петруха, — обращаясь к радисту, зашипел Сергей, — вызывай «грачей» и предупреди, что тут
«бородатых» целый кагал.
Дважды радиста просить не пришлось, ведь это был вопрос спасения и его жизни тоже. Бойцы стали
деловито готовиться к бою. Сергей тоже, прислонившись к валуну спиной, начал доставать пачки патронов.
Понимая, что для него это будет не прицельная стрельба, а сплошное целеуказание, лейтенант стал снаряжать
еще один магазин. Распечатав сразу две пачки патронов, поочередно, не торопясь, доставал патроны то из одной,
то из другой — один трассер, один простой. Достал из подсумка гранату, разогнул чеку и положил перед собой,
а в освободившийся подсумок ссыпал оставшиеся патроны.
Все происходило спокойно и размеренно, будто люди готовились к какой-нибудь плотницкой работе,
раскладывая инструмент, а не к кровопролитной схватке. Минут через десять все было готово, и Сергей сидел,
прикрыв глаза, мысленно прокручивая возможные сценарии боя, изредка выглядывая из-за валуна, чтобы
проконтролировать действия «бородачей».
Нарастающий грохот послужил командой к бою — в небе появилось звено «грачей». В первую очередь
надо было обозначить себя, чтобы не попасть в собственную «мясорубку», и Фефелов скомандовал:
— Поджигай!
И как только оранжевый дым, набрав силу, в полном безветрии потянулся к небу, дал первую очередь
трассерами в направлении господствующей вершины.
«Бородачи», сообразив, где находится группа, и понимая, что стрельба по самолетам бесполезна, всю мощь
стрелкового оружия обрушили именно на них. Бойцы дружно ответили тем же.
Не успело отработать одно звено «грачей», как в работу включились самолеты, пришедшие на смену
предыдущим. Одновременно в небе появились осиные точки вертолетов, и среди них только пара Ми-8 для
эвакуации бойцов, а остальные — огневой поддержки.
«Грачи», отработав, ушли, их сменили «вертушки». Шипенье выпущенных снарядов завершалось грохотом
разрывов. Ответный огонь со стороны вражеских позиций ослаб, а затем прекратился вовсе. Группа спецназа
продолжала вести огонь, но, скорее, только для того, чтобы выпустить волны азарта, охватившего всех при виде
разгромленного противника. Внизу в мандехе полыхала «барбухайка», исполнявшая роль живца. По ней, конечно,
не преминули «бухнуть» из «мухи».
Пара вертолетов, выбирая место для посадки, стала снижаться. Это был знак для Фефелова, и он
скомандовал:
— Всё, уходим!
Бойцы так же спокойно, как после завершения учебных стрельб, начали собираться, готовясь к отходу и
последующей эвакуации. Пока группа бежала к месту посадки вертолетов, из них уже высадились бойцы,
прибывшие на смену. На этот раз собирать трофеи и бакшиш выпало им. Командир досмотровой группы,
приветственно помахав рукой, прокричал сквозь вой вертолетов:
— Счастливо, Серега!
Фефелов пересчитывал людей, хлопая по спине каждого, прежде чем тот ввалится в «вертушку». Сам он,
едва схватившись за алюминиевый проем, почувствовал, как его втаскивают внутрь сразу несколько пар рук.
Уже в вертолете лейтенанту стало страшно, когда он представил, что могло бы быть, не прислушайся он в
очередной раз к собственной интуиции…
* * *
Свет настольной лампы стал блекнуть, а обстановка в кабинете обретать более ясные очертания. Черный
кожаный диван оказался коричневого цвета, ряды темно-серых книг — разноцветными. Мебель, во мраке ночи
казавшаяся тяжелой и громоздкой, под окрепшими лучами солнца становилась невесомой и стройной. Наступал
новый день, но с его приходом энергия творческого прилива ослабла, как завод механической игрушки, а затем и
напрочь иссякла. Николай Харитонович со злостью отбросил ручку. Она, прокатившись по столу, упала на пол,
издав трескучий звук. Фантазии ушли так же неожиданно, как и появились. Самочувствие резко ухудшилось.
Николай Харитонович Бессонов, литератор средней руки, имел несколько публикаций в различных
толстых литературных журналах — пара повестей о сельской жизни и несколько статей и заметок в газетах. Вся
эта серость была опубликована благодаря его другу писателю Кудеярову, обласканному властью и славой.
Бессонов и Кудеяров дружили с детства и были прямой противоположностью друг другу: Кудеяров,
наделенный довольно глубоким писательским талантом, и бездарный Бессонов. Тем не менее, их дружба была
искренней и равноправной. Кудеяров добросовестно пристраивал очередной опус своего друга, благо, что не так
уж и часто это приходилось делать вследствие малой плодовитости Бессонова. Николай Харитонович тяготился
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
таким положением дел, но так уж распорядилась природа: одарив литературным талантом их обоих, поделила его
между ними далеко не поровну.
На сей раз, похоже, все выглядело иначе. Бессонов начал писать роман внезапно, под влиянием какого-то
внутреннего озарения. Однажды вечером, поссорившись с женой, он лег спать отдельно, в своем кабинете на
диван. Повернувшись к стене, он закрыл глаза и попытался заснуть, но вместо этого в сознании стали возникать
картины горных пейзажей, среднеазиатские кишлаки, обстреливаемые из орудий, какой-то лейтенант с вполне
конкретной внешностью, именем и фамилией. Бессонов встал и, сев за стол, начал писать.
Роман получался о войне, не какой-то конкретной, а о сложной и непонятной, без линии фронта и боевых
порядков. Где и за что воевали солдаты — ему было неведомо, но роман получался глубоким и захватывающим.
Николаю Харитоновичу и самому уже было интересно, что будет дальше и как сложится судьба главного героя
— лейтенанта Фефелова. Имя и фамилию Бессонову тоже придумывать не пришлось, он как-то сразу ее знал, так
же как и его прозвище — Прикол. Бессонов сам, не будучи фронтовиком и не имея к армии ни малейшего
отношения, описывал технику, вооружение и тактические действия так, как будто всю жизнь только этим и
занимался. Он точно называл наименования боеприпасов, терминология и команды были профессиональными
настолько, что автору самому приходилось удивляться, откуда он это знает. Получались своего рода мемуары о
том, чего в его жизни никогда не было.
Когда накатывал очередной приступ загадочных фантазий, Бессонов как бы впадал в транс, и рука сама
едва успевала записывать фразы и предложения, непонятно откуда возникавшие в его сознании. Одно он мог
сказать точно: мук творчества он не испытывал. Более того, не было даже мыслительного процесса как такового,
а тем более планов и набросков будущего произведения. Просто рука писала — и все.
В тот первый раз, когда Николай Харитонович начал писать этот роман, он всю ночь провел за столом в
непрерывной работе. Оказавшись не готовым к такому темпу, он писал на том, что попадалось под руку, вернее,
под ручку. Бумажные салфетки, обрывки листов, черновики — все шло в работу. Ручка была хорошая, шариковая,
с надписью «Закопане» — ему ее привез в подарок Кудеяров из командировки в Польшу. Бессонов едва успевал
проставлять номера на исписанных листках, чтобы потом не запутаться.
Все прекращалось внезапно. Каждый раз Николай Харитонович с силой отбрасывал ручку и несколько
минут сидел, не осознавая происходящего. Однажды он, глядя на не вовремя вошедшую жену, долго не мог
сообразить, что это за женщина и откуда она тут взялась. По мере того, как приходила узнаваемость реалий
обстановки, его начинала бить лихорадка. Вот и на этот раз, трясясь от внезапно нахлынувшего холода, он лег на
диван и прохрипел:
— Оля…
Услышав его зов, немедленно вошла жена Ольга, держа стакан с горячим чаем в одной руке и стопку с
коньяком — в другой. Поставив стакан на табурет рядом с диваном, поднесла, как микстуру, стопку коньяка и
вышла из кабинета. Через минуту вернулась с пледом в руках и заботливо накрыла мужа, старательно подоткнув
со всех сторон. Затем задвинула плотные шторы, выключила настольную лампу и тихонько вышла.
Постепенно лихорадка проходила, и судороги, пробегавшие по телу, становились все слабее и реже.
Николай Харитонович, сев на диване, шумно прихлебывая, выпил чай с лимоном и без сил упал на подушку.
Сейчас ему было необходимо поспать несколько часов, как тяжелобольному после кризиса, а уж потом,
набравшись сил, приняться разбирать исписанные бумажки и перепечатывать их на пишущей машинке набело.
Исправлений, за исключением орфографических ошибок, практически не было.
* * *
…Лейтенант Фефелов сидел в курилке штабного модуля. Он болел. Помятое и опухшее, заросшее рыжей
щетиной лицо несло на себе отпечаток глубокого похмельного страдания. Фефелов, в принципе, был
малопьющим, но вчера его понесло. Сказались более чем годичная усталость, близость долгожданного отпуска и
полученный, наконец-то, орден — все пересеклось в одной пространственно-временной точке и вылилось в
грандиозную пьянку. Официальным поводом был врученный под аплодисменты личного состава орден Боевого
Красного Знамени. При этом аплодисменты были не меньшей наградой, чем сам орден. Они означали, что орден
был по-настоящему заслуженный, в противном случае он вручался бы в гробовой тишине. Такое тоже бывало, и
не так уж редко.
Орден висел на груди лейтенанта и дробно позвякивал, трясясь вместе с больным организмом его
владельца. Тяжелый похмельный синдром требовал немедленного излечения, но «лекарство» принимать было
нежелательно.
Несмотря на то, что в «мероприятие» было втянуто все командование батальона, в настоящий момент
субординация требовала соблюдения формальностей. Подчиненный должен был предстать перед очами
начальства хоть и больной, но не пьяный. В данном случае лейтенант ожидал вызова к начальнику штаба
батальона для получения отпускных документов, чтобы назавтра убыть к месту его проведения, то есть домой в
Союз. Завтра было еще не скоро, здесь, на войне, планов далее, чем на вечер сегодняшнего дня, не строили — и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
то не ранее обеда. Короче говоря, завтрашний день был за пределами обозримого, а пока лейтенант сидел на
скамейке, тщетно пытаясь прикурить сигарету.
Спички в дрожащих руках ломались одна за другой. Во вкопанной бочке-урне уже лежало полкоробка
переломанных. Сергей поднял глаза, взгляд его с трудом поймал в фокус посыльного по штабу ефрейтора
Иванова. Докопавшись до умной мысли в своем воспаленном мозгу, лейтенант поманил его пальцем.
— Товарищ лейтенант… — начал было докладывать ефрейтор, но был остановлен жестом офицера.
Машинально встряхнув коробком, Фефелов протянул его бойцу и попросил:
— Спичку зажги.
Ефрейтор, поднося вспыхнувшее пламя к сигарете, продолжил:
— Вас начальник штаба вызывает.
Фефелов, с наслаждением затянувшись, кивнул головой. Поднялся со скамейки и, сделав взахлеб еще дветри затяжки, уже на ходу бросил сигарету точно в урну. Пройдя по коридору, приостановился перед нужной
дверью и, для приличия стукнув по ней костяшками пальцев, сразу вошел со словами:
— Разрешите, товарищ майор?
За столом сидел чуть менее страдающий начальник штаба майор Хамзин. Завидев лейтенанта, он с
оглушительным грохотом открыл сейф. Звон ключей и скрип открываемой дверцы показались такими
невыносимо оглушающими, что Фефелов схватился за голову.
— Ты где это так вчера нажрался? — c наглой ухмылкой спросил майор Хамзин.
Сергей гыгыкнул, оценив незатейливый юмор начальника. Фефеловская койка была всю ночь занята ни
кем иным, как майором Хамзиным, бесчувственное тело которого было эвакуировано туда боевыми товарищами.
Достав из сейфа документы, начальник штаба, хлопнув о стол, выложил их перед лейтенантом. Достал
печать и, старательно подышав на нее, приложил в нужных местах. Затем, понюхав оттиск и назидательно подняв
указательный палец к небу, доложил:
— О как! Теперь и оттиск воняет, будто с похмелья. Шутка! — затем уже серьезно продолжил: — Сегодня
сиди в модуле и никуда не высовывайся. А завтра утром от нас бронегруппа сопровождения колонны идет или
вертолет почтовый в обед. Выбирай на вкус.
Дверь приоткрылась. В нее заглянул замполит. Начальник штаба, тут же забыв о лейтенанте и догадываясь
о цели визита гостя, радостно сказал:
— О, Борис Палыч, заходи!
Лейтенант Фефелов, сложив полученные документы, пошел в свой модуль досыпать.
Следующим утром, как всегда, повинуясь внутреннему позыву, решил ехать с бронегруппой. Удобнее
было лететь вертолетом, чем глотать пыль, сидя верхом на БТРе, но было невмоготу сидеть и ждать вылета
вертолета, лучше уж пусть медленно, но двигаться в сторону дома с самого утра. Бойцы, узнав, что лейтенант
едет с ними, обрадовались. Фефелов успел стать всеобщим талисманом.
Колонна наконец-то тронулась и, как всегда, с заметным опозданием. Лейтенант Фефелов по праву
отпускника сам выбрал себе место в колонне, и оно было на первом БТРе. Конечно же, движение на головной
машине было сопряжено с несколько большим риском, но что это было в сравнении с тем, что на всех
последующих пришлось бы глотать густую горячую пыль. Что Фефелов был в отпуске — так то «духам» было
неведомо, а поэтому автомат лейтенант взял с собой, хотя, как показали дальнейшие события, стрелять из него не
пришлось.
Гранатометного выстрела Сергей не услышал. Он вообще ничего не слышал в течение 10-15 минут, пока
длился ожесточенный обстрел. Страх, охвативший его, лишил слуха и разума, оставив зрение только номинально,
то есть Фефелов фиксировал все происходящее вокруг, но осознавать, а тем более совершать какие-либо
обдуманные действия, был не в состоянии. Букет взрыва, выросшего прямо перед БТРом, сбросил его в кювет,
при этом линия гор, запечатленная глазами, несколько раз сменила положение с горизонтального на вертикальное
и обратно. На четвереньках лейтенант выполз наверх к БТРу и, спрятавшись за броней, замер, вцепившись руками
в раскаленный обод колеса. В такой нелепой позе он просидел все время обстрела. Это был парализующий тело
и волю страх. Сергей видел, как его друзья ведут огонь, отстреливаясь, а наводчик-оператор, вращая башней,
прицельным огнем вышибал одну за другой огневые точки.
Фефелов так и сидел, уткнувшись лбом в колесо, пока не почувствовал ощутимое похлопывание по плечу.
Он оглянулся — над ним склонился ротный, подавая ему автомат, который Сергей потерял самым позорным
образом. Ротный произнес:
— Прикол, ты что?
— А? — не сразу поняв смысл сказанных ему слов, переспросил Фефелов.
— Что с тобой?
— Не знаю, Петрович, — ответил Сергей, воля и разум постепенно возвращались к нему.
— Вставай, Серега, — еще раз обратился к нему ротный. — Все закончилось, обошлось на этот раз. Для
нас с тобой.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Во внезапно упавшей тишине было слышно, как по склону продолжали скатываться камешки. Хмурые
скалы, еще несколько минут назад угрожающе взиравшие на враждебную им колонну военных, теперь, казалось,
ехидно и презрительно ухмылялись, оказавшись свидетелями позора лейтенанта Фефелова.
По колонне прошли доклады командиров подразделений, и ротный заулыбался — ни одного «двухсотого».
При такой плотности огня потери были минимальные: двое раненых да горевший в хвосте колонны бензовоз, на
который уже нацелился танк. Мощно рыкнув, танк сбросил его с дороги, и тот, разбрасывая ошметки пламени,
покатился в пропасть. Через несколько минут бойцы уже заняли свои места, и колонна была готова двинуться
дальше.
Фефелов влазил на броню последним, отметив при этом, что ему никто, как обычно бывало, не подал руки,
чтобы помочь подняться наверх. Солдаты прятали глаза, стараясь не смотреть в его сторону. Остаток пути так и
ехали в полном молчании, как будто у них на броне был «двухсотый». Хоть и обошлось без погибших, но потеря,
по мнению личного состава, была. К потерям отнесли своего неожиданно струсившего взводного. «Хоть
стреляйся», — думал Сергей, а два ордена, предательски позвякивавшие на груди, только усугубляли его
двусмысленное положение. Сергей отвернулся, прикрыв рукой ордена, на душе стало еще противней.
Выехав из распадка, колонна вышла на финишную прямую — вдалеке уже был виден аэродром с рядами
модулей пересыльного пункта. Миновав шлагбаум импровизированного КПП, колонна вошла в расположение
пункта постоянной дислокации.
Ротный, приняв доклады подчиненных командиров, отдавал какие-то распоряжения. Бойцы неторопливо
выгружались с тем, чтобы после приема пищи и короткого отдыха выдвинуться обратно. Лейтенант Фефелов
продолжал одиноко сидеть на броне, пока к нему не подошел ротный. Старший лейтенант подергал его за
штанину и сухо скомандовал:
— К машине. Приехали.
Сергей спрыгнул вниз и, жестом остановив собирающегося уходить ротного, попросил:
— Петрович, построй людей. Пожалуйста.
Старший лейтенант, как будто догадавшись, для чего это необходимо, остановил проходящего мимо
сержанта и распорядился:
— Быстренько, вот тут в две шеренги.
Сержант немедленно отреагировал, лениво продублировав протяжным голосом:
— Рота, строиться…
В полной тишине, нарушаемой только бряцаньем оружия, бойцы неторопливо построились, и десятки глаз
холодно смотрели на Фефелова в ожидании. У Сергея на глаза навернулись слезы, но он нашел в себе силы и
произнес:
— Мужики, извините меня, я не знаю, что на меня нашло… Знаете ведь... я ведь никогда…
Его прервал оживленный гомон, пробежавший по строю, и по обрывкам фраз Сергей понял, что его
простили. Повеселевший ротный пожал ему руку и сказал:
— Видать, рано ты, Сергей Иванович, себя отпускником почувствовал. Напрягись. И расслабься, только
когда выползешь из самолета в Ташкенте.
— Есть, — небрежно козырнув, сказал откровенно обрадованный Сергей и затем добавил: — Только вот
не повезло на этот раз. Подвела интуиция, влипли слегка.
— Как знать, как знать, — прервал его голос за спиной. — Извините, товарищ старший лейтенант, — это
встрял в разговор прапорщик с пересыльного пункта. — Только что сообщили… Почтовый вертолет разбился
при взлете. Редуктор заклинило. Шесть «двухсотых», включая экипаж. Так что везунчик вы, товарищ лейтенант.
Вы ведь с ним должны были прилететь?
Какая-то невидимая и твердая рука продолжала вести его как по написанному…
* * *
Николай Харитонович, сидя за рабочим столом, перечитывал очередной подготовленный кусок романа.
Прошло уже почти три месяца с тех пор, как началась эта странная работа над не менее странным произведением.
За это время Бессонов понял, что написанные им отрывки выдавались не в порядке очередности развития сюжета,
поэтому их приходилось составлять и состыковывать, как мозаику. Эту работу приняла на себя жена Ольга.
Большая часть романа находилась сейчас на прочтении у Кудеярова, и сегодня он должен был вынести свой
критический вердикт. По всей видимости, дело шло к концу, оставалось несколько провалов в сюжете, которые
необходимо было восполнить. Окончание было уже готово.
Перечитав рукопись, Бессонов выдвинул верхний ящик стола и достал оттуда суровую нитку и шило.
Выровняв кипу листов, аккуратно зажал их струбциной в специальный станок и принялся старательно прошивать.
Кудеяров должен был появиться с минуты на минуту. Николай Харитонович сильно волновался: мнение
Кудеярова много значило; причем такое волнение после написания произведения он испытывал впервые.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чтобы не оставаться наедине со своими мыслями, Николай Харитонович пошел на кухню приготовить
кофе себе и ожидаемому другу. Погромыхав ящиками кухонного стола и прошуршав пакетом, Николай
Харитонович водрузил наполненную турку на плиту и стал ждать заветного момента, когда ее содержимое
наконец закипит. Заветный момент наступил под звуки дверного звонка. Бессонов стал нетерпеливо перебирать
на месте ногами, пытаясь сделать выбор: бежать ли ему открывать дверь либо дождаться полного завершения
процесса приготовления кофе? Выбрал второе. К моменту, когда готовый кофе был разлит в маленькие
фарфоровые чашечки, дверной звонок уже заливался непрерывной трелью. Шустро шаркая ногами, Бессонов
кинулся открывать дверь.
— Ф-фу, напугал. А я думал, что с тобой что-то произошло, — это были первые слова Кудеярова, сказанные
им вместо приветствия. Сделав шаг вперед, он догадливо произнес: — А-а, ты кофе готовил, оказывается!
— Угу, — лаконично ответил другу Бессонов и так же шустро зашаркал обратно на кухню.
Когда он внес чашки с кофе в свой кабинет, Кудеяров сидел в кресле, держа в руках только что сшитый
Бессоновым отрывок романа. Тот, что был на прочтении, очевидно, лежал в кожаной папке Кудеярова. Николай
Харитонович переставил рабочее кресло напротив, поднес ему чашку с кофе и, прихлебнув из своей, стал
выжидательно смотреть на друга, по выражению лица пытаясь определить его мнение о прочитанном. Кудеяров
же, понимая, чего от него ожидают, не торопясь, отпил глоток из чашки и, приняв выражение лица медицинского
светила, наконец сказал:
— Ну-с, больной, что я вам могу сказать… — и, уже сам не выдержав, выпалил: — Коля, это гениально!
Откуда это у тебя родилось? Прямо «Война и мир» двадцатого века. И эти фразы, военная лексика,
терминология… Откуда это взялось?.. Кстати, что такое «двухсотый»?
— «Двухсотый» — это погибший, а почему это слово, так я и сам не знаю. Как это… «этимология данного
слова» мне не ведома.
— Написано очень здорово! Только есть некоторые критические замечания, — начал было Кудеяров: —
Короче говоря, Коля, ярко, емко, глубоко. Только…
— Что «только»? — здесь взволнованный Бессонов попытался прервать его, но был остановлен жестом
руки.
Кудеяров продолжил:
— Есть два «но», — и после паузы добавил: — Первое это то, что имеются некоторые моменты, ну…
натянутые, что ли… Например, там у тебя смелый и отважные лейтенант Фефелов проявляет вдруг неожиданную
трусость. Разве так может быть? Мне кажется, что этот эпизод надо убрать или изменить.
— Знаешь, Володя, — задумчиво взяв себя одной рукой за подбородок, начал отвечать Бессонов: — Самое
удивительное, что после этого романа у меня самого психология и мышление стали как у фронтовика. Мне иногда
кажется, что я сам прошел эту войну… Поэтому вот что я хочу сказать… Смелость это не талант и не врожденное
качество, как у художника. Если он умеет рисовать, то умеет — это всегда. А смелость это иное. Это внутреннее
состояние человека в данной конкретной ситуации, поддерживаемое волевыми качествами. Все трудности в
армии, порой искусственно создаваемые, имеют одну цель: воспитать волевые качества, а значит, и смелость
тоже. Но бывают моменты, когда воля оказывается сломленной на какое-то время, а порой и навсегда. Как бы это
тебе объяснить… Ну, например, если я тебе крикну в лицо, ты ведь не испугаешься? Нет. А если подкрадусь
неожиданно сзади?
— Ладно, Коля, не буду спорить о том, чего не знаю, но тебя могут не понять…
— А мне наплевать, поймут меня или нет. Теперь давай свое второе «но».
Кудеяров замялся, не решаясь приступить к ответу. Похоже, второе «но» было существенней. Преодолев
нерешительность, Владимир Алексеевич сказал:
— Николай, вот то, что ты написал сейчас, не опубликуют — ты ведь это понимаешь? Сам посуди, как
может советский солдат убивать мирных жителей? Да еще в явно не освободительной войне?.. Согласен, ты все
показал реалистично: и внутренний мир героя, и взаимоотношения фронтовика в мирной жизни, в обществе тех,
кто не знает, что такое смерть друзей, живет сытно и благополучно. Циничное «я тебя туда не посылал» будет
жить в веках. И законов мирной жизни фронтовик никогда не постигнет. Так что, Коля, хоть и прав ты, но не
думай даже о публикации. Более того, не вздумай эту рукопись кому-то еще показывать — смешают с дерьмом и
отправят жить за сто первый километр.
Кудеяров умолк, и в кабинете повисло тягостное молчание. Бессонов сник, хотя и раньше понимал, что,
скорее всего, так и будет, но надеялся все же на связи и помощь друга. Кудеяров достал из заднего кармана брюк
плоскую фляжку и протянул ее Николаю. Тот взял было ее, но затем, отрицательно покачав головой, протянул
обратно. Кудеяров пожал плечами и сам, отвернув пробку, приложился к горлышку.
Молчание длилось целую вечность. Кудеяров нерешительно кашлянул, чтобы хоть как-то прервать
затянувшуюся паузу, и затем произнес:
— Коля, ты все же пиши. Времена меняются, а талант требует выхода. Если Господь дал тебе это, то даже
не важно, когда это прочитают — важно, чтобы было написано.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кудеяров потянулся к своей кожаной папке, достал рукопись и выложил ее на стол. Погладил стопку листов
и еще раз сказал:
— Ты пиши, Коля, пиши обязательно. Это когда-нибудь оценят, не могут не оценить, — запахнул плащ и
не то вопросительно, не то утвердительно добавил: — Я пошел.
Бессонов молча кивнул и тоже поднялся, чтобы проводить друга. В прихожей, так же молча пожав руки,
попрощались, и дверь за Кудеяровым закрылась.
После этого разговора Бессонов, скорее всего, напился бы, но вдруг почувствовал, как внутри знакомо
начала сжиматься невидимая пружина. Николай Харитонович лихорадочно стал готовить чистые листы бумаги.
Теперь, как только Бессонов начинал чувствовать такой прилив эмоций, он уже знал, что за этим последует, и
успевал приготовить все необходимое. Перед глазами начали вставать знакомые пейзажи и уже ставшие родными
лица героев романа. Рука быстро побежала по бумаге, корявым и неразборчивым почерком выводя строки
последнего, недостающего эпизода. Для Бессонова все окружающее исчезло, он был там, в горах, среди своих
друзей, без которых уже не мыслил своего существования…
Неожиданно какофония глухих разрывов и свист пуль сменились странными и мелодичными звуками. Дым
горящего кишлака рассеялся, и его сменил яркий, но не слепящий свет. Напряжение боя сменилось легкостью и
ощущением безбрежного счастья. «Что это? Начало нового романа?» — подумал Николай Харитонович, но ответа
не было. Писатель Бессонов Николай Харитонович умер.
* * *
Сергей шел по родному городу и улыбался. Ничего особенного не произошло, душа светилась просто от
осознания того, что он идет по родному городу и его, старшего лейтенанта Фефелова, война закончилась. Секунды
и минуты вновь растянулись в месяцы и годы, а значит, впереди лежала долгая и счастливая жизнь. Он шел по
проспекту, с интересом разглядывая рекламные щиты и вывески. Многое здесь изменилось с тех пор, как он
отсюда уехал. Тогда, много лет назад, он уезжал из дома с одной небольшой сумкой, и встретившаяся на выходе
из подъезда соседка спросила, надолго ли он, думая, что Сережа идет в магазин. Фефелов ответил тогда, что
навсегда. А вот оказалось, что он тогда погорячился с таким категоричным ответом, и это было такое счастье!
Внимание Сергея привлекла вывеска с непонятной надписью «Магазин-библиотека “Читатель”». Старший
лейтенант зашел внутрь исключительно для того, чтобы удовлетворить заурядное любопытство. Это
действительно был и магазин, и библиотека. В одном зале стояли ряды полок с книгами, а в другом, смежном и
поменьше, несколько столов для чтения. Если первый зал был ярко освещен, то другой, читальный, был погружен
в полумрак и освещался только настольными лампами.
К Сергею подошла женщина лет пятидесяти и заученно начала говорить тоном музейного экскурсовода:
— В большом зале вы можете выбрать и приобрести понравившуюся вам книгу либо, уплатив небольшую
сумму, пройти в читальный зал. У нас очень богатый выбор учебников и научно-популярной литературы, которую
нет необходимости покупать. Вы можете воспользоваться ею здесь же…
— Спасибо, спасибо, — прервал ее на полуфразе смущенный Сергей.
Он вовсе не собирался ничего ни покупать, ни читать. Любопытство его было удовлетворено полностью,
и он уже направился было к выходу, но его внимание привлек стенд с надписью «бестселлеры месяца». На стенде
стояли несколько книг. Среди них выделялась одна, в черной обложке, на которой бело-красными буквами было
написано название «Война». Фефелов подошел к стенду и взял книгу, намереваясь быстренько ее перелистать, но
женщина-администратор вежливо и настойчиво направила его в читальный зал. Сергей, посмотрев на часы,
решил, что у него есть некоторое время, и сел за стол. Со снисходительным выражением лица фронтовика,
знающего о войне все, он начал перелистывать книгу.
Заинтересованность появилась сразу же — главный герой романа был полным его тезкой. Совпадали и имя,
и фамилия, и даже отчество. Пролистав несколько страниц, Сергей взглядом выхватил в тексте фразу «…На
четвереньках лейтенант выполз наверх к БТРу и, спрятавшись за броней, замер, вцепившись руками в
раскаленный обод колеса. В такой нелепой позе он просидел все время обстрела. Это был парализующий тело и
волю страх. Сергей видел, как его друзья ведут огонь, отстреливаясь, а наводчик-оператор…» В его жизни был
такой же позорный случай, и забыть его он, конечно же, не мог, так же маловероятно, что подобный случай мог
произойти с кем-то еще. Объяснения данному совпадению не было, как и не было на его жизненном пути
журналистов или писателей.
Фефелов стал дальше лихорадочно просматривать текст. Следующая глава также начиналась со
значительного в жизни Сергея факта, а чем она закончится — он уже знал. В груди похолодело — весь сюжет
книги был, по сути, биографией лейтенанта Фефелова. Или его жизни? Отличия были лишь в именах его друзей
и прочих действующих лиц романа. Все остальное: эпизоды, факты и даже мелкие детали — совпадали
полностью. Это было невероятно, но факт оставался фактом. И даже тот эпизод его случайной трусости был
описан настольно точно, что внутренние терзания и переживания совпадали с теми, что он испытывал тогда.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей оторвался от чтения и беспомощно огляделся вокруг, постучал по карманам в поисках сигарет.
Осознав, что покурить здесь не получится, встал. Потом опять сел и начал листать книгу с самого начала, пытаясь
найти хотя бы малейшее отличие, чтобы написанное можно было попытаться отнести к случайному совпадению.
Тщетно — все было один в один. Захотелось, как тогда, залезть под БТР и крепко вцепиться руками в колесо,
чтобы не открываться уже никогда.
Сергей захлопнул книгу и направился к выходу, но не для того, чтобы уйти, а для того, чтобы перекурить
и взять себя в руки, как перед броском в атаку. Пыхнув несколько раз сигаретой, он опять вошел внутрь,
решительно открыл последний лист книги и прочитал: «Сергей шел по родному городу и улыбался. Ничего
особенного не произошло, душа светилась просто от осознания того, что он идет по родному городу и его,
старшего…»
Оборвав чтение, он опустился взглядом еще ниже и прочитал: «конец первой части». В левом нижнем углу
страницы стояла дата окончания работы над романом — «1 апреля 1965 года». Это была дата рождения старшего
лейтенанта Фефелова. Ничему более уже не удивляясь, на последней странице обложки Сергей прочитал
аннотацию и сведения об авторе, написанные неким Кудеяровым. Имя автора ему тоже ни о чем не говорило, но
стало ясно, что он давно умер.
Сергей встал, с книгой в руках подошел к администратору и спросил:
— Скажите, пожалуйста, а вторая часть есть?
Женщина, по-своему истолковав взволнованность офицера, ответила вопросом на вопрос:
— Что, понравилась книга? Согласитесь, ведь искренняя и правдивая? А ведь автор не то что фронтовиком,
и военным-то не был.
«Да куда уж правдивей», — подумал Сергей, а вслух лишь повторил вопрос.
Женщина улыбнулась и наконец дала ожидаемый ответ по существу:
— Молодой человек, если вас это действительно интересует, то вам повезло. Когда этот роман
публиковался впервые, я работала как раз в том издательстве. Рукопись принесла его вдова, и я точно знаю, что
вторая часть есть. Только… только публиковать ее она отказывается без объяснения причины.
— А что там в ней?
— Насколько мне известно, главный герой тот же, но больше я ничего не знаю. Позвоните ей, может, она
даст вам ее прочитать, учитывая ваши заслуги, — сказала женщина, глядя на его боевые награды, висевшие на
груди. — Как фронтовику — не откажет. Я дам вам ее номер телефона.
Склонившись над столом, она написала номер телефона и, сложив листок вчетверо, отдала Сергею.
Фефелов сунув сложенный листок в карман, наскоро рассчитался за книгу и, забыв взять сдачу, рванулся домой
с горячим желанием прочитать хотя бы окончание второй части. Чем ближе он подходил к дому, тем слабее
становилась его решимость, и к моменту, когда он оказался возле телефона, от решимости остались одни
сомнения. Сложенный листок лежал перед Фефеловым на столе, а в руках он держал телефонную трубку.
Оставалось только развернуть листок и набрать номер.
В задумчивости Сергей положил трубку на место и взял листок в руки. Затем достал зажигалку и сигарету,
чиркнул несколько раз зажигалкой, сломал и выбросил сигарету. Посидев несколько минут, вновь чиркнул
зажигалкой. Двумя пальцами взял листок и, резко выдохнув, поднес к нему едва заметный огонек. Бумага,
охваченная пламенем, быстро сворачивалась и чернела, превращаясь в пепел. Сергей положил догорающие
остатки в пепельницу и, глубоко задумавшись о чем-то, смотрел на угасающее пламя…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Виктор ВЛАСОВ
РАСПОЛОЖЕНИЕ ДУХА
Рассказы
ТРЕТИЙ В КОМАНДЕ
Поэту А. Кутилову посвящается
Мечта Дениса, заводного мальчишки, сорвиголовы, окончившего третий класс, счастливо совпала с мечтой
Антона, одноклассника и лучшего друга, — оба хотели стать самыми сильными и важными парнишками во
дворах своего поселка, ходить в большом почете не только в кругу друзей, но и заставить недругов уважать себя
и побаиваться. Для этого требовалось немного — наводить шорох во дворах да за их пределами, показывая, кто
главный.
Ничем приличным выделиться не получилось, поэтому пришлось обратиться к опыту «плохишей» и стать
теми, с кем приличным детям дружить не стоит. Часто идей завоевания авторитета не находилось, и сил
представить себя как хотелось не хватало. Но как только Денис встречал Антона, мальчуганы бежали на поиски
приключений. Подобное поведение привело к появлению немалого числа недоброжелателей. Самым опасным
среди недругов оказался дед Саша, который давно приметил безобразников и пытался время от времени поймать
для экзекуции хотя бы одного. Но как бы ни был гениален план побега из поля зрения сердитого старика, тому
удалось отомстить. Дело было зимой под Новый год.
Денис и Антон накупили петард и взрывали их везде с максимальным эффектом…
Из открытого подвала шел белый пар, пахло сырой древесиной и прелой землей. В темноту подвала
мальчишки забросили связку красных петард со спутанными фитилями. Грохот, выстрелы, точно из пистолета с
пистонами, сопровождали бежавших мальчишек до ближайшего подъезда соседнего дома. Спрятавшись в тишине
коридора, они весело и гордо глядели друг на друга и хвалились проделанной работой. Дверь подъезда открылась,
и внутрь вошел строгий дед в распахнутой коричневой фуфайке и широких ватных штанах, крепко подпоясанных
истертым кожаным ремнем. Лицо его мокрое, с блестками на густых черных бровях. На пепельно-серых скулах
вились редкие жесткие волосы. Сизое суровое лицо влажно сверкало. Большие черные глаза сузились, закипели
будто смолой. Он удовлетворенно улыбнулся и золотистые коронки на передних крупных зубах превратили
улыбку в свирепый оскал. Дед помахивал длинным кленовым прутом и глядел на «плохишей» неподвижным
взглядом, в котором укор соединился с иронией. Западня!
Превозмогая неловкость, томясь под его замершим взглядом, Денис, как зачинщик, жалостно проговорил:
— Мы больше не будем, дед Саш.
— Да, правда, — как бы невзначай добавил Антон, скривившись.
— Не будете, конечно, — кивнул старик, отойдя к стенке, давая мальчишкам возможность уйти.
Почуяв неладное, Денис рванул первый, Антон побежал за ним. И получили они прутиком по мягкому
месту так же — по очереди. Выбравшись из ловушки, Денис и Антон хоть и усвоили урок — не связываться с
дедом Сашей, но духа боевого не потеряли, не бросили взрывать петарды в местах общественного пользования.
Со временем мальчишки не удовлетворялись шалостями. Глядя на подвиги ребят постарше, сплоченных в
коллективы, набирались опыта для новых проделок. Однако не хватало квалифицированного персонала, стоило в
команду принять человека со стороны, посвятить его в планы, чтобы брать на дело, так тот не выдерживал и
нескольких дней. Оставаясь в гордом одиночестве, Денис и Антон убеждались: трусам и слабакам не место в их
замечательной команде двоих. В завоевании авторитета, почета среди хулиганов, «босоты уличной», как
назывались те в народе, они пошли на поджог опилок на пилораме. Темно-красное, желто-коричневое огромное
пламя виднелось из-за бетонного забора, а серый густой дым медленно тянулся по улицам, оседал во дворах. Но
по-прежнему их не замечали, не звали в крутые уличные группировки, в которых так модно было состоять, и мало
кто знал лучших «плохишей» поселка…
Сухая трава вокруг погребов оказалась спалена, бутылки разбиты на дорогах по пути в гаражи и много чего
другого сделано в доказательство существования команды двоих, но уважения Денису и Антону не прибавилось.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
У Антона появилась идея, как продемонстрировать могущество. Пока не менее известные «плохиши»
разбирали на дрова деревянные горки, сваливали качели и заборы огородов, поджигали траву, промасленные
тряпки и мусор в ямах и гаражах, Денис и Антон откручивали ниппеля у машин и велосипедов, оставленных без
присмотра. При мысли, что владелец авто обнаружит спущенные колеса, а затем отсутствие ниппелей, кровь
бурлила от злой радости, грудь разрывалась от восторга, но потом пустота и нежелание вредить одолевали — как
всегда никто не знал, не оценил бы. Пока они сами не рассказали об этом, и их сразу заложили ребята со стороны.
Никому нельзя доверять — стало понятно лишь после того, как им обоим родители всыпали ремня и долго не
выпускали на улицу.
Надо было что-то делать! Дальше так безобразничать не имело смысла — пустое занятие, за которое никто
не хвалил, которым никто не восторгался, только появлялись проблемы. Денис ломал голову над изобретением
изощренных способов, Антон, набрав команду новичков, постарался заявить о себе, но по-прежнему то были
только попытки…
В крутые группировки теперь входили девчонки. Оказалось, модно держать в команде девочек, их звонкий
голос, капризы и непредсказуемые поступки разнообразили команду, придавали особую тональность. Стоило
хотя бы одной девчонке войти в подростковую группу, как у ребят повышалась мотивация, появлялось желание
лучше, ярче и громче проявить себя.
Денис и Антон в нелегкой погоне за величием начали охоту на девчонок. Об их капризах, переменчивом
настроении они давно наслышались, поэтому следовало внезапно ворваться в их звонкий коллектив, отобрать
мячик, напасть, захватить, чтобы не совершили маневр и не улизнули. В области общения с представительницами
женского пола, а так же их захвата, у мальчишек имелся опыт, но каждый раз практика показывала, что
привлечение в команду хотя бы одной девчонки требовало небывалых усилий. А потом и не менее долгого
терпения. Но реализация поставленной цели требовала жертв.
Обнаружив любимое место игры девочек, мальчишки издалека смотрели на солнечную поляну, выбрали
маршрут сквозь непроходимые заросли колючего кустарника — иначе невозможно остаться незамеченными.
Денис и Антон неотступно двигались, пригнувшись, вслушиваясь в многоголосый шум девочек, перемешанный
с криками и щебетанием птиц. До вожделенной цели оставалось десятка два шагов и только некоторым девчонкам
удастся уйти, но Денис перестраховался — лег в траву и, как змей, пополз на животе бесшумно, Антон последовал
примеру друга. Они ползли, перешептываясь. Расстояние сократилось почти вдвое. Девчонки, увлеченные одной
из их непонятных игр, не заметили приближения. Антон ждал команду, Денис, изготовившись подскочить и
схватить самую красивую и высокую девчонку — Таню, случайно задел ногой одуванчик, и ползший рядом Антон
вдохнул пушистые семена, не сдержал чих. Воспользовавшись замешательством в стане захватчиков, Таня
вырвалась, а дружная компания девчонок, перепугавшись, закричала и стремительно пустилась наутек. Денис
рванул за длинноногой Таней, бежавшей очень быстро, словно спринтер на олимпийских играх. Антон выбрал
девочку поменьше, не отличавшуюся красотой — Машку. Скоро поймал и держал, чтобы не вздумала смыться.
Удивительно, но ей понравилось внимание к своей персоне. Она гордо задрала свой крохотный острый носик и
выжидающе смотрела на Антона своими бледно-серыми глазами. Дождавшись возвращения Дениса, он с
гордостью представил улов, но тот безразлично кивнул — пришел один.
— Я мог поймать хоть кого, если б захотел, но Таня… ого-го! — расстроено произнес он. — Одна девчонка
лучше, чем ни одной.
Маша не знала себя от радости, рисовалась перед ними и так, и этак — теперь у нее было два кавалера, ни
у кого из подружек столько не находилось, кроме Таньки, но та не в счет.
— Что мы будем делать? — спросила она застенчиво. — Играть?
— Сдурела, что ли? — бросил Денис раздосадовано. — По деревьям и гаражам лазить, свинец плавить,
поджигать что-нибудь… много чего!
— Я так не играю, — капризно проговорила она, опустив голову.
— Антоха, держи ее, — на всякий случай посоветовал Денис.
Антон схватил ее двумя руками, напрягся.
— Не так сильно, — заметил друг. — Расспроси, что умеет делать, есть ли боевой опыт?
Антон шел следом за задумчивым Денисом, сосредоточено расспрашивая Машу. Боевой опыт она имела
разве что когда делила шоколад со старшим братом. Ни в какие группировки не входила, подоконники в
подъездах не подпаливала, на стенах не рисовала, не писала плохие слова. Какой от нее толк?.. Денис велел
отпустить девочку с миром, Антон сначала воспротивился, но потом, когда понял, что ответственность за
обучение Маши мастерству «плохиша» лежала на нем, отпустил.
Девочка не уходила, ей понравилось в коллективе мальчишек, которые по виду напоминали главарей
бандитских группировок из гангстерских американских фильмов. По инициативе друга Антон неохотно попросил
ее покинуть «команду двоих» и, пока Денис отлучился по нужде, предложил дружбу. Маша согласилась,
довольная отправилась во двор искать подружек и сообщить им потрясающую новость.
Мальчишки молча бродили по роще и, забравшись на высокие трубы, тянувшиеся в сторону центра
поселка, добрались до огромной теплотрассы. Долговязый, очень загорелый мужчина тащил к ней нечто,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
напоминавшее здоровенный матрац, разодранный, будто собаками, и набитый чем-то тяжелым. Оставляя
борозду, он усердно продолжал волочь свою поклажу. На голове у него повязана бледно-синяя футболка, на ногах
надеты шорты — обрезанное темное трико. Худой вытянутый торс с длинными руками-плетями был мокрый от
пота, игравшего на солнце золотистыми переливами. Увидев ребят, он стер со лба пот, остановился, позвал
резкими движениями рук:
— Помогайте, помогайте!
Денис и Антон слезли и помогли дотащить тюк.
— Спасибо, ребята, молодцы! — хрипло похвалил он, сел на траву, отломил соломинку и с видом человека,
выполнявшего ответственную работу, зажал ее сине-коричневыми губами.
Сняв с головы футболку, скрутил, как веревку, и перекинул через плечо. Длинные, черные, засаленные
волосы блестели воском, скатавшись на челке и седеющих висках, превратились в колья, на затылке клоки волос
образовывали причудливые подрубленные уступы. Лицо мужчины — кофейного цвета, грубое, обветренное, с
глубокими длинными морщинами у большого прямого носа и на выпуклом лбу, удлиненное к подбородку, густо
заросшему точно у лешего.
— Без вас бы мучился один. Я — Генка, лесник. Вас как величать, пацаны?
— Антон.
— Денис. Мы — «команда двоих». Разрушители!
— Значит: Дися и Тоха? — отодвинувшись в тень теплотрассы, понимающе закивал, поправил на груди
потемневший серебристый крестик на толстой капроновой нити. — Знакомы будем, — протянул волосатые руки,
испещренные синими жилками, улыбнулся, показав ровный ряд крупных желтоватых зубов: — «Разрушители»
— звучит круто, но вас двое. Я видел банды и по пять человек, и по десять, больше. Случилось, вызволил одного
мальца из их лап, а то они бы его порешили, так он мне еды притащил и старой одежды…
Из кармана трико он достал пачку «Примы», вытащил сигарету, подмигнул ребятам левым глазом, под
которым почти сошел синяк и шелушилась крупная царапина. Покрутил пальцами — сигарета пропала между
ними. Генка перевернул руку, с другой стороны ее не оказалось, она точно исчезла.
— Те банды пацанов крутые, никого не пощадят. Скоро шухер готовится — рощу пожгут, взорвут мое
убежище, обещали, но я им надаю!
— Они лохи. Мы лучше! — выпалил Денис. — Хочешь, тебя возьмем в банду, будешь фокусником и
выручать нас, если какие проблемы возникнут? От девчонок толку нет, один шум. Чуть что — сразу киснут, —
скривился, потерев глаза. — Нам как раз нужна подмога.
— Меня, охо-хо! — Генка, приятно удивленный предложением, набрал воздуха в легкие, расширил грудь,
загоготал, подняв брови, сросшиеся на переносице толстой линией. — А что, идея замечательная! Как раз мечтал
вступить в группировку крутых, помогать, быть, что называется, «в русле». Пацаны, чо почем и про чо? Типа, мы
нормальные, у кого чо есть — отожмем, а? — заиграл плечами, закрутил кулаками, как боксер, намерившийся
атаковать.
Он оживился, как ребенок, которому дали любимую игрушку, подскочил, точно ужаленный пчелой, голос,
хоть хриплый, будто простуженный после ледяной воды из колонки, но уверенный и веселый, внушал доверие.
— Я много чего умею, я ведь — фокусник. Что нужно — только вызовите, мои движения рук и смекалка,
фокус — и дело в шляпе, в кепке, она у меня в убежище. Времена сейчас тяжелые, надо прятаться от бандитских
группировок, которые взорвали мой дом, но я им отомщу и, в конце концов, построю новый дом, трехэтажный, с
двумя банями и буфетом, где буду продавать сникерсы и прохладную газировку, в нем станут жить друзья и
помогать строить дома нуждающимся.
— Как ты построишь? — недоверчиво спросил Денис, прищурившись.
— Да, из чего? — поддержал Антон. — Из травы? Травяной дом!
— Ого-го, ха-ха, коменданты! — Генка закатился хриплым смехом, замотал головой так, что борода
заерзала, зашлепал себя ладошками по коленкам. Перестав сотрясаться телом, воззрился на Дениса, как бывалый
моряк на юнгу, насмешливо произнес: — Ощутили, какой тяжелый матрац, в нем, наряду с мягкой набивкой,
книги: художественные и научные, старые учебники по ремеслу. Выкинули их — большую совершили оплошку,
— залихватски взмахнув руками, Генка проделал ловкое движение, вернув сигарету в пальцы правой руки. —
«Плотник», «Конструктор самолетов и космических кораблей», учебник по географии за 10-й класс, и не только!
Я их прочитаю!
— О-о, — потрясенно протянули ребята.
— Я соберу такой самолет, которого в жизни ни один конструктор не сможет соорудить, — Генкины темнозеленые глаза засверкали, как два изумруда, вместо морщин на высохшем лбу остались серые разводы от грязи.
— Я мечтаю стать летчиком, у меня прадед сшибал фашистов в воздухе с одной пулеметной очереди. Сто
килограмм патронов было в обойме самолета прадеда, сто пятьдесят тысяч тонн вражеских самолетов сбил,
столько груза-то поезд редко увозит. Слава Богу, что война прошла и можно свободно гулять по небу на самолете,
в прохладном свежем воздухе, средь редких облаков ясного неба! Вот бы увидеть другие страны и заморские
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
города с неба! Вы думаете, я тут брожу бестолково? Нет, я — странник, выбираю путь себе сам, и никто не
прикажет мне…
Генка рассказал множество удивительных историй, которые оживили воображение ребят. До встречи с ним
они жили, будто в вакууме, не подозревая, что в мире происходит столько великолепного, способного привлечь
внимание целиком. Новый знакомый являл их воображению новые и новые образы, в них ребята прокатились на
летающей тарелке инопланетян и проехались на невиданной породе лошади, скрещенной с верблюдом. Внемля
его рассказам, они представляли себе снежного человека, ворующего птицу из сараев и лазающего по скалам
настолько быстро, что никто из людей не видел его. Он начитался учебников и разных книг до такой степени, что
знал, чем занимались в настоящее время китайцы и что в Гонконге и Макао они передвигались по воде на
джонках, огромных лодках-домах, на которых продавали туристам жареных осьминогов.
— Сейчас представлю проект! — гордо сказал Генка, запрыгнув на теплотрассу. Нырнув в открытый люк,
он вытащил низкий стул с короткими подлокотниками, сколоченный из недоструганных досок. Сиденье
оказалось сплетено из ивовых ветвей. — Он раскладной. Можете его разложить и, наоборот, собрать. Между
ножек, видите, есть полочка — место под хранение предметов — это моя идея, я усовершенствовал его. Там будет
моторчик с пропеллером, тоже раскладным; правда, я такой нигде не видел, но обязательно найду детали и соберу,
просто не ходил еще на заброшенный завод…
Энтузиазм открытий и изобретений штука заразительная.
— Можно с тобой? — попросил Антон, он глядел на Генку преданными глазами.
— И я тоже пойду, — вскинулся Денис. — Без меня не выберетесь оттуда, там всегда злодеи тусуются и
клей чуфанят. Вместе мы их одолеем!
— Да! — Генка вытянулся на теплотрассе в рост, напомнив упавшую каланчу. В свете солнца его
долговязая фигура была черной, точно смолой облитой, а глаза сверкали радостно и озорно. — Блин, коменданты,
в таком виде мне не выбраться в люди, — он показал на рваное трико, показал дырки на футболке, потряс
скатавшейся жесткой бородой, потрепал волосы на макушке, стоявшие клином. Попросил мыло и ненужный
станок для бритья, пожаловался, что с утра ничего не ел…
Так завязалась дружба пацанов с удивительным, ни на кого не похожим человеком.
На следующий день Денис принес из дома затупившийся станок, пирожки, термос со сладким чаем и
несколько карамелек; Антон — кусочек душистого мыла, старую кепку, которая едва налезла на голову Генке и
абсолютно новую красную безрукавку. Генка, потрясенный подарками, пообещал защищать своих новых друзей,
отыскать убежище для них, очень крутых пацанов.
Вот со штанами пока проблемы, но ребята пообещали найти выход. Отдав свои шорты Генке, Денис сказал
родителям, что дворовая собака взбесилась и разодрала их, поэтому выбросил, чтоб не огорчать родных.
После переодевания Генку стало сразу не узнать: несмотря на то, что порезался в нескольких местах и
волосы на голове не лоснились от грязи, он предстал перед Денисом и Антоном другим человеком, прямым, как
столб, гордым, нарядным. Ритмично мотая головой, он отправился с бандой на поиски убежища, на разборки.
Теперь увидят, насколько крутая оказалась «банда двоих», и те, кто смеялся над ними, не принимая в свои
группировки, пожалеют.
Но Генка был против тирании и разрушения, сказал, что можно заявлять о себе, не только портя предметы,
но и строя их — золотому правилу плотника он научился из учебника. Теперь каждый раз, когда ребята
находились с Генкой, они обязательно прочитывали несколько десятков странниц из предложенной литературы.
У Генки-библиотекаря всегда находилась новая, страшно интересная книженция.
— Такой даже в областной библиотеке нет! — заявил он с видом просветителя. — Зачем студентам знать,
как построить ракету и отправить ее в космос или поймать рыбу, не имея удочки, потом сварить уху без котелка?
Поиски убежища завершились удачей лишь под вечер, когда солнце поменяло цвет с апельсинового на
карминный. Пройдя, казалось, бесконечный лабиринт, состоявший из проулков между металлических гаражей,
Генка привел ребят к огромному клену. Массивное изогнутое дерево, раскинувшее длинные ветви, росло
недалеко от котлована. Его толстый длинный ствол расходился в разные стороны, образовывая воронку, в ней
можно здорово устроиться, словно в гнезде. Генка, поправив кепку набекрень, хрипло загоготал и, воздев руки к
небу, пообещал соорудить на дереве «контору» бравых ребят. Забравшись наверх, помог вскарабкаться друзьям.
В кроне, укрытой кое-где листвой, их насквозь прохватывал ветер, поднимавшийся из-за лесополосы, питавшейся
холодом от остывавшей воды. Перед тем как приступить к возведению «конторы», он взял клятву с Дениса и
Антона никогда ничего не разрушать, отныне лишь строить, ремонтировать и помогать нуждающимся. Нежноалый дрожащий свет, сочившийся сквозь прорехи среди листвы, скользил по его приоткрытым губам, высвечивал
ярко сверкавшие глаза. Клятва была принесена, и Генку охватила радость, подобная солнечному свету,
заливавшему по утрам поляну. Он с чувством выполненного долга, с удовлетворенным выражением на
плутоватом лице, осмотрел ветви, полазил по ним, назвал необходимые стройматериалы. И половину из них так
просто не добудешь, эту нелегкую часть плана Генка взял на себя. С Дениса и Антона требовались молоток,
гвозди, проволока, картон и кучи целлофана, чтобы обезопаситься от влаги. Они оживленно обсуждали планы на
будущее, в которых разрушению не стало более места.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Увидев полную луну в обрамлении ветвей и листвы, «команда троих» поторопилась вернуться.
В поисках стройматериала Денис и Антон столкнулись с трудностями, другие группы пацанов тоже искали
материал для строительства своих убежищ. Но теперь ребята носили громкий пронзительный свисток и — чуть
что — дули в него с силой, подобной ветру; и где бы они ни находились, откуда бы не могли выбраться, попав в
засаду, Генка всегда приходил на подмогу, прибегал, распугивая недругов, грозя поколотить их. Казалось, он
пребывал чутким духом и парил среди пушистого тополиного пуха, был частью его.
Генка представил ребятам «контору» на дереве. На самом деле строение напоминало большое гнездо,
правду сказать, достаточно благоустроенное. Посоветовавшись, назвали ее «Доброе сердце». Стены в ней обиты
досками, пол застелен матрасами, хоть и рваными, но мягкими. Крышу он соорудил из больших квадратов
картона, скрепленных медной, алюминиевой, стальной проволокой, защищенных от влаги полиэтиленом,
кусками целлофана. В ней оставил место для телескопа, все-таки астрономы изучили звезды не полностью,
следовало открыть дополнительную обсерваторию. Генка-плотник-строитель — незаменимый помощник, ангелхранитель, универсальный солдат, прибил полку и повесил кусочек зеркала. Поглядывая в него, рассматривал
свою быстро отросшую бороду, выбирал бритвенные станки, которые нанесли Денис и Антон. Под рукой, на
стопке книг, укрытых большим пакетом, находились разные кусочки мыла: вишневое, апельсиновое,
персиковое… Поднося каждый к носу, он долго втягивал его аромат, хвалил друзей.
Приведя себя в порядок, Генка протянул руки и, точно солдат, отчеканил каждое слово:
— Принял провиант, большое спасибо, коменданты!
Денис и Антон приносили соратнику еду, сладкий чай. Сегодня они решили закатить пир. Генка признался,
что это лучшая пища, которую ел и видел. Жуя толстую свиную котлету, завернутую в двойной лист салата,
закусил объемным бутербродом с паштетом, колбасой и сыром. С полным ртом разговаривать нельзя, но Генка
говорил и говорил, бубнил. Его загорелое лицо радостно округлилось, коричневые щеки раздувались, точно у
хомяка, запасавшегося едой на долгое время. Чай в термосе настолько горячий, что, когда подносил кружку к
зеркальцу, оно запотевало, и можно было рисовать пальцем, что очень любил Генка. На десерт ожидали печенье,
конфеты и две булочки с изюмом и курагой домашнего приготовления. Но это только то, что принес Денис, Антон
раскрыл свой пакет. Там, в пластмассовом контейнере из-под сметаны, темнел кусочками куриного мяса плов,
пахнул пряно, потрясающе волшебно. Генка облизывался, урчал, словно голодная собака. Кучу разных коробочек
в пакете Антона сразу исследовал, напевая себе под нос народную песню.
Наевшись, Генка, бодрый, сияющий, будто изнутри, готовый на великие поступки, спрятал коробочки с
оставшейся едой почти на самую вершину дерева, чуть-чуть не добрался до вороньего гнезда.
— Вперед, курс на добрые дела! — скомандовал он, потешив нутро горячим сладким чаем.
Во дворах старшие вечно обижали младших, забирали игрушки, далеко забрасывали мячи, выгоняли из
песочниц и с качелей. «Команда троих» восстанавливала справедливость. Теперь каждый знал, где искать
защитников, к кому обращаться, по какому адресу приходить в «контору» с названием «Доброе сердце». С
каждым днем в арсенале «конторы» записывались новые добрые дела. Не то чтобы Генка и ребята искали, куда
применить силу во благо, нуждающиеся сами объявлялись с просьбой о помощи. Все знали, что спасатели в
светлое время суток находятся на дереве, туда и обращались.
Кошка, с которой гуляла в палисаднике бабушка Вера, испугавшись собаки, забралась на дерево, слезть не
могла, жалобно мяукала. Никто не решался забраться на дерево и снять ее, очень высоко. Около скамеек и
встревоженной бабушки собралась толпа ребят, они показывали пальцами, предлагали бабушке Вере вызвать
пожарную машину с длинной лестницей, а бабушке оказалось настолько жаль кошку, что она попросту никого не
слышала. И вот у кого-то возникла идея связаться с «командой троих», они быстро добрались до «конторы»,
крикнули ребятам, и те оперативно доставили кошку бабушке Вере, не помнящей себя от радости. Точнее, Генка
залез на дерево и снял кошку, а потом, как офицер милиции, встав по стойке смирно, посоветовал лучше следить
за питомцем.
Прошел дождь, дорогу у котлована размыло. Водитель легковой машины решил сократить расстояние до
частных домов, не знал он, что не следовало этого делать, забуксовал. Зоркие глаза «конторы» (Денис и Антон)
заметили попавшего в беду, забили тревогу, спустились вместе с Генкой, мигом вызволили потерпевшего.
Ничего, что испачкали грязью шорты, помогать иногда нелегко.
Деду Саше, да, тому самому, который отхлестал прутиком ребят, понадобились цельные кирпичи. Старик
собрался строить баню на даче, много раз настраивался на серьезную стройку, но потом, когда узнавал, в какую
цену кирпич, откладывал дело.
— Хорошие красные кирпичи принимаю по скромной цене, у постоянных поставщиков приму дороже! —
как пух моментально разносился ветром по закоулкам, так объявление разлетелось по поселку, переходя из уст
одних ребят другим.
Кому не хотелось заработать? Разные группировки мобилизовали силы на поиск и сбор кирпичей, но их
пыла не хватало, количество цельного кирпича было крайне малым, и поставки оказались столь непостоянными,
что дед Саша помыслил отложить стройку на лучшее время. Если бы не «команда троих», точнее — Генка. Только
он знал, в какой глубокой яме под грудой мусора есть целый склад брошенных кирпичей. Из руин разваленного
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кирпичного завода он таскал кирпич, как робот, без передышки. За несколько дней Генка с ребятами натаскали
деду нужное количество и поправили шаткое финансовое положение фирмы. Денис и Антон отличились: никто
не принес стройматериала больше, и теперь они ходили в почете у деда Саши как постоянные поставщики. С
ними дело шло на поправку, деда Саша даже начал подумывать о строительстве террасы.
Маленькая девочка Алинка играла со своим плюшевым медведем и позволила домашней собаке тоже
поиграть с ним. Барбос настолько яро его мусолил, что не заметил, как порвал. Девочка пожаловалась родителям,
но им легче купить нового медвежонка, чем починить старого. Отчаявшимся людям помогали в «конторе», и
девочка, успокоившись, взяла подружек и отправилась к известному дереву. Генка положил на колени порванного
мишку, внимательно осмотрел, с тщательностью хирурга проверил рану, коротко спросил:
— Иголка с ниткой есть?
Денис и Антон вмиг доставили, и Генка ловко залатал рану, добавил:
— Теперь ваш мишка, милая барышня, пришел прямиком с фронта, видите тут боевой шрам? Любить
будете сильней.
Девочка схватила медвежонка, нежно обняла, подружки обрадовались, что к Алинке вернулось счастье.
Сломанный стул Генка чинил, меняя поврежденные части, старые игрушки превращал в новые,
«усовершенствованные». Для Генки, великого проектировщика и модернизатора, не существовало работы, за
которую не брался бы, не находилось предмета, который невозможно было починить. «Контора» «Доброе сердце»
открывалась нуждавшимся свободно, услуги «команды троих» — бесплатные.
Соседние группы ребят как-то обратились к ним с идеей объединения команд в одну мощную, чтобы
завоевать авторитет не только в их поселке, но и в другом районе. Мысль стать одними из главарей единого
сильного общества, которого стали бы побаиваться, уважать, вдохновляла Дениса и Антона, но Генка отказался:
войной власти не добьешься, не желал он делать рогатки, луки, самострелы и взрывчатые предметы.
— Не бывать вражде с другими ребятами, надо завоевать авторитет благими поступками, — произнес
Генка, взяв сухую корку белого хлеба. Кусочек сухарика покорно крошился в натруженных пальцах — он готовил
корм для птиц.
Денис и Антон отклонили предложение о соединении команд, запретили приходить с намерением
продолжить завоевание территории. Такое решение очень порадовало Генку.
Вот и в этот день, как всегда, обитатели «конторы» находились на своих местах. Теплый, изредка
набегавший ветер от дыхания нагретой пеклом лесополосы трепал волосы Антона и Дениса. Мальчишки
забрались почти на самую верхушку и глядели, не шел ли кто вдали за помощью. Нет, у котлована, тускло
серебрившегося под луной, лишь темнели заросли камышей и поблизости никого. Окружавшие месяц небольшие
тучи превратили его в серп, тонкий, как волос. Ночью пойдет дождь и корм для птиц необходимо перенести под
крышу «конторы», а то промокнет. Что Генка и делал.
— Что, по-прежнему никого? — громко спросил Генка, выбравшись из «конторы» на ветвь, на которой
обычно размещал кормушку. — Пойду, поищу Пепку, а то промокнет, простынет, не дай Бог. Пепка, гав-гав!
Генка трогательно заботился о подобранной собаке, как о старом друге, который давным-давно пропал, а
сейчас нашелся. Пепка представлял собой обычную дворняжку, но был наречен Генкой званием сторожевого пса.
Пес как-то сразу проникся новой должностью, дважды в день прибегал кушать и обязательно оставался ночевать
под деревом. Остальное время суток он бегал по своим важным собачьим делам. Генка понимал, что нельзя сразу
приучить бродяжку к месту, поэтому не ограничивал свободу друга. Рацион собаки состоял из остатков скромных
трапез самого хозяина.
— Красавец, хороший пес, сторожевой, — похлопывая по впалому боку собаки, приговаривал Генка.
Действительно, пес отличался от других собак пестротой шерсти. Пепка имел боевую пятнистую раскраску
на животе, серо-черные полосы на худой спине и тонкой шее, а также белую пушистую грудь и длинный
изогнутый хвост. Хоть он часто забывал свое имя, не отзываясь, но обладал качествами сторожевой собаки, и
такими, как доброта, игривость и преданность, Генка очень гордился.
Накрапывал дождь, дул неприятный мокрый ветер. Денис и Антон, попрощавшись, побежали по домам, а
Генка, заведя Пепку под навес из полиэтилена, крикнул мальчишкам вслед, что сделает площадку из гравия, мол,
у богатых «контор» своя площадка. Он сидел на ящике из-под фруктов и пристально смотрел на котлован,
покрывшийся мелкой зыбью. Расставаясь с командой, он всегда грустил с отрешенным видом.
С треском разрывались громовые удары, вспыхивали бледно-синие зарницы за котлованом, освещая
качавшиеся острые верхушки пирамидальных тополей. Подходя к дому, Денис и Антон вспоминали про Генку,
почему-то тревожные мысли навещали их именно у дома. Как там Генка и Пепка? Не замерзнут?.. Нет, чтоб Генка
замерз, его нужно поместить внутрь гигантского ледника! Сейчас они с Пепкой неистово борются с грозой,
сражаются с ветром. Выстоят, ведь вместе!.. Красно-голубые сполохи молний разрывались одна за другой,
лиловые тучи грозно заступили полнеба…
«Контора» с каждым днем облагораживалась, превращаясь в дом. Появилась площадка из гравия,
небольшая песочница, сюда приходили с игрушками девочки и мальчики из частных домов неподалеку, стояла
будка для Пепки, который обзавелся друзьями, такими же четвероногими, как сам, с ними он весело играл целый
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
день. Ребятишки с удовольствием подкармливали лохматую ораву тем, что приносили из дома. Каждый новый
день проходил в радостных хлопотах за игрой.
В минуту перед расставанием Генка делался наигранно радостным, рассказывал анекдоты, смешные
истории из жизни своей и летчиков. Глаза его сверкали влажной грустью, голос становился необычайно тихим.
Он искал предлоги, чтобы ребята хоть ненадолго остались и поговорили с ним, послушали, улыбаясь, хохоча. Они
оставались до самых ночных сумерек, окутывавших «контору», когда луна отражалась на зыбкой поверхности
котлована. Генка был ярким символом их маленькой команды, их незаменимым связующим звеном. В горе и
радости, в жару и дождь не существовало друга лучше, чем Генка. Любая его идея вдохновляла, сулила радость.
Никакая стихия с ним не страшна, никакие преграды не опасны. С трудностями справлялся просто, улыбаясь…
Близилась осень, команда утепляла «контору», Денис тащил поролон и дрова, Антон — пенопласт и
полиэтилен потолще, только Генка меньше рассказывал историй, был молчалив и порой скучен. Это из-за
болезни, странной тяжелой простуды, которая внезапно одолела его. Даже родители ребят прониклись уважением
к удивительному взрослому другу, узнав о его болезни, охотно пытались помочь. Ребята несли аспирин, разные
лекарства от простуды и гриппа, горячее молоко в термосе, бутерброды со сливочным маслом, баночки
малинового варенья, а болезнь не отступала. Иной раз Генка не приходил в «контору» по два-три дня, возвращался
заросший, угрюмый и какой-то потерянный, объяснял, что конструировал самолет, ведь зиму ему не перенести.
Но запчастей не хватало, добавлял он.
Зима пришла, морозы ударили резко, появился снег.
— Коменданты, — как-то перед очередным расставанием обратился Генка. Он дрожал, втянув голову в
плечи, в карманы рваной фуфайки прятал руки в стершихся тряпочных перчатках. — Я вас ненадолго покину. Вы
пока поищите запчасти для двигателя самолета, что угодно, лишь бы сгодилось для двигателя. Оставьте у
«конторы», я через время заберу, а потом, как будете готовы лететь со мной на Гавайи, ух, как там жарко сейчас,
прямо рай, так оправьте письмо! — при упоминании о жаре и полете его сморщенное лицо разглаживалось, глаза
икрились надеждой. — По адресу…
На клочке бумаги было написано простым карандашом большими жирными буквами, но прочитать даже
Денис не смог: адрес написан на иностранном языке.
Генка ушел. Ребята облазили свалки металлолома, нашли самые интересные предметы, наверняка
являвшиеся запчастями от двигателя самолета. Несколько раз они проделывали длинный путь от «конторы» до
свалок, за несколько дней натащили столько разных запчастей, что хоть космический корабль строй. Теперь у
«конторы» выросла свалка. Вот Генка обрадуется выбору! Конечно, ему хватит на двигатель, второй построит с
лихвой…
Генка не появлялся в «конторе» долгое время, ее изрядно потрепали ветры и снежные бури, без него там
стало неуютно, скучно и грустно. Ребята некоторое время не приходили туда.
Как-то одним из неприметных зимних дней во дворах залетала новость: в теплотрассе у рощи давно лежит
бомж, и сейчас его будут вытаскивать. Денис и Антон мигом добрались до теплотрассы. Двое людей в
противогазах вытаскивали очень худого человека. Он был в синей грязной футболке, в штанах, которые
показались знакомыми Денису и Антону. Они внимательно рассмотрели его бледно-коричневое лицо с кожей
настолько тонкой, словно лягушачья шкурка. Под глазами и вокруг век темнел лиловый налет. Губы, как будто
высохшие, оттененные усами и клочковатой бородкой, сжатые в прямую линию, синие.
— Генка, что ли? — в приступе дико тоскливой печали проговорил Денис, глаза повлажнели от слез, в
груди заиграла отвратительная мелодия.
— Не может быть, — толкнул его Антон. — Совсем не похож на Генку, а одеждой… мы ему, помнишь,
отдали свою… Генка поделился с этим беднягой, он ведь всегда делился мыслями с нами, едой с Пепкой… Генка
улетел… над океаном, как птица. Я ходил в «контору», там меньше запчастей стало. Улетел, Дись, не мог тут
остаться. Он что тебе, глупый — зимовать в теплотрассе? Он мечтал на самолете летать, как его прадед, забыл?..
Они побежали в «контору», там и вправду пропала половина запчастей. Ну да, Генка улетел. Не мог он,
такой умный и добрый, помереть! Он улетел! Пусть не взял их с собой, потому что нельзя — в школу надо ходить,
да и родителей жалко, хотя двигатель-то его самолета наверняка мощный, потянул бы хоть сколько пассажиров.
— Генка улетел не один, забрал и Пепку. Дись, не хнычь, они пропали оба. Значит, улетели. Молодцы
какие! — вдохновенно заключил Антон.
Ребята успокоились, понеслись, отыскали у Дениса дома клочок бумаги с адресом. Оставалось прочитать
его. Кто поможет? В соседнем подъезде жила Маша, она занималась английским языком с репетитором — гордо
об этом рассказывала окружающим, вот только теперь от нее могла быть польза.
Прочитать Маша сразу не смогла, взяла словарь.
— Гавайи, Остров Мечты, Небесный холм, 7.
Ребята попросили помочь написать письмо и подписать конверт.
Девочка согласилась, но предупредила, что письма за границу, тем более так далеко, стоят очень дорого.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Накопите денег, приходите, помогу, — пообещала Маша.
На сей раз ребята не нашли позорного в том, что приходится дружить с девчонкой.
С того времени Денис и Антон копили деньги на отправку письма. Собирали на остановке рассыпанную
мелочь, оставляли себе сдачу с мелких покупок. Как только набиралась приличная сумма, направлялись к Маше
писать письмо и всякий раз останавливались у ларька и покупали сладости. Рассуждали просто: Генка подождет,
ему ведь там хорошо, Пепка рядом, теплая соленая вода, кокосы, бананы, ананасы, другие экзотические плоды,
высокие пальмы, по которым прыгают обезьяны, и главное — его любимый самолет.
Время шло.
Генка остался в памяти ребят ярким, одним из лучших, чистых образов детства. И каждый раз, когда Денис
или Антон вспоминали Генку, то долго говорили о нем, заканчивая воспоминание словами:
— Генка улетел, исполнилась его мечта!..
НОВЫЙ СТОРОЖ
Летние каникулы — долгожданный пропуск в мир отдыха. Я хотел подработать и, как ни странно, помог
случай — друг уволился из аптеки, где работал ночным сторожем. Через день я согласился выйти в ночь на работу.
— Ничего сложного нет, — уверил меня друг. — Помог продавцу-фармацевту подать лекарство
покупателю — да отдыхай.
— Замечательно, а сколько платят за смену? — поинтересовался я.
— Сотку, больше не могут. Работа несложная. Дерзай! — напутствовал товарищ.
Работать пришлось в небольшом аптечном киоске на окраине города. Напарницей оказалась добрая
старушка-фармацевт. Увидев разложенное кресло в комнатке за прилавком, успокоился: такое место для сна меня
вполне устраивало.
— Закрываемся, Витя, в одиннадцать часов. Услышишь бряцание колокольчика — открывай окошко,
принимай деньги и зови меня. Хотя можешь и сам подать лекарство. Основной товар ночью — в двух
подписанных коробках.
— Поздно, кто может прийти? — засомневался я. — Люди спят. Да, я и не услышу. Пойду, поем и лягу.
— Покушай, — улыбнулась она. — Услышишь.
Съев котлеты с гречкой, запив сладким чаем из термоса, я огорчился, увидев женскую сумку на моем
ночном ложе.
— Светлана Николаевна, где мне спать?
— За столом у батареи есть кушетка. Бери ее и располагайся в коридоре, рядом с дверью.
Ничего себе! Сюрприз! За столом действительно обнаружилась узкая кушетка. Тяжело вздохнув, взял
«ночлежку» и заволновался: я ни разу не спал на жестких кушетках. Поставив ее в коридор, лег на спину. Не зря
меня терзали сомнения — руки спадали, пришлось их зажать под поясницей. Через некоторое время сон сморил,
но тут, как назло, зазвонил колокольчик.
— Кто там? — раздраженно ответил я, подскочив.
На меня вопрошающе смотрело бледное лицо с двумя маленькими стеклянными глазками.
— Три «баяна» на два, — пробормотала «личность», кашлянув. Парень протянул в окошко деньги. То ли
свет от лампочки на улице превратил кожу его руки в желтую бумагу, то ли казалось мне.
— Светлана Николаевна, «три баяна на два» — что такое?
— Три шприца по два кубика, — спокойно пояснила продавец, зевнув. — Отдай сдачу.
«Личность», медленно сгибаясь, словно от невидимого давления со стороны, минут десять стояла у двери.
Его ноги, казалось, приросли к земле, и сила притяжения гнула колени. Через час мне снова не дали заснуть.
Красное сизоносое лицо просило взвесить пару флаконов «красной».
— Станислав Андреевич, родненький, за лекарством пришли? Витя, передай перцовку…
Страждущие приходили через час, полчаса, двадцать минут. Я ворочался без сна, вскакивал, подзывал
продавца, сердился, сверлил взглядом посетителей. «Почему не спится, уходите отсюда!» — грозно думал про
себя, стараясь сохранять любезное выражение лица.
— Выручай! — с трудом проговорила перекошенная физиономия наркомана. — Ломка катит, продай
«баян» и «каплю».
Парню было совсем плохо, он скулил, как пес, тер локти и щеки, переминался с ноги на ногу. «Капля»,
пояснили мне, средство, которое закапывают в глаза, чтобы не блестели. Причем закапывали в глаза средство от
насморка, потому что жидкость для глаз стоила дорого…
За ночь я намучился до крайности, но выучил лексику предметов обихода наркоманов. Как только стрелка
часов добралась до семи утра, я быстро собрал вещи, успел только бросить через плечо:
— До свидания.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Бывай, сынок. Спасибо за работу.
Добираясь домой на маршрутке, пребывал в коматозном состоянии. Сильно хотелось спать, клевал носом
в спинку сиденья сбоку. Человек напротив недоверчиво посматривал на меня. Выходя на своей остановке, я краем
уха услышал:
— Сколько наркоманов-то! Вишь, с утра шастают.
Дома я вымылся и лег на кровать, показавшуюся самым сладким местом отдыха в мире.
Больше никогда не допускал мысли о работе сторожа в аптеке. Мама моего друга передала сто рублей за
смену и, посмеявшись над моими злоключениями, похвалила от имени ночной напарницы за доброжелательное
отношение к покупателям.
ПАССАЖИР
Никогда не знаешь, с кем тебя сведет судьба. Дело было зимой. Я ехал в институт на маршрутке.
Остановив ее у «Парка культуры», водитель дожидался, пока нетрезвый старик с пакетом заберется в салон.
— Закрой, подруга, дверцу, — схватившись за поручень, попросил старик пассажирку.
Усевшись на сиденье у замерзшего окна, он ладошкой очистил стекло, повернулся ко мне:
— Скажете, когда «Детский мир», а то я не сориентируюсь? Внуку надо подарок взять.
Из его крупного сизого носа висели сосульки. Глаза под густыми черными бровями глядели
недоброжелательно. Лицо багрово-серое со впадинками на щеках.
Недоверчиво оглядев вошедшую девушку, он сделал замечание по поводу ее одежды:
— Разноцветная вся. На маскарад собралась? Эх, артисты!..
— Платить не надо? — спросил его шофер, поглядев в зеркало.
— Да. Сейчас-сейчас, кровопийцы, — засунув руку в карман, старик закряхтел. Наклонившись, уронил на
пол шапку. — Собака такая! Одиннадцать рублей проезд, уму непостижимо! За кого голосовали?
— Мужчина, ваша шапка, — женщина подала ему коричневую меховую ушанку.
— Никто не просил, — рывком забрал он. — Лучше передай за проезд, на!
Сидел он, вытянув ноги к проходу. Всякий входящий спотыкался, но, взглянув на его суровое лицо, молчал.
Пахло перегаром, поэтому я отвернулся. Старик вертел головой, шмыгал носом, жевал синими губами,
оценивающе глядя на пассажиров, спрашивал мнение о губернаторе, депутатах, о победившем президенте. Вдруг,
привстав, он перегнулся через поручень, чихнул, затем чихнул второй раз, потер нос. Женщину напротив
покоробило, но она выдержала. Старик, не замечая всеобщей реакции, сильно втянув носом, достал платок, две
карамельки, которые предложил мне:
— Мой внук их не любит.
— Нет, спасибо.
Высморкавшись, ненадолго притих.
Вскоре ему не понравился звучавший в маршрутке шансон:
— Водитель, не всем слушать песни блатных и зэков.
Водитель переключил радио.
— Ну, посмотрите-ка, на стендах у нас Акунин, — указал старик в окно. — Прошляпили! Эти движущиеся
жердочки… хуже не бывало. Мы читаем парашистов. Вот кого надо штудировать.
Он достал из пакета две черно-белые книги неизвестных мне авторов. «На огне», а вторую я не разглядел
— старик показывал ее пассажирам.
— Ваша остановка! — с радостью подсказал я.
Было это пять лет назад. Тогда я и подумать не мог, что, когда меня примут в литобъединение, то
обязательно познакомят с главным редактором одного из хороших литературных журналов Омска — тем
человеком из маршрутки. В жизни он приятней, доброжелателен и терпим, но так сложилось настроение, так
легла планида, что в тот зимний день он находился в плохом расположении духа.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мария БЕРЕЗОВСКАЯ
ДВОЕ ЗАПЛАКАННЫХ
СМОТРЯТ НА МЕНЯ…
Пьеса
Действующие лица:
Офицер — 45 лет
Балерина — 25 лет
Студент — 17 лет
Врач — 55 лет
Я — 18 лет
Действие происходит в зоомагазине.
Офицер (рассматривая что-то в аквариуме): А черепахи это ведь у нас земноводные, да?
Студент: Нет, земноводные — лягушки, а черепахи относятся к рептилиям.
Офицер: Так ведь рептилии это то же самое, что и земноводное…
Студент: Нет, рептилии — это пресмыкающиеся, а амфибии — земноводные.
Офицер: Точно, постоянно путаю. Никак не могу запомнить…
Студент: Ну, я тоже поначалу путал, а потом, когда к экзаменам в Ветеринарный готовился, выучить
пришлось: амфибии — пресмыкающиеся, рептилии — земноводные…
Офицер: Наоборот.
Студент (с уверенностью): Амфибии — земноводные, а рептилии…
Офицер: Пресмыкающиеся…
Пауза.
Офицер: Ну и как учеба?
Студент: Нормально.
Офицер: Режете уже?
Студент: Чего?
Офицер: Ну, оперируете, там…
Студент: Нет, вы что?.. Только анатомируем.
Офицер: Ясно. Понятно.
Пауза. Студент задумался и стал чистить в клетке.
Офицер: И черепах?
Студент (не отвлекаясь): Ну да.
Офицер (поморщился): Ну и как там у них?.. Темно?
Студент: Где?
Офицер: Ну, у черепах, там, под панцирем?
Студент: А я откуда знаю? Мы черепах не вскрывали…
Офицер: Ты же сказал, что вскрывали.
Студент: Когда?
Офицер: Ну, я спросил: «и черепах?»…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Студент: Я думал, вы про «лечим» спрашиваете. Я и ответил, «ну да», лечим…
Офицер: Ну, слава богу, а то я испугался уже…
Студент: Чего?
Офицер: Что вы черепах вскрывали…
Студент: Зачем?
Офицер: Не важно… Значит, триста рублей?
Студент: Триста.
Офицер: Беру. Щас она доест.
Студент: Чего?
Офицер: Доест она щас капусту свою, возьму ее…
Студент: Да можно и сейчас взять.
Офицер: Не надо… Пусть поест спокойно.
Звенят китайские колокольчики над дверью. Заходит Балерина.
Балерина: Здравствуйте.
Студент: Здравствуйте.
Балерина: Алексей скоро будет?
Студент: Он завтра работает. Сегодня его не будет. А что вы хотели?
Балерина: Мы с ним говорили по поводу черепахи.
Студент: К сожалению, черепаху покупает этот мужчина. Можно сказать, уже купил. Сейчас она доест…
Балерина: Нет, Алексей должен был вас предупредить, что я приеду. Моя фамилия Яковлева, я балерина,
вы должны знать. Я должна была сегодня забрать эту черепаху, мы договорились. Он еще должен был подобрать
мне аквариум.
Студент: Аквариум — без проблем. Но черепаху уже купили, сейчас она доест…
Балерина: При чем тут доест, не доест? Черепаха, в принципе, моя. Я договаривалась. Позвоните вашему
товарищу, проверьте. Посмотрите, может быть, где-нибудь записка оставлена.
Студент: Нет, я тут с утра убирался — никакой записки не видел. А мобильного у него нет.
Балерина: И что же делать?
Офицер: Вы попробуйте в «Зоомагазин» на Ленина, может, там есть?
Балерина (умоляя): Вы бы уступили мне черепаху, а сами бы на Ленина, а?..
Офицер: Я там был вчера — нету.
Балерина: А меня туда зачем посылаете?
Офицер (смутившись): Может, привезли уже…
Балерина: Еще скажите, что распродажа…
Студент: Может, хомячка?
Балерина: Зачем он мне? Он всего год живет.
Студент: Иногда два.
Балерина: А иногда месяц. Нет, мне не надо, я их не люблю.
Офицер: Возьмите попугая или канарейку. Вон какие!
Балерина: Не люблю оперу, люблю балет.
Офицер: Черепаха-то тут при чем?
Балерина: А вам какое дело? Как мужчина уступили бы мне эту черепаху, а сами бы другую нашли, еще
лучше.
Студент: Еще медленнее…
Офицер: (Студенту) Отставить! (Балерине) Надо мне.
Балерина: И мне — надо (смотрит на Студента).
Офицер: Мне нужнее.
Балерина: Откуда вы знаете?
Офицер: Факт.
Балерина: Глупости... Я весь город объездила, только тут черепаха и есть.
Офицер: Считайте, что уже нет.
Балерина: Послушайте, я вас в театр приглашаю…
Офицер: Не люблю балет, люблю оперу.
Балерина (Студенту): Давайте я вам заплачу, сколько скажете, только пусть эта черепаха будет моя.
Студент: Да я-то тут при чем? Я не знаю. Решайте вот с мужчиной…
Балерина: Так. Он уже заплатил?
Студент: Еще нет.
Балерина: Тогда какие проблемы?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Офицер: Никаких. Черепаха доела? Доела. Вот деньги (протягивает Студенту деньги).
Балерина: Имейте совесть. (Студенту) Подождите. Не берите. (Офицеру) Давайте подождем. До завтра.
Офицер: Зачем?
Балерина: Завтра вам скажут, что черепаха уже мною забронирована… И по праву принадлежит мне.
Офицер: Нет, до завтра я ждать не буду. Я искал ее месяца три.
Балерина: А — я полгода…
Офицер (Балерине): Женщина, не могу я без нее… (отдает студенту деньги).
Балерина: Раньше могли, а сейчас нет?.. Потерпите еще. На Ленина скоро уже привезут, сами сказали.
Офицер: Нет, не могу…
Балерина: Подождите, не забирайте… Пусть она доест…
Офицер: Уже доела… (Студенту) Давайте…
Студент достает черепаху из аквариума.
Балерина (протягивает к черепахе руки): Подождите, можно мне хоть подержать?..
Офицер (протягивает к черепахе руки): Нет, не надо. Она не любит.
Студент (держит черепаху у себя): Аккуратнее руками, аккуратнее. Здесь ведь стекло, аквариумы…
Балерина: Кого не любит?
Офицер: Женщин.
Балерина: Откуда вы знаете?
Офицер: Я уже понял.
Балерина: Скорее, вы не любите. Вам что, жалко?
Офицер: Нет, просто спешу. (Студенту) Давайте черепаху.
Балерина (преграждает путь): Нет, никуда вы не спешите, просто вам жалко… Ну не убегу же я с ней?
Офицер: А кто вас знает. Балерины, наверное, быстро бегают.
Балерина: Балерины вообще не бегают, а танцуют… Мы же с вами взрослые люди…
Офицер: Вот именно. Я купил черепаху. Я хочу взять ее и пойти домой. Понимаете? Просто взять и пойти
домой…
Балерина: Я вам плачу в два раза больше…
Офицер: Не надо.
Балерина: В три…
Офицер: Не надо. (Студенту) Давайте черепаху. (протягивает руки)
Балерина (Студенту, протягивает руки): Дайте хотя бы подержать, может, мне она не понравится, и я
вообще не буду заводить черепаху…
Студент (Балерине): Держите. (протягивает черепаху)
Офицер: Что значит держите? Что значит держите? Это ведь моя черепаха, а я не желаю…
Офицер протягивает к черепахе руки, Балерина тоже. Некая борьба, несуразица. Слышно: «Дайте.
Моя. Аккуратнее». Неловкое движение, и черепаха падает на пол. Характерный звук. Офицер хватается за
сердце. Балерина вскрикивает. Студент зажмуривается. Через некоторое время открывает глаза,
смотрит на упавшую черепаху.
Студент (в шоке): …Треснула…
Офицер: Моя черепаха…
Студент: Я верну вам деньги…
Офицер: Не надо. Вылечите ее?
Студент: Не знаю. Я не знаю. Мы еще не лечим. Мы анатомируем.
Офицер: Я это уже слышал. Что ж ты, ветеринар, а черепаху держать не умеешь, руки-то откуда у тебя
растут?..
Балерина: Руки, ноги! Звоните врачу. Скорее!
Офицер (Студенту): Давай, студент, вызывай подкрепление.
Студент (растеряно): Здесь нет телефона. У меня тоже.
Балерина (достает свой сотовый): Номер?
Студент (копается в бумагах): Щас, щас. Шестнадцать-восемьдесят два-сорок семь…
Балерина (набирает номер): Ветпомощь? У нас тут черепаха треснула… Упала и треснула… Что? Улица
Калинина.
Студент: Десять.
Балерина: Десять… (кладет трубку) Обещали приехать.
Офицер: А щас что? Как помочь?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Студент: Не знаю… Мы еще не лечим, мы анатомируем… Я обманул… Мы не лечим черепах и не
анатомируем, мы вообще не трогаем черепах… (плачет и убегает).
Балерина: Может, ее в аквариум положить?
Офицер: Думаю, не стоит. Наверное, это у нее вроде инфаркта. А при инфаркте двигаться нельзя… У меня
был.
У Балерины звонит телефон.
Балерина: Да. (Офицеру) Извините, пожалуйста. (в трубку) Да. Что?.. Я не могу. У меня тоже несчастье…
Да, все серьезно… Я не знаю, что вам делать!.. А мне плевать на Владимира Владимировича! Так и передайте!..
Нет, не боюсь. Можете увольнять! Я завтра же напишу заявление…
Звенят китайские колокольчики над дверью. Входит врач.
Балерина: Все. Хватит. Я не могу (выключает телефон). Это вы? Вы врач?
Врач: Ветврач.
Офицер: У нас тут…
Врач (подходит к черепахе): Я вижу… Тихо. (достает из сумки аптечку, шприц).
Офицер садится на стул. Балерина отворачивается.
Врач: Чья черепаха?
Офицер, Балерина: Моя.
Врач: Ладно. Ваша так ваша. (делает укол).
Офицер: Она выживет?
Врач: Вы знаете, черепахи очень странные животные. Они могут в некоторых ситуациях впадать в спячку,
отключаться, так сказать, и в это время совсем не чувствуют боли. Я ее заберу, а как она поправится, вам позвоню.
Офицер: Вы сюда позвоните? А то у меня нет телефона.
Балерина: Здесь тоже нет. Вы мне звоните. Вот визитка. (достает визитку) Она выживет?
Врач (кивает): Черепахи такие странные животные, поверьте… (забирает черепаху) Я вам позвоню
(уходит).
Звенят китайские колокольчики над дверью.
Офицер: Перевяжет — может, и срастется…
Балерина: У меня в детстве черепаха была… Точно такая же… Не срослась…
Офицер: Вы ее тоже, что ли, уронили?
Балерина: Нет. Танцевала дома как-то, репетировала и наступила — не заметила… Ее потом лечили,
лечили — и ничего… (ревет).
Офицер (прерывает и начинает говорить параллельно): Понятно… А у меня и канарейки были, и попугаи,
и рыбки, и хомяки, и собаки, и кошки, и свинки морские, и кролик — и все умирали. Поживут-поживут немного
— и всё, умирают.
Балерина (продолжает, не слыша офицера): Я ей аквариум купить хотела. Большой… Там капуста,
морковка… Ела бы она… Они сто лет живут… Детям хотела оставить, когда появятся, внукам… Меня нет, а
черепаха моя есть… Меня видела, детей видела, внуков видела… Мудрая черепаха…
Офицер: Все были: и ящерицы, и мыши белые, и голубь даже был, павлиний… Умер… Черепах не было…
Думал, им-то что может быть — панцирь — «о какой!», ни черта им не будет… И живут они сто лет — внукам
достанутся… Читал о них, готовился, даже запомнил, что рептилии они, а не земноводные.
Балерина: Хотела ее Пуантой назвать, в честь маминой… Черепаху ей папа подарил, на свадьбу.
Офицер: Есть средиземноморская черепаха (рассказывает по памяти): «обитает в Северной Африке,
Южной Испании, в Передней Азии, Сирии, Иране, Ираке, а также на Черноморском побережье Кавказа, в
Дагестане, Азербайджане, Армении и Грузии. Среднеазиатская черепаха длиной до 30 см распространена в
Северном и Восточном Иране, Афганистане, Северо-Западной Индии и Северном Пакистане, а также в южных
районах Казахстана и в пустынях Средней Азии. Это типичный обитатель песчаных глинистых пустынь, изредка
поселяется на сельскохозяйственных землях…»
Балерина: Мне даже снится она… И мама с папой… Я вообще-то оперу люблю, не балет…
Офицер: «Лучистая черепаха с длиной панциря до 38 см обитает в равнинных районах острова Мадагаскар.
Отличается красивой формой панциря. Звездчатая черепаха распространена в Индии и Шри-Ланке. Обитает в
сухих, поросших густым кустарником лесах. Эластичная черепаха распространена в изолированных районах
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кении и Танзании. Отличается очень мягким панцирем. Обитает на каменистых холмах, поросших колючим
кустарником. Мягкий панцирь является плохой защитой от врагов, поэтому при любой опасности черепаха
прячется в трещинах камней, раздувается, и вытащить ее оттуда совершенно невозможно…»
Балерина (всё о своем): И с тех пор я на цыпочках хожу, чтобы не наступить на нее… Выхожу на сцену и
представляю, что ползет она где-то рядом, и страшно ступать…
Звенят китайские колокольчики над дверью. Вхожу Я.
Я: Здравствуйте, у вас есть черепашки?
Двое заплаканных смотрят на меня…
Затемнение.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Светлана КЕКОВА
ПО ЗАМЫСЛУ
ГАНСА-ДАТЧАНИНА
1.
Села на ограду золотая птичка.
Горевать о прошлом — горькая привычка.
Забывать о прошлом — мелкая уловка...
Золотая птичка, светлая головка.
Светлая головка, маленькое тело:
золотая птичка с неба прилетела
и поёт о рае, нас погибших ради,
золотая птичка, сидя на ограде.
2.
Бедный трагик с зарплатою нищенской,
с пастернаковской рифмой в крови
соловью на ограде кладбищенской
говорит о бессмертной любви.
Говорит покаянно, отчаянно
соловьиного пенья вассал,
что по замыслу Ганса-датчанина
он искусством от смерти спасал.
Стаи воронов вьются над хутором,
рассыпаясь, как чёрный венец...
Был он ритором, ктитором, тьютером —
императором стал наконец.
И, утратив свой пафос лирический,
видит строки последние он:
сторожит соловей механический
дорогой императорский трон.
3.
Возле избы убогой
горько цветёт полынь.
Ты помолчи, не трогай
бедных моих святынь.
Жизнь моя стала ростом
с маковое зерно,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
а над родным погостом
стало от птиц черно.
Что они ищут, птицы?
Слёз золотой песок?
Или вчерашней пиццы
брошенный здесь кусок?
Ясень стоит, как инок,
путь к нему недалёк —
папоротник, барвинок,
синенький василёк,
белых ромашек стайка,
времени берега,
зяблик, кукушка, чайка,
иволга, пустельга...
* * *
Бог Асклепий уплыл куда-то
врачевать беспокойный сон.
И грустят два крылатых брата —
Подалирий и Махаон.
Не дано им времён и сроков
знать,
и делать во сне скачок —
но уже молодой Набоков
приготовил для них сачок.
Что, любитель античной прозы,
почитатель священных книг,
миг случайной метаморфозы
и тебя, как волна, настиг?
Ты уже не бессменный стражник,
стерегущий свои слова,
а великий бессмертный бражник,
бражник Мёртвая Голова.
* * *
Встал на стражу полдень ослепительный,
по колено в солнечной крови,
и следит, как матерьял строительный
собирают молча муравьи.
Вот один несёт иголку хвойную,
и плечо его обожжено,
а второй, как совесть беспокойную,
держит в лапах длинное зерно.
Муравьи — хорошие работники!
Ты лежи в траве и загорай,
а они, как Ленин на субботнике,
будут строить муравьиный рай.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Постепенно и я узнаю,
длилось прошлое вечность ли, миг ли?
Слишком долго мы жили в раю,
так что к этому раю привыкли.
Но душа тяжела и суха
даже в огненный миг испытанья...
Узнаю эту землю греха,
а над ней — облаков очертанья.
Узнаю этот сумрачный сад,
погружённый в пространство, как в воду...
Там плоды золотые висят
и сулят нам покой и свободу.
* * *
Я, услышав крыльев трепет,
веки разомкну.
Человек из глины лепит
для себя жену.
Перед сном он пьёт таблетки,
смотрит на табло,
а в грудной томится клетке
лишнее ребро.
Мышья норка, хлеба корка,
розы на окне...
Знаю я, кто будет горько
плакать обо мне.
В белой блузке из нейлона,
в юбке из парчи
я, как сон Пигмалиона,
растворюсь в ночи.
* * *
1.
Ходят люди, как в тумане,
потребляют жизни яд,
и у каждого в кармане
колокольчики звенят.
Мальчик делает укольчик,
вводит в вену героин,
в это время колокольчик
заливается над ним.
Окликает день вчерашний
колокольчик на холме,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бьётся колокол на башне,
сердце рыбы — на волне.
Разговор о смысле жизни
там смешон, где правит рок:
в этом странном механизме
звук на взводе, как курок.
И последний колокольчик —
чепуху и круговерть —
прячет в бархатный чехольчик
жизнь, похожая на смерть.
2.
Смотри — повсюду торчат кафешки,
а люди — крошки и люди-пешки,
но в привлекательной оболочке
идут поспешно к торговой точке.
Смотри — неоновый свет рекламы
нам сообщает, что все мы — хамы,
что нас исторгнут, как дыма клубы,
ночные клубы и чьи-то губы.
Смотри — не снежные спят вершины,
а купол неба коптят машины,
и хороводы нарядных кукол
плюют словами в небесный купол.
Ну что ж, у мира — свои резоны...
Конечно, в городе есть газоны,
где расцветают большие маки
и где бездомные спят собаки.
* * *
Сумасшедший рыцарь твердит о любви и браке
не кому-нибудь — всем известной Прекрасной Даме.
Рождество удлиняет время на шаг собаки,
а собаке нравится жить в городском бедламе.
Ловит пёс оборванный мусор, летящий мимо,
и к сухому снегу его прижимает лапой.
А поэт молчит, дожидаясь вестей из Рима, —
что же там, в энциклике, присланной римским папой?
Римский папа славит порывы людей искусства,
шлёт им шёлк заморский, роскошный ковёр татарский,
а в могиле сжали свои кулаки до хруста
горожанин Минин, сиятельный князь Пожарский.
Бродит Блок безумный в стране ледяных туманов,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и в обнимку с Верой бредёт Вячеслав Иванов,
и кричит Бугаев, садясь за соседний столик:
«Ты католик стал!» — и смеётся над ним до колик.
И в России нищей стоят вдоль дорог вертепы,
и воры в законе китайские рвут петарды,
и любовь, мой друг, проще пареной стала репы —
так под Новый год голосят под гитару барды.
Кто им вторит, с плачем взывая: о горе! горе!
Может быть, рыдают забытые нами предки?
Не в подвале каменном, в центре Москвы, в соборе
Гермогена держат, как зверя в железной клетке.
Что, Марина, Осип, уже не затеплить свечки
вам в церквах московских, хотя и написан «Камень»?
Перед Ликом Спаса — солома, руно овечки,
освещает их фотовспышки холодный пламень.
Над Москвой-рекою как будто палят картечью.
Может, это Гоголь грозит Запорожской Сечью,
иль в глухой деревне из лёгких, как свет, пелёнок
на огромный мир безмятежно глядит ребёнок?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юрий ПЕРМИНОВ
БЕЗ МОБИЛЫ И ГРОША
* * *
Понять пока не в силах: быть грозе ли
в начале мая, или сухоте…
Пьют бедолаги сумрачное зелье —
по кругу, по стопарику. А те,
что завязали, сшиблись в разговоре
про «шайбу-шайбу», курят дяди зло…
Зато грустит ворона на заборе —
загадочная, словно НЛО…
Шумят в беседке чахлой ребятишки:
похоже, не поверили стишку
А. Л. Барто, по-моему,
и мишке
не лапу оторвали, а башку.
Ах, гражданин в погонах, не косись ты
на них! — Скажи, башку приделать — как?..
Облюбовала двор наш неказистый
печальная компания собак,
хотя и ветру негде развернуться…
А женщина — храни, Господь, её! —
удерживает мир от безрассудства,
развешивая детское бельё.
* * *
Помстилось мне: людей в округе нет,
есть — толпы, человеческие массы.
Сомкнулся мир настолько, что рассвет
встаёт из-за ближайшей теплотрассы,
где чутко, без мобилы и гроша,
укрывшись несминаемой рогожей,
спит Вечный Бомж, настойчиво дыша,
ни на кого на свете не похожий.
* * *
Деревьев тихих выцветшие кроны
пытаются царапать облака,
вороны — в целях самообороны? —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пугливые — орут на мужика,
а мужику — потрёпанному — не до
пугливых, но горланящих ворон:
задрав башку, печально смотрит в небо;
понять нельзя, что в нём увидел он.
…Откуда он — с котомкой за плечами?
Ему мешать не надо, потому
что взгляд его — внимательно-печальный —
пока понятен небу одному.
* * *
Ночую — всё на сердце ладно! —
у мамы,
тихо и отрадно
закончив день — тяжёлый, как
с плеча чужого лапсердак,
душевным — с мамой — разговором.
Мой сон — как вечность — невесом…
Сплю на диване, на котором
заснул отец мой — вечным сном…
А день, как всё родное в мире,
так светел,
если я с утра
вот здесь — в родительской квартире —
встаю с отцовского одра…
* * *
Не знаю, сказку или
быль я
надысь услышал…
В общем, так,
и в целом — так же: сделал крылья
и полетел — Иван-дурак.
Летал (в каком, не знаю, ухе
звенит) — не ангел, но не чёрт —
пока не вымер с голодухи
столичный город Раппопорт.
* * *
Когда притащат на шемякин суд,
я так скажу: «Не взять меня — живого! —
в Любви одной
увидевшего суть
того, чем жив.
И в корочке ржаного».
Я дни свои не складывал в уме
и на бумаге — стопкой на комоде.
Кто выжил на свободе, как в тюрьме,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тот проживёт в тюрьме, как на свободе.
* * *
В нашем сквере нигде не указ мне ни холод, ни урка.
И сам чёрт мне не брат, и Солоха отнюдь не кума…
Отчего я сейчас бестолковей фольклорного турка,
если думы свои мне понять не хватает ума? —
Сам себя одарил заморочками-дулями щедро,
но… туда не иду, где меня по-домашнему ждут,
где не жаждут вина кулуарно-каминные щевры,
где мою самостийность не скрутят в соломенный жгут.
…Вот и кончился день клочковатого чахлого сквера.
Скорбно лёг на асфальт измордованный кем-то кроссворд.
Так безлюдно — пошто? Почему так бескрыло и серо?
Но — голодный гудёж комариных раскрученных орд.
Вязкий ветер оплёл и столбы, и фонарные выи;
медным светом сквозит
из обломков недолгого дня.
Распылю по траве все печали свои столбовые,
восвояси пойду — где-то были они у меня.
* * *
Янки могут спокойно чесать свои задницы:
нынче Кузькина мать работает от пенсии до валидола —
постарела,
а Кузькин работает рикшей
при дворе караван-баши
на овощном рынке имени Трудовых резервов…
…и не спит прежний доктор учёных наук,
если на ночь не прочитает от корки до телепрограммы
свою любимую газету «Аргументы и фак ю».
ПОСЕЛКОВЫЙ БЛАЖЕННЫЙ
Вот и рассвет нашёптывает, дескать,
стряхни печаль, о суетном —
молчок…
«Христос воскресе!» — солнечно, по-детски
приветствует посёлок дурачок:
в глазах — восторг, щебечет сердце птичкой
непуганой… Воистину воскрес!
Блаженный Ваня — крашеным яичком
любуется, как чудом из чудес.
Никто не знает — кто он и откуда,
но прижилась у нас не с кондачка
примета незатейливая: худа
не будет,
если встретить дурачка, —
ни днём, ни ночью горя не случится…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Нет у него ни страха, ни «идей»…
Кого он ищет, всматриваясь в лица
любимых им, затюканных людей?..
И ничего ему не надо, кроме
Любви!..
Раскрыл, блаженствуя, суму,
и, преломив горбушку хлеба, кормит
небесных птиц,
слетающих к нему…
* * *
Тает бледная луна,
как брикет пломбира…
Магазинчик «Мир вина»
на проспекте Мира
ждёт похмельных мужиков
с мутными глазами,
виноватых…
Мир таков,
каковы мы сами.
КЛАДБИЩЕНСКИЙ БОМЖ
Он знает здесь каждую тропку,
он знает о том, что всегда
найдёт поминальную стопку
и хлебца. И даже орда
ворон — помешать бедолаге
не сможет…
Сквозит веково
вчерашнее время в овраге
души горемычной
его.
И знает, болезный, что тут он
обрящет и смерть, потому
что кладбище стало приютом
последним — при жизни! — ему.
Живёт он — печальник — не зная,
найдётся ли место в раю
за то, что он жил, поминая
чужую родню, как свою…
* * *
Молчат о чём в автобусе вечернем —
о том, что ждёт, не ждёт ли, впереди? —
девица с парнем, бабушка с печеньем,
кондуктор с тощей сумкой на груди,
хмельной мужик, партиец чей-то с пачкой
листовок (он протестами пропах)?
Молчит гражданка с комнатной собачкой,
молчащей у гражданки на руках.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Молчит абрек суровый — губы в жире
от шашлыка… Молчит юнец, жуя
резину…
Нынче в каждом пассажире
родного человека вижу я.
Пусть век наш громкий сжалится над ними,
вдохнёт в молчащих бодрости заряд…
Надеюсь, что останутся родными
они потом. Когда заговорят.
* * *
Покидаю свой город — с дорожной сумой, налегке ли,
лишь бы доброй дорога, несуетной, верной была —
неизменно легко: на бездомные дни
и недели
без родных сквозняков и родного до боли тепла.
Уезжаю легко — лишь бы думам дорога внимала —
потому что вернусь
в свой, натопленный памятью, кров,
потому что тепла мне родного хватает, но мало,
мало русскому сердцу
безмерных
родных сквозняков.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Алексей ЧЕРНЕЦ
ПОСЛЕДНИЙ МУЛЬТИК
* * *
Ничего особенного такого, кроме
Мысли, светлой до несомненной выси.
Друг мой, не сомневайся: я очень болен.
Друг мой, болезням свойственны периоды ремиссий.
Нашу гибель я честно честил и числил.
Побеждённому легче: и вечность за ним, и правда,
В декабре в той стране снег до дьявола чист и
грязен до пришествия снегопада.
Знаю, не до телячьих радуг, таков порядок —
И страну хоронить, и время зарыть поглубже,
Где огонь-батарея, вода и труба — триада
С этажа на этаж, вровень солнечному недужью.
И стоять на восьмом перед картой морозных кружев,
Согреваясь тем, что осмеяно и непродвижимо —
Что живёшь ты на свете, кому-то на свете нужен
От слепого стылого солнца до вот этих снежинок.
* * *
Сомненья убей и выкинь,
Не сдерживаясь в размахе —
Как самый паршивый викинг
Убил и послал бы на хель
Всех вкрадчивых доброзвонов,
Что, мягко стелясь и пятясь,
Себя именуют скромно
Объектами обстоятельств.
Облапят и вмиг облепят,
И канет звездой в трясину
Открытка на двадцать третье
«Защитнику От...» от сына.
Серп ночи и молот грома —
Рви глотку, хватай глотками
Тот воздух, что спёрт и продан.
Свобода — она такая...
В бескрайних просторах духа
Под черепом небосвода
Костями гремит старуха —
Единственная свобода.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Всё суета иль это сам
Ты неуместен —
Из бездны скандинавских саг
Лез по отвесной.
И сразу ввысь, и сразу весь,
И всем спасибо
Лихим богам за здесь и днесь
От Новосиба.
Теперь сквозь льдистые взирай
Монокли окон
На то, как шёл путём зерна,
Снегов и смогов.
На истекающий вразлад
С бесплодной думой
Свет фонарей, застывших над
Забытой руной.
Какого камня ты облом
Иль Иггдрасиля?..
И степь кругом, да, степь кругом —
Среди России,
Где ты покоен, как удав,
И хладнокровен,
Я не пришёл к тебе ни дать,
Ни взять от воли.
* * *
Районный клуб с фронтоном —
Подлатанный реликт.
За клубом парк с фонтаном,
Аллейками провит.
В фойе, могуч и гипсов,
Калинин был ещё,
В углу навечно в кресле,
Казалось, помещён.
Исправные вахтёрши
Скучали на посту,
Когда он безмятежно
Провидел пустоту.
Фигурой той гротескной
Наш клуб из года в год
Напоминал гигантский
Со слоником комод.
И крутят, крутят годы,
Как в танце вихревом
Бывалому народу
Счастливое кино.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И наступает вечер:
Сынишке полных семь,
Танцует в вечном здешнем
Ансамбле «Карусель».
В комодах прячут старость
В укромном уголке.
И я — немножко Фауст
В игрушечном мирке.
WINTERMÄRCHEN
Про семейные невзгоды
И до часу, и до двух,
Про увы-уходят-годы,
Про кругом-одни-уроды
Проговариваем вслух.
Речь сникает, ночь густеет,
Все дома окрест могли,
Тыщеглазые, сквозь темень
Наблюдать, как мы в постели
Опустело залегли.
На мобиле замер таймер.
Мы легко разлучены
Оборотным миром тайным.
Там поэт про ёлку с пальмой
Так прикольно сочинил.
Записал на обороте
Акварели заказной,
Встал с усмешкой бледной, бродит
И бормочет что-то вроде
Про зазноб, озноб и зной.
Про гнилых аристократов —
От окна пошёл к двери, —
Про завистников заклятых —
И опять к окну, — невнятно,
Но настойчиво твердил.
Таймер ждёт побудки срока.
Будто в оны времена
Размывая ночи кокон,
Меж оконных переплётов
Сочно хлынула луна.
Лица выбелила чисто.
Наступил визитам срок,
И мобильные горнисты
Разбудили бургомистра —
Встал он светел и не строг.
Вот он входит — галстух модный,
Ладно скроенный сюртук:
«Убедиться не угодно ль —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ни единого урода,
Тишь, Чернец, да гладь, мой друг!»
Знай же правду о потере,
О которой говоришь:
Живший здесь наш бедный Генрих
Вышел ночью в эти двери,
Вышел и попал в Париж.
Я тотчас вослед сорвался —
Чуял творчества прилив.
За Париж и дам прекрасных!..
Встретил лестницу в пространстве,
Встретил лестницу и лифт.
Опустился на ступеньки.
Не осталось сигарет.
Deutschland, Deutschland, Wintermärchen
И усмешки бледной след.
* * *
Оставьте его в покое,
Не ставьте другим в пример —
Он скрипа больничных коек
наслушался не вполне.
Усмешку вплетают в губы
Безделье и боль в груди,
Хирурги по-свойски грубы —
И это пока бодрит.
И с выпиской всё спокойно:
Под зимнего ветра ор
По дому скучать и помнить,
Что выписка — приговор.
И так медсестра не глядя
Пройдёт, что не пошути!
Устала и мало платят,
А завтра опять к шести.
ПОСЛЕДНИЙ МУЛЬТИК
Победителей не судят, побеждённых не прощают —
Сколько дум ни передумай век за веком, день за днём.
Победителя помянем — кто с восторгом, кто с печалью, —
Только все в одном обозе за Победою идём.
Пусть красивей и отважней побеждённые порою,
Но Победа не за ними — кровью смыты их следы;
Пусть честней и зорче взоры, и от женщин нет отбоя —
Всё прошляпили, просрали в предвкушении беды.
Слава Богу, ты не крайний — есть в обозе кто-то кроме! —
Ты в серёдке. Чуть подальше. Но не хуже. Не совсем.
Оглядеться ошалело, навести порядок в доме:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я те дам «последний мультик», время десять — марш в постель!
За угол из-под обзора: «Я на форум, я за правдой!»
Модератор полусонный гонит полную луну.
Победитель в полнолунье обещает вдарить с фланга!
Обещает вдарить с фланга? Киньте ссылку — загляну.
С верою в последний мультик, в тот счастливый, главный самый
Засыпаешь, как убитый — но ещё не побеждён.
А заслышав скрип телеги по реалити державной,
Вновь проснёшься, понимая: неспроста ты здесь рождён.
Стая ангелов в эфире с песней о родимом крае
В виртуальное пространство совершает перелёт,
Уж Победу не пророча — скромно подразумевая.
Мы киваем — слава Богу, наш обоз идёт, идёт.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Егор КОВАЛЕВСКИЙ
СИБИРЬ. ДУМЫ
Предваряя публикацию стихов Егора Петровича Ковалевского краткой справкой о нем, составитель
неизбежно обязан сделать оговорку вот по какой причине — поэт Ковалевский ныне совершенно неизвестен
сибирскому, да и российскому читателю. А между тем, когда в 1832 году столичный цензор подписывал
разрешение на печатание сборника Ковалевского «Сибирь. Думы», автор в это время жил и трудился на Алтае.
Впрочем, все по порядку.
Егор Ковалевский родился в 1811 году в имении отца близ Харькова. Университет Харьковский он закончил
по словесному отделению, но на службу был определен в Горный департамент. Полагаю, что произошло это не
без помощи брата — Евграфа, который к 1829 году достиг высоких чинов и, входя в Горный совет
департамента, командовал Горным кадетским корпусом в Петербурге. В мае 1830 года Евграф Ковалевский
назначен Томским гражданским губернатором и главным начальником Алтайских горных заводов. Вслед за
старшим братом в Барнаул перебрался и Егор, а поводом к этому, думается, послужила смерть возлюбленной в
родных краях. Стремясь уехать подальше и тем самым заглушить боль потери, молодой офицер бросается в
неведомую Сибирь, зная, тем не менее, что в лице старшего брата он обретет здесь прочную опору.
Надо уточнить еще одну деталь. Назначение Евграфа на Алтай совпало с решительным событием в
жизни российских добытчиков золота. В 1830 г. на реке Фомихе было открыто первое в Сибири россыпное
золото! Через год золотые пласты «заговорили» по притокам рек Лебедь, Бия, Пуштулим...
К открытию первых золотоносных россыпей в Алтайском горном округе имел отношение и Егор
Ковалевский — он руководил одной из двенадцати экспедиций по разведке золотых россыпей, хотя по формуляру
он числился правителем дел в канцелярии начальника заводов и по логике своего положения мог и не заниматься
черновой работой таежного разведчика. Но география Алтая в «Думах» Ковалевского ясно указывает пути его
следования по отрогам Салаира, по Прителецкой тайге и даже по степям, населенным киргиз-кайсаками в
Прииртышье. В этих поездках и приобретал молодой инженер практический опыт поисковика и разведчика
золотых россыпей, что весьма и весьма пригодилось ему, когда он в 1836 году перебрался на Урал в качестве
смотрителя золотых промыслов в Екатеринбургском округе. Однако не только прагматические мысли
одолевали Ковалевского в тех вынужденно-служебных странствиях. Поэтическая душа его обнаруживала в себе
золотые залежи чувственного восхищения картинами познаваемой Сибири, и он ищет ответа, симметричного
величию натуры, задаваясь вопросом:
Кто выразит природы красоту
И груды скал, гранитные громады,
В сиянии небесной сей лампады?
Сибирь в «Думах» высвечивается душевной лампадой Егора Ковалевского в красках романтических,
восторженных, что внутренне мотивировано — он разглядывал новую для себя страну столичным глазом, и
отразилась она в стихах сообразно литературной традиции тех лет.
Кроме сборника «Сибирь. Думы», Ковалевский больше не публиковал своих стихов. Ему выпала иная стезя.
В 1837 году он прибыл в Петербург с Урала, сопровождая золотой караван. По времени это совпало с
просьбой владыки черногорского Петра Негоша, обращенной к русскому правительству, прислать инженера для
оценки природных недр Черногории. И начальство столичное сочло нужным командировать к черногорцам
Ковалевского-младшего. Помимо основной задачи в этой стране ему выпала еще одна — весьма неожиданная —
улаживание конфликта черногорцев с австрийцами. Ковалевский нашел пути согласия между воюющими, и с
того момента он попал на заметку к императору. Николай I на его донесении написал: «Капитан К. поступил
как истинный русский».
Это было началом дипломатического пути Ковалевского. В 1839 году он участвовал в Хивинской
экспедиции графа Перовского, семь лет спустя сопровождал на Урал инженеров из Египта для ознакомления их
с горным делом, а спустя два года и сам отправился в Египет для профессиональной постановки там золотых
промыслов. Эта поездка была ценна еще тем, что Ковалевский вел исследования по долине Нила, вышел в
Абиссинию, где впервые и описал истоки великой африканской реки. Двумя годами позже Ковалевский
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сопровождает русскую духовную миссию в Пекин, находит новые пути для русских торговых караванов,
участвует в 1851 году в подготовке и заключении Кульджинского трактата, что открывало для русских купцов
торговлю в Западном Китае. Дипломатическая судьба забрасывала Ковалевского еще раз в Черногорию и на
театр войны с турками по Дунаю, он — непосредственный участник обороны Севастополя.
Авторитет Егора Ковалевского Настолько высок, что министр иностранных дел А.М. Горчаков поручил
ему управление Азиатским департаментом министерства. На этой должности — к 1856 году — и закончились
дальние странствия Ковалевского, но здесь необходимо вот что подчеркнуть: ни одно его путешествие не
прошло бесследно. По каждой поездке — статьи, а позже — книги!
Назову лишь главные из его трудов: «Четыре месяца в Черногории» (1841), «Странствователь по суше и
морям», 3 тома (1843—1845), «Путешествие во внутреннюю Африку», 2 тома (1849), «Путешествие в Китай»,
2 тома (1853), «Война с Турцией...» (1866).
А помимо исследовательских трудов Ковалевский под псевдонимом Нилъ Безымянный публикует романы
и повести «Петербург днем и ночью», «Фанариот», «Век прожить — не поле перейти», «Граф Блудов и его
время».
Последний из его трудов, названный «Восточные дела в 20-х гг.», обращал внимание читателя к той части
света, куда в молодые годы устремился начинающий исследователь недр Сибири.
Главные труды Ковалевского, изданные в 1871—1872 годах, едва уместились в пять томов, поскольку
туда не вошли ни стихи, ни беллетристика.
По отзыву современника Ковалевского, литератора В. Анненкова, «не бывало такого честного
стремления на Руси, такого доблестного труда и такого светлого начинания, которых бы он не понял или не
знал, к которым бы остался холоден и равнодушен...»
Даже простой перечень трудов исследователя, дипломата, историка и писателя Егора Ковалевского
показывает, что он был тесно связан с литературными кругами Петербурга, и, когда к 1859 году проект
создания «Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым» приобрел реальные очертания,
единомышленники выбрали Ковалевского его председателем. Егор Петрович возглавлял «Общество...» до
последних дней.
21 февраля 1868 г. «Вестник Европы» сообщил о смерти генерал-лейтенанта, сенатора Егора Петровича
Ковалевского, а созданная им организация, впоследствии получившая название «Литературный фонд», успешно
просуществовала до наших бессовестных дней, когда демократствующая братия от литературы на изломе XX
века разворовала всю собственность фонда, оставив от замысла и дела Ковалевского одни руины.
Александр РОДИОНОВ
«…Добровольно покинув родину, покинув тебя, мой единственный Друг, я удалился в необитаемый край
Сибири; седьмой месяц я не вижу человека, ничто даже не напоминает мне о нем… И недуг сердца заживает,
тихая, кроткая грусть сменила убийственную тоску. Мое бытие слилось с воспоминанием о ней, и то, что
мечталось в зыбком, неверном сновидении осуществилось, Ея призрак… Нет, она — мой идеал, мой Ангелхранитель, она сама навещает уединенную обитель мою и вливает на растравленные раны бальзам сладкого
утешения.
Когда невзгодные тучи заслоняли мою душу, тогда я старался пробудить восторги созерцанием
величественной природы. Знаю, что исполинские картины Сибири выше всяких описаний... Сорвите с главы
этакого гордого утеса бурное облако, начертите на нем стрелою молнии... и если эти письмена будут доступны
смертным, тогда свет узнает Сибирь!.. Перед тобою скрижаль моих чувствований — не более!»
Вот извлечение из письма, при котором я получил эти стихотворения и несколько видов Сибири, снятых
автором с натуры. Если эти поэтические описания обратят на себя внимание образованной публики, то я издам и
рисунки.
Издатель
1832 г.
ДУМА I
ПРАХУ Н.
Как тлеет угль в горниле раскаленном,
Так истлевал над прахом я священным,
И сладостно мне было... Но судьбой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Завистливой расторгнутый с тобой —
Толпе людей с отрадой я предался.
Остывшу грудь у груди брата мнил
Согреть. Мечтой угасшей пробуждался —
И призрак твой уже сдали манил.
Безумец! Вверь свою судьбу кипящим
Волнам — и там надежда есть сред них.
Не знай людей, не верь их злости спящей:
Покуда спит, в чертах безжизненных
И на челе изнемогающем
Безмыслие лишь бродит, но проснется...
Бежи, бежи скорей — ты ужаснешься.
Сам сатана с челом сверкающим
Перед тобой. Я кинул мир. Казалось,
Что сих людей и небо отчуждалось,
Как злобные чуждалися своих.
Среди степей, меж гор Сибири дикой,
Далекий от людей и к небу близкий,
Я счастлив был, свободен был без них.
Как часто в ночь меж звезд звезда одна
Лучистее, яснее мне светила.
Как часто в высь безбрежную она
Приветливым лучом меня манила.
Мой вольный дух оковы персти рвал,
Парил туда, далеко в беспредельность,
Где всё любовь и Бог, где время — вечность,
И там, с тобой в восторге утопал.
Тогда тебя одну я петь желал.
Но неба песнь — земному недоступна,
И горе, кто ее здесь не дерзал.
(Ужасно хищник Прометей страдал!)
Песнь грешника тебе — была б преступна.
Кто видел метели в степях Малороссии, тот может иметь только небольшое понятие о Сибирских Буранах;
так же, как и тот, кто видел вихри, не может иметь совершенного понятия об Ураганах. Безбрежные пустыни
Сибири, заслоненные от Юга огромною цепью гор и совершенно открытые от Севера, составляют свободное
виталище Буранов. Горе тому, кого застигнут они в пути во время ночи, он исчезает в беспредельном пространстве
снегов, как слабый челн в быстринах Океана.
ДУМА II
БУРАН
Как дух, отверженец небесный,
Стремится вихрем с высоты
Под кровом грозной темноты
На дол, пустынный и безбрежный —
Громада снежная, Буран,
Равнин полнощных ураган,
Летит, как дух-губитель злобный!
Сверкает, рыщет и ревет,
Все рушит в прах, и прах метет.
То вдруг, как алчный зверь голодный,
Почуя добычу в земле,
Он остановится... завоет...
Крутится и сверлит, и роет,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И рассыпается во мгле.
И вновь чудовище встает,
И снова страшный пир пирует.
Но лишь багровая взойдет
Заря, и с края неба дунет.
Лишь луч ее зардевший
Над сонною землей мелькнет,
И остов, вмиг окостеневший,
Рассыплется, падет, падет ...
И весь в кристаллах разлетится,
И весь в алмазах загорится!
Так дух волнуется, кипит.
Но лишь целительным бальзамом
Святая вера окропит,
Он, обновленный чудным даром,
Оковы тлена в прах дробит
И — гордый волею — парит.
Парит туда, где нет былого!
Так неба ясно-голубого
Твоих очей прекрасный луч
Не раз свевал с души унывшей
Гряды невзгодных, черных туч.
И вновь сиял мой дух оживший,
Сиял тобой, в тебе сиял —
Как в солнечном луче кристалл,
Как в том кристалле луч сиял!
На пространстве необозримом, между Обью и Иртышем, от Колывани до Тары, Ишима и моря Ледовитого,
лежит одна равнина — степь Барабинская: совершенно безлюдная, везде покрытая болотами и тундрами, почти
необитаемая. К морю она усеяна мамонтовыми костями и представляет обширное кладбище, на коем изредка, как
тени, исшедшие из могил, мелькают изгнанники, заклейменные преступлением. Летом она покрывается
непроницаемым туманом, но горе страннику, который остановится полюбоваться волшебной его игрою, не
предохранив своего лица: миллионы насекомых, ползающих и летающих, покрывают его!..
ДУМА V
БАРАБИНСКАЯ СТЕПЬ
Веками убеленный старец,
Туман расстлал обычну сень.
Его не сгонит ночи тень,
И луч дневной ему покорен.
Здесь будто зачаровано:
То мрак, то свет мне плещет в очи.
Иду — златой сугроб валит
Пред мной. Гляжу — лишь сумрак ночи!
Вот Пери, радугой обвившись,
Как будто лентой золотой,
Плывет в густых волнах тумана,
Тускнет, кроется под мглой.
Вот дымчатый завес струится,
Уж разглядел я — будто грудь
Лилейная колеблется под ним.
Но миг — ночь воцарится!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Нет, то не ночь, но дивный мрак
Грядою толстою кружится.
Глядишь — и в брызгах разлетится,
В тумане чудо пред тобой.
Там исполин ужасный — он
Главой косматой помавает...
Ступил — пространства нет! Шагает...
Вот ждешь... И смеркнулось в глазах.
Где я? Как тяжко мне, как душно.
Дыханье замерло в груди.
Томленье грустное: не здесь ли
Конец юдольного пути?
Железо звякнуло — есть жизнь!
В усильях тяжких встрепенулся,
И спало бремя, я очнулся,
Весь обновленный. Я прозрел!
Там тучей стая птиц взвивалась,
Всполохнутая звуком, там
Всплеснулась рыба, фыркнул волк.
Пустыня страшно оживилась:
Пред мной плелася вереницей
Толпа попарно скованных,
И жадно их следила птица,
Почуя добычу сдали.
И долго стон и звук цепей
Гудели, как в сырой могиле.
И я вздохнул впервые тяжко
По милой родине моей!
Так разгадал теперь, где я?
Я на распутье Барабинском!
Там, где природа покоится в своем первобытном состоянии, куда не досягал ни дерзкий, ни любопытный,
там, в непроходимых дебрях и громадных утесах видел я страшное явление: пожар лился, горы валились... И все
это творилось рукою незримою. Я был один!
ДУМА VIII
БУРЯ
Пред мной — Алтай, за мной — Алтай, то взгроможденный,
Поник на облака, то в прахе раздробленный.
На глыбах рухнувших висит дремучий бор,
И тощий плющ, как змей, ползет из трещин гор.
Зияет пасть пещер, зияют бездн стремнины,
И глухо все!.. Природа страшной ждет судьбины!
Вот филин простонал... Закаркал ворон... Мрак вокруг.
Промчался тихий гул под сводом неба. Вдруг
Загрохотала высь, и дол отгрянул страшно!
Трущоба вспыхнула, разлился огнь ужасный,
Взвилася стая птиц, повсюду рыщет волк.
Столетний кедр трещит, шатнулся, вот склонился,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И, дружно с елью обхватясь, свалился,
Загромоздив собой Чумыша грозный ток.
Клокочет тот, ревет и плещет к небу волны
И отовсюду грохот, треск, бушует страшно вихрь.
И мнилось мне, что рухнул свод природы плотный,
И в хаос первобытный канул ветхий мир! —
А я один, я здесь как памятник былого,
Отвергший дерзко мир, я, чуждый тления,
Покинут в кару здесь по воле Всеблагого!
Дождусь ли я святого обновления?
О, скоро ль скину вас, истлевшие одежды!
Молися за меня, святая тень Надежды!..
Вот вихорь стих, пожар губительный утух,
Вот брызнул чистый свет с оконницы Востока,
И в радужных волнах клубящегося тока
Над миром ринувшим плывет зиждитель-дух.
Плывет — и мертвая природа встрепенулась.
Так развивается увядшая лоза
Дыханием весны, так вспорхнула б душа,
Когда б на век от тяжкой персти отдалилась!
О, изврачуй недуг, коснись усталых веждей,
Явись мне Ангелом-благовестителем,
Как юноше, мене явилась ты, Надежда!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир БЕРЯЗЕВ
ИБО НАШЕ НЕБО НЕ МОГИЛА
О поэзии Кублановского
Не так давно в одном из писем Кублановский процитировал Александра Сапровского:
Я из страны, где всё иначе,
Где каждый занят не собой,
Но вместе все верны задаче
Разделаться с родной землёй.
Эта нота, идущая чуть ли не от призвания варягов на Русь, мол, земля наша велика и обильна, но наряда (порядка)
нет, — нота эта присуща не только поэзии Кублановского и в целом поколению, которому он принадлежит, этими
настроениями страдает и большая русская проза конца ХХ века, и, шире, культурная русская мысль переломного и
постсоветского времени. Однако если Рюрика призывали для утверждения вертикали власти, для усмирения хаоса и
утишения распрей, то нынешние художники и мыслители хотели бы изгнания варягов.
Я не беру в расчёт либеральную публику, которая давно не числит себя по ведомству России.
Книга Юрия Кублановского «Перекличка» заставляет меня высказаться на открытой волне, без экивоков и
реверансов в ту или другую сторону. А стороны в данном случае — это европейско-бродская и почвеннопатриотическая поэзия настоящего периода, ни к той, ни к другой Кублановского впрямую отнести нельзя.
«Актуальную поэзию», это странное новомодное поветрие, я в целом не рассматриваю как явление художественное и
здесь не учитываю.
«Перекличка» — несомненное событие. Книга утверждает живое бытие нашей поэзии и языка.
Признаюсь, в какой-то момент моё отношение к поэзии Кублановского стало критичным, я испытал
пресыщенность и некое чувство протеста, стихи его периода завершения, как он сам любит выражаться, «великой
криминальной революции» казались мне или чересчур публицистичными, или залакированными до эталонного блеска,
слишком совершенными, перешлифованными, то есть такими, из которых улетучился живой дух, который таится пусть
в чутошной, но милой неправильности.
Однако — время есть таинственная стихия, которая совершает с нашими художествами загадочные
превращения, может обратить всё в прах, уксус, холодные угли, а может сделать драгоценным вином (Цветаева), резной
дивно пластичной геммой (Бунин), старым, но грозным оружьем (Маяковский). Как вам угодно, но прежние стихи
Кублановского только набираются силы, они аккумулируют в себе последние десятилетия с трагедией крушения
русско-византийской империи. Но…
И в них ЭТО тоже иногда сквозит, как огонёк в буранной степи! Может быть, и впрямь — ведь в России чудо
едва ли не самый сокровенный, самый тайный движитель истории! — может быть, в этом крушении начало
преображения?
«Перекличка» по своему суровому достоинству, по чистому мужеству и высокому одиночеству художника перед
лицом вечного, подступающего океана напоминает мне великую строфу из стихотворения «К морю»:
Мир опустел… Теперь куда же
Меня б ты вынес, океан?
Судьба земли повсюду та же:
Где капля блага, там на страже
Иль просвещенье, иль тиран.
Прощай же, море! Не забуду
Твоей торжественной красы…
Не случайно на обложке её изображёна башня маяка с устремлённым в морскую стихию, пучину, бездну лучом
света.
Здесь в континентальной степной ночи,
в одиночестве без вражды и спаек
всё мерещатся маяка лучи,
вразнобой доносятся крики чаек.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И на венском стуле забытый Фирс
видит пенным валом омытый пирс.
Порубежье, пограничье, окликанье прошлого, прожитого, пройденного, перекличка с эхом себя, со временем
личным и историческим, с живыми и мёртвыми, с друзьями и близкими и, конечно, с возлюбленной, всегда единой и
многоликой у Кублановского, как, впрочем, у всякого большого поэта.
Самое поразительное и производящее неизгладимое впечатление — это явственное присутствие в книге, во всём
объёме, в самой букве — тайны, что и велика, и непознаваема настолько, что поэт «с замираньем сердца, хотя не трус»
пасует и робеет перед ней, и отступается, и говорит: «не могу, сдаюсь, умываю и поднимаю руки».
Тайна заключена в самом существовании России, в этом бесконечном умирании и воскрешении, в гибельном
разграблении, в неисчислимом страдании, которые непостижимым образом оборачиваются неодолимой силой и
неиссякаемым богатством. Поэт и сам не всегда верит в это чудо и нередко отказывает в надежде в какое бы то ни было
будущее городам с улицами Карлы, Клары и Розы, которыми правят «новые отморозки», где лишь «кладбищ
бескрайних дали», и «получают льготу те, кто всю жизнь вставали затемно на работу и досыпали в тряских
выстуженных вагонах»… Но в этом сострадании к кочевому миру работного люда российских электричек и заключена
разгадка этой тайны, эта глубинная локомоторная работа некой стихийной массы, которая куда выше той
художнической интеллигентской жалости, которую с ранних лет испытывал поэт к своей отчине:
Россия! Прежде военнопленную
тебя считал я и как умел
всю убелённую, прикровенную
до горловых тебя спазм жалел.
Остановись! Так ли она нуждается в твоей жалости? Нет ли в этой жалости великого привкуса гордыни? Поэт
чутко слышит эту свою неправоту и соглашается с трудовым гулом «мускулатуры придонных рыб». И здесь нет
уничижительного смысла, только правота великой и праведной работы.
Однако остаются вопросы. Как минимум тысячелетнее бытие страны с названием Русь-Россия требует более или
менее внятного объяснения устойчивости её существования. Позитивистский наукообразный подход навряд ли
способен здесь что либо объяснить.
На холмах с нездешним светом
колосится воздух-рожь.
Обжигающий при этом
ветер соткан из рогож.
Откуда эта уверенность и знание своей правоты? Откуда сияние духа в лице юноши на портрете в
провинциальной картинной галерее?
Так и нету внятного ответа,
что такое стынь тоски вселенской.
И откуда вдруг источник света
в дальнем устье улицы губернской.
Далее сознательно опускаю фактурно-содержательную часть, давшую повод для написания этого стихотворения
под названием «Портрет», заканчивая строфой:
Мрак светлей — от вьюжного убранства,
от фосфоресцирующих терний,
от необозримого пространства
сопредельных с нашею губерний.
Здесь всё неслучайно, прежде всего, конечно, инструментовка, звук. И из него, как из кокона, возникает
разворачивающийся льняной холст, высветленный, подсвеченный, переходящий из мрака в свет в то ли брачном, то ли
погребальном убранстве, в иглах морозных фосфоресцирующих терний, отсылающих к терновому венцу, переходящий
в бесконечную перспективу — и вот тут ключевое слово — ПРОСТРАНСТВА. Невообразимое пространство родины
становится духовным полем, живой сутью поэзии. Без постижения этого пространства вряд ли возможно и в
ретроспективе, и сегодня говорить о русской поэзии, в лучшем случае она будет питерско-василеостровской или
арбатской, последнее может быть и мило, и на слуху, и способно разойтись на пословицы и цитаты, как грибоедовская
пьеса, но, увы, дальше интеллигентского салона не выйдет и к континентальному бытию народа будет иметь
опосредованное отношение.
Понимание трагического союза с этим пространством, органического перетекания в него и преображения вне
идеи прогресса и технократического насилия удивительным образом созвучно не только клюевско-есенинскому образу
России, актуальность именно такого мировосприятия подтверждает ставший уже знаменитым труд Александра
Желомского, его недавно вышедшая книга «Русский пейзажный вектор», с подзаголовком — очерки родиночувствия.
Автор — геоморфолог, кандидат географических наук, великий знаток русских земель от Пушкиногорья до Камчатки,
которые он упорно не желает называть ландшафтом, он даже успел создать наверное единственный в своём роде музей
пейзажного наследия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И вот тут, как в ершовской сказке, поэт с неизбежностью приходит к тому, что земля-пространство находится
против неба.
Чтобы стала голова умнее,
а не просто черепушка с клеем,
нужен Тот, Кому всего виднее,
а не пан Коперник с Галилеем.
А ещё стило и лот в дорогу,
чтоб вернуться с тучей тайн трофейных
в одночасье к милому порогу
из бессрочных странствий нелинейных.
Ибо наше небо не могила
с брошенною наугад бутылкой,
а всё то — о чём ты говорила
ночью мне по молодости пылкой.
Путешествие продолжается. Только теперь оно приобретает нелинейную перспективу и для его продолжения
необходимо использование языка, Слова, письменности, инструмента для постижения глубин небесных, т.е.
способностей творческих, чем и является поэзия даже этимологически. И всё это с целью постижения любви и
бессмертного бытия души — тех великих тайн, о которых во всей полноте ведает лишь Тот, Кому всего виднее.
Новосибирск, июнь 2010 г.
Примечания:
О поэзии Кублановского в нашем журнале замечательную аналитическую статью публиковал ныне покойный
Станислав Золотцев. Это было в апрельском номере 2006 года: «Судьба стиха миродержавная», с подзаголовком —
читая книгу избранных стихотворений Юрия Кублановского «Дольше календаря» (М., 2005), материал можно
посмотреть по ссылке: www.sibogni.ru/archive/58/692/. А здесь хочу процитировать один из ключевых пассажей этой
статьи:
…каждый настоящий художник стиха (в России, по крайней мере) возникает, движимый во многом
своей внутренней — бывает, что самим им не всегда осознанной, но чаще всего протестной — реакцией на
поэзию предшествующего периода. Либо — на доминанту современной ему, дебютанту, поэзии, на, как
нынче выражаются, её «мейнстрим». Молодой поэт утверждает себя, отрицая её официоз, признанные
имена (даже и под флёром «оппозиционности», как правило, «придворной»...) А нередко это неприятие
смыкается с неприятием окружающего мироустройства — не обязательно сугубо социального, чаще —
социально- или духовно-психологического. Оно и естественно, на то и младость... И «архетип» такого
начала (да и продолжения) творческого пути был положен самим основоположником российской
словесности. Сказано же было: на вызов Петра Россия ответила Пушкиным. Если вдуматься, почти все
главные творения потомка славного боярского рода во многом суть не просто бунт против «окружающей
действительности», но и отрицание многих нравственно-сущностных черт, явившихся в процессе
«прорубания окна». Да и в послепетровские времена... Так оно и поныне идёт. Так шло и в шестидесятыесемидесятые минувшего века, когда автор книги «Дольше календаря» писал её начальные страницы.
Славянизмы, восковые соты
строф и звуков позабудь, пиит.
Есть иные образы и ноты,
стих — как дом Романовых — убит.
Наша правда не в высоком слоге,
не в согласье наши голоса.
Знать, недаром мечены в итоге
все твои крестами адреса.
И с морозца пальцами кривыми
прикурить стараясь от свечи,
с прокажёнными вяжись, поэт,
с чумными,
дни свои в беспамятстве влачи.
Мы не так бездомны и убоги,
нам ещё до смерти далеко.
Мы ещё не думали о Боге —
как Его владенье велико.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А вот другой автор большой и вдумчивой рецензии Александр Радашкевич, которая была опубликована ещё в
середине 80-х годов прошлого века в эмигрантском журнале «Стрелец» (Париж, 1985). Статья касается одной большой
книги Юрия Кублановского «С последним солнцем»:
Юрий Кублановский — поэт живой пристрастности, поселивший своего героя на крайней черте, где
и есть место для всего настоящего в поэзии.
Жизнь мою, что впереди,
на перекрученной нити
с тёплым крестом на груди,
хочется — нате, берите.
В наше технократское время, время укорачивания расстояний и измельчания душ, надо быть либо
рыцарственным, как Марина Цветаева, с воздетой орифламмой романтизма шедшая на сарацинские
полчища филистеров (и конечно, зело от них пострадавшая), — либо просто человечным, ранимым и гордым,
как Юрий Кублановский, чей взволнованный голос возвышается сегодня среди прочих голосов, опираясь ни на
что иное, как на сокровенную данность.
Этот фрагмент был в момент публикации купирован издателем Глейзером.
На своём острове-сайте Александр Радашкевич разместил эту статью в разделе публицистика, где с ней можно
познакомиться целиком: http://radashkevich.info/publicistika/publicistika_153.html
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей ШРАМКО
КРАСНЫЙ ТОРКВЕМАДА
Набросок на фоне времени*
Борец с верой
Профессор П.С. Фатеев пишет, что еще в мае 1918 года В.И. Ленин поручил Ярославскому организацию
антирелигиозной работы в стране и руководство ею, а в 1919—1922 гг. Ярославский несколько раз встречался с В.И.
Лениным и обсуждал задачи, формы и методы антирелигиозной пропаганды, участвовал в разработке партийных
директив по антирелигиозной работе1.
Однако ни в одном из томов Биографической хроники В.И. Ленина об этих встречах и поручениях вождя
Ярославскому нет ни слова.
Руководил антирелигиозной работой в стране в эти годы Красиков Петр Ананьевич. С 1918 г. — заместитель
наркома юстиции. Он руководил отделом ликвидации культов Наркомата юстиции, проводившим отделение церкви от
государства. Автор атеистических книг. С января 1922 г. — член комиссии Агитпропа ЦК РКП (б) по антирелигиозной
пропаганде; до 1938 г. председатель комиссии по вопросам культа при ВЦИК, затем ЦИК СССР. Был редактором газеты
Временного рабочего и крестьянского правительства, журналов «Революция и церковь», «Воинствующий атеист».
«Революция и церковь», журнал, издававшийся в РСФСР и СССР в 1919—1924 гг. наркоматом юстиции — центральный
периодический антирелигиозный орган того времени. Инициаторы создания его П.А. Красиков (ответственный
редактор) и М.В. Галкин (Горев). Журнал популяризировал идею отделения церкви от государства, вёл борьбу с
воинствующим клерикализмом и разоблачал контрреволюционную агитацию духовенства. На его страницах выступали
многие видные деятели партии и государства.
Тем не менее, уже в 1920—1922 гг. Емельян Ярославский активно ведет организационную и пропагандистскую
атеистическую работу в Сибири. В эти годы многие церковные организации и духовенство страны относились к
советской власти враждебно. Тысячи священников были организаторами выступлений против Советов,
пропагандистами контрреволюции. Разоблачая реакционную роль религиозных организаций, Е.М. Ярославский
напоминал на митингах и диспутах, что делала большая часть духовенства Сибири в годы гражданской войны. Многие
священники не только благословляли кровавый террор белогвардейцев и интервентов, но и сами брались за оружие. В
помощь Колчаку они сформировали «иисусовы полки», «дружины святого креста», «дружины зеленого знамени».
После окончания гражданской войны многие из них помогали кулацким бандам либо сами участвовали в политическом
бандитизме.
Эффективной формой борьбы с влиянием церкви стали вскрытия мощей «святых». 17 октября 1920 г. по случаю
вскрытия мощей «святого» Симеона в Верхнетурском монастыре газета «Советская Сибирь» напечатала статью
Ярославского «Симеон праведный Верхотурский». Мощи Симеона, к которым на протяжении более 200 лет верующие
со всех концов России, особенно с Урала и Сибири, ходили на поклонение, были вскрыты в присутствии 10 тыс.
человек. Из гроба, обшитого шелками и золотом, вместо «нетленных благоуханных мощей святого» извлекли вату
новейшей выделки, стружку, полуистлевшие кости, лежавшие небольшой кучкой на дне гроба и, видимо,
принадлежавшие не одному, а нескольким людям. В гробу были найдены детский череп и челюсть взрослого мужчины.
«Вот то, чему архиереи и монахи заставляли поклоняться верующих, пользуясь их невежеством, легковерием, и
приносить трудовые копейки в карманы алчных церковников», — писал Е.М. Ярославский.
В январе 1921 г. вскрыли мощи «святителя» Иннокентия в Иннокентьевском монастыре около Иркутска. В гробу
нашли кости, обтянутые истлевшей кожей, пыль, плесень, а в плесени и пыли — мертвые черви. Ярославский
откликнулся статьей «12 фунтов сибирских мощей». «Не ради насмешки устанавливает Советская власть истину, не
ради насмешек открывает она вековой обман, — писал автор. — Пусть все знают, что они кланялись 12 фунтам гнилых
костей, изъеденных червями и молью. Это поможет крестьянам Сибири перестать верить в помощь молитв и мощей и
научит их полагаться на свои силы. Одним обманом меньше, от этого только крепче станет на ноги трудовая Сибирь».
В борьбе с властью Советов часть «служителей Христа» использовала неурожай, поразивший 34 губернии
страны.
*
1
Окончание. Начало в №№ 6, 7, 2010.
Фатеев П.С. Емельян Михайлович Ярославский. — М., 1980.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Действия советской власти по изъятию в 1921 г. из церквей, костелов, синагог, мечетей золотых и серебряных
изделий, драгоценных камней под лозунгом закупки хлеба для голодающих верхи церкви, во главе с патриархом всея
Руси Тихоном, встретили враждебно. Оказали сопротивление изъятию ценностей и «отцы» сибирской церкви —
епископ Иркутский и Верхоленский Анатолий, часть томских церковников во главе с епископом Виктором: пусть
миллионы людей гибнут — на то воля божья, а кресты, ризы, драгоценные камни должны хранить благолепие храмов,
и, может, муки умирающих помогут сбросить ненавистную власть.
В статье «Проверка веры» Ем. Ярославский обратился с призывом к верующим и духовенству отдать церковные
ценности. Он требовал, чтобы духовенство нашло в себе мужество пожертвовать золото и серебро для спасения людей.
Емельян подчеркивал, что страна ждет, когда прекратится лицемерная проповедь, будто бог берет к себе в рай тысячи
умирающих в страшных муках детей, оправдывая преступный отказ сытых в помощи голодным. Все требуют от
духовенства помощи голодающим, а не проповедей, писал Е.М. Ярославский в статье «Проверка делом»,
опубликованной в газетах «Советская Сибирь» и «Красный Алтай». «Возмущенная человеческая совесть требует ответа
от всех вас. Не словами, а делом. История испытывает вас своим великим испытанием. И если вы не сумеете в этот
грозный момент отдать для умирающего человека золото и серебро храмов, церквей, костелов, синагог, мечетей, ваши
серебряные и золотые кресты, цепи, сосуды и прочее — от вас отвернутся миллионы. Они поймут, что за вашими
молитвами нет даже веры... Мы ждем дела, а не слов».
Обличению антисоветских вылазок в связи с изъятием церковных ценностей был посвящен и ряд других статей
Е.М. Ярославского, появившихся в эти годы («Дела церковные», «Не о хлебе едином») в «Советской Сибири», «Изъятия
церковных ценностей в Сибири и задачи РКП и РКСМ», напечатанной в журналах «Известия Сиббюро РКП (б)» и
«Юный пропагандист».
О сибирских церковниках, их отношении к голодающим он писал и в обозрении «По Сибири» в журнале
«Сибирские огни», подчеркивая, что изъятие церковных ценностей, накопленных путем обмана трудящихся, — это
«частица русской революции, одно из слагаемых ее. От самих верующих и от тех, кто стоит во главе их, зависит, стать
ли сейчас силой, помогающей измученной, голодной крестьянской массе встать на ноги, или стать на ее пути тормозом,
цепью, преградой, пытающейся повернуть вспять колесо истории, бег локомотива революции. Локомотив революции
безжалостен, колесо истории назад не повернется». Ярославский обличал контрреволюционную деятельность
верхушки всех религиозных конфессий, раскрывая реакционную роль религиозных сект и групп в Сибири, в основном
стоявших на антисоветских позициях.
Важной формой атеистической пропаганды стали диспуты о вере, которые Ярославский сам организовывал и
проводил. Диспуты пользовались большой популярностью и неизменно вызывали живой интерес трудящихся. Он
рекомендовал заранее разрабатывать программу диспута, хорошо подбирать материалы, не допускать грубых выпадов
против служителей культа, так как они лишь озлобляли верующих. Выступления на диспутах о вере направлялись как
против православной церкви, так и других религиозных организаций и сект. Ярославский отмечал, что ему не раз
приходилось сталкиваться на диспутах с баптистами, и «совершенно ясно, что отгородиться от православного попа
баптист может только наполовину. Когда начинаешь затрагивать самые основы метафизической религиозной стряпни,
баптистский “братец”, начетчик-благовестник, так же цепляется за Ноев ковчег и библию, как любой православный
поп».
О том, какую реакцию у рабочих и крестьян вызывали такие диспуты, сообщала газета Анжеро-Судженского
угольного района «Коммуна». 8 мая 1922 г. в Народном доме Судженских копей прошел диспут с участием Е.М.
Ярославского, приехавшего на районную партконференцию. Собрание в Народном доме было многолюдным, как
никогда. Емельян Михайлович выступил с двухчасовым докладом, в котором он вскрыл причины падения веры в бога,
противоречия в Библии, наличие в ней наивных историй, не выдерживающих критики. Иллюстрации и сопоставления
из текста Библии, снабженные пояснениями Ярославского, неоднократно вызвали смех присутствующих. Докладчик
объяснил происхождение мира, человека, зарождение веры в бога, показал, как развиваются религиозные учения, в
зависимости от изменения условий. После докладчика выступили представитель евангельских христиан и два
православных священника. В итоговой речи Ярославский опроверг все доводы оппонентов и рекомендовал провести
ряд просветительских лекций. Диспут длился 6 часов, но собрание с редким вниманием и терпением выслушало
выступавших.
Оценивая значение диспутов, Е.М. Ярославский писал: «На этих собраниях выступали священники и миряне, и
надо было видеть, как жадно слушают, как глубоко взволнованы, как переживают слушатели, среди которых много
женщин и стариков, все, что слышат. Ведь люди веками верили в это, и все-таки даже старики, даже глубоко верующие
просили каждый раз нас, безбожников: “Устройте еще раз такое собрание”. Потому что мысль их — веками спящая,
забитая — разбужена, открылись перед нею новые дали, хочется больше знать, все узнать».
В 1922—1940 гг. Ярославский являлся организатором всей антирелигиозной работы в СССР. 22 октября 1922 г.
решением Политбюро ЦК он был назначен председателем Комиссии по проведению отделения церкви от государства
при Агитационно-пропагандистском отделе ЦК РКП (б) и вел эту работу с декабря 1922 по 1929 гг. (С 13 июня 1928 по
28 ноября 1929 гг. она именовалась Антирелигиозной комиссией при Политбюро ЦК ВКП). В январе 1923 г. он писал:
«Строго говоря, только теперь в стране начинается систематическая антирелигиозная пропаганда» 2.
2
Ем. Ярославский. Против религии и церкви, т. III. — M., 1935, с. 16.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Любопытно свидетельство Л. Троцкого: «В числе многих работ, которыми я руководил в партийном порядке, т.
е. негласно и неофициально, была антирелигиозная пропаганда, которою Ленин интересовался чрезвычайно. В недели
выздоровления он каким-то образом узнал, что Сталин маневрирует против меня, обновляя аппарат антирелигиозной
пропаганды и отодвигая его от меня... На руководство антирелигиозной пропагандой тем временем был продвинут
Ярославский, кажется, под видом моего заместителя. Вернувшись к работе и узнав об этом, Ленин на одном из
заседаний Политбюро неистово накинулся на Молотова, в действительности на Сталина: “Я-ро-слав-ский? Да разве вы
знаете Я-ро-слав-ского? Ведь это же курам на смех. Где же ему справиться с этой работой?” и пр. Горячность Ленина
непосвященным могла казаться чрезмерной. Но дело было не в Ярославском, которого Ленин, правда, выносил с
трудом. Речь шла о руководстве партией»3.
В те же годы Ярославский один из преподавателей Московской губернской совпартшколы, читал лекции в
Коммунистическом университете им. Свердлова, вел там Антирелигиозный семинар.
В заседаниях комиссии Ярославского или Антирелигиозной комиссии ЦК ВКП (б), проходивших регулярно
дважды в месяц, обычно принимали участие Н.К. Крупская, А.В. Луначарский, Р.В. Менжинский, П.А. Красиков, С.С.
Дзержинская, С.В. Смидович, И.И. Степанов-Скворцов, Н.В. Крыленко, П.И. Лебедев-Полянский и многие другие
большевистские деятели … Здесь намечались планы борьбы с религией в государстве рабочих и крестьян: закрытие и
уничтожение тысяч церквей и монастырей, организация кампании за вскрытие мощей святых.
«Увозили ли Патриарха Тихона из Троицкого подворья под домашний, но, тем не менее, “строжайший”, арест в
Донской монастырь; забирали ли его на Лубянку, во внутреннюю тюрьму, где в течение 38 дней сгибали к покаянию
перед рабоче-крестьянской властью два умельца: особоуполномоченный ГПУ Яков Сауловид Агранов и начальник 6го отделения секретного отдела ГПУ Евгений Александрович Тучков; сажали ли под замок председателя совета
Всероссийского союза евангельских христиан Ивана Степановича Проханова и многомесячным заключением вымогали
у него заявление, что христианам капиталистических стран оружие в руки брать нельзя, а советским можно и должно;
давили ли толстовцев, разоряли ли процветающие хозяйства вернувшихся из-за океана в Россию духоборов и молокан;
дергали ли за короткий поводок главу “Живой Церкви” Красянского — прежде, чем всему этому совершиться въяве,
произносила свое тайное слово Антирелигиозная комиссия, неизменным председателем которой был Емельян
Ярославский»4.
Заместителем его по Антирелигиозной комиссии был чекист из рабочих Е.А. Тучков, по кличке Игумен,
начальник 6-го секретного (Церковного) отдела ГПУ. Вдвоем с Ярославским, на основании справок ГПУ, они
составляли секретные списки неугодных власти церковнослужителей. Тысячи священников были арестованы по этим
спискам, а затем расстреляны или сгинули в ГУЛАГе.
С 21 декабря 1922 г. по июль 1941 гг. Ярославский руководил выпуском газеты «Безбожник», которая выходила
в Москве, сначала нерегулярно, затем 3 раза в месяц, потом — еженедельно (с января 1935 по март 1938 гг. не
издавалась). Газета отстаивала научные принципы антирелигиозной пропаганды, помещала статьи о положении
религии и атеизма в СССР и других странах, разоблачала религиозные догмы и суеверия, реакционную деятельность
духовенства, публиковала много стихов, рассказов, фельетонов и карикатур. В «Безбожнике» подводились итоги
массовой чистки среди учителей — «Конкурса на богомольного учителя». «Пионеротряды, принимайте всюду участие
в борьбе за закрытие церквей!.. К борьбе с пьянством, хулиганством, с религиозным дурманом, юный пионер, будь
готов!» Тираж ее доходил до 500 тыс. экз.
В августе 1924 г. на основе кружков ее читателей в Москве возникло общество друзей газеты «Безбожник»
(ОДГБ).
В марте–июле 1925 г. Ярославский — организатор и председатель Центрального совета Союза безбожников
СССР, действовавшего в 1925—1943 гг. (с 1929 г. — Союза воинствующих безбожников СССР). В числе других в
состав Центрального совета Союза безбожников вошли и профессора К.А. Тимирязев (физиолог), Б.М. Завадовский
(биолог) — он активно участвовал в работе Союза, вплоть до 1941 г.
После I Всесоюзного съезда Союза безбожников, состоявшегося в апреле 1925 г., где Ем. Ярославский был
избран его председателем, он являлся и главным редактором печатавшихся в Москве журналов Центрального совета
Союза; с марта 1925 — «Безбожник», в 1926 — июне 1941 гг. — «Антирелигиозник» и в 1922—1930 гг. — членом
редколлегии «Атеиста» (с 1931 г. — «Воинствующий атеизм»).
Работа по искоренению дурмана шла широким фронтом, энергично и дружно. «Антирелигиозник» освещал опыт
антирелигиозной пропаганды в СССР и за рубежом, помещал статьи по истории религии и атеизма, а также
методические материалы для агитаторов и пропагандистов (с 1960 г. выходил под названием «Наука и религия»).
«Безбожник» издавался в 1925 и 1933—1941 гг. — ежемесячно, в 1926—1932 гг. — 2 раза в месяц. Ответственный
редактор в 1925—1932 Емельян Ярославский, в 1933—1941 гг. Ф.М. Путинцев. В 1932 г. в него влился журнал
«Безбожник у станка», редактором которого до того был И.Н. Стуков.
Ближайшими помощниками Ярославского в работе были его заместители по газете «Безбожник» — бывший
священнослужитель М.В. Галкин (он же Горев); М.М. Шейнман, в будущем профессор-историк, крупнейший знаток
католицизма, автор статей, книг и брошюр; большевик Ф.М. Путинцев, сын православного пропагандиста, протоиерея
Троцкий Л.Д. Болезнь Ленина. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине, в 10 т. Т. 8. — М., 1991, с. 149–
150.
4
Нежный А. Комиссар Дьявола // Звезда, 1993, № 4, с. 134.
3
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
М. Путинцева, с 1921 г. слушатель Коммунистического университета имени Я.М. Свердлова в Москве. Именно по его
инициативе в «Свердловке» был создан Антирелигиозный семинар во главе с Ем. Ярославским. Позже работал в
Центральном совете Союза воинствующих безбожников. В 1933—1941 гг. — ответственный редактор журнала
«Безбожник». Написал одну из глав книги Ем. Ярославского «Как рождаются, живут и умирают боги и богини».
Но порой и безбожный их Союз начинали раздирать склоки.
Так, в 1925 г. один из учредителей Союза безбожников И.П. Брихничев, в прошлом православный священник,
обратился с письмом к другому деятелю движения, одному из соавторов Декрета Совнаркома об отделении церкви от
государства и редактору газеты «Безбожник», М.В. Гореву (естественно, копии — Сталину, в ЦКК, в Агитпроп и в
Отдел печати ЦК, Попову и Бляхину). «Дорогой товарищ Горев! — с истовой скорбью пишет он. — 27-го августа
прошлого года мы положили начало нынешнему союзу Безбожников СССР. Это было красивое, но тяжелое время... мы
работали в холодной нетопленной редакции, не получили по пяти месяцев содержания, не имели ни одного платного
работника. Дни и ночи мы проводили на антирелигиозном посту. Мы были одни...»
В чем же дело? Оказывается, большевичка М. Костеловская, атаманша воинствующих московских атеистов,
раскритиковала в «Правде» и Ярославского, и Брихничева с Горевым. Она, жалуется Брихничев, «называла нас
густопсовыми попами и пр. и пр.». «Трудно было читать эти позорящие строки на страницах “Правды”, которую мы,
партийцы, привыкли рассматривать как орган Центрального Комитета Партии. Трудно было согласиться с тем, что
Костеловской и еврею Губельману можно быть антирелигиозниками в крестьянской стране, а нам, русским, вынесшим
и ссылки, и крепость, и десятилетние скитания с волчьим билетом при царизме, двадцать лет служившим революции,
— нельзя быть антирелигиозниками, потому что я, например, двадцать лет тому назад был попом. Лично Ильичем моя
деятельность была одобрена на 8-м Съезде Советов (смотри стенограмму Съезда). Не менее значительна и Ваша работа,
товарищ Горев, если не более. И вот мы только “густопсовые попы”.
— Партия, где ты? — тяжко вопрошал бывший священник. — Рабочие и крестьяне, вы, миллионы товарищей,
ощутившие результаты нашей самоотверженной работы, почему Вы молчите, почему позволяете топтать в грязь Ваших
часовых на передовом посту безбожия».
Но больше всего правдоискатель возмущен тем, что Ярославский бездельник, любитель сплетен и покровитель
доносчиков, мастер травли неугодных людей, порядочный очернитель и мелкий сыщик.
«Губельман-Ярославский... никогда в редакции не бывает, а лишь кушает каштаны, которые мы достаем из
огня», — ябедничает он Гореву, а также Сталину и прочим адресатам.
Чувствуется, что Брихничеву не хотелось, чтобы его обвинили в антисемитизме. «За то, что я называю
Губельмана его настоящим именем, а не псевдонимом, меня назовут юдофобом. Я знаю. Но таких юдофобов как я —
девяносто девять процентов с половиной имеется в партии. Пора перестать пугать нас этим жупелом. Пора понять, что
из 150-миллионного русского народа могут выходить крепкие, сильные духом и честные борцы. Поэтому нечего ему
навязывать во что бы то ни стало Губельманов... Это не юдофобия, а благородный протест. Если негодяи устраивали
Губельманам когда-то погромы, это не значит, что мы должны позволять Губельманам и Костеловским с их
информаторами Кобецкими садиться себе на шею»...
Но не лучший час для своего письма скорби выбрал Брихничев. Во всяком случае, Антирелигиозная комиссия
при ЦК РКП (б) — эта Тайная канцелярия, в застенках которой без затей поднимали на дыбу все без исключения церкви,
и бессменным руководителем которой был Ярославский, на своем заседании 11 ноября 1925 года (протокол № 67)
решила, что Брихничев «мог быть принят в РКП (б) и оставаться до сих пор в партии только по недоразумению» 5.
Час изгнания краток, а работе не видно конца.
Эти двое — Ярославский и Тучков — неделя за неделей подписывали списки книг, изымаемых из библиотек
СССР для передачи в спецхраны или для уничтожения6. Чтение становилось крайне опасным занятием. В
коммунистический «Index librorum prohibitorum» (Индекс запрещенных изданий — лат.) вошли произведения Платона,
И. Канта, В. Соловьева, Ф. Ницше, А. Шопенгауэра, Е. Блаватской, В. Жуковского, Л. Толстого, Ф. Достоевского и др.
Такой же официальный перечень книг, чтение которых запрещалось верующим под угрозой отлучения, впервые
был издан по указанию папы Павла IV еще в 1559 г. и переиздавался более 40 раз (последний раз в 1948),
систематически при этом пополняясь. В «Индекс запрещённых книг» Ватиканом вносились многие важные
произведения человеческой мысли (сочинения Дж. Бруно, Т. Гоббса, Вольтера и др.).
Чем же не угодил Ярославскому Лев Толстой? Оказывается, «Толстой, если брать его отрицательное отношение
к государству, если взять его отрицательное отношение к классовой борьбе, его враждебность к науке, является
выразителем идей и настроений социальных прослоек, не имеющих никакого будущего, политическое значение
которых для сегодняшнего дня ничтожно»7.
Глубокую борозду оставил Ярославский и в музыкальной культуре СССР. В марте 1926 г. Антирелигиозная
комиссия резко высказалась «против какой бы то ни было материальной или моральной поддержки со стороны
государства певческих и музыкальных хоров, концертов и капелл духовного характера, принимая во внимание, что в
Нежный А. Комиссар дьявола // Звезда, 1993, № 4.
См.: Инструкция по пересмотру книжного состава библиотек. — М., Красная Новь, 1924; Письмо о пересмотре
книжного состава массовых политпросветских и профсоюзных библиотек. — М., МОНО, Московская Областная
библиотека, 1930 и др.
7
Ярославский Е. Против религии и церкви, т. 2. — М., 1935, с. 475.
5
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
данный момент церковная музыка, хотя бы и в лучших ее произведениях имеет актуально-реакционное значение».
Поэтому в 1927 г. был наложен запрет на исполнение «Всенощной» Рахманинова, «Божественной Литургии»
Чайковского и «Реквиема» Моцарта, написанной на христианские темы музыки Баха, Генделя, и других композиторов.
Ослушание каралось лагерями.
Из музеев и галерей изымались и прятались в запасники произведения европейских и отечественных мастеров с
религиозными сюжетами — по сути, в СССР стала недоступной почти половина мирового фонда искусства.
Празднование рождества тоже подверглось цензуре Ярославского, и новогодняя елка почти полтора десятилетия
(до 1936 г.) считалась запрещенным религиозным предрассудком.
Обоснование всех этих варварских акций было дано красным Торквемадой, прежде всего, в 5-х томах его книги
«Против религии и церкви» (более 150 печ. листов).
Но среди 500 трудов Ярославского-безбожника самой нашумевшей оказалась многократно переиздававшаяся
«Библия для верующих и неверующих». «Меня давно прельщала мысль, — писал автор в предисловии к ней в декабре
1922 г., — рассказать попроще и объяснить попонятнее, что написано в Библии... Во время антирелигиозных диспутов
ко мне неоднократно обращались рабочие и крестьяне с просьбою “разобрать Библию”, как они говорили, так же
просто, как это делается на диспуте. Это — большая и трудная задача… задача очень важная и нужная. Я попытаюсь
шаг за шагом разобрать главнейшие, важнейшие места Библии»8.
Эволюция антирелигиозных взглядов Ярославского от научно-просветительских к террористически
карательным особенно видна, если сопоставить ряд заявлений, сделанных им за 6 лет.
В феврале 1923 г. он писал: «Кое-где на местах некоторые наши товарищи поступают по пословице: “Заставь
дурака богу молиться, он и лоб прошибет”, — об этом свидетельствуют совершенно никчемные грубейшие выходки
неумелых товарищей, которые воображают, что с религиозными предрассудками можно разделаться тем скорее, чем
грубее будешь на них нападать»9.
В июле 1924 г. Ярославский выступал на курсах переподготовки сельского учительства Московской губернии.
Заговорив о положении ребенка и учителя в дореволюционной школе, он заметил, что нынешнему педагогувоспитателю нужно, прежде всего, перевоспитать, переделать себя самого. «Ведь мы, революционеры, тоже не
рождались антирелигиозными. Я лично, — признался оратор, — воспитывался в очень религиозной семье, мои
родители были чрезвычайно религиозными людьми, которые очень болезненно относились к тому, что я начал
колебаться в вопросах веры...»
В докладе на I Всесоюзном съезде безбожников в 1925 г. Ем. Ярославский решительно высказался против тех
товарищей, которые, как он говорил, считали, что «чем резче, тем лучше, чем хлеще удар, тем лучше, потому, что мы
тогда скорее разделаемся с религией!» Нет, говорил он, «работа предстоит длительная, работа должна быть рассчитана
на годы и десятилетия... Нужно запастись терпением. Это должна быть кропотливая работа, и надо выработать
правильный подход к каждой группе населения»10.
А 24 января 1929 г. на места была разослана Директива Политбюро ВКП (б) за подписью Л.М. Кагановича. В
ней были объявлены контрреволюционными все церковные советы, мутаваллиаты, синагогальные общества и т. д.
В мае 1929 г. в статье «Соцсоревнование и антирелигиозная пропаганда», изданной в «Правде», Ярославский
писал, что одним из убежищ для крестьянина, который не хочет идти в колхоз, а значит, является «мелким буржуа»,
«остается религиозная организация с гигантским аппаратом, 1,5-миллионным активом попов, раввинов, мулл,
благовестников, проповедников всякого рода, монахов и монашек, шаманов и колдунов и т.п.». Именно он, пламенный
Емельян, выдвинул лозунг: «Борьба против религии — борьба за социализм». Этот лозунг висел тогда в любом
учреждении, в каждой школе.
Впрочем, нельзя не вспомнить заслуг Ем. Ярославского в создании планетария в Москве и Центрального
антирелигиозного музея в Ленинграде (Музей истории религии и атеизма)…
В 1928—1935 гг. Ярославский — кандидат в члены Исполкома Коминтерна, одновременно член дирекции
Института В.И. Ленина. Был сотрудником главных печатных органов ВКП (б), членом редколлегий газеты «Правда» и
журнала «Большевик». Печатался в «Бедноте» и других центральных и региональных изданиях.
Он — на вершине власти и уюта. Великолепная квартира, огромная персональная государственная дача, в
которой сияет крышкой рояль, повсюду ковры, собственноручно изготовленные чучела и натюрморты, любимый сад,
где хозяин разводит цветы, выписывая семена из-за рубежа, персональный ролс-ройс.
Наиболее известны: Библия для верующих и неверующих, чч. 1-5. — М., 1923–1925 (переиздавалась более 30
раз), последнее издание — Л., Лениздат, 1975; Мысли Ленина о религии. — М., 1924; Как родятся, живут и
умирают боги и богини? — М., 1924; На антирелигиозном фронте. — М., 1924; Коммунисты и религия. — М.,
1925; Задачи и методы антирелигиозной пропаганды. — М., 1925; 10 лет на антирелигиозном фронте. Изд-во
Безбожник, 1927; Единый фронт труда и науки против мракобесия. — М., 1930; Очередные задачи
антирелигиозной пропаганды. — М., 1930; Задачи антирелигиозной пропаганды в реконструктивный период. —
М.–Л., 1931; Коммунизм и религия. — М., 1936; Сталинская конституция и вопрос о религии. — М., 1936; О
религии. — М., 1958.
9
Ярославский Е. Против религии и церкви, т. I. — M, 1932, с. 58.
10
Ярославский Е. Против религии и церкви, т. III. — M., 1935, с. 206.
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хозяин старательно защищает процветание своего бытия. «Личное. Наркомат обороны. Товарищу Е.А.
Щаденко. Дорогой товарищ Щаденко! Если можно подкинуть 3-4 машины доброго конского навоза для моего сада, то
я прошу это сделать. Посылаю план дороги, по которой ехать машине. Садоводческий привет». Ем. Ярославский.
Но сохранились написанные этой же рукой и другие тексты.
«...Бывший патриарх сам творил преступления против народа, поскольку в контрреволюционную борьбу он
вкладывал личную волю и энергию, — постольку он несет всю ответственность за кровавые результаты своих
действий».
«...хитрый поп, реакционный и влиятельный, потерпел, однако, полное крушение».
«Наместника Христа на земле, каким считает себя папа, приводит в содрогание мысль о том, что коммунизм
может восторжествовать».
«И пусть знают служители бога всех религий: никакие боги, богини, никакие святые, никакие заклинания и
молитвы не спасут капиталистического мира от гибели».
Умер он в декабре 1943 года, умер в муках. И двух месяцев не прошло, как Сталин возвратил православной и
другим церквям, казалось, навек утраченные права…
Ярославский Емельян Михайлович [партийный и литературный псевдоним, в 20-х годах — Емельян
Емельянович (в БСЭ указано, что его звали Губельман Миней Израилевич, хотя как русского, так и еврейского имени
Миней не существует), 1878—1943], профессиональный революционер, историк, публицист и лектор, участник
революции 1905—1907 гг. и Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. в Москве. Академик. Родился в Чите.
В автобиографии Ярославского указано, что он — сын забайкальского политического ссыльнопоселенца.
Вообще говоря, это странно. Достоверно известно, что среди декабристов был единственный еврей11. Несмотря на то,
что Достоевский был страстным антисемитом и ему принадлежит знаменитая фраза «Жиды погубят Россию», но среди
героев его антинигилистического романа «Бесы» нет ни одного еврея — в его годы, то есть до начала 80-х годов —
евреи в русском революционном движении участия не принимали. В революцию еврейская масса двинулась только
после погромов 1881 года. Как бы там ни было, родители: отец — еврей, уроженец Балты, долго скрывался от
мобилизации в армию, в конце концов был арестован, осужден и отправлен на вечное поселение в Забайкалье.
Занимался крестьянским хозяйством, в молодости подрабатывал скорняжным делом. Уже в 46 лет сдал экзамен на
звание учителя. Мать — дочь баргузинского старовера-рыбака, впоследствии поденщица. Детей в семье было много —
13 человек, но выжили лишь четыре сына и шесть дочерей. Старший сын, Вениамин Губельман, был лавочником в
Нерчинске, потом открыл свое торговое дело в Иркутске. Второй — Миней, это он, Емельян Михайлович Ярославский.
Третий, Григорий, он же Грегори Макс Яррос, американский журналист, корреспондент американского агентства
«Associated Press» (1882—1965). Это он 28 ноября 1917 г. смог взять первое интервью для зарубежной печати у Ленина,
ставшего председателем Совнаркома. С 1924 г. жил в СССР, занимался журналистикой, преподавал в вузах. О нем:
Международная жизнь, 1967, № 7. Самый младший из братьев, Моисей Израилевич Губельман, был видным
дальневосточным большевиком. Сестра Этта, с 1903 г. тоже большевичка, со временем стала Татьяной Михайловной
Савковой. О судьбе остальных сестер сведений нет.
Ярославский получил низшее образование и в 9 лет поступил учеником в переплетную мастерскую, проработал
в ней по найму три года. На 14 году окончил в Чите городское 3-классное училище. По окончании его одновременно
сдал экстерном экзамен за 4 класса гимназии, и больше нигде не учился. Как он пишет в автобиографии, в голову никак
не лезла латынь. Знал свободно более 10 языков (английский, немецкий, шведский, французский, итальянский,
испанский, польский, латынь, разговаривал на грузинском, узбекском, азербайджанском, армянском). Пришлось
поступить сначала мальчиком в аптекарский магазин, потом мальчиком-приказчиком в магазин купца Игнатьева.
Сильно увлекался ботаникой. В 1897—1902 гг. переписывался с Венским и Юрьевским ботаническими садами. В
1901—1902 годах, занимаясь флорой Забайкалья, Миней часто писал в Российскую академию и сообщал о каждом
новом найденном им растении... Совершил несколько естественнонаучных открытий. Революционную деятельность
начал в созданном им социал-демократическом кружке Читы. В 1898 г. выдержал экзамен на помощника аптекаря и
вступил в РСДРП (партийные клички Емельян, Емельян Иванович, Емельянов, Ильян). В 1898 г. создал и возглавил
марксистские кружки из семинаристов и рабочих Забайкальской железной дороги. В том же году переехал в Иркутск.
В 1901—1902 годах им были вовлечены в подпольные кружки И.А. Вайнштейн, П.Е. Столяров, супруги Рейман, М.И.
Губельман (брат Ярославского), Д.И. Кривоносенко, З. Нестеров, приехавший из Сормово в Читу и имевший опыт
кружковой подпольной работы, и другие. В кружок Крамольникова входили сестра Ем. Ярославского Этта Губельман,
Е. Суровцев, А. Кузнецов, Н. Николаев, П. Венедиктов, К. Масков, С. Иманский и другие.
В 1899 г. был призван в армию, где вел пропаганду среди солдат. После демобилизации в январе–апреле 1901 г.
выезжал за границу в Берлин и Париж, где установил связь с искровцами, стал забайкальским корреспондентом
«Искры» (псевдоним — Социалист). Тайно доставил в Читу транспорт партийной литературы, распространял листовки,
создал подпольную типографию. Был одним из организаторов «Союза рабочих Забайкалья». Член организованного им
Читинского комитета РСДРП в 1902—1903 гг. В 1903 г. арестован, но после голодовки освобожден под надзор полиции.
См. Баум Я.Д. Еврей-декабрист Григорий Абрамович Перетц. Биографический очерк по архивным материалам.
Каторга и ссылка, XXV, с. 97–128.
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Перейдя на нелегальное положение, уехал в Петербург, жил под именем Василия Лапина, осенью был кооптирован в
Петербургский комитет РСДРП. После II съезда партии (1903 г.) — большевик. С 1903 до января 1905 гг. пропагандист
и организатор от Петербургского комитета РСДРП на предприятиях за Нарвской заставой (товарищ Емельян). В 1903—
1905 гг. сотрудничал в газетах «Искра», «Вперед», «Пролетарий», «Северный край». В апреле 1904 г. во время
подготовки к Первому мая был арестован, пробыл в «Крестах» до середины декабря 1904 г. Освобождённый под
денежный залог в 300 рублей, вел партработу среди рабочих Петербурга и Костромы. Участник революции 1905—1907
гг., активист большевистских военных организаций. После 9 января 1905 г. вынуждён был уехать из Петербурга, вел
пропаганду в Твери, Нижнем Новгороде, Костроме, в Крыму, Киеве, Одессе. С февраля 1905 г. — член Одесского
комитета РСДРП. 12 (25) февраля, по другой версии — 19 февраля (4 марта) — арестован в Одессе, до июня сидел в
тюрьме (до восстания на броненосце «Потемкин»). После 10-дневной голодовки 11 (24) июня 1905 г. освобожден из
тюрьмы. Согласно легенде, плыл ночью на шлюпке к броненосцу «Потемкин», но был обстрелян и повернул назад.
Вернулся к партработе в Одессе, затем в Туле. В подписи под снимком из Новосибирского облархива, помещенном в
книге Е. Костиной, он назван организатором социал-демократической группы в Челябинске (но сюда Ярославский —
по крайней мере, до 1917 г. — не заезжал). С октября по декабрь 1905 г. в Ярославле — вел агитацию среди солдат
Фанагорийского полка, организатор стачки текстильщиков. Делегат Ярославской организации на Таммерфорской
конференции большевиков (декабрь 1905 г.), где впервые встретился с Лениным. В начале 1906 г. был направлен в
Москву и кооптирован в Московский комитет партии (МК). Как член МК, работал в Московской военной организации
большевиков, создавал партийные группы в частях Московского гарнизона, налаживал выпуск и распространение
нелегального журнала «Жизнь солдата» (по другим источникам, газеты «Солдатская жизнь»). Участвовал в
организации конференции военной организации МК РСДРП в марте 1906 г. в Москве, был арестован на ней с другими
членами организации. Совершил побег из Сущёвского полицейского дома. 10–25 апреля (23 апреля – 8 мая) 1906 г.
находился в Стокгольме, как делегат IV (Объединительного) съезда РСДРП с решающим голосом от Ярославского
комитета (товарищ из Ярославля, Ярославский). После съезда в 1906 г. проехал по Сибири: посетил Иркутск,
Верхнеудинск, Читу. Летом 1906 г. выступил с докладом о съезде на Забайкальской областной конференции РСДРП.
Затем на партработе в Екатеринославе (ныне Днепропетровск), Москве и Петербурге (Кронштадте), где редактировал
подпольную солдатскую газету «Казарма». В ноябре 1906 г. принимал участие в I конференции военных и боевых
организаций РСДРП в Таммерфорсе. После конференции возглавил Временное бюро военных и боевых организаций
РСДРП. В феврале 1907 года по поручению ЦК Емельян приступил к созданию специальной школы, которая должна
была готовить кадры для боевых и военных организаций партии. Приступив к организации школы, он решил
воспользоваться тем, что в школе сосредоточены практики-боевики, и наладить лабораторию, чтобы познакомить
инструкторов с производством простейших взрывчатых веществ. Он хотел, чтобы любая аптека в любом районе могла
послужить базой для изготовления оружия. Однако эта школа имела только один набор, причем выпуск даже не
состоялся, а лаборатория просуществовала недолго — полиция напала на след. Весной 1907 г. делегат V (Лондонского)
съезда РСДРП с решающим голосом от Военной организации Петербурга и Кронштадта (Ильян). В эти годы печатался
в газетах «Вперед» (М., 1906), «Рабочий» (П., 1907), «Рабочий» (Севастополь, 1907). Вскоре после возвращения со
съезда был арестован в Петербурге, полтора года до суда сидел в «Крестах». В заключении «много читал, писал,
рисовал». В тюрьме «следил за каждым новым словом в науке и технике, старался каждому новому изобретению найти
применение для борьбы с царизмом». (Минц И.И. О Емельяне Ярославском. — М., 1988, с. 294). В 1908 г. по делу
типографии газеты «Рабочий» был оправдан, но по делу Военной организации РСДРП приговорен военно-окружным
судом к 7 годам каторги, по обжаловании приговора замененных на 5 лет каторжных работ, с последующей высылкой
на поселение в Восточной Сибири. Каторгу отбывал в петербургской пересыльной тюрьме (2 года), потом в Бутырской
тюрьме в Москве, а с 1912 — в с. Горный Зерентуй (Нерчинская каторга), где работал в мастерской художественной
мебели. По словам старшей сестры Т.М. Савковой, рисовал на полях писем с каторги и из ссылки. В начале ноября 1912
г. был обследован врачом, обнаружившим у него бронхит, ревматизм и неправильную деятельность сердца. В июле
1913 г., по окончании каторги, сослан на поселение в Якутск, где пробыл до начала лета 1917 г. Весной 1914 г. вместе
с В.П. Ногиным, возвращавшимся из верхоянской ссылки, организовал из местных политических ссыльных
подпольную Якутскую организацию РСДРП. В ссылке Емельян исходил все окрестности Якутска, изучал флору района,
искал редкие растения.
Однажды, осенью 1914 г., его попросили обработать гербарий, собранный лесной экспедицией на реке Чаре,
притоке Олекмы. Ярославский дал характеристику растениям гербария и в «Известиях Якутского отдела Русского
географического общества» за 1915 г. опубликовал статью, в которой свободно оперировал латинскими терминами,
ссылался на немецкую литературу в оригинале. В том же номере «Известий» вышла его статья «Фенология Якутской
области», с рекомендациями, как вести фенологические наблюдения и наблюдения за сезонными изменениями живой
природы, необходимые для развития животноводства и земледелия в северном крае. Ярославский был приглашен
участвовать в заседаниях метеорологической комиссии при Якутском отделе РГО. Емельян объяснил членам комиссии
важность исследования и указал на вероятную радиоактивность минеральных вод Якутии, рассказал о своих
фенологических и геологических наблюдениях. В ноябре 1915 г. Якутский отдел Географического общества получил
написанное по-английски письмо от американской экспедиции, собиравшей материалы по геологии, этнографии и
палеонтологии на Чукотке и в долине Колымы, которое попросил Емельяна перевести на русский. Вскоре Якутский
отдел предложил ему стать хранителем его музея, Ярославский согласился. 26 мая 1915 г. он набросал соображения,
ставшие программой преобразования музея в научно-воспитательное учреждение северо-востока Сибири. ЯГО принял
его предложения. Так он стал консерватором Якутского краеведческого музея. Заботясь о пополнении музея новыми
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
материалами, Емельян Михайлович изучил имеющиеся коллекции, составил каталоги по археологии, нумизматике,
минералогии, палеонтологии, зоологии, ботанике, этнографии, сельскому хозяйству и другим разделам, обработал,
описал и зарегистрировал до 19 тысяч предметов! Отдельные экспонаты пришлось извлекать из хлама и давать им
постоянную музейную прописку. Для пояснения многих экспонатов Емельян делал зарисовки, изготовлял чертежи,
схемы, диаграммы. Теперь можно было ориентироваться в накопленном материале. Несмотря на небольшую площадь,
экспонаты музея были размещены умело, экономно, понятно для посетителей, в нужной связи и последовательности. В
течение 3 лет вел наблюдения погоды, одновременно работая заведующим Якутской метеорологической станцией.
Летом 1916 г. ездил на Олекму для сбора ботанических, зоологических, минералогических и этнографических
материалов, а позже издал в научных журналах ряд статей (1926—1927)12.
В ноябре 1916 г. вместе с Г.К. Орджоникидзе и Г.И. Петровским создал из якутской молодежи кружок «Юный
социал-демократ». В кружке занималось около 20 человек, в т.ч. будущие революционеры П.А. Слепцов-Ойунский,
М.К. Аммосов и другие. После Февральской революции 1917 г. принимал активное участие в революционных событиях
в Якутии. В марте 1917 г. избран членом Якутского комитета общественной безопасности, входил в комиссию по делам
Якутии, председатель бюро труда, участвовал в работе съезда якутов и русских крестьян Якутского, Олекминского и
Вилюйского округов. При его участии 31 марта 1917 г. вышел первый номер местной газеты «Социал-демократ». До
мая 1917 г. состоял в Якутской объединенной организации РСДРП, в основном состоявшей из меньшевиков. 14 мая
1917 г. стал председателем объединенного Якутского совета рабочих и солдатских депутатов. 19 мая 1917 г. был избран
пожизненным членом Якутского географического отдела, а музей с 1924 г. носит его имя. В 1934—1939 гг. член КПК
при ЦК ВКП (б).
В последние годы жизни на научной работе, член Ученого совета Института Маркса — Энгельса — Ленина —
Сталина. С 1939 г. — руководитель кафедры истории ВКП (б) в Высшей партийной школе при ЦК ВКП (б). В годы
Великой Отечественной войны как член ЦК и член редколлегии газеты «Правда» принимал активное участие в
организации и проведении идеологической работы, с 1942 г. был членом Совета военно-политической пропаганды. С
1941 г. заведующий лекторской группой ЦК ВКП (б), его статьи и речи перед фронтовиками призывали бойцов Красной
армии, весь советский народ к стойкости и разгрому врага.
Ярославский был незаурядным художником. Знаток искусства и живописец-пейзажист, в 1915 г. он был
инициатором и участником художественной выставки в Якутске. Дома у него все стены были увешаны собственными
полотнами. Емельян Михайлович увлекался цветоводством и выставлял выращиваемые им цветы на выставках.
Считался хорошим семьянином — женат был на большевичке Клавдии (Кларе) Ивановне Кирсановой (1888—
1947), с которой сошелся в ссылке, имел пятерых детей: две дочери — Марьяну и Маргариту и трех сыновей. Марианна
была женой кинооператора Р. Кармена, затем вышла за заместителя генерального секретаря Лиги наций и полпреда
СССР в Испании М. Розенберга (расстрелян в 1939 г.).
Ярославский — делегат VIII–XVIII съездов партии. На 8-м съезде партии входил в военную оппозицию. На VIII–
IX съездах (1919—1920) избран кандидатом в члены ЦК, на X–XI (1921—1922) и XVIII съездах (с 1939) — членом ЦК,
на XII–XVI съездах — членом ЦКК, на XVII съезде — членом Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б).
Одновременно избирался: в 1924—1934 гг. — членом президиума, в 1923—1926 гг. — членом секретариата, в 1924—
1934 гг. — секретарем партколлегии ЦКК ВКП (б). Член ВЦИК. В 1923—1937 гг. был членом ЦИК СССР, в 1937—
1943 гг. — депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва от Омска. Был одним из ведущих публицистов партии.
Литературные псевдонимы: В.Б.; Верин; Е. Панин; Емельян; Емельян Ярославский; Е. Я.; Е. Ярославский; Ем. Я-й; Ем.
Яр.; Ем. Ярославский; Клавдин; Лапин; Марианна; Сибиряк; Солдат — социал-демократ; Социалист; Читинец. В 60 лет
награжден орденом Ленина, в связи с 65-летием — Сталинской премией (1943).
Умер от рака после нескольких операций 4 декабря 1943 г. Похоронен в Москве на Красной площади у
Кремлевской стены. В честь него были названы завод в Москве, проспекты, улицы и переулки в Ижевске, Иркутске,
Краснодаре, Магнитогорске, Новосибирске, Одессе, Перми, Улан-Удэ, Ульяновске, Челябинске, Черкесске, Чите,
Якутске, Ярославле и других городах.
ИЗ ДОСЬЕ РЕДАКЦИИ
Басов Михаил Михайлович (1898—1938), политпросветработник, журналист, организатор издательского дела.
Родился в с. Юргинском Тобольской губернии. Русский. С 1916 г. на журналистской работе в газетах Благовещенска.
В 1917 г. окончил Омскую школу прапорщиков, избирался в совет солдатских депутатов гарнизона. В 1917—1919 гг.
— меньшевик-интернационалист. С 1920 г. член РКП (б). В Новониколаевске с 1921 г., являлся заместителем
заведующего Сибполитпросветом, заместителем заведующего Сибгосиздатом. С июня 1921 г. — председатель
правления Сибгосиздата, с октября 1924 г. председатель Сибкрайиздата. Один из организаторов издания журнала
«Сибирские огни» (1922) и Сибирской советской энциклопедии (1926). В 1926—1929 гг. ее первый главный редактор.
Березовский Феоктист Алексеевич (1877—1952), революционер-большевик, партийный деятель,
пролетарский писатель. В начале 1904 г. стал членом РСДРП и одним из руководителей Зиминской группы
большевиков. В мае 1918 г. приехал в Омск, стал одним из лидеров Омской группы социал-демократов
12
Федоров Г.Д. Якутский музей имени Ем. Ярославского. — Якутск, 1941, с. 23–26.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
интернационалистов. После начала чехословацкого мятежа перешел на нелегальное положение, работал в подполье, в
августе 1918 г. был арестован и попал в тюрьму. Лишь 22 декабря в конце года его освободили восставшие рабочие. По
другой версии, ему удалось сбежать из лагеря во время восстания. Потом скрывался от колчаковской охранки, вел
нелегальную партийную работу в Омске. После занятия Омска красными с декабря 1919 г. Березовский занят
восстановлением органов Советской власти: сначала как губернский продовольственный комиссар, затем —
председатель избирательной комиссии по выборам в Омский городской совет, был депутатом горсовета. В 1920—1923
гг. на советской и журналистской работе в городах Сибири. В 1921—1922 гг. один из инициаторов и организаторов
издания первого в Сибири литературно-художественного журнала. Еще 15 августа 1922 г. Сиббюро ЦК РКП решило
отпустить Березовского в Москву для продолжения образования. Но лишь в 1924 г. он окончательно переехал в Москву,
занимался писательским трудом, вошел в правление Московской ассоциации пролетарских писателей.
Гашек Ярослав (в России добавляли — Романович, 1883—1923), журналист и писатель, воининтернационалист, участник гражданской войны в России. В 1915 г. был призван в австро-венгерскую армию. В
сентябре 1915 г. перешел на сторону русских. После Октябрьского переворота перешёл на сторону Советской власти.
В феврале 1918 г. вступил в Красную армию, командир интернационального отряда, сражавшегося с немцами на
участке Конотоп-Брянск. В марте 1918 г. Гашек стал членом чешской группы РКП (б). В апреле 1918 г. в Самаре был
создан Чешский военный отдел по формированию революционных частей, который возглавляли Иосиф Поспешил,
Малина и Ярослав Гашек. В октябре 1918 г. вошел в состав 5-й армии Восточного фронта. Прошел с ней боевой путь
от Уфы до Иркутска. В январе 1919 г. назначен в Уфе заведующим походной типографией 5-й армии, где печаталась
газета «Наш путь». Вместе с 5-й армией двигалась его типография, и в каждом городе постоянно выходили газеты
интернационалистов. Иностранный отдел при политотделе 5-й армии Восточного фронта под руководством Я. Гашека
выпускал газеты «Красное знамя» и «Красный солдат» на немецком, «III интернационал» на венгерском, «Трибуна
коммуниста» на польском языках. Еженедельная газета «Всемирная революция» выходила на венгерском, немецком и
западнославянских языках. Орган иностранной секции коммунистических групп при политотделе 5-й армии
«Коммунист» — еженедельник чешской иностранной коммунистической группы — и «Газета-бюллетень» выходили
на чешском языке, «Атака–Штурм» — известия иностранной секции коммунистов-интернационалистов в Сибири — на
венгерском и немецком языках. Кроме газет, группа издавала листовки, воззвания, обращения и, начиная с 26 апреля
1919 г., орган иностранной секции политотдела 5-й армии — бюллетень на немецком и венгерском языках «Известия
иностранных секций». Печатная продукция секции выходила на немецком, венгерском, чешском, польском,
румынском, сербском и хорватском языках. Только в августе–ноябре 1919 г. группа выпустила 14,5 тыс. экз. воззваний,
2,6 тыс. экз. газет на немецком языке, 1,8 тыс. экз. на польском, 900 экз. на венгерском. Текст гимна коммунистов
«Интернационал» был издан тиражом 26 тыс. экз., в том числе 5 тыс. экз. на польском, 3 тыс. экз. на немецком, 18 тыс.
экз. на других европейских языках. (Боевое содружество трудящихся зарубежных стран с народами советской России.
1917—1922. —М., 1957, с. 208–209). 17 августа 1919 г. Гашек прибыл в Челябинск. Руководил армейской типографией,
возглавлял секцию иностранцев при партшколе армии, а в сентябре стал начальником всего интернационального
сектора армейского политотдела. В нем работали 5 инструкторов-агитаторов: венгр Бела Шугар, чех А. Волоушек,
татарин Юсуп Хакимов, кореец А. Пак, китаец Чжен Чжан-хай. В походной типографии 5-й армии, наряду с печатным
органом Реввоенсовета газетой «Красный стрелок», выходившей с апреля 1919 г., печатались «Степная коммуна» и
«Советская Сибирь». Гашек печатал статьи в красноармейских газетах «Наш путь», «Красный стрелок», журнале
«Красная Европа», в челябинской газете «Степная коммуна».
Гойхбарг Александр Григорьевич (1883—1962), государственный деятель. В 1904—1917 гг. — член РСДРП,
меньшевик. После Октябрьского переворота один из немногих юристов, перешедших на сторону Советской власти. В
начале 1918 г. по рекомендации М.А. Рейснера назначен В.И. Лениным одним из руководителей Наркомюста: членом
коллегии и одновременно заведующим Отделом кодификации и законодательных предположений наркомата. В июле
1918 г. участвовал в написании текста первой советской конституции. Написал брошюру «Исполняйте законы
советской республики» (М.–П., изд. Коммунист, 1919, 15 с.) — популярное разъяснение Постановления VI
Чрезвычайного Всероссийского съезда Советов от 8 ноября 1918 г. по вопросу об исполнении законов. Эту брошюру
сам Ленин лично разослал всем наркомам и членам коллегий наркоматов, напомнив, что все они обязаны строго
исполнять это постановление. (Ленинский сборник, т. 8, с. 19). В 1919—1924 гг. — член РКП (б). Участник гражданской
войны. С осени 1919 г. на Восточном фронте. С февраля 1920 г. — член Сибирского революционного комитета
(Сибревкома), заведовал отделом юстиции Сибревкома, одновременно являлся заведующим Сибирского отделения
РОСТА и работал ответственным редактором газеты «Советская Сибирь». В мае 1920 г. во время одного из заседаний
Сиббюро зашел спор по поводу конфликта в редакции «Советской Сибири». Много говорилось, что «товарищ Гойхбарг
мало уделяет времени работе в редакции и не указывает сотрудникам, как нужно работать, а после выхода возникают
недоразумения». Постановили: «Предложить тов. Гойхбаргу больше уделять времени на газетную работу, не
ограничиваться писанием статей, но и руководить работой. Всем ответственным работникам писать в газету не менее
одной статьи в неделю по указанию ответственного редактора». 20–30 мая 1920 г., как областной комиссар юстиции,
был государственным обвинителем на первом показательном процессе, организованном советской властью в Омске, —
суде над министрами Колчака. Материалы процесса, в частности, участие Гойхбарга в заседании Сибирского бюро ЦК
РКП (б), где заранее решалось, к кому из подсудимых применить высшую меру наказания, вполне подтверждают
характеристику В.А. Маклакова. (Процесс над колчаковскими министрами. Май 1920. Документы. — М., 2003). С
сентября 1920 по начало 1924 — член коллегии Наркомата юстиции. Участвовал в разработке экономического
законодательства начала нэпа. Его профессионализм и старательность были оценены: с 1920 г. входил в состав Малого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
СНК, в качестве заместителя председателя. В январе 1921 — феврале 1923 гг. — председатель Малого Совнаркома.
Руководил созданием первого Гражданского кодекса РСФСР, принятого в октябре 1922 г.
Гусаров Федор Васильевич (1875—1920), революционер, социал-демократ, искровец, партийный работник.
После II съезда РСДРП большевик. В конце сентября (в начале октября н. ст.) был кооптирован в ЦК. Осенью 1903 г.,
как член ЦК РСДРП, он руководил деятельностью военной группы, совершил поездку на Кавказ для переориентации
социал-демократических организаций региона на большевистские позиции. В июне 1906 г. выехал в Кронштадт, чтобы
возглавить начавшееся там восстание солдат и матросов. Восстание было разгромлено, а он 21 июня 1906 г. арестован
и предан военно-окружному суду, приговорившему его 17 сентября 1907 г. к 8 годам каторжных работ. В 1913 г. каторгу
заменили ссылкой в Енисейскую губернию. С 1913 по 1918 гг. жил и работал в Красноярске — сначала врачом, а затем
заведующим одной из городских больниц. После Февральской революции остался в Сибири. Был членом райкома
РСДРП (б) в Красноярске, вел агитацию среди рабочих и солдат, выступал на митингах, избирался кандидатом от
большевиков во Всероссийское Учредительное собрание. В конце 1917 г. был избран членом Центросибири, депутатом
Красноярского Совета, входил в его исполком, был комиссаром здравоохранения Енисейской губернии. Весной 1918 г.
руководил формированием красногвардейских отрядов, участвовал в боях против чехословацкого корпуса. После
падения Советской власти работал в подполье, участвовал в подготовке восстаний против Колчака. В декабре 1919 г.
его отозвали в Москву, но по пути он получил назначение в Омск. Занимал ряд руководящих постов: был членом
Омского исполкома, заместителем председателя Сибздрава, заместителем председателя Омского горсовета, заведовал
военным отделом Омского горкома РКП (б), входил в редколлегию газеты «Советская Сибирь».
Данишевский Карл-Юлий Христианович (Юлий-Карл Кришьянович, 1884—1938), революционный,
государственный и партийный деятель. Член РСДРП с 1900 г. (партийная кличка — Герман). Участвовал в подготовке
Лондонского (5-го) съезда РСДРП (1907), избран на нем в состав ЦК РСДРП. С 1908 г. член Русского бюро ЦК. Во
время гражданской войны с июля 1918 г. член РВС и комиссар штаба Восточного фронта, с сентября — член РВС
Республики. В январе-мае 1919 г. заместитель председателя Латвийского советского правительства и заместитель
председателя РВС Советской Латвии. В 1918—1920 гг. председатель Ревтрибунала РСФСР. В октябре 1920 — феврале
1921 гг. секретарь Сибирского бюро ЦК РКП (б), входил в состав редколлегии газеты «Советская Сибирь».
Диман Ян Янович, член РСДРП, старый большевик. Латыш. В 1913—1914 гг. и с марта по июль 1917 гг.
участвовал в издании в Нарве газеты большевиков Эстляндии «Кийр» («Луч»). В октябре 1917 г. делегат II
Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов от Нарвского Совета. Входил в большевистскую
фракцию съезда. Участник Октябрьского переворота в Петрограде и гражданской войны, был политическим
комиссаром на разных фронтах. В 1920—1921 гг. член Сибирского бюро ЦК РКП (б), заведовал Агитационнопропагандистским отделом Сиббюро. С марта 1921 г. входил в редколлегию «Советской Сибири». Других сведений о
его судьбе нет.
Канатчиков Семен Иванович (1876 или 1879 г.р., 1940 г.с.), рабочий, участник революционного движения,
партийный и литературный деятель. Член РСДРП с 1898 г. С 1903 г. — большевик, активный подпольщик. С 1905 г.
профессиональный революционер. Постоянно подвергался репрессиям, неоднократно арестовывался, сидел в тюрьмах
и ссылался. В 1916 г. переехал в Новониколаевск. Работал в потребительском обществе «Экономия» (Новониколаевск),
участвовал в работе редакции социал-демократической газеты «Голос Сибири». После Февральской революции в
марте-июне 1917 г. — член и секретарь исполкома Новониколаевского Совета рабочих и солдатских депутатов, первый
председатель отдела труда совета. Один из секретарей Новониколаевского комитета объединенной (меньшевистскобольшевистской) организации РСДРП и член Томского комитета РСДРП. С мая 1917 г. член Новониколаевского
горкома РСДРП (б). 20 мая 1917 г. вместо выбывшего в Петроград В.И. Германа-Каменского общее собрание
Новониколаевского Совета избирает Канатчикова председателем исполкома Совета рабочих и солдатских депутатов.
Однако 3 июня 1917 г. Канатчиков был отозван в Томск на должность товарища председателя губисполкома. В канун
Октября член Томского Совета депутатов, губернский комиссар труда. После установления Советской власти в
Томской губернии в 1918 г. работал заместителем председателя Томского губисполкома и председателем Томского
военно-революционного штаба. В 1920 г. заведовал Сибирским отделом народного образования, был членом
Сибирского революционного комитета (Сибревкома). С 10 февраля 1921 г. — член коллегии (правления) Сибирского
отделения ГИЗ. В октябре 1924—1925 гг. — заведующий отделом печати и издательств ЦК РКП (б), одновременно
редактор журнала «Пролетарская революция».
Майский Иван Михайлович (настоящая фамилия Ляховецкий, 1884—1975), дипломат, историк, публицист,
академик АН СССР (1946). Вступил в 1903 г. в РСДРП, после 2-го съезда — меньшевик (псевдоним Владимир
Майский). В 1905 г. — член Саратовского комитета РСДРП. После Октябрьского переворота член ЦК меньшевистской
партии. Затем организовал сибирское Учредительное правительство, что помогло Колчаку прийти к власти. Был
управляющим ведомством труда при Директории, избранной на Уфимском совещании (сентябрь 1918 г.), за что был
исключен из меньшевистской партии. В РКП (б) вступил в феврале 1921 г. С 1922 г. на дипломатической работе. В
письме И.В. Козлову, одному из старых друзей по Монголии, И.М. Майский описывает этот период своей биографии
так: «Из Хатхыла я проехал в Иркутск, но долго там не задержался, а в декабре 1920 г. переехал в Омск. Здесь я пробыл
до середины 1921 г. в качестве заведующего экономическим отделом Сибревкома, вторую половину 1921 г. и начало
1922 г. прожил в Ново-Николаевске, куда переселился Сибревком. Был тут председателем Сибирского Госплана и
редактором газеты “Советская Сибирь”. В 1922 г. меня перевели в Москву и назначили заведующим отделом печати
Народного комиссариата по иностранным делам. В 1923 г. я снова получил перевод — в Ленинград, где и живу до
настоящего времени. В Ленинграде был сначала одним из редакторов “Ленинградской правды”, а потом толстого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
журнала “Звезда”. Недавно я назначен помощником полномочного представителя СССР в Англии и примерно через
месяц уезжаю в Лондон». (Иван Михайлович Майский. Избранная переписка с российскими корреспондентами, в 2 кн,
кн.1. — М., 2005, с. 249).
Правдухин Валериан Павлович (1892—1938), писатель, критик, муж и соавтор Л. Сейфуллиной. Родился в ст.
Таналыцкая Орского уезда Оренбургской губернии, в семье сельского псаломщика. Русский. Окончил историкофилософский факультет ун-та им. Шанявского. Писать начал с 1914 г. Был народным учителем, земским лектором. До
революции член партии эсеров. Видный литературный деятель Сибири. В 1921 г. стал руководителем Сибирского
(Новониколаевского) отделения ГИЗа. Один из создателей журнала «Сибирские огни», в 1922 г. его редактор
(Литературная энциклопедия, 1929). Член Союза советских писателей. На момент ареста беспартийный. Расстрелян 28
августа 1938 г. Место захоронения останков: Коммунарка. Именем Правдухина названа одна из улиц Челябинска. Книги
очерков (По излучинам Урала, 1929; Годы, тропы и ружье, 1930), книга для детей «В степи и горной тайге» (1934).
Вместе с Л.Н. Сейфуллиной создал пьесы «Виринея», «Егоркина жизнь», «Новый учитель». О его творчестве:
Полянский В. Печать и революция, 1925, кн. I; Залесский В. Гугенот из Териберки на фронтах пятилетки // Литературная
газета, 27 октября 1931; Селивановский А. Кулацкая тарабария // Правда, 4 ноября 1931.
Соколов Василий Николаевич (1874—1959), профессиональный революционер, партийный деятель,
журналист, писатель. Член РСДРП с 1898 г. После II съезда — большевик (кличка Фома Иванович). Неоднократно
арестовывался, был в ссылке и тюрьме. С февраля 1917 г. председатель Забайкальского обкома и председатель
Читинского горкома РСДРП (б), член Совета Читы, входил в Читинский областной Совет рабочих и солдатских
депутатов, редактор газеты «Забайкальский рабочий». С 1920 по 1921 г. член Сибревкома. С 10 февраля 1921 г. — член
коллегии (председатель правления) Сибирского отделения ГИЗ. В 1922—1923 гг. член коллегии Наркомзема РСФСР,
уполномоченный Наркомзема и Центрального статистического управления при СНК РСФСР по Сибири. В 1924—1925
гг. председатель издательства «Новая деревня», был членом редколлегии «Правды», редактором газет «Сельское
хозяйство», «Хозяйственная жизнь», журналов «Новая деревня» и «Лесное хозяйство».
Стуков Иннокентий Николаевич (1887—1936), публицист, профессиональный революционер. Член РСДРП,
большевик с 1905 г. В 1916—1917 гг. вел партийную работу в Новониколаевске и Томске. После Февральской
революции прибыл в Петроград. В апреле 1917 г. на II городской партконференции избран в состав Петербургского
комитета РСДРП (б) от Колпинского райкома. Вскоре перешел на работу в Москву. Делегат VII (Апрельской)
конференции от Московской организации РСДРП(б). С июня 1917 г. — председатель Московского областного бюро
ЦК РСДРП (б), был представителем областного бюро в Московском горкоме большевиков. Участник Октябрьского
вооружённого восстания в Москве. С 1918 г. на Западном и Восточном фронтах — был командиром красногвардейского
отряда, сражавшегося с немцами, с осени работал в политотделе РВС 5-й армии. Участвовал в создании партийных и
советских органов в районах, освобожденных Красной армией (с ноября 1918 г. в Самаре, с января по начало марта
1919 г. в Уфе (председатель губревкома), с 15 августа в Челябинске, с 26 ноября в Омске). Работал в Сибирском бюро
ЦК РКП (б) и в редакции «Советской Сибири». С сентября 1920 г. член редколлегии «Советской Сибири».
Суница Лев Борисович (1887—1943), революционер, партийный деятель, организатор высшего образования,
публицист. Член РСДРП, большевик с 1904 или 1905 г. С 1914 по 1918 гг., зарабатывая на жизнь трудом разнорабочего,
жил с семьей в Австрии. В Вене он познакомился с Л.Д. Троцким, входил в левое крыло немецко-австрийской социалдемократии. В 1918 г. в письме в ЦК РКП (б) Р.В. Филиппович отмечал, что «Л.Б. Суница был инициатором создания
русской большевистской группы в Вене, которая участвовала в организации австрийской коммунистической партии».
В ноябре 1918 г. вернулся в Москву. В январе 1920 г. назначен членом Новониколаевского оргбюро РКП (б), в феврале
1920 г. избран председателем Новониколаевского губернского бюро РКП (б). Потом несколько недель работал в составе
губернского партийного оргбюро в Томске, был председателем Томского губкома РКП (б). С мая по сентябрь 1921 г.
— член Сибирской областной контрольной комиссии РКП (б), позже редактор газеты «Советская Сибирь» в
Новониколаевске.
Тумаркин Давид Григорьевич (1897—1937), журналист, руководитель печати, политпросветработник. В
феврале 1919 г., после прихода Красной армии, добровольно вступил в ряды РККА. В апреле 1919 г. вступил в РКП (б).
Работал в политотделе 5-й армии (агитатор, лектор, заведующий партшколой). С лета 1919 г. — ответственный редактор
газеты 5-й армии «Красный стрелок», дошел с армией до Иркутска (март 1920). Осенью 1919 г. после освобождения
Челябинска участвовал в выпуске «Известий Челябинского ревкома». Сдав обязанности редактора «Красного стрелка»,
был командирован Сибревкомом на угольные копи в Анжеро-Судженске: работал заведующим агитотделом,
редактором газеты «Коммуна», секретарем укома партии (май 1920 — март 1921). Участвовал с совещательным
голосом в работе 10-го съезда от Сибирской конференции и 11-го съезда от Сиббюро ЦК РКП (б). С мая 1921 г. —
заместитель заведующего (отвечал за подотдел печати) и заведующий агитационно-пропагандистским отделом
Сиббюро ЦК РКП (б), член Сиббюро, возглавлял Сибирскую партийную школу при Сиббюро ЦК. С февраля 1922 по
сентябрь 1925 гг. — главный редактор «Советской Сибири», автор многих статей и заметок на ее страницах. В 1923 г.
заведующий отделом печати Сиббюро ЦК РКП (б). В 1922 г. был одним из организаторов «Сибирских огней». В 1922—
1923 гг. член редколлегий журналов «Сибирские огни» и «Красная сибирячка». С сентября 1923 по октябрь 1924 гг.
член правления Сибгосиздата. В 1927 г. назначен главным редактором газеты «Уральский рабочий». В первой половине
1930-х возглавлял редакцию органа ВЦСПС — газеты «Труд».
Устинов Георгий Феофанович (1888—1932), журналист, литератор (печатался под псевдонимами УстиновФанвич, Заводный, Клим Залетный). Февральскую революцию встретил в Петрограде, где познакомился с Сергеем
Есениным, с которым его связала крепкая дружба. С сентября 1917 г. левый эсер. В дни Октябрьского переворота шел
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
с большевиками. В декабре 1917 — январе 1918 гг. редактировал в Минске ежедневную газету «Советская правда»,
освещавшую борьбу Красной армии на Западном фронте. В начале того же года вступил в РКП (б). Летом 1918 г. издал
воспоминания о революционных днях в Белоруссии, в которых изобразил многих большевистских вожаков
(Могилевский, Позерн, Ландер и др.). В 1918—1920 гг. сопровождал наркома по военным и морским делам Л.Д.
Троцкого в его путешествиях по фронтам гражданской войны на «бронепоезде Троцкого», был ответственным
секретарем газеты «В пути», выходившей в 1918—1922 гг. В эти годы создал первую брошюру о герое Октября
Троцком. По решению Сибревкома и Челябинского губкома РКП (б) в конце сентября 1919 г. вошел в состав редакции
газеты «Советская Сибирь». Участвовал в ее выпуске, вплоть до отъезда Троцкого с Урала на Украину в середине
октября, но его статьи печатались в газете с октября 1919 по март 1920. После окончания войны работал в «Правде» и
«Известиях». Прославился как литературный критик Пролеткульта.
Хотимский Валентин Иванович (1892—1939), революционер, участник гражданской войны, один из ведущих
ученых-статистиков страны. С 1911 г. член партии социалистов-революционеров. Февральскую революцию встретил в
Петрограде, был избран членом Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Затем по решению партии
выехал на Дальний Восток, стал депутатом Хабаровского Совета. С конца мая 1917 г. в Екатеринбурге, был избран
председателем исполкома Уральского областного совета крестьянских депутатов и членом Екатеринбургского Совета
рабочих и солдатских депутатов. Как один из вождей Уральской организации партии левых эсеров, 26 октября 1917 г.
на экстренном заседании Екатеринбургского Совета одобрил свержение Временного правительства. В январе 1918 г.
на III съезде Советов Урала избран областным комиссаром земледелия, был членом исполкома областного Совета. В
июне-июле 1918 г. при принятии решения о казни семьи Романовых требовал немедленного расстрела бывшего царя.
После начала мятежа чехословацкого корпуса и захвата Екатеринбурга 25 июля выехал в Москву. Осенью 1918 г.
порвал с партией левых эсеров. В октябре 1918 г. вступил в РКП (б) и был направлен ЦК на подпольную работу на
Украину и в Донбасс. В марте 1919 г. откомандирован в распоряжение Сиббюро ЦК РКП (б). Работал в Вятской
губернской ЧК. В начале августа 1919 г. назначен членом Челябинского ревкома (с сентября — губревкома), руководил
созданием в городе советских органов. С сентября 1919 г. заведовал агитационно-пропагандистским отделом губкома
РКП (б). В декабре 1919 — марте 1920 — член Сибирского областного бюро ЦК РКП (б). С августа по начало декабря
1919 гг. отвечал за выпуск «Известий Челябинского ревкома», 18 сентября переименованных в газету Челябинского
губкома и губисполкома «Степная коммуна», а с 1 октября — ставшей общим органом властей Челябинска, Сибревкома
и Сибирского бюро РКП (б) «Советской Сибирью». 4 декабря 1919 г. избран председателем Челябинского губкома РКП
(б). Поскольку «Советская Сибирь» вместе с Сибревкомом переехала в Омск, в Челябинске пришлось создавать новую
местную газету — «Советскую правду», и с 12 декабря Хотимский стал членом ее редколлегии. 29 декабря 1919 г.
освобожден от поста председателя губкома и выехал в Омск. Как член Сиббюро, входил в состав редакционной
коллегии «Советской Сибири». С конца марта 1920 г. работал председателем Приморского обкома РКП (б), участвовал
в партизанском движении. С 23 апреля 1920 по февраль 1921 гг. — член Дальневосточного бюро ЦК РКП (б). После
установления в Приморье Советской власти и создания Дальневосточной республики был членом дипломатической
миссии ДВР в Китае, затем работал в Сибирском бюро ЦК РКП (б) в Новониколаевске. С 10 февраля 1921 г. — член
коллегии (правления) Сибирского отделения ГИЗ и редакции «Советской Сибири». С осени 1921 по март 1922 г.
заведующий подотделом отдела пропаганды ЦК РКП (б). В 1922 г. заведовал бюро печати Дальбюро ЦК РКП (б).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Алексей ГОРШЕНИН
ДВА СТОЛЕТИЯ
На 2010 год приходится столетие со дня рождения двух известных сибирских поэтов — Василия
Пухначева и Александра Смердова. Впрочем, объединяет их не только время рождения и поэтическая муза.
Судьба обоих была неразрывно связана с Сибирью, ставшей им матерью, колыбелью, предметом
непреходящей любви и гордости, а также магистральной темой творчества. И каждый из них, в свою очередь,
очень много сделал для развития и сохранения сибирской литературы и культуры, навсегда оставшись там
стихами, поэмами, песнями, фольклорными изысканиями, страстной публицистикой и плодотворной
творческой работой в сфере духовного строительства. Роднило поэтов-ровесников и то, что их общим
творческим домом на всю жизнь стали «Сибирские огни», где у одного (В. Пухначева) прошло «обкатку»
большинство произведений, а другой (А. Смердов), помимо того, еще и долгое время находился у штурвала
журнала. Вместе с тем, это были, конечно, разные творческие личности, оставившие на литературнокультурном небосклоне Сибири каждый свой не пропадающий след.
ПРО СИБИРЬ МОЮ…
Про Сибирь мою
Я везде пою.
Про сибирский край
Вся земля узнай.
В. Пухначев
Этим и занимался всю свою творческую жизнь Василий Михайлович Пухначев. Он принадлежал к числу тех
самозабвенных «певцов Сибири» двадцатого столетия (И. Ерошин, И. Мухачёв, К. Лисовский, А. Смердов…), усилиями
которых ее поэтический образ сформировался, отложился в памяти народной и стал национальным культурным
достоянием. Но иного пути у Пухначева, с корнями и истоками, уходящими глубоко в сибирскую землю, наверное,
просто и быть не могло.
Род Пухначевых появился в Сибири с волной переселенцев из Орловской губернии в конце XIX века. Дед
Василия Михайловича по отцовской линии Кузьма Филиппович осел в старинном кержацком селе Волчно-Бурлинское,
что в Кулундинской степи. Примерно тогда же в соседнюю Крутиху приехала из Черниговщины семья Фомы Петровича
Побожия — деда по материнской линии. Это были дружные работящие семьи землепашцев, владевшие разными
ремеслами. От них в следующих поколениях выросли добрые работники разных профессий. Старший сын Кузьмы
Филипповича Пухначева Михаил окончил Томскую учительскую семинарию, работал сельским учителем, заведовал
школой. Он женился на дочери Фомы Петровича Побожия Марии и 1 января 1910 года в селе Волчно-Бурлинское
Крутихинского района Алтайского края у них родился сын Василий.
Детство Василия Пухначева безоблачным не назовешь. Особенно если учесть, что пришлось оно на
революционные годы и Гражданскую войну. Отец Василия участвовал в партизанском движении. Однажды его
предупредили о готовящемся налете белочехов, и он спрятал семью вместе с семилетним Василием и его годовалой
сестрой на дальней заимке, где они почти месяц спасались от карателей.
Сын учителя, Василий Пухначев и сам на первых порах шел по стопам отца. В шестнадцать лет он окончил
школу второй ступени с педагогическим уклоном в г. Камень-на-Оби и вместе с другими ее выпускниками
учительствовал в селах Сибирского края. Сначала заведовал школами в алтайских деревнях и коммуне «Стенька Разин»,
а в 1929 году получил назначение инспектором политпросвета Каменского окроно. Шла первая советская пятилетка,
начиналось колхозное строительство. И восемнадцатилетний комсомолец Василий Пухначев стал еще и
уполномоченным по коллективизации, которую — так уж совпало — проводить ему выпало в родном ВолчноБурлинском.
Назначенный в 1930 году заведующим Кочковским районо (нынешняя Новосибирская область), Пухначев сразу
же столкнулся с острой нехваткой учительских кадров. Тогда он вспомнил свой школьный выпуск и решил обратиться
к выпускникам школы второй ступени Камня-на-Оби с призывом поехать всем классом в Кочковский район. Молодежь
с энтузиазмом откликнулась, и тридцать юношей и девушек вскоре прибыли в Кочковский район.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ну, а Пухначев в ноябре 1931 года отправится отсюда на Дальний Восток, в Особую Краснознаменную
Дальневосточную армию, которой командовал тогда командарм Василий Блюхер. В учебной роте 5-го Амурского
стрелкового полка Пухначев прослужит один год, примет участие в боевом походе по льду и сопкам Амура от
Благовещенска до Николаевска-на-Амуре. Здесь он не только постигает армейскую науку, но и ликвидирует
неграмотность среди красноармейцев, а также выпускает полковую газету, с которой, собственно, и начался его путь
как пишущего человека. В августе 1932 года Пухначеву было присвоено звание «командира запаса РККА», а через
месяц он уже в Новосибирске: Василия Михайловича избирают заместителем председателя крайкома Союза работников
искусств, а вскоре — еще и председателем краевой Военно-шефской комиссии. Возглавляемая Пухначевым, она
организовывала выезды артистических бригад в погранотряды, проводила смотры красноармейской художественной
самодеятельности, многочисленные шефские спектакли и концерты. Работа в профсоюзе, общение с людьми искусства
(а оно в Новосибирске того времени, особенно театральное, было на подъеме) послужили Пухначеву хорошей школой.
В предвоенные годы Василий Михайлович руководил целым рядом учреждений культуры, пока в конце 1939
года его не пригласили на службу в политуправление СибВО. Как раз в это время приказом наркома обороны К.Е.
Ворошилова организовывались окружные ансамбли красноармейской песни и пляски. Начальником ансамбля СибВО
назначили Пухначева, а художественным руководителем — композитора А.П. Новикова. Этому творческому тандему
была уготована долгая плодотворная жизнь.
Получив в свои руки профессиональный хоровой коллектив, его руководители начали создавать репертуар. На
слова Пухначева Новиков написал хоровую сюиту для солистов, хора и оркестра в трех частях. С нею ансамбль
дебютировал 22 февраля 1940 года, выступив для делегатов окружной партийной конференции. А затем сюита
исполнялась в концертах более ста раз. По сути, это были первые песни о Сибири советской и первый опыт Пухначева
как поэта-песенника.
Едва началась Великая Отечественная война, Пухначев с Новиковым написали «Песню сибирских полков» и
еще одну — «Нас не запугать», в которых нашел свое отражение великий патриотический порыв народа,
поднимавшегося на борьбу с врагом. С этими песнями ансамбль СибВО провожал уходившие на фронт части 24-й
армии. А в ноябре 1941 года в район Онежского озера, где разворачивал боевые действия 2-й Прибалтийский фронт,
вместе с Пухначевым прибыл и сам ансамбль.
Позже Пухначев был направлен в политуправление 2-го Прибалтийского фронта, где прослужил до конца войны,
удостоившись нескольких боевых наград, в числе которых был и орден Красной Звезды. Но и на фронте Василий
Михайлович не оставлял творческую работу. Принял, в частности, участие в конкурсе на создание песни о героической
1-й ударной армии фронта и выиграл его.
Закончилась война. Эшелоны с победителями потянулись в разные уголки страны. Комиссаром эшелона с
демобилизованными, идущими в Сибирь, был назначен Пухначев. То был незабываемый, триумфальный путь! На
каждой станции толпы встречающих, всеобщее ликование, объятия, слезы радости, песни под гармонь… У поэта
Пухначева все это вызывало столь же сильный эмоциональный подъем и творческий прилив. И сами собой
складывались слова песни:
Едут солдаты с победой домой,
Армии Красной герои,
Поезд подходит; в простор голубой
Песня летит над рекою.
Встречайте девчата,
Встречайте, ребята,
Родные, встречайте,
Встречайте, друзья!
Встречай, дорогая, —
Из дальнего края,
Вернулись с победой
Солдаты домой!
Сразу по приезде в Новосибирск Пухначев передал стихи песни «Встречай, дорогая!» А.П. Новикову,
композитор за ночь написал музыку, и уже на следующее утро ансамбль СибВО разучивал ее. Полвека песня эта была
в репертуаре коллектива. Некоторое время после демобилизации из армии Пухначев работал начальником
Новосибирского управления культуры, а с 1947 года полностью перешел на творческую работу.
Свою литературную деятельность Пухначев начал с песни и именно в песенно-поэтическом творчестве получил
наибольшие известность и признание. Сложить песенный текст, чтобы он гармонично потом лег на музыку и остался в
памяти слушателей, задача очень трудная. Редкому стихотворцу это в полной мере удается. Пухначеву удавалось,
казалось бы, без особого труда. Сказывалась, конечно, его особая в этом направлении одаренность. Но была и своего
рода изначальная предопределенность, исключавшая случайность его обращения к песенному творчеству.
Пухначев родился и вырос в местах, где жили переселенцы из Украины, Тамбовщины, Воронежа, других
российских уголков. Память о родных местах они лелеяли в песнях. Сибирские мотивы мешались с тамбовскими
припевками, украинскими мелодиями. Любовь к народной песне подогревало и родственное окружение Василия
Михайловича. Так, семейство деда Побожия отличалось большой музыкальностью. Могучим басом-профундо обладал
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сам Фома Петрович, хорошо пела его дочь, имели прекрасный слух, владели струнными инструментами сыновья.
Летними вечерами они часто устраивали возле своего дома семейные концерты.
Но к чуду народной песни, ставшей впоследствии основой всей его поэтической работы, Пухначев в начальной
поре своей жизни прикоснулся, прежде всего, благодаря своей матери. В книге «Мне довелось…» он вспоминает: «…В
небольшой учительской квартире при школе долгими зимними вечерами мама, Мария Фоминична, и жена дяди, Татьяна
Федоровна, пели за каким-нибудь рукоделием старинные сибирские песни, а я, мальчонка, слушал и слушал их и с той
поры породнился на всю жизнь с песнями моего народа». Он и сам потом запишет немало народных песен от сибирских
сказителей, но услышанные от матери останутся поистине краеугольным камнем его творчества.
Пухначев обладал глубинным, можно сказать, нутряным ощущением народной песни, позволявшим ему даже
по какому-то отдельному фрагменту воссоздавать ее цельный облик. Красноречивой иллюстрацией может служить
такой пример. В 1950-х годах сибирские композиторы организовали экспедицию по сбору песенного фольклора в
Нарыме. В одном из сел две старушки напели им чудесную по мелодии песню, но из слов помнили только три
начальных фразы. Вернувшись в Новосибирск, композиторы А.П. Новиков и В.С. Левашов попросили Пухначева
продолжить, дописать песню. Василий Михайлович прекрасно справился с задачей, и песня вошла в репертуар
Сибирского народного хора.
Но вот что для Пухначева-песенника примечательно. Имея народно-фольклорные корни и истоки, тексты его
песен наполнены, как правило, социально значимым, актуальным, а то и просто острозлободневным содержанием. В
этом плане, по справедливому замечанию А.В. Никулькова, он «несомненно, продолжает ту линию в советской поэзии,
которая идет от Д. Бедного, А. Жарова, В. Лебедева-Кумача. Линия популярная, неумирающая, потому что она всегда
отражала и отражает какие-то важные стороны общего духа эпохи». Поэтому и песни Пухначева в большинстве своем
были оперативно «остановленными мгновениями» истории советского общества, а с другой стороны — конкретным
творческим результатом определенного «социального заказа». Но вряд ли при этом можно было говорить о какой-то
конъюнктуре. Пухначев всегда жил в ногу со своим временем, чувствовал его потребности и как органичный продукт
эпохи искренне, честно, с большим эмоциональным накалом пытался время это выразить. История создания целого
ряда пухначевских песен тому убедительное подтверждение.
Отгремела война. Жизнь потребовала новых песен — «песен труда и любви». И они («Шел солдат», «Там, где в
поле рожь цвела», «Над полями зорька светлая» и др.) Пухначевым в сотрудничестве теперь уже с композитором
Валентином Левашовым были созданы. Нашлись и прекрасные исполнители в лице солистов Новосибирского театра
оперы и балета Юрия Притулы и Ивана Круглова. Дуэт получил широкое признание, стал лауреатом Всесоюзного
конкурса вокалистов, а певцы стали Заслуженными артистами РСФСР.
Восстанавливая разрушенное, страна в послевоенные пятилетки разворачивала масштабное строительство, на
переднем крае которого была Сибирь. На ее реках начиналось могучее гидростроительство. Его первенцем стало
сооружение Новосибирской ГЭС. Всегда чуткий к социально-экономическим преобразованиям, Пухначев тем более не
мог пройти мимо того, что вершилось буквально под боком, на его малой родине. В очерке «Как пишутся песни»
читаем: «С композитором В.С. Левашовым мы плыли на теплоходе из города Камень-на-Оби в Новосибирск… Я вышел
на палубу. Широко, могуче стремила течение Обь. В синем небе реяли чайки. Впереди, на горизонте, показались
контуры гидростроительства, силуэты кранов и вал плотины… Я смотрел на эту новую для древней Оби быль и как-то
невольно, видя развернувшуюся перед взором картину, начал импровизировать, словописать виденное:
Над широкой Обью
Бор шумит зеленый,
Над широкой Обью
Чайки день-деньской…
Стоявший рядом Левашов вслушался в слова и сказал:
— Продолжай, продолжай… Ведь это песня получается!»
Песня действительно получилась. Впервые исполненная в начале пятидесятых все теми же Ю. Притулой и И.
Кругловым, она была широко подхвачена и вот уже более полувека гуляет по просторам Сибири, а для новосибирцев
она стала знаковой. Не одно десятилетие ее первые такты были позывными Новосибирского радио, а фирменный поезд
«Сибиряк» уходил из Новосибирска и возвращался из столицы под эту песню.
Своя документальная история еще у одной широко известной песни Пухначева. Как известно, первая половина
пятидесятых годов отмечена не только гидростроительством, но и освоением целинных земель. Многие тысячи
молодых людей двинулись в Сибирь и Казахстан, движимые мощным романтическим порывом. Комсомольца первых
призывов и всегда юного душой Пухначева порыв этот не мог оставить равнодушным. В марте 1954 года Василий
Михайлович оказывается в недавно созданном алтайском целинном совхозе «Кулундинский». На комсомольском
собрании совхоза, куда был приглашен и Пухначев, его, автора «Над широкой Обью», которую здесь знали и вовсю
распевали, попросили написать песню о целине и целинниках. Пухначев пообещал, и слово сдержал, сложив вскоре
слова новой песни. В.С. Левашов положил их на музыку, а Сибирский хор исполнил новую песню на VI Всемирном
фестивале молодежи и студентов в Москве — именно ею открывался торжественный концерт делегации СССР в
Центральном театре Советской Армии. Наутро «Правда», «Известия», Комсомолка» и другие центральные газеты в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
своих отчетах писали, что вот она, та «песня, по которой можно представить поднятую целину и подвиг нашей
молодежи» и цитировали слова песни:
Широкие степи, целинные степи
От гор до тайги пролегли.
Увидишь — и сердцем полюбишь
навеки
Раздолье сибирской земли…
С целиной связан и очень некогда популярный «Сибирский вальс». Пухначев с композитором Георгием
Носовым приехали в один из целинных совхозов, костяк которого составляли несколько сотен демобилизованных
солдат. Они и попросили написать «такую песню, чтобы девчата сюда поехали», а то «жениться не на ком». Заказ был
принят и выполнен: у поэта с композитором родился задушевный «Сибирский вальс»:
Здесь, на далеком Алтае,
Голос мне слышится твой,
Верю, моя дорогая,
В скорую встречу с тобой!
К стихам Пухначева обращались многие известные советские композиторы. Кроме выше уже названых, это и В.
Мурадели, и Т. Хренников, и И. Дзержинский, и Г. Иванов, А. Долуханян… Они охотно шли на сотрудничество с
Пухначевым во многом и потому, что легко находили с ним общий творческий язык. В этой связи уместно вспомнить
эпизод совместной работы Пухначева с композитором Касьяновым.
Новосибирский театр оперы и балета задумал создать оперу о героическом подвиге русского народа,
пришедшего осваивать Сибирь. Написать либретто поручили Пухначеву. В 1956 году оно было закончено и получило
высокую оценку. Комитет по делам искусств СССР написать музыку поручил Александру Касьянову. А вскоре Василий
Михайлович получил от него темпераментное письмо: «…Признаюсь, я никогда в своей жизни не видел более
либреттного либретто оперы! Здесь все поется!» Как вспоминал впоследствии Пухначев: «Во время работы над оперой
“Ермак” мы сблизились с Александром Александровичем общностью взглядов на искусство и крепко подружились».
Через год опера была завершена, и 23 февраля 1957 года в Новосибирске состоялась ее премьера. Одновременно в
Москве она была показана в концертном исполнении ансамблем Советской оперы ВТО. А в 1960 году оперу «Ермак»
во время гастролей Новосибирского театра оперы и балета на сцене Большого театра увидели и услышали столичные
зрители, у которых она вызвала большой интерес. Постановка «Ермака» была осуществлена также в Горьком. А в
Новосибирске при неизменном аншлаге спектакль прошел около шестидесяти раз.
Надо оговориться, что либретто оперы возникло у Пухначева не «с чистого листа», а написано было по его же
одноименной поэме. Заостряю на этом внимание по той причине, что поэт-песенник Пухначев в своем творческом
диапазоне был на самом деле много шире. Любопытно, что и первые его книги были вовсе не поэтическими.
Дебютировал он в 1947 году с очерковой книжечкой «Лесорубы». Потом выходил еще целый ряд книг очерков,
рассказов, сказок. И только в 1954 году появились первые поэтические сборники Пухначева — «Песни» (далее книги
песен и стихотворений пошли у Василия Михайловича, что называется, «косяком») и «Мой знакомый» со стихами для
детей.
Кстати говоря, Пухначев любил и умел писать для юной аудитории и в детской литературе также оставил
достаточно заметный след. А началось все незадолго до Великой Отечественной войны, когда Василий Михайлович с
художником Алексеем Лушниковым отправились в фольклорно-этнографическую экспедицию в верховья таежного
обского притока Тыма, где жили ханты и селькупы. Здесь Пухначеву впервые посчастливилось повстречаться с целым
рядом замечательных национальных сказителей. «Сказочная их фантазия не имела границ, — вспоминал Василий
Михайлович. — В свободную от охоты и рыбного промысла пору они могли целыми днями рассказывать творимые
ими сказки». Множество их было записано и в той, и в других, последовавших за нею экспедициях. Работа над сказками
увлекла Пухначева на долгие годы. Итогом этого большого кропотливого труда стала вышедшая в Новосибирске в 1950
году книга «Сказки старого Тыма». При жизни Пухначева она выдержала около десятка изданий и пользовалась
огромной популярностью у детей и взрослых.
От приобских сказителей Пухначев почерпнул богатый материал не только для сказок. От них же услышал он и
множество бывальщин. Фольклорный этот жанр увлек Пухначева не меньше сказок. Многие годы он собирал и
записывал емкие мудрые и озорные народные притчи, пока, наконец, не сложилась из них целая книга (вышла в 1970
году в Барнауле). Кстати говоря, бывальщины Василий Михайлович прекрасно рассказывал сам. В этом нетрудно
убедиться, прослушав выпущенную в 1970-х годах фирмой «Мелодия» пластинку-«гигант» с записью сибирских
бывальщин в исполнении Пухначева.
Особо дорогими и памятными там, на берегах таежного Тыма, были для Пухначева беседы со старым охотником
Николаем Соипаевым. Он рассказал Василию Михайловичу сказку о «Русском брате» — историю похода в Сибирь
Ермака в фантастически сказовом переложении. Пухначев, безусловно, немало уже знал о походе Ермака из
исторических источников, но эта сказка своеобразно дополняла их и впоследствии, когда он писал драматическую
поэму «Ермак», помогала ее созданию.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Фольклорная стихия вообще властвует в этой большой поэме. Вернее, две — русская и хантыйская,
сосуществующие в органическом единстве и как бы олицетворяющие многонациональную Сибирь. Обращаясь к
истории, к теме народного подвига, поэт стремится создать пронизанные идеями могущества России патриотические
образы. Ну и, конечно, не случайно композитор А. Касьянов восклицал, прочитав либретто «Ермака», что «здесь все
поется». Поэма действительно пронизана песенным началом. Более того, почти как в древнегреческих трагедиях, на
правах живого действующего лица здесь участвует хор.
Во многом в фольклорных, сказовых традициях написано и самое крупное произведение Пухначева — поэматрилогия «Сказ о Васюганье» (1969). Да иначе, наверное, и быть не могло, поскольку сама идея его создания возникла
в процессе общения Василия Михайловича с русской песенницей и сказительницей из Васюганья Пелагеей Романовной
Ереминой. «Сама история рода Ереминых была былинной, суровой и поэтичной, — пишет в книге “Мне довелось…”
Пухначев. — Предок-старообрядец, храня старую веру, бежал от никонианцев в Васюганье, в скиты. А сын Пелагеи
Романовны Павел Филиппович Еремин в наши дни был начальником Томского областного управления культуры». Эти
сведения из истории рода Ереминых послужили сюжетной основой поэмы-трилогии «Сказ о Васюганье». Свое
эпическое полотно автор посвятил Ереминой. К ней он обращается в зачине поэмы:
Расскажи, Пелагея Романовна,
Все, что сердцем хранила в памяти,
Спой, чтоб жизнь в былом встала
заново
В песнях-сказках из снежной замяти.
В целом же трилогия представляет собой стилизованное под народный язык поэтическое повествование о роде
старовера Еремея, что «с ермаковых времен начинается», охватывающее по времени несколько веков нашей истории.
Последняя часть поэмы описывает уже «Новосибирск поры военной», Сибирь научных поисков, времени, «когда
свершил полет Гагарин». Сибирь, собственно, и есть центральный герой «Сказа о Васюганье», объединяющий судьбы
разных людей, населяющих поэму. Произведение характерно поэтикой крупных обобщений, свойственных народному
творчеству, сказовой интонацией, вполне отвечающей заявленному названию.
«Сказ о Васюганье» был тепло встречен читателями. А несколько позже, когда Всесоюзное радио осуществило
по нему радиопостановку, — и слушателями.
В 1970-е годы Пухначев создает еще одну историческую поэму — «Ильичево поле», посвященную организации
в 1918 году на Алтае питерскими рабочими сельскохозяйственной коммуны «Зори Октября». Однако подобного
предыдущим успеха она не имела.
Пухначев был человеком очень подвижным, темпераментным, натурой непоседливой. Слова известной песни
«старость меня дома не застанет: я — в дороге, я — в пути» как раз про него. Исколесив родную страну вдоль и поперек,
побывав в самых различных ее уголках, он и за рубежом был нередким гостем. В качестве полпреда сибирской культуры
приезжал в ГДР, Францию, Италию, Болгарию и другие государства Европы. С другой стороны, произведения
Пухначева не раз издавались за рубежом и переведены на многие языки народов Советского Союза.
В 1964 году Новосибирск посетил первый секретарь компартии ГДР Вальтер Ульбрихт. В числе подаренных ему
сибирских сувениров была и пластинка с песнями Пухначева, которую Василий Михайлович лично вручил высокому
гостю.
…14 октября 1982 года Новосибирск прощался с поэтом Пухначевым. Он прожил 72 года, вместившие в себя
целую эпоху, отмеченную бурными социальными процессами. Ей он посвятил свои стихи и песни, ее воспел в
эпических произведениях.
Творческую судьбу Пухначева можно назвать вполне счастливой. Правда, далеко не все, что он написал,
равноценно (как, впрочем, и у любого другого поэта). Значительная часть его произведений несет на себе ощутимый
идеологический налет. Но для убежденного коммуниста, много лет жизни отдавшего советской политработе, это
объяснимо и достаточно естественно. Встречаются в произведениях Пухначева и декларативность, и определенная
примитивность формы, и повторение общеизвестных мотивов, и другие недостатки.
Но ведь правильно говорят, что творчество художника надо оценивать по его вершинам, а не слабостям, которые
со временем сами собой уйдут в небытие. У Василия Михайловича Пухначева такие вершины, безусловно, есть, и они
еще долго будут привлекать чистым снегом своей поэзии.
БЕСПОКОЙНОЕ СЕРДЦЕ ПОЭТА
Но хочу и старость так же встретить, —
В поисках, заботах и в пути,
Дул в лицо бы молодости ветер
И огни сверкали б впереди!..
А. Смердов
Как и Василий Пухначев, Александр Смердов — дитя первых советских пятилеток. По его собственному
признанию, «ощущение и сознание своей неотрывной причастности к тому великому, всеобъемлющему,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
общенародному устремлению в будущее, что свершалось в стране», не покидало его даже в самых, казалось бы, личных
стихах той поры. Что, в общем-то, и не удивительно, ибо рождению такого мироощущения способствовала и атмосфера
вокруг, и сама беспокойная жизнь молодого поэта.
Александр Иванович Смердов родился 13 сентября 1910 года в поселке Теплая Гора Пермской области, в семье
рабочего-металлурга. В голодном 1920 году умер отец, а в 1921-м в надежде на лучшую жизнь семья переезжает в
Сибирь и поселяется в селе Каргат нынешней Новосибирской области. Среднюю школу Смердов оканчивает в
Новосибирске. После чего снова попадает… в деревню, но уже в качестве практиканта-землемера. В самый разгар
коллективизации комсомолец Смердов работает в зажиточных селах Ачинского округа Красноярского края. Молодой
землемер всеми силами стремится помочь созданию колхозов. Потом опять Новосибирск, строительство
«Сибкомбайна» (нынешний «Сибсельмаш»). Рабочий коллектив дает юноше комсомольскую путевку на учебу в
Московский плановый институт. После четырех курсов Смердов перешел на газетную работу, однако и учебу
продолжал. Но теперь уже в только что открывшемся Литературном институте имени Горького, который позже окончил
заочно.
Со стихами Смердов дебютировал в 1930 году в «Сибирских огнях». В творческий путь благословил его
тогдашний главный редактор журнала Вивиан Азарьевич Итин.
Характерной чертой раннего Смердова стала романтика поиска, дальних дорог, жажда открытий.
Я по знакам на «белых пятнах»
Карты нашей большой земли
Вижу, сколько же мы, ребята,
За недолгую жизнь прошли!
Не наживы и славы ради —
Лишь бы славен, богат был край,
Шли мы с компасом и тетрадью
В Забайкалье и на Алтай.
С мастерком, с табачком в котомке,
С картой рек и лесных дорог…
Пусть по ней подведут потомки
Нашей молодости итог.
Не случайно и первую свою поэтическую книгу Смердов назвал «Письма с дороги», а любимыми его героями
долгое время были геологоразведчики, изыскатели новых трасс и стройплощадок, землепроходцы, труд которых поэт
воспринимал как «повесть странствий» и «поэму походов».
Романтической устремленности молодого поэта как нельзя лучше соответствовал пафос социальных
преобразований эпохи. Со временем, вполне согласуясь с внутренним темпераментом Александра Ивановича, его
обостренной гражданственностью, стремлением не отстать от бурных событий текущего дня и сознанием важности
роли словотворца в общественном переустройстве, станет пафос этот доминирующим, обнажая в Смердове в первую
очередь поэта-публициста. Публицист в нем иной раз конфликтовал с художником, но когда поэт отходил от
схематизма и прямолинейности, декларативной риторики и готовых клише, в его стихотворениях появлялась
художническая зоркость, неожиданные и одновременно зримые образы. Как, например, в написанном в начале 1950-х
годов, примерно в одно время и на ту же тему, что и пухначевское «Над широкой Обью», стихотворении «Гость с
Волго-Дона»:
Там, где просекой пока еще
Обозначен фронт его работ,
Появился богатырь шагающий,
Плечи упирая в небосвод.
Будто с Обью-матушкой здороваясь,
Возле бердских сосен и берез
Он ручищу сорокаметровую
Над широкой поймою занес.
Огромное значение для поэта Смердова имело и гордое сознание принадлежности к Сибири, необъятному
вольному краю, где, врастая прочными корнями, он начинает ощущать себя полноценной личностью.
Если б мне сказали: в мире
Местность выбирай, —
Я ответил бы: в Сибири
Мой заветный край.
В Сибирь Смердов попадает десятилетним мальчиком, но родиной поэтической она становится для него
значительно позже. И даже не с появлением первых стихов. А скорей со знакомства с Горной Шорией.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Впервые попадает он сюда в качестве собирателя фольклора, записывает и поэтически обрабатывает шорские
легенды и сказки. Но живая действительность оказывается не менее интересной, и Смердов вновь и вновь в
продолжение пятнадцати лет приезжает сюда, знакомится с бытом, традициями, обычаями шорцев, их занятиями,
слушает сказания народных певцов.
Сибирские писатели всегда охотно обращались к творчеству и культуре малых народностей Сибири, и Смердов
продолжил эту традицию, удачно найдя здесь свою «нишу». Именно Смердову принадлежит литературное открытие
Горной Шории. Шорских впечатлений хватило поэту на много лет работы. Знакомя читателей с этой удивительной
страной, Смердов одновременно заново открывал и себя как поэта, обретая по-настоящему самобытный поэтический
голос.
В 1939 году в «Сибирских огнях» был опубликован «шорский» цикл Смердова. Мощь и красота первобытной
природы сливаются в нем с созидательной мощью первых пятилеток. Но настойчиво пробивается и тема человека,
который, открывая новые месторождения, строя города, прокладывая дороги, думает о любви, счастье...
Далекая, если б я мог,
И запахи ночи широкой,
И сладкий кедровый дымок,
И струи певучие Мрасса,
И гул каратагской пурги,
И тысячи звуков и красок
Исхоженной мною тайги,
И синий таинственный камень,
И все, что найти сумел, —
Я все бы тебе на память
В походной принес суме…
В своих путешествиях по югу Кузбасса Смердов приходит к выводу, что люди этого края оказались не менее
яркими и поэтичными, нежели его природа и фольклор, и что ему надо непременно рассказать о них. Так появляется
очерковая книга «В стране Темира», изданная в 1943 году и ставшая основой широко известной впоследствии
документальной повести «Камень на ладони». Книга повествует о шахтерах и сталеварах Кузбасса, о шорских рыбаках
и охотниках и о том, как отразилось большое строительство в предгорьях Кузнецкого Алатау на судьбе шорского
народа.
С романтической приподнятостью передает Смердов величественные картины края. Но нисколько не теряется
рядом с ними гигант индустрии, детище Первой пятилетки, Кузнецкий металлургический комбинат: «Завод был похож
на огромный корабль, который дымил всеми своими трубами, сверкая гирляндами огней, плыл сквозь рассвет среди
синих взгорий навстречу нашему поезду…»
В книге «В стране Темира» Смердов впервые знакомит нас с ныбакчи (шорский сказитель. — А. Г.)
Напазниковым по прозвищу Морошка. Встреча с ним для писателя стала знаменательной. От него он впервые услышал
шорские сказки и легенды, узнал о подвигах Ай-Толая, через него прикоснулся к народному творчеству шорцев.
Фольклором народов Сибири Смердов начал интересоваться еще до знакомства с Шорией. Он перевел до этого
алтайскую легенду «Башпарак» и алтайский эпос «Алтай-Бучай». Однако по-настоящему переводческий талант
Смердова раскрывается в переводе шорского эпоса «Ай-Толай» (впервые опубликован в «Сибирских огнях» в 1940
году).
«Ай-Толай» (Полная Луна) — имя народного героя, борца против ханского насилия, благородного гуманного
богатыря. Эпос отражает вековые мечты шорцев о свободе. Но Смердов не просто собрал и перевел народные сказания;
он создал художественно законченную стройную поэму. И передал в то же время поэтические особенности и
национальное своеобразие сказания. Фольклорные гиперболы в поэме органично сочетаются с реальными деталями, а
точно переданные бытовые и этнографические подробности жизни древних шорцев удачно соседствуют с
поэтическими обобщениями и образами чисто мифологического склада. Переводит Смердов также шорские сказки и
легенды.
В большую серьезную работу литературного освоения Горной Шории вмешалась Великая Отечественная война.
С первых ее дней Смердов становится военным журналистом, сотрудником газеты СибВО «Красноармейская звезда».
Зимой 1943 года в составе 22-й гвардейской сибирской добровольческой дивизии Смердов отбывает на 2-й
Прибалтийский фронт. Здесь он служит во фронтовых дивизионной и армейской газетах. И пишет не только
журналистские материалы, но и поэтические «письма с передовой», где глубоко личные, вроде бы, переживания
становятся источником душевной силы и оптимизма для читателей на фронте и в тылу.
Военная лирика Смердова в традициях советской поэзии тех лет являлась сплавом гражданских, патриотических,
интимных и других мотивов. Но с особой силой во фронтовых стихах Смердова начинает звучать любовь к Сибири, к
многонациональному краю, все народы которого бьются с общим врагом. Поэт гордится мужеством и стойкостью
сибиряков, одно упоминание о которых «леденит врага». Создает он и обобщенный образ такого бойца-сибиряка, своего
рода сибирского Теркина с говорящим за себя именем Тарас Клинков. В его существование многие солдаты на
передовой искренне верили, писали ему письма со словами благодарности, просьбами, пожеланиями, обращались за
советами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вершиной фронтовой лирики Смердова (да, пожалуй, и всего поэтического творчества) по праву стала вошедшая
в золотой фонд советской литературы о Великой Отечественной войне поэма «Пушкинские Горы», впервые увидевшая
свет в 1946 году.
Толчком к ее созданию послужил подвиг земляка и друга Смердова, молодого новосибирского поэта Бориса
Богаткова, который в бою за Гнездиловские высоты патриотической песней собственного сочинения поднял под
шквальным огнем взвод в атаку. Но это лишь отправная точка, а посвящена поэма, как это следует из высказывания об
ее замысле самого автора, «Пушкину, войне, русской солдатской отваге и беззаветности во имя жизни и любви».
Естественно, что и содержанием произведения является война со всеми ее батальными и бытовыми подробностями.
Смердову удалось прекрасно передать и грандиозность событий, и их трагизм, и красоту подвига. Страстным,
напряженным лиризмом дышит каждая строка поэмы:
Который день… Нет, мы не дни
считали, —
В дыму кромешном, в тяжком
лязге стали
Который день мы шли вперед
И только верстам знали точный счет.
Мы шли вослед грозе артиллерийской,
То отдаленной, то паляще близкой, —
Она и днем и ночью бушевала,
Катясь на запад многоверстным
валом…
Вослед за танками — по опаленным
травам,
В лесных завалах, по болотам ржавым,
Сквозь чад и жар горящих деревень —
Мы шли вперед, вперед который
день…
Этот размеренный, несколько монотонный торжественный ритм как нельзя лучше соответствует неумолчному
гулу военной техники, необратимому движению наступающих воинских колонн.
И вот Михайловское, Пушкинские Горы, святые для каждого русского человека места. Сейчас они изрыты
немецкими окопами, окружены дотами. Но решение у комбата одно — «русский ни один снаряд на Пушкинские Горы
не падет». И зловещим контрастом звучит сообщение о том, что фашисты готовятся взорвать могилу Пушкина. Резкое
это противопоставление и становится двигателем художественного развития поэмы. В непримиримом столкновении
двух враждебных миров русские солдаты борются не только за свободу и независимость своего народа, но и за
сохранение духовных идеалов. А для русского человека Пушкин — не просто поэт, он — душа нации. Вот почему с
такой отвагой и самоотверженностью рвется в бой за Пушкинские Горы главный герой поэмы Сергей Снежков.
Образ этот вобрал в себя лучшие черты молодежи сороковых годов прошлого столетия. Но он во многом
созвучен и личному авторскому мироощущению. Снежков — тоже поэт, а потому Пушкин в тяжелом наступлении
становится для него сокровенным другом и «боевым товарищем». Томик Пушкина у бойца всегда при себе. Узнав о
готовящемся надругательстве над святым местом, Снежков спешит пресечь его. Выполняя свой солдатский долг,
Снежков погибает, но порывом своим увлекает бойцов в атаку. Фашисты смяты, пушкинская могила спасена. Сережу
Снежкова хоронят рядом с ней.
А наступление продолжается. И в этом походе к победе, к миру, к будущей жизни без войны как равный среди
равных принимает участие Пушкин — «В сердцах солдат, горячих и простых, // Звенит, поёт поэта грозный стих…»
«Пушкинские Горы» — поэма не только о днях минувших. Она вся устремлена в будущее, на «дорогу
завтрашних атак». И в этом ее особенная притягательная сила, важнейшее духовное и эстетическое значение.
Символичен финал поэмы. Всегда, в любую эпоху, подчеркивает автор, источником вдохновения и
руководством к действию на всеобщее благо будут бессмертные пушкинские строки: «Мой друг, Отчизне посвятим //
Души прекрасные порывы!..»
Этому завету великого поэта неукоснительно следовал в жизни своей и сам Смердов.
В послевоенные десятилетия творческая активность Смердова не иссякала. Но он не замкнулся, как некоторые
собратья по перу, в военной тематике. Круг его творческих интересов постоянно расширялся. Как и жанровый диапазон.
В 1950 — 1960-е годы Смердов продолжал работу собирателя, переводчика сибирского национального фольклора. С
журналистским блокнотом он объездил всю Сибирь. Результатом стали его многочисленные путевые заметки и очерки
о происходящих в Сибири переменах, публицистические материалы с размышлениями об экономических и социальных
проблемах края, статьи о многонациональной сибирской культуре и литературе. Писал он о металлургах и
гидростроителях, хлеборобах и воинах, собратьях по перу и других представителях творческой интеллигенции… И,
конечно же, — новые стихи и поэмы, воспевающие родной край, а также глубоко лирические стихотворения (в их числе
цикл «Из переписки с близкими»), пронизанные стремлением «остановиться, оглянуться», осмыслить прожитое. Все
это отражено в многочисленных книгах Смердова, изданных в Москве, Новосибирске, Иркутске, и ставших
своеобразной летописью Сибири пятидесятых-семидесятых годов двадцатого столетия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Как художник и гражданин, посвятивший себя Сибири, Смердов много думал о сути сибирской темы в
литературе и культуре страны, о ее исторической преемственности и эволюции. Часть этих умозаключений и выводов
обнародована им в программной статье «Рождение Сибирианы», в которой, рассматривая проблему с близких себе —
поэтических — позиций, принципы современной «Сибирианы» формулирует он следующим образом:
«И мы знаем в нашей русской поэзии замечательные примеры такой проникновенной и безраздельной
жизненной и творческой привязанности поэта к его родному краю, к “жанру и пейзажу” его места рождения, “лучших
его чувств и воспоминаний”, ставших силою таланта поэтическим образом Родины (одним из достойнейших примеров
здесь может служить и сам Смердов — А. Г.)… Нарицательное же прилагательное “сибирский” и поныне употребляется
едва ли не чаще, чем какое-либо другое… И надо сказать, что в этом нарицании совсем не содержится какого-либо
занижения творческой значимости, индивидуальности поэта, нет былого деления писателей на “столичных” и
“периферийных”. Скорее наоборот, звучит в нем, я бы сказал, некое даже уважительное признание, как и в самих
понятиях “Сибирь” и “сибиряк”».
При этом Смердов решительно отмежевывался от любителей «сибирского колорита» в его примитивном
понимании, страстей, замешанных на псевдосибирской романтике и экзотике, от еще бытовавшего представления о
Сибири как о крае нетронутой глухомани. Современная Сибирь — подчеркивал Смердов — край передового
технического и научного прогресса, сильных, талантливых, энергичных и целеустремленных людей. И правдивое
изображение современной Сибири Александр Иванович считал делом общенародной, общегосударственной важности.
«Она, Сибириана, — писал Смердов, — кажется мне одним из тех больших, коллективных, эпических и
лирических творений, каких ждет от своих поэтов народ сегодня… Сибириана представляется мне вдохновенным делом
и плодом всех творческих сил и дарований нашей большой, многоликой, и многоцветной советской поэзии».
Как бы продолжая и дополняя «Рождение Сибирианы», в 1972 году к 50-летию «Сибирских огней» Смердов
публикует статью — «Огни Сибири — былой, сегодняшней, завтрашней», где проводит еще одну принципиально
важную мысль о том, что «нельзя теперь писать ни о вчерашнем, ни о сегодняшнем дне Сибири, не заглядывая в ее
Завтра, не связывая его с великим будущим всей страны».
Впрочем, теоретический сей постулат в творческой практике самого Смердова задолго до этого находил широкое
применение. Историческая объемность, протяженность из прошлого в будущее — одна из важнейших особенностей
литературной работы Смердова в различных ее жанровых видах — будь то героический эпос «Ай-Толай», «Пушкинские
горы» или поэма конца семидесятых годов «Сказание о жилмассивах», посвященная будням современников.
Смердов был не только многогранным писателем, переводчиком, но и крупным культурным и общественным
деятелем. В послевоенные годы (1945 — 1956) он был ответственным секретарем Новосибирского отделения Союза
писателей СССР. Несколько лет (1957 —1959) работал собственным корреспондентом «Литературной газеты» в Китае.
Избирался делегатом нескольких всесоюзных и всероссийских писательских съездов, членом и секретарем правлений
Союзов писателей СССР и РСФСР, депутатом местных Советов, членом Новосибирского обкома КПСС…
Но особо следует вспомнить о редакторской деятельности Смердова. В середине 1960-х Александр Иванович
стал главным редактором журнала «Сибирские огни» — можно сказать, родного печатного органа, где впервые увидели
свет большинство его произведений. Возглавлял он это издание более десятка лет — с 1964 по 1975 год. И не просто
возглавлял.
Без преувеличения, это был один из самых ярких периодов в жизни флагмана литературной периодики Сибири.
Именно тогда здесь «становились на крыло» такие в будущем знаменитые писатели, как Виктор Астафьев с повестью
«Кража», Валентин Распутин с повестью «Деньги для Марии», Василий Шукшин, опубликовавший в «Сибирских
огнях» три большие подборки рассказов и романы «Любавины» и «Я пришел дать вам волю (Степан Разин)». У
Смердова в журнале выросла целая плеяда и других интересных и талантливых литераторов. Но далеко не всегда
публикации их произведений проходили гладко. Времена, надо не забывать, были идеологически суровые, цензурные.
Нередко, чтобы спасти талантливое произведение, требовалось проявлять немалое искусство преодоления всяческих
запретительных рифов и барьеров. Мягкий, деликатный, интеллигентный Александр Иванович умел быть и
дипломатичным, и убедительным, но и жестким до непреклонности — тоже. В результате же, при нем на страницах
журнала публиковалось действительно все самое лучшее и талантливое, что рождала тогда литературная Сибирь.
Журнал пользовался огромным авторитетом как среди читателей, так и среди писателей, и был, несомненно, лучшим
провинциальным периодическим литературно-художественным изданием, в котором за честь почитали «засветиться»
и очень многие столичные авторы. Не случайно «Сибирские огни» на рубеже 1970 — 1980-х годов являлись таким же
символом Новосибирска, как и его знаменитые оперный театр или вокзал.
А вот сам Александр Иванович был чужд показной величественности и значительности, бьющей в глаза
амбициозности. При своем сугубо пролетарском происхождении оставался он истинным интеллигентом.
О его скромности говорить можно много, но я хочу рассказать об одном весьма красноречивом, на мой взгляд,
эпизоде.
Помню, накануне его 70-летия мне, молодому в те поры критику, заказали в «Сибирских огнях» статью о
Смердове. Я с энтузиазмом взялся, не пожалел красок, превосходных степеней и словесной позолоты. Когда статья
была готова и даже набрана, в редакцию заглянул ушедший к тому времени на пенсию Смердов. Он попросил гранки
моей статьи и пропал на неделю. Сроки поджимали, я нервничал. А когда Смердов, наконец, вернул статью, я не узнал
ее: в ней не осталось живого места — тут вычеркнуто, там что-то исправлено, вписано… Александр Иванович
фактически переписал все заново. Я чуть не заплакал от такого, как мне казалось, варварства. Когда же, остыв,
внимательно ознакомился с его правкой, устыдился. Смердов соскреб с моего опуса всю сусальную позолоту,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
велеречивость, беспощадно ликвидировал разные мои сопли-вопли и придыхания и оставил только суть — несколько
суховатую после столь кардинальной чистки, зато вполне соответствующую искомому предмету. В общем, преподал
мне Александр Иванович сразу несколько уроков: и редакторский, просто блестяще меня выправив, и авторский,
наглядно показав, как я должен был написать, но, главное, — человеческий. Пожалуй, только после этого случая я стал
по-настоящему осознавать, что показатель истинной величины художника — отнюдь не его амбициозность…
11 апреля 1986 года Александра Ивановича Смердова — поэта, прозаика, публициста, переводчика, журналиста,
редактора, общественного деятеля — не стало.
На фасаде дома по улице Крылова в Новосибирске, немного правее входа на станцию метро «Красный
проспект», висит мемориальная доска. На мраморе скупая надпись: «Здесь жил поэт Александр Смердов». И больше
ничего. Но ничего больше и не надо. Остальное — в подтексте этой насыщенной и славной судьбы, без которой
литературную и культурную жизнь Сибири уже трудно представить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Людмила ЯКИМОВА
ЧЕХОВ И МАМИН-СИБИРЯК:
ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ*
Глубоко симптоматично, что осмысление «положительной стороны» русской жизни Мамин-Сибиряк связывает
именно с Сибирью и что программное произведение его оказывается самым «сибирским» по своему
повествовательному колориту. Словом, если уяснение места и роли Сибири в творческой и жизненной судьбе этого
писателя никогда отдельной проблемы не составляло и представало как органически заданный вектор маминоведения,
то факт поездки Чехова на о. Сахалин через всю Сибирь предметом особого, выделенного, рассмотрения был постоянно
и с течением времени не потерял способности открывать новые смысловые и эмоциональные абрисы.
Прежде всего, слух о возможности поездки Чехова в Сибирь многих поразил отсутствием внешней
мотивированности: его отговаривали, запугивали непреодолимыми трудностями пути, не скупились на доказательства
бессмысленности намеченного плана. Но он был непреклонен и вопреки всему от поездки не отказался. Опровергал
писатель и слухи о том, что его «будто кто-то командирует туда». «… вздор. Я сам себя командирую, на собственный
счет» [1].
Непосредственным итогом его поездки в Сибирь явилась историко-публицистическая книга «Остров Сахалин»,
очерки «Из Сибири» и дорожные письма родным, друзьям, коллегам, и параллельное чтение их с романом МаминаСибиряка «Без названия» близость их жизненных взглядов и творческой позиции высвечивает с неопровержимой силой
убедительности. И дело не только в том, что в момент успешного продвижения по литературной стезе Чехов внутренне
ощутил опасность духовно-душевного торможения, творческой приостановки и захотел получить мощную подпитку
новыми впечатлениями, а в стремлении укрепиться в бытийственных началах жизни, ощутить живые токи естественноприродного течения бытия, и именно на этих высших уровнях философии жизни, общей мысли о мире и человеке в
нем, с особенной силой инициируемых Сибирью, значимо обнаруживалась глубина творческой смычки двух
выдающихся литераторов эпохи.
Знаменательно, что какая-то часть сибирского пути Чехова и героев романа «Без названия», Окоемова и его
компаньонов, оказывается общей — от Москвы до Нижнего Новгорода по железной дороге, затем по Волге и Каме с
остановкой в Перми и Екатеринбурге, далее по Зауралью, вследствие чего дорожная фабула полнится совпадающими
от широты российских просторов впечатлениями и естественным образом отзывается следами множества пересечений
как в содержании, так и в форме сибирских произведений писателей. И хотя возникшая филологическая ситуация сама
по себе достойна стать предметом специального рассмотрения, в контексте данной статьи важно отметить лишь ее
принципиальную значимость в аспекте творческого взаимодействия писателей как факт многообразного характера
литературных связей — от контактных до типологических. Знаменательно, что по дороге в Пермь — на Каме — МаминСибиряк и Чехов «встретились» и как авторы в одинаковой степени интересных современному читателю книг: «На
пароходе библиотека, — сообщает он родным, — и я видел, как прокурор читал мои “В сумерках”. Шла речь обо мне.
Больше всех нравится в здешних краях Сибиряк-Мамин, описывающий Урал. О нем говорят больше, чем о Толстом».
Оправдывая «самокомандировочный» характер сибирской поездки, Чехов исходил из органичности,
естественности и природности патриотического чувства, свойственного человеку, из искреннего преклонения перед
подвигом предков, жертвенно защищавших дальние рубежи России. Глубокой внутренней страстью дышит его письмо
издателю газеты «Новое время» Суворину, исполненное нескрываемым гневом против тех, кто неспособен
откликнуться на исторические интересы России: «После Австралии в прошлом и Кайены Сахалин — это единственное
место, где можно изучать колонизацию из преступников; им заинтересована вся Европа, а нам он не нужен? Не дальше
как 25–30 лет назад наши же русские люди, исследуя Сахалин, совершали изумительные подвиги, за которые можно
боготворить человека, а нам это не нужно, мы не знаем, что это за люди, и только сидим в четырех стенах и жалуемся,
что бог дурно создал человека. Сахалин — это место невыносимых страданий, на какие только бывает способен человек
вольный и подневольный. Работавшие около него и на нем решали страшные, ответственные задачи и теперь
решают…»
В мыслях об отсутствии в стране сберегающего отношения к человеку, о неразумной, поистине хищнической
растрате человеческого потенциала нации писатели сближаются и в способе их выражения, их эмоциональной
окрашенности. Дорожные раздумья Окоёмова воспринимаются как продолжение эпистолярного диалога Чехова с
*
Окончание. Начало в № 7, 2010.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
известным журналистом: «Именно об этом и думал Окоёмов, сидя на палубе и любуясь грациозной панорамой северной
могучей реки. Сколько было потрачено неустанной энергии русским народом, чтобы совершить этот путь, сколько
пролито крови, потеряно жизней — это было стихийное движение славянского племени на дальний восток, как
стихийно движется вода в громадных северных реках» [2]. Герой Мамина-Сибиряка, как и Чехов, в определенном
смысле тоже выступающий как герой своих сибирских произведений, способен «на собственный счет» принять горькую
долю простого человека, страдающего от кричащих несовершенств русской жизни, в том числе — равнодушия
образованного общества: «…Я видел грустные лица женщин, видел оборванных отощавших детей, и мне сделалось
страшно и совестно, точно я виноват, что они мучаются. Конечно, виноват, как виноваты и другие». И с той же
душевной болью говорит он о судьбе отправляемых в Сибирь арестантов: «А вы подумали о тех несчастных, которые
томятся на арестантской барже?.. Ведь это страшный минус нашей русской жизни и немой укор опять-таки нам которые
должны работать прежде всего на пользу ближнего, на пользу меньшого брата, чтобы он не крал, не грабил, не убивал,
не терял совести».
Иногда трудно не поразиться совпадению у обоих писателей точности реакций на текущие события жизни, в том
числе международной. В одном из писем Чехов пишет: «По Амуру живет очень насмешливый народ: все смеются, что
Россия хлопочет о Болгарии, которая гроша медного не стоит, и совсем забыла об Амуре. Нерасчетливо и неумно» (27
июня 1890 г.). Писатель говорит: «смеются…» Смеются над парадоксальным несоответствием понимания властями
русских интересов на Дальнем Востоке и на Балканах, где Россия постоянно ввязывалась в разрешение конфликтов
между славянскими народами и турками, защищая свободу «братушек», то сербов, то болгар. И дело, разумеется, не в
том, что не следовало сохранять верность славянскому патриотизму, а в том, что не следовало пренебрегать прежде
всего проблемами собственной безопасности и рисковать потерей дальневосточных территорий. Это и заставляло
«смеяться».
Смеховая реакция в духе иронически-юмористического восприятия взрывов славянского патриотизма в связи с
событиями на Балканах отчетливо улавливается и у Мамина-Сибиряка, остро ощущавшего национальные приоритеты.
Любопытно, что ситуация русского присутствия в балканских делах нашла довольно развернутое отражение в романе
«Черты из жизни Пепко». У целеустремленно движущегося к намеченной цели — стать «настоящим» писателем —
Василия Ивановича Попова в романе есть своего рода alter ego, двойник — Пепко. Он тоже Попов, только Агафон
Павлович, и у него нет той озаряющей цели, которая, несмотря на неизбежность жертв и страданий, все-таки придает
жизни полноту и цельность. Он живет одним днем, безвольно покоряясь обстоятельствам, бездумно растрачивая себя
на удовлетворение сиюминутных радостей и удовольствий, бросаясь от одного дела к другому — то литературным
занятиям предпочтет юриспруденцию, то, поступив вольнослушателем в технологический институт, не прочь стать
«профессором монгольских наречий». Жизненные метания логично приводят к соблазну военных подвигов на фронте
балканских событий, где, впрочем, он готов «сделаться турком. Феска очень идет к моей фотографии…» Эпизод ухода
добровольцем на защиту сербских «братушек» от «турецких зверств» отчетливо коррелирует с общим юмористическиироническим модусом изображения Пепко и проливает свет на отношение самого автора к такого рода подвигам,
явившимся «плодом газетного поджиганья».
Вообще, диалогичный с романом «Без названия» этот роман до удивления точно отзывается на многие стороны
личных и просто типологически совпадающих отношений писателей. Созвучность биографических черт главных героев
романа «Черты из жизни Пепко» ассоциируется с чертами реальных биографий писателей: и южанин Василий Иванович
Попов, и сибиряк Пепко испытывают неизбывную тягу к родным местам, роман и заканчивается возвращением первого
домой и неисключенностью такого варианта для другого. Провожая друга, Пепко смятенно произносит: «О, я и сам
уеду… Все к черту!.. едем вместе в Сибирь…» Дружба героев как бы символизирует неразрывность южных и северных
просторов России и сублимирует неизбывность провинциального чувства писателей: планами о том, что «с радостью
переселился бы куда-нибудь в провинцию, но пока это только одна мечта», делится в письме писателю М.В. Эртелю
Мамин-Сибиряк; «я бы остался здесь жить» — пишет родным из Восточной Сибири Чехов. Пространственнотерриториальная компонента мировосприятия писателей органично смыкалась с их эстетикой и поэтикой. Потому так
важен в их творчестве неизбывный и для всей истории русской литературы архетип пути, мотив дороги. Потому так
велика в творчестве обоих писателей роль дорожно-путевой фабулы, обретающей значение жизненного Пути,
восходящей к обретению смысла жизни.
Подтверждением того, как глубоко ощущал Чехов колдовскую, метафизическую, жизнепреобразующую силу
дороги, носящей хронотопный характер, т.е. возникающей из слияния пространства со временем, дает уже и
предшествующий Сибири его творческий опыт. Повествовательной основой повести «Степь» (1888) так же, как во всем
своде сибирских произведений, является дорожная фабула, и дорога так же дана в переживании одного героя, открытого
к внутреннему восполнению, в одном случае — самого автора, в другом — девятилетнего мальчика Егорушки,
отправленного в далекий город на учебу с попутным степным обозом. Чистому, незамутненному расчетливым опытом
взгляду ребенка действительность открывается в мощной оптике степных просторов, когда «едешь час-другой» и когда
«все, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям», когда жизнь оборачивается невидимой другим
подлинностью, своим, так сказать, бытийственным нутром, поражающим детское сознание разрывом между
природным предназначением человека и его реальным положением в обществе. «И в торжестве красоты, в излишке
счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение
гибнут даром и для мира, никем не воспетые и никому не нужные».
Это эпическое напряжение чеховского стиля глубоко созвучно духовным терзаниям и автобиографического
героя Мамина-Сибиряка — Василия Ивановича Попова, жаждущего найти ответ на вопрос о «положительной стороне»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
русской жизни: «Где эта жизнь? Где эти таинственные родники (направо поедешь — сам сыт, конь голоден, налево —
конь сыт, сам голоден, а прямо поедешь — не видать ни коня, ни головы), по которым ездили могучие родные богатыри?
Нет, жизнь есть, она должна быть…»
Мужественно одолев все трудности сибирского пути на Сахалин, духовно обновленный преодоленными
преградами к цели и вдохновенный победительным испытанием своих сил Сибирью, Чехов, подобно Окоемову, не
может удержаться от недоуменного вопроса, почему прекрасный, располагающий к счастливой жизни край, превращен
в место устрашения и наказания: «Не понимаю, почему здесь излюбленное место для ссылки» (28 мая 1890).
Сибирью Чехов отвечал на вопросы онтологической значимости, восходящие к его представлениям о высших
ценностях жизни, и главной в их числе оказалась человеческая способность к самостоянью. Самым важным оказалось
то, что «выдержала экзамен», проверку мощным хронотопом Сибири чеховская антропология, вера в человека как
такового: огромный потенциал его возможностей и высокую меру способностей управлять им. В Сибири Чехов
столкнулся с самым первоисходным началом человеческой натуры — волей к жизни, измеряемой силой живого,
непосредственного противостояния неохватному пространству, суровому климату, природным стихиям и отменяющей
заранее придуманные и свыше предписанные правила поведения, исходящие из абстрактных теорий объяснения жизни.
И до Чехова в Сибири бывали именитые люди — Гончаров, Короленко, Успенский, Елпатьевский…
Особенность же Чехова состоит в том, что он испытывает человека не препятствиями, чинимыми другими людьми из
соображений выгоды, наживы, власти, а ситуацией чистой экзистенции — в процессе самоодоления. Экзистенциальный
характер взгляда на человека в очерках «Из Сибири» задан их зачином:
«— Отчего у вас в Сибири холодно?
— Богу так угодно! — отвечает возница».
Люди, осваивая далекий край, исходят из архетипического сознания жизни по Божьей воле и воспринимают
сибирский топос как равнозначный их собственной природе, их собственной воле к жизни.
На всем протяжении «конно-лошадного» странствия Чехова сопровождают сибирские люди: ямщики,
проводники, паромщики, местные жители, предоставляющие кров и пищу, для которых то, что воспринималось
«европейцем» как экстрим, было нормой и образом жизни, когда воля к преодолению вызовов суровой природы
переплавлялась в черту характера. «Народ все больше независимый, самостоятельный и с логикой» — обобщает
писатель свои наблюдения в письме к родным, формируя реальное понятие «сибирского характера».
Чеховское видение сибирского человека, которому жизнь открывается необходимостью самостоянья перед
тайнами мироздания, которому в Мире не на кого положиться, кроме как на себя, глубоко родственно МаминуСибиряку, приводит на память и Савоську, и дядю Силантия, от лица которого веет «такой несокрушимой силой, перед
которой все препятствия должны отступить», и Окоемова, который откровенно «любовался уральским бойким людом.
Какие все смышленые лица, какая сметка и какой, наконец, свободный разговор с совершенно незнакомыми людьми.
Только привольный богатый край мог создать такое население. Простой рабочий выглядел здесь завтрашним богачом,
и это придавало ему совершенно особенную складку» и приводило к уверенности в том, что «с таким народом можно
будет работать» [3].
Поразительно близки оказались оба писателя в назывании той силы, которая ведет к преодолению
экзистенциальных страхов в ситуации «я-в-мире», руководит волей и самостояньем человека. «А Бог?» — из раннего
произведения этот вопрос как извечная формула бытия-в-мире переходит в его программный роман «Без названия»: «У
большинства переселенцев средств едва хватало, чтобы доехать до Перми.
— А как же вы дальше поедете?..
— А бог-то, барышня? — отвечали вопросом солидные мужики», что полностью соотносится с
мировосприятием и чеховского героя, исходящего из веры в незыблемые законы бытия: «Богу так угодно».
Если попытаться вычленить одну из самых креативных констант чеховского мировоззрения, своего рода
эмоционально-психологический концепт его жизненной философии, то это, несомненно, будет «терпение» и
сопряженные с ним воля к труду, работе, делу, творчеству. Надеждой и верой в терпенье полнится весь сибирский цикл,
оно — мотивное начало многих его художественных произведений. Терпение не в смысле покорности обстоятельствам,
а в смысле терпеливого, волевого преодоления их. «Я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения,
— с удовлетворением исполненного долга сообщает он Суворину. — Я объездил все поселения, заходил во все избы и
говорил с каждым…» (11 сентября 1890).
Принципиально значимо, что семантико-поэтическая роль мотива терпения возрастает у Чехова по мере
обогащения творческим опытом, по мере приближения к концу жизненного пути, совпавшего с ростом общественного
напряжения в стране. Нельзя не заметить, как с течением времени углубляется инвариантность лексемы. В рассказе
«Новая дача» (1899) «терпение» предстает уже в значении силы, способной регулировать человеческие отношения,
сглаживать социальные конфликты, как фактор измерения глубины общечеловеческих связей. Жену инженера
Кучерова, построившего дачу близ деревни Обручановой и не сумевшего наладить добрососедских отношений с
мужиками, кузнец Родион Петров призывает к терпению как единственной возможности ужиться на новом месте: «Не
обижайся, барыня, — сказал Родион. — Чего там! Ты потерпи. Года два потерпи. Поживешь тут, потерпишь, и все
обойдется. … Иной, знаешь, рад бы слово сказать по совести, вступиться, значит, да не может. И душа есть, и совесть
есть, да языка в нем нет. Не обижайся… потерпи… Чего там!»
И не столько на классовом, социальном или имущественном характере конфликта акцентирует внимание Чехов,
сколько на его феноменологической сути — неспособности людей в сложившейся ситуации понять друг друга. И
мужики в рассказе предстают вовсе не как кроткие пейзане или жертвы тотальной несправедливости, а как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обыкновенные люди, среди которых случаются и завистники, вроде Козова, и смутьяны типа Лычкова, и жизнь господ
далека от идиллии, какой видится она с внешней стороны. У «барыни» Елены Ивановны «душа болит» из-за
нескладывающихся отношений с родней мужа, к тому же она серьезно больна: «нет с