close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

1183

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эдуард БУРМАКИН
ЗАОЧНИЦА
Повесть
1
Заочница была миловидна и натуральна. Он мысленно поправил себя: естественна. Но тут же подумал, что
это уже будет из психологии, а он имел в виду лишь внешность. У нее были собственного, натурального цвета,
не крашеные, черные волосы, и брови не щипанные, не подбритые, поэтому немного широковатые, и густые
ресницы, за которыми голубые глаза, тут уж тем более не приходилось сомневаться в их натуральности. Почему
он раньше не замечал, что есть у них такая симпатичная заочница? Она уже сдает экзамены за третий курс, а он
только теперь обнаружил, что она такая хорошенькая. Кажется, Станиславский говорил, что мужчина с возрастом
становится все более эстетическим в восприятии мира и женщин. Ну, вот, видно, и он достиг такого возраста.
Профессор кафедры культурологии Владимир Михайлович Вихров поерзал на стуле, стараясь сесть так,
чтобы заочница не заметила, как он к ней приглядывается. Он чувствовал, что эта девушка (или женщина?) влечет
его не только эстетически. Она сидела за столом, готовилась к ответу, а он поглядывал на нее, на ее маленький
рот с неспокойными губами, видимо, от волнения, все-таки экзамен сдает; ему казалось, что она вся, вообще,
всегда неспокойна, с повышенным эмоциональным восприятием; если она сейчас встанет и пойдет, то все ее
движения будут быстры, стремительны, такие натуры способны на самые неожиданные и решительные поступки,
способны влюбляться до самозабвения, отдаваться любви полностью, всем своим существом. Вот до чего он
додумался, чувствуя, что заочница пробуждает в нем давно не испытываемые ощущения и желания. Как же
получилось, что он ничего о ней не знает или не помнит, ведь третий год уже человек учится на факультете?
Владимир Михайлович открыл зачетку заочницы и прочитал, что ее зовут Анна Николаевна Немова. И он тут же
вспомнил, что знает эту фамилию, помнит, как эта Немова уже однажды чем-то его удивила, надо вспомнить. А
вот на фотографии было совсем другое лицо, совершенно девчоночье, с сурово сдвинутыми широкими бровями;
видно, и в более раннем возрасте она была способна на решительные поступки. Правда, сейчас ее лицо стало
более женственным, тогда он решил, что Немова, конечно, уже женщина, познавшая плотское удовольствие; и
это его заключение вызвало в нем краткое чувство, похожее на ревность: ты, оказывается, уже с кем-то была
близка, была в объятиях чьей-то страсти! Но эта догадка только раззадорила его воображение.
Невольно вспомнилась собственная супруга, Раиса, с которой он уже привычно, перед уходом на работу,
на пороге, успел обменяться колкостями. Жена его решила, что она демократ, мыслящий прогрессивно и
правильно, а супруг ее застрял в старом совковом состоянии и поэтому не может принять ни новых идей, ни новых
реалий. Она именно так выражалась, успев усвоить расхожую лексику радио-газетно-телевизионной болтовни.
Она и внешность свою изменила соответственно новым взглядам, подстригла волосы до степени мужского
полубокса, закрасив седину какой-то неопределимой словами краской, носила брюки, отчего ее и без того плоская
фигура вовсе становилась доскообразной. Старуха ведь, считай уже, а все за молодыми тянется; кажется, он
догадывался, кому подражает его Раиса, скорее всего, ее кумиром стала одна из руководителей Союза правых сил
с японо-русской внешностью, вот она и одевается по-новому и говорит с ним столь уверенным тоном, будто
только ей известны все истины и тайны социальной жизни. Раиса ушла на пенсию с должности научного
сотрудника (все-таки кандидат исторических наук) областного краеведческого музея и предалась политике,
несколько раз попадала в состав участковых избирательных комиссий, была наблюдателем на выборах от своей
партии, ходила на собрания и диспуты и попрекала супруга за отсталость.
Вот и сегодня, на пороге, она успела попенять ему, что он не читал какую-то статью в областной газете,
где представитель местного отделения партии правых рассказывает об их программе, а он, Владимир
Михайлович, отстает от жизни, не понимает, какие необратимые демократические изменения уже произошли в
стране. На что Владимир Михайлович ответил:
«А ты что-нибудь слышала о Поле Дельво?»
Раиса похлопала жиденькими ресничками и неуверенно сказала:
«Наверное, какой-нибудь современный коммуняка? Француз?»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Нет, бельгиец. И не коммуняка, а знаменитый художник».
«Он-то при чем здесь? Я тебе о другом говорю!»
«А для меня художник важнее твоих правых».
Да! Дельво! Он умер в 1994 году, известен и знаменит в Бельгии, как Гоген или Ренуар во Франции, а для
него абсолютно не знаком. Вот о чем стоит подумать! Он захватил с собой две статьи и журнальные снимки с
картин бельгийского художника, зная, что у него сегодня консультационный день, но специально он никого из
студентов не приглашал, поэтому рассчитывал, что сможет неторопливо перечитать статьи и еще раз рассмотреть
картинки из журнала, чтобы сделать для себя какие-то выводы и ответить своему немецкому приятелю. Но
неожиданно пришла заочница, и все равно у него и теперь есть время подумать над присланными из Германии
сведениями о Поле Дельво.
Они познакомились на международном философском симпозиуме в Мюнхене, встретились в один из
перерывов на выставке современного модернистского искусства, разговорились. Нового знакомого звали Юлиан
Сосновски, он просил называть себя Юл, а Вихрова стал звать Вольдемаром. Юл неплохо владел русским, во
всяком случае, все понимал, лишь иной раз испытывал нехватку слов, ну и, конечно, заметен был акцент; скорее
всего, он был по происхождению из поляков или даже из русских — Сосновский, сразу спрашивать было неловко,
а позже, когда между ними установилась переписка, и вовсе было ни к чему выяснять этнические корни. Вихров
перед поездкой в Германию усиленно занимался немецким, который учил только в школе, и кое-что стал
понимать на уровне бытового общения и просматривая программы симпозиума. И вот у полотен современных
модернистов, постмодернистов, суперреалистов и прочих, и прочих Вихров ходил с нескрываемой ехидной
ухмылкой, что и заметил Сосновски, который был в числе тех, кто всерьез и даже с восхищением обсуждали
картины; Вихров улавливал отдельные слова, произносимые чаще всего по-немецки.
Сосновски подошел и сказал, сразу угадав, что Вихров русский:
«Простите! Мне показалось, что вам не нравятся эти произведения?»
«Конечно! Чему тут нравиться?»
«Это очень современная живопись, соответствующая менталитету сегодняшних людей…»
«В этой живописи нет того, без чего не бывает искусства, нет мастерства!»
«Но, простите, я могу доказать обратное…»
Они оказались на противоположных позициях в своих суждениях о современной живописи. Вихров
воспитывался в полуинтеллигентной семье: мать — учительница в младших классах, отец — бухгалтер; и он был
убежден, что самая лучшая живопись — это картины русских художников-передвижников, продолжателями
которых затем стали советские живописцы, к примеру, Дейнека, Пименов, Корин, Лактионов, кто там еще?
Конечно, его вкусы со временем несколько расширились, он не возражал против импрессионистов, он готов был
признать, правда, чисто оформительское значение некоторых полотен абстракционистов: почему бы не
использовать эти узоры при внутреннем украшении помещений! Но признавал истинной живописью только
реалистическую, идущую все от тех же передвижников да вот еще от лучших традиций русского портретного
искусства, поэтому он восхищался работами Шилова, а Глазунов уже вызывал у него некоторые сомнения.
А немецкий его знакомец Сосновски придерживался совсем других взглядов и вкусов. Но, тем не менее,
их вдруг еще там, в Мюнхене, потянуло друг к другу, возник между ними, как говаривали в старину, некий
магнетизм. И они неторопливо беседовали, испытывая взаимное удовольствие от общения. У Владимира
Михайловича и в школьные, и в студенческие годы было много добрых товарищей и разнообразных знакомых,
но вот закадычного друга не было; и теперь ему показалось, что если бы они с Юлом жили в одной стране, в
одном городе, то стали бы истинными друзьями. Такое его ощущение было необъяснимо. Тем более что у них
были разные вкусы и разные представления об искусстве.
Первое письмо написал Сосновски, вложив в конверт проспекты нескольких художественных выставок,
состоявшихся в Мюнхене. Он ответил с признательностью, так начался и продолжился их заочный разговор и
дружеский спор. Юл присылал ему и проспекты, и художественные журналы с репродукциями, и даже несколько
монографий о знаменитых художниках, и собственные эссе. Вихрову было неловко, столько тратит денег Юл, а
он ничем не может ему ответить, послал, правда, красивую книгу, посвященную четырехсотлетию своего города,
конечно, это было неизмеримо мало в сравнении с дарами из Мюнхена.
Между тем, Юл, конечно, хотел обратить его в свою веру, приучить к восприятию современного искусства,
объяснить его, насколько можно объяснить эту живопись.
И вот последним по времени стал бельгиец Поль Дельво, сюрреалист. Юл прислал сперва статью из
русскоязычного журнала «Магические станции Поля Дельво», с несколькими цветными фотографиями его
картин, а потом собственное эссе «Спасутся ли женщины в мире Дельво?». Юл писал, что Дельво «осознал и
наглядно показал в своих картинах опасный надлом бытия человечества в нашем веке, «трещину бытия» — по
определению Хайдеггера». Это уже было серьезно, требовалось разобраться.
Магические станции казались ему понятными и вызывали знакомые ассоциации: как правило, это были
пустые платформы, от которых только что отошел поезд, видны огни последнего вагона, или, наоборот,
платформа пуста, потому что поезд еще не прибыл, ожидание. И одинокая фигура женщины, смотрящей в ту
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сторону, где скрылся поезд или откуда он должен прийти. Все это было понятно и даже трогательно, тем более
что написано вполне реалистически, по законам предметной живописи. Вот только на одной из картин стояли
несколько совершенно голых женщин, угаданный смысл исчезал. Видимо, думал Владимир Михайлович, здесь и
начинается «сюр».
Женщины с грустными глазами на пустынном перроне — это еще понятно, только почему они совершенно
голые? И на других полотнах он рисует нагих женщин или полунагих с тщательно прописанным интимным
темнохвойным треугольником, будто лесной колок среди хлебного поля, а женщина, кажется, нарочито, даже не
пытаясь прикрыться, оставляет его на виду. Сокровенное это место выписано художником не только
реалистически, а вполне натуралистически. Может быть, это должно выражать полную открытость,
незащищенность женщины перед чуждым миром?.. Впрочем, это он уже пытается догадаться о смысле картин.
Не только женщины не замечают собственной своей наготы, но и изображенные на многих полотнах мужчины
тоже ее не видят; художник соединил два разных мира, которые существуют одновременно, но не пересекаются
и ничего не знают друг о друге…
Заочница зашевелилась за столом, и он подумал, что, возможно, она уже готова отвечать, посмотрел на нее
и вдруг заметил, что у нее грустные глаза, несомненно грустные, как вот у этих женщин, изображенных на
картинах Дельво. А лицо одной даже показалось ему похожим на лицо миловидной заочницы. И только он это
уловил, как на мгновение представил себе свою студентку в таком же откровенном виде. Он чувствовал, что у
него даже уши покраснели. До такого бесстыдства он давно не докатывался, даже в студенческие годы он не был
пошляком и не поддерживал болтовню приятелей на плотские темы. Впрочем, после известных только ему
событий, происшедших с ним на практике, в диалектологической экспедиции, он чувствовал себя старше, мудрее
своих однокашников, ему тогда открылось такое сокровенное, какое, он в этом не сомневался, не было известно
примитивным болтунам. И вот теперь, сию минуту, его стареющее воображение нарисовало то, что ему никак не
пристало, и зачем же он обижает эту милую девочку, готовящуюся сдать экзамен, столь вульгарными
фантазиями?
Ему и в самом деле было стыдно за свои мысли и он обрадовался, что заочница просто переменила позу,
подвинула к себе новые тетрадные листки, а отвечать еще не собирается.
И вдруг ему стало смешно, неудержимо смешно над самим собой. Он достал платок, прикрыл нос и рот,
сделал вид, что закашлялся, а сам старался удержать накатившийся дурацкий смех. Кому-нибудь рассказать об
этом, обхохочутся, а узнай о его фантазиях Раиса, она бы произнесла грозную и длинную речь о том, что всегда
подозревала его в безнравственности, причем непременно добавила бы, что эта безнравственность порождена
самим, возлюбленным им, советским строем, заставлявшим людей лицемерить и ханжить. Стало еще смешнее, и
он подумал, что придет домой да и расскажет Раисе об этом происшествии, случившемся с ним под влиянием
разглядывания картин знаменитого художника Дельво.
Между тем заочница встала и направилась к преподавательскому столу, готова отвечать. Она была
невысока, пряма, на ней были синие джинсы, под шерстяной кофтой белая шелковая блузка безукоризненной
чистоты, что, конечно, уже характеризовало ее наилучшим образом, ведь заочники живут в общежитии, и не так
просто там тщательно следить за платьем. Как и предполагал он, двигалась заочница стремительно, так что
принесла с собой движение воздуха, на Владимира Михайловича повеяло живым теплом, ее теплом. Они
взглянули друг на друга, и он опять заметил, что у нее действительно печальные глаза.
Когда она заговорила, он тотчас вспомнил ее и первое с ней общение на первом курсе, на втором он не
преподавал, потому, видно, и забыл эту Анну Немову. А на первом курсе она тоже успела его удивить, вначале,
правда, вызвав недоверчивую усмешку. Он дал задание студентам написать рецензию на любое художественное
произведение: живопись, музыку, книгу, спектакль, кинофильм, телевизионную постановку, на любое, по
желанию. Немова принесла рецензию на «Лебединое озеро», которое она видела в Большом театре. Тут-то он и
усмехнулся: что же ты можешь еще написать после того, что уже написано? Подумалось, что, может быть,
переписала откуда-нибудь? Нет, он сразу понял: это не плагиат, это была рецензия, если называть написанное
заочницей так, рецензия-воспоминание. В десятом классе вместе с другими успевающими учениками она ездила
в зимние каникулы в Москву, и их сводили на «Лебединое озеро». Это оказалось самым сильным впечатлением
от всей поездки. В своей рецензии она сообщила все необходимое о постановщиках спектакля, добросовестно
переписав с программки фамилии, назвала и всех исполнителей. Более всего ей понравилась Одетта-Одилия,
которая, по ее мнению, легко, будто преодолев земное притяжение, птицей взлетала над сценой, а музыка
Чайковского волновала до слез. Конечно, строго судя, это была не рецензия, а, как говорили во времена его
собственных школьных лет, отзыв. Но заканчивалась ее рецензия-отзыв совершенно неожиданно: Немова
написала, что весной они выезжали на вездеходе на дальние лебединые озера. Оказывается, в их северном краю
есть такие озера, где с давних пор гнездятся и выводят птенцов лебеди. Каждую весну они возвращаются на
родину; вот в это время они и были на этих озерах. Она подробно и вполне выразительно написала, как большая
стая белокрылых птиц опустилась на воду и, будто радуясь своему возвращению, снова взлетала и опускалась на
воду и кружила по тихой воде, словно в радостном танце. Заочница писала, что она смотрела на этих прекрасных
птиц, улавливала их радость, а в памяти, в душе ее звучала великая музыка Чайковского. И даже злой черный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
коршун неожиданно появился — вертолет, с которого, видимо, тоже увидели птиц и решили их рассмотреть
поближе, вертолет снизился и сделал круг над озером, вспугнув счастливую стаю белоснежных птиц.
И заканчивалась ее рецензия неожиданно и непривычно, она написала, что пока будут на земле вот такие
лебединые озера, пока будет звучать музыка Чайковского, земной мир и человечество еще не безнадежны…
Он теперь все это отчетливо вспомнил, вспомнил, что без сомнений поставил Немовой пятерку за этот
отзыв.
Пока он слушал ответ заочницы об иконопочитателях и иконоборцах, ему пришла неожиданная мысль: а
что если предложить ей посмотреть вот эти фотографии с картин Дельво и высказать свое суждение, может быть,
даже написать курсовую? Ему теперь казалось, что Немова может подумать не так, как он, что ей могут прийти
мысли оригинальные, до которых он в силу своего возраста и пола не додумался бы. Он все более укреплялся в
этом своем намерении и рассеянно прислушивался к тому, что говорила заочница.
Второй вопрос у нее был о немецком просвещении, и он, едва дослушав ответ, все-таки не без некоторой
неуверенности сказал:
«Вот посмотрите эти снимки с картин очень известного бельгийского художника Дельво и выскажите свое
мнение. Приславший мне эти фотографии считает, что Дельво отразил некий надлом современной духовной
жизни… А какие мысли возникнут у вас?»
Такое предложение можно было воспринять как дополнительный вопрос, наверное, она так это и
восприняла и стала внимательно рассматривать снимки. Когда она дошла до наиболее откровенных изображений,
у нее заалели щеки, она ничего не сказала и продолжала перебирать фотографии. А Владимиру Михайловичу не
терпелось узнать ее мысли:
«Ну, что скажете?»
Она заговорила медленно:
«Больше всего… Не знаю, как сказать? Как-то тревожат, наверное, вокзалы. Пустые платформы. Поезд
ушел или еще не пришел. И вот одинокая фигура женщины…»
«Ага! — обрадовался Владимир Михайлович. — Вам тоже это близко!»
«Не то чтобы близко… У нас на Севере нет вокзалов. Железнодорожных, я имею в виду… И вот когда мы
ездили в Москву, я насмотрелась на вокзалы и платформы, какая там своя жизнь, свое даже время…»
«Вот, вот! — радовался Владимир Михайлович. — Очень вы правильно заметили, даже время там подругому течет и меняется».
И неожиданно для себя разоткровенничался:
«Знаете, я был в другом городе, когда мне сообщили, что мать при смерти. И я помчался на вокзал. Прямой
поезд ожидался только к четырем утра. И вот мне посоветовали ехать электричками: добрался до одной конечной
станции, пересаживайся в другую электричку и дальше… Так и сделал. И насмотрелся вечерних и ночных
вокзалов, то переполненных людьми, то полупустых, и два часовых пояса пересек. Запомнился мне этот путь к
умирающей матери. Торопился. Беспокоился, застану ли живой?.. А что еще привлекло ваше внимание в этих
картинах?»
Ему показалось, что заочница смотрела на него словно бы встревожено.
«Вот еще две картины, где женщины превращаются в деревья, — и добавила: — Если бы это было
возможно! Пока лишь метафорически. И никто не может им помочь… Вот женщина бежит к мужчине, чтобы
рассказать, наверное, что она увидела, попросить помощи, а он от нее явно убегает…»
Владимир Михайлович не без смущения придвинул снимок к себе, честно признаться, он не придал такого
серьезного смысла плохо различимым фигуркам на заднем плане: действительно, бегущая женщина,
протягивающая руки к мужчине, который торопится уйти, чтобы ничего не видеть, ни в чем не принимать
участие; может быть, ему даже известно, что происходит? Да, он не ошибся, заочница может увидеть в картинах
этого сюрреалиста многое, что даже от него ускользает.
«Ну, что? Возьметесь написать об этом художнике? Зачтется. Может быть, даже курсовая получится. Если
согласны, я сниму копии с этих снимков и с двух статей, которые мне прислал приятель из Германии, у нас на
факультете журналистики открыли новую учебную типографию с самым современным оборудованием, копии
получите первоклассные. Завтра же будут готовы».
Так они и договорились, что завтра встретятся на факультете, и он ей передаст все копии.
Некоторое время он сидел в одиночестве, раздумывая о том, что говорил сам, что говорила заочница, и
удивлялся, что его потянуло на странную откровенность, он много лет не вспоминал, как умерли его родители,
один за другим, с разницей в два года, а тут вспомнил дорогу к умирающей матери, даже ту сердечную боль,
необъяснимый страх и чувство собственного полного бессилия, какое он тогда испытывал. Странно, что он об
этом заговорил с совершенно чужим человеком…
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир Михайлович не переставал удивляться своей жене Раисе, ее агрессивному антисоветизму; откуда
что взялось? Она была дочерью полностью советских людей: отец ушел в отставку с должности райвоенкома, в
чине подполковника, мать во время войны была санинструктором и познакомилась с будущим мужем в Германии,
где они и зарегистрировали свой брак, и родили дочь Раису. В Германии Раиса пошла в детский сад для советских
военнослужащих, а в школу уже поступила в Петропавловске-Камчатском, потом был сибирский городок
Енисейск, а позже райцентр неподалеку от университетского города, где Раиса стала студенткой и уже на первом
курсе женой Вихрова. Отец ее не достиг высоких военных должностей, видимо, потому, что не хватало у него
образования: призвали в армию после десятилетки, потом были краткосрочные курсы младших лейтенантов, и
всё. Жена его в первые годы, еще в Германии, работала в госпитале, а потом была просто женой офицера, который
особенно долго на одном месте не задерживался. На последнем месте службы отца Раисы они обзавелись
хозяйством: большой огород, полностью обеспечивавший их картошкой, овощами, разными солениями и
варениями, выращивали поросенка, держали кур и гусей. Теперь оставшийся от родителей дом и огород они
используют как дачу, и летом Владимир Михайлович с удовольствием приезжает сюда, на берег Оби, помогает
прополоть грядки со всякой мелочью, окучивает картошку и ждет первых огурцов.
Пока были живы родители, Раисе не приходилось заботиться о пропитании, и когда вышла замуж, родители
снабжали молодую семью всем необходимым. Так что с этой стороны у нее не могло быть никаких претензий к
советской власти, и сама она, хотя училась в разных школах, все равно воспитание получала советское, была и
октябренком, и пионеркой, и комсомолкой. Истоки ее антисоветизма были Владимиру Михайловичу совершенно
непонятны.
Он заканчивал университет, когда появилась Раиса. Вихров был тогда весьма тощим пареньком среднего
роста, длинноносый, сероглазый, с густыми темно-русыми волосами на голове, которые, следует заметить, и
теперь, в его солидном возрасте, неплохо сохранились, а седина придает даже особенную привлекательность его
несколько вытянутому лицу. Все студенческие годы он избегал встреч и близкого общения с сокурсницами, виной
тому было происшествие во время диалектологической экспедиции на первом курсе, когда ему открылось нечто
важное, и он понял, на что сам способен. Он чуть ли не с остервенением набросился на учебу, читал все, что
требовалось по программе филологического отделения историко-филологического факультета, и даже больше,
сверх программы, его память теперь удерживала неисчислимое множество великих идей, раскрытых тайн
человеческой психики, объясняющих мир и предназначение человека философских концепций. Поэтому все, что
теперь проповедовала Раиса, он мог бы опровергнуть с легкостью: все уже было бессчетное число раз, все, что
она теперь говорит — это старый обман, лицемерие, ханжество, низость, подлость, плохо замаскированная
корысть, предательство, ненависть к ближнему, смертельное соперничество и, лишь в очень редких случаях,
искреннее заблуждение, наивная вера и надежда. Мог бы он все это объяснить Раисе, но ленился. Да, ему просто
было лень заводить длинный разговор на эту тему, и времени, потраченного на дискуссию с женой, было бы жаль.
Да и жизнь постоянно доказывает, что человечество не извлекает никаких уроков из прошлого и вовсе не
намерено руководствоваться мудростью старых гениев.
Его же самого если и волновали современные проблемы, то они были в стороне от забот Раисы. Он
возмущался, говорил на разных заседаниях, писал в газете по поводу ЕГЭ, о возмутительном и невежественном
отношении к литературе, вообще к гуманитарным наукам, его просто бесило обезьянничанье с переходом на
подготовку бакалавров и магистров…
Сильно переменилась Раиса, а когда он ее встретил, то тотчас забыл о своем монашестве: тоненькая,
доверчивая, наивная, нежная! Он называл ее тростиночкой и говорил, что ему хочется быть ей опорой, чтобы она
прислонилась к нему и не качалась под ветром, тем более, не сломалась бы. И они поженились, Вихрова оставили
в аспирантуре и сохранили место в общежитии, целую комнату, где они и поселились с Раисой. Дочь свою, Надю,
они родили, когда Раиса тоже решила не отставать от мужа, который к тому времени успешно защитил
диссертацию, и поступила в аспирантуру.
Их дочь Надежда вышла замуж за физика, получившего направление в один из закрытых городов, у
которого даже названия не было, просто «почтовый ящик», и они считают, что именно по этой причине дочь до
сих пор не порадовала их внуками, скорее всего, опасаются они пространства закрытого города, в котором живут
и о делах которого знают не понаслышке. Конечно, в последние годы бурной политической жизни Раисы этот
закрытый город тоже стал поводом для обвинения советской власти, вооружавшейся смертельным оружием, не
считаясь со здоровьем своих граждан.
Тем не менее, у Владимира Михайловича были все основания считать свою семейную жизнь вполне
удавшейся: они с Раисой были верны друг другу, не было никаких серьезных увлечений на стороне, хотя он знал,
что жена его явно неравнодушна к одному из сотрудников музея, по его мнению, полному придурку, но с
привлекательной, какой-то испано-итальянской внешностью киногероя. Он не раз по этому поводу острил и
посмеивался над женой, она краснела, сердилась, и не более. Было бы крайне забавно, если бы теперь, в их
возрасте, произошел между ними серьезный раскол по идейно-политическим причинам. Это было бы нечто из
классики советской литературы: «Любовь Яровая», «Сорок первый», что-нибудь в этом роде — остается только
рассмеяться по такому поводу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но вот заочница Немова его встревожила…
Он любил весну и начинал ее ждать сразу после Нового года, а теперь тем более, будто принюхивался к
зимнему еще воздуху, ощущая, заметное только ему, начало пробуждения природы. Он и сам будто пробуждался
после долгого зимнего сна, и причиной была не далекая еще весна, а темноволосая, голубоглазая заочница, с
которой хотелось говорить, рассказывать о собственных переживаниях, о которых он давно не беседовал с женой,
смотреть на нее, на ее белоснежную блузку, открывающую высокую и тоже, на взгляд, шелковую шею. Его
потянуло к ней внезапно, будто кто-то толкнул в спину и одновременно вспыхнул яркий свет, позволивший
увидеть, как привлекательна его студентка. Он в один миг понял, что с такими, как Немова, нельзя вести себя как
с другими женщинами, она заслуживает особого отношения и полной перед ней открытости, ее нельзя обидеть,
хотя сделать это чрезвычайно просто, потому что она чувствует и понимает людей гораздо тоньше и глубже,
поэтому уловит любое, даже скрываемое от нее, истинное отношение или мнение. Он ведь вспомнил ее рецензиюотзыв о «Лебедином озере», понял ее искренность, силу, хоть и наивного, убеждения в том, что можно спасти
человечество.
Такого рода мысли теперь и встревожили Владимира Михайловича.
Он, как и обещал, снял копии со статей и с фотографий картин Дельво и, неторопливо шагая по
университетской роще, со скрываемым от самого себя возбуждением думал о встрече с заочницей, о том, что он
еще ей скажет по поводу будущей ее работы о творчестве бельгийского сюрреалиста, о сроках написания, лучше
бы курсовой, а вообще-то его просто волновала предстоящая встреча с ней. Он сам себя осаживал: этого еще не
хватало, старый профессор влюбляется в девочку-студентку! Ты хочешь продолжить этот банальнейший сюжет?
Тебе же известна мировая классика! Ты попрекаешь других, что они не извлекают уроков из прошлого, а сам?..
Так он почти уговорил себя воспринимать заочницу просто как студентку, ничем не отличающуюся от всех
остальных и не требующую некоего особого к себе отношения.
3
Он увидел ее, стремительно идущую по длинному университетскому коридору; она попадала то в полосу
света, уже предвесеннего, из старинных высоких окон, и тогда он успевал заметить ее приветливую улыбку,
предназначавшуюся ему, потому что она его тоже увидела, то оказывалась в тени, и он своим явно подсевшим
зрением уже не мог видеть выражение ее лица. «Такое ощущение, будто на свидание пришел, — мелькнуло у
него на мгновение, и он даже испугался: — Совсем сбрендил старикашка. Она же, наверняка моложе твоей
дочери!» Заторопился поздороваться:
«Здравствуйте, Анна Николаевна!»
«Можно просто Аня».
«Тем лучше. Пойдем на кафедру».
Черные свои волосы она туго связала сзади узлом, а спереди над выпуклым лбом они были ровными и
гладкими, сегодня на ней те же джинсы, а блузка другая, сиреневая, и не было шерстяной кофты. Владимир
Михайлович сообразил, что, видно, джинсы это единственная современная вещь в ее гардеробе, а вот блузка —
это что-то старое, блузки носила его мама, и теща носила, и у Раисы есть блузки, которые она уже не надевает;
может быть, у Немовой блузки — это лучший праздничный наряд, и она так за ними следит, вот и эта, новая,
абсолютно чистая и умело выглаженная. Все эти соображения странно приблизили заочницу, будто старую
знакомую, только давно не виденную.
Он выложил перед ней все новые копии:
«Видите, получилось очень хорошо. Вы еще несколько дней пробудете в городе? Тогда я бы вам
рекомендовал пошарить по Интернету, может быть, что-нибудь и найдется…»
Они обсудили, если будет получаться курсовая, возможный план работы, Владимир Михайлович
признался:
«Я сразу попытался с позиций рационального мышления объяснить картины Дельво, но у меня ничего не
получилось, да и не могло получиться, потому что этот художник, как и другие сюрреалисты, включает в
содержание, в сюжет бессознательное, то, что действительно очень часто сопровождает наши самые разумные
размышления и переживания, они существуют одновременно, но, если начать пересказывать такое содержание с
одновременным называнием сознательного и бессознательного, получится галиматья, бред, вроде голой
женщины на железнодорожной станции. Между прочим, Гете считал, что художественное произведение
производит на нас наибольшее впечатление не теми своими частями, которые рационально объяснимы, доступны
нашему сознательному познанию, а теми, которые не поддаются сознанию, не переводятся на язык логики, но
они-то более всего и впечатляют…»
Оказалось, что у заочницы есть небольшой портфель, и она теперь достала из него общую тетрадь и
пыталась записать то, что говорил Вихров. Он это заметил и сказал:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Не надо записывать. Я говорю самые общие и общеизвестные вещи, вы их можете прочитать. Просто мне
хотелось бы настроить вас на раздумья по поводу работ этого художника, пробудить желание найти собственные
объяснения и истолкования. Я вчера вспомнил вашу рецензию о «Лебедином озере», которую вы писали на
первом курсе….»
Немова заметно смутилась:
«Наивно, неумело…»
«Зато искренне и неожиданно. Вот и сейчас я на то же рассчитываю. Скажите мне, вы так же и живете на
Севере?»
«Да. В Алексеевском районе, в маленьком поселке рыбаков и охотников».
«О, да! Я этот район знаю. В студенческие годы был там с диалектологической экспедицией…»
И тут его заметно кольнуло в сердце и в мозг. Он вдруг заметил, кого так напоминает ему Немова — цветом
волос, голубыми глазами, манерами. Нет, не может быть! Сколько ей лет? И он спросил:
«Простите, Аня! Такие вопросы считается неловким задавать, но мы же с вами деловые люди… Сколько
вам лет?»
«Уже двадцать два года. Самая старая в нашей группе».
Он почувствовал облегчение:
«Господи! Как мало!»
И тут же сообразил, что та, о которой он теперь думал, годится лишь в бабушки Немовой, и какой же он
сам-то старый! Спросил, опять забеспокоившись:
«У вас есть бабушка?»
«Да. Теперь надо сказать: была».
«Понимаю. А как ее имя?»
«Как и мое — Анна, баба Аня».
Он мог успокоиться — ту звали Настя. Между тем заочница продолжала говорить:
«Есть и еще бабушка, мать мужа. Вот с ней и оставила своих деток».
«У вас есть дети?»
«Двое мальчишек. Погодки: одному четыре, другому три годика».
«Конечно, скучаете о них?»
«Еще бы! Да и они скучают, потому что остались с одной бабушкой, отец на охоте, он у нас профессионал.
Теперь уж скоро вернется, начнется рыбалка, а там и охота на водоплавающую дичь откроется».
«Как я понимаю, ритм вашей жизни зависит от сезонов охоты?»
«Получается так. Мы живем в одном ритме с природой, с тайгой, рекой, озерами, болотами и всем
окружающим миром».
«А вот профессионал-охотник, к примеру, ваш супруг, как складывается его охотничий год? Есть у него
выходные дни или отпуск, чтобы куда-нибудь съездить, отдохнуть?»
«В охотничий период выходных не бывает. Отпуск, конечно, можно выкроить. Но вообще-то охотник
предпочитает и отдыхать на охоте. Его работа практически непрерывна».
«Я в студенчестве столкнулся с одной семьей охотника… Ну, не с семьей, с представителем… Короче
говоря, мне кое-что известно из образа жизни охотников».
Ему и в самом деле это было интересно, но еще больше хотелось беседовать с этой милой молодой
женщиной, да, теперь ясно, она молодая женщина, вступающая в пору наивысшего своего расцвета; и он ничего
не может поделать с собой, его тянет к ней, и даже мелькает некая надежда, хотя он уже выяснил, что в лучшем
случае годится ей в дедушки. Но были же примеры! Недаром он, видно, вспомнил Гете, была же у того в старости
благополучная любовь с совсем юной девицей! Или не было? Что-то он стал путаться… Итак, что же расскажет
Аня Немова о своей жизни?
«Начну с осени. В середине октября охотник собирается на свои зимовья. Грузит нарты: продукты для себя
и для собак, охотничье снаряженье, бензин, все, что надо. И начинается страда. До середины февраля
промышляют белку, норку, соболя, потом до середины марта охота на медведя и лося. Со второй половины марта
и весь апрель — рыбалка. Щука, язь, стерлядь, заготавливают икру. А вскоре открывается охота на птиц: утка,
гусь. На боровую дичь у нас охотятся и зимой, и летом. Правда, летом еще дикоросы заготавливают: белые грибы,
начиная с середины июня, потом пойдет ягода, в июле морошка, в августе брусника, голубика, черника, в сентябре
клюква… А тут уж надо и к зимнему сезону готовиться. Вот я и считаю, что охотничья работа непрерывна…»
«Выходит, что и летом охотник может не быть дома, а на каком-нибудь промысле?»
«Конечно! Охотник и рыбак, если и выдаются свободные дни от основного промысла, все равно где-нибудь
чего-нибудь добывают. Натуры такие. Вот и летом бывают периоды рыбьей жировки, тут уж все на рыбалку. На
Оби, конечно, красную рыбу ловят: стерлядь, осетр, нельма. Но и белой рыбой не брезгуют: карась, чебак за
милую душу идут: и свежими пожарить, и подвялить, посолить. У нас белорыбных водоемов немерено. Тут и
бабенки, не говоря уж о ребятишках, все рыбалкой занимаются».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Вот как хорошо вы рассказываете, Анечка! Некоторые слова я вспомнил. Во время экспедиции записывал
их».
«Какие слова?»
«Ну, вот хотя бы: жировка, белорыбные места».
«Ну, это у нас самые обыкновенные слова».
«А я вот слушаю вас и молодость свою вспоминаю. В городе таких слов не услышишь. Вот еще хотел
спросить: гнусу, комарья, мошкары у вас, случайно, не убавилось? Я, помню, сильно от этого страдал».
«Этого добра сколько угодно, — улыбнулась Аня. — Но сейчас есть много разных мазей, жидкостей
отпугивающих, у охотников специальные накомарники. В деревне, если охота вечерком посидеть на лавочке или
на крылечке, курев разводим, курушку какую-нибудь жжем, ну, всякие гнилушки, чтобы дыму побольше. Да мы
как-то привыкли уж. Даже малышня, детишки, почитай, нагишайкой на улице бегают, а терпят, хотя бывало
комары так его начикают, что весь в волдырях, а он бегает, играет, только почесывается».
Владимир Михайлович улыбался во весь рот.
«Вы даже не представляете, какое удовольствие мне доставили! Столько знакомых мне, ваших, северных
словечек вы произнесли. Рад, что язык их не потерял. Спасибо. Еще хотел вас спросить: как вы добираетесь до
своего поселка? Мы в экспедицию на пароходе плыли».
«Теперь у нас предпочитают самолет. Зимой вообще только на самолете можно долететь, и то лишь до
райцентра, а потом вертолет, но его приходится ждать, не всякий раз он бывает, да и погода часто подводит. А
летом по Оби можно на «ракете» или «метеоре», а к нам небольшие катерки ходят».
«Видимо, вам в копеечку выходят поездки на сессии».
«Конечно. И некоторые мои родные не очень-то приветствуют мое желание получить высшее образование.
Но без него меня не берут в школу на учительскую работу. Не век же мне уборщицей подрабатывать да в рыбную
путину кашеварить в артели».
«Вот как вам, оказывается, живется-то! И очень далеко от мира, который изображает Дельво».
«Можно увидеть общее. Он тревожится, насколько я успела понять, за судьбы женщин. Об этом стоит
побеспокоиться».
«Ну, что ж, ну, что ж, Это хорошо, что вы так говорите и, значит, от предложенной темы не отказываетесь?»
«Нет, не отказываюсь. Можно я буду вам частями посылать то, что напишу?»
«Конечно! У вас ведь есть письменные задания? Вот вы и вкладывайте странички для меня, станем
переписываться…»
4
«Видишь на Луне пятна? Это шаман Урэр оставил. Он уехал жить на небо и прилип к Луне. Выдрался коекак из кухлянки. Вон, видишь, темнеется? Рукавицы вон. Бубен. Хороший бубен у него был. Правая сторона
светлая, солнце показывала, а левая темная — это Луна. И колотушка разноцветная была: часть красная, часть
черная. Мне это все Мурок рассказывала, а я тебе пересказываю, как запомнила, своими словами. Если, говоришь,
тебе это интересно, то и слушай и не перебивай меня.
Было это в такие давние времена, что еще боги по земле меж людей ходили. И верховный бог Нум был на
земле. И схватывался со своими врагами Нгу и Кызы. Не было еще никакого порядку. Каждый хотел, что получше,
для себя захватить. И шаманы, было дело, между собой дрались. Чтобы стать главным, надо было убить того, кто
это место занимал. Бог Нум сильно на это сердился. И услышал его один Урэр. Пришел он к главному шаману и
говорит:
«Наступило время сменить тебя. И должен я тебя убить, а я не хочу тебя убивать».
Удивился старый:
«Ты хочешь нарушить обычай? Или трусишь? Я готов сразиться. Я сварил крепкий рыбий клей и
застывшие его пластины пришил к одежде. Попробуй, одолей меня!»
Урэр говорит:
«Я не боюсь тебя, и сил у меня много. Не хочу убивать тебя, чтобы стать главным. Несправедливый это
обычай».
Старый говорит:
«Я свое место без боя не уступлю. Что же делать?»
И Урэр предложил:
«Давай состязаться в своем искусстве. Кто больше заклинаний знает и лучше их исполнит, тот и станет
главным».
И начали они состязаться, исполнять свои песни и пляски, бить в бубен колотушкой. Далеко разнесся гул
от их бубнов, криков и песен; и собрались все другие шаманы и простой народ тоже, стали смотреть и слушать.
Ударит старый шаман в бубен, закружится, завоет колдовские слова — и потемнеет вокруг, ветер засвистит,
деревья гнутся. А начнет шаманить Урэр — солнышко засветит, тепло станет, птички запоют. Опять старик
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
заведет свою песню — опять все потемнеет, дождь со снегом посыплет, гром загремит. Он, видишь ли, считал,
что шамана люди должны бояться, тогда у него над ними власть будет. А закружится Урэр, весело застучит в
бубен — и снова посветлеет и потеплеет вокруг.
Это всем нравилось. Долго они так шаманили, и стали люди кричать:
«Урэр лучше!»
И тогда услыхали все голос Нума:
«Победил Урэр».
Ну вот, стал Урэр главным шаманом и долго им был. Хорошие времена наступили. Оленей прибыло, дичи
всякой, рыбы, все сытые стали. И, наверное, от сытости стали люди ленивыми. И оленей пасти ленились, и
охотиться, и рыбачить ленились. А без работы ничего не бывает. И тогда некоторые стали воровать у тех, кто еще
трудился. И оленей крали, и рыбу, и соболей.
Стали воров ловить и бить. И пошли сплошные драки и даже убийства. Вражда между людьми завелась.
Правду сказать, ведь даже у самого Нума были враги. Чего ждать?
Добрый Урэр хотел уговорить людей. Шаманил, чтобы погоды были хорошие, чтобы болезни мимо людей
проходили, живите да радуйтесь! Ничего не помогало. И стали люди разделяться на разные племена и враждовать
между собой. И забыли они, что все из одного корня выросли. Теперь же говорили так: ваш род самый низкий,
самый гнилой, неизвестно, каким ветром его сюда занесло, наверное, Кызы назло Нуму вас подкинул, а наш род
самый лучший и красивый, и вы должны вставать на колени, когда наш человек мимо проходит. Вот и доказывали
все свою родовитость.
Увидел Урэр, что не слушаются его люди, и уехал жить на небо. На чем, на чем? На оленях, наверное. Или
на собаках. А к Луне прилип, потому что сильно разогнался, мог не на то небо попасть, Луна его и притянула. И
где он там теперь — этого никто не знает. А след его — вон он, погляди на Луну внимательно, увидишь…»
Закончив рассказ, она рассмеялась…
5
«Вот какие сведения я выловила из Интернета и в статье А. Сигалова.
О Дельво написано более сотни книг и снято несколько кинофильмов. С 1982 г. существует музей Поля
Дельво в Сент-Идесбальде (Западная Фландрия). Крупнейшие музеи мира устраивают ретроспективы его работ.
Все это для меня недоступно, поэтому я буду рассчитывать на собственные соображения и впечатления,
которые, конечно же, возникают, даже если видишь лишь цветные фотографии с картин этого художника, ну, и
на статьи, которые вы мне передали.
Самое большое и вполне объяснимое впечатление оставляют вокзалы Дельво. Эта тема появилась у него
еще в ранней импрессионистской работе 1922 года «Вокзал в квартале Леопольд», а затем в пятидесятые годы. В
1957 году написаны: «Вечерние поезда», «Пригородные поезда», «Маленький ночной вокзал», «Ночной
дежурный», «Весенняя пора», «Маленькая вокзальная площадь», «Вокзал ночью», «Вокзал днем». Всего до 1963
года он написал пятнадцать картин, изображающих провинциальные вокзалы и вокзальчики. Чаще всего на его
полотнах опустевшие вокзалы, когда поезд уже ушел, или они пусты, потому что только еще ждут состава. И
всякий раз он рисует фигуру женщины, что-то ожидающей, на что-то надеющейся.
В «Вокзале ночью» женщина стоит спиной к зрителю, но видно, что она, собираясь на вокзал, приоделась,
на ней бордовое легкое пальто с черным пояском, по плечам распущены светлые, тщательно расчесанные волосы,
под правым локтем, очевидно, дамская сумочка. Скорее всего, она ждет прихода поезда: что-то он ей привезет?
И в «Маленьком ночном вокзале» в самом углу картины стоит женщина (скорее, девочка-подросток),
смотрящая вслед уходящему поезду. Ее поза свидетельствует, что она или опоздала к уходящему поезду или с
ним уезжают какие-то ее надежды.
Есть и более сложные композиции с вокзалами и поездами. К примеру, в картине «Хвала свету», где
изображена часть некой античной комнаты, на пороге которой стоит лицом к зрителям полуобнаженная женщина,
горит свеча, а за ее спиной вокзал со всеми своими приметами: железнодорожными путями, составами, с
открытыми светофорами.
Полуобнаженные или совершенно голые женщины появляются на вокзалах Дельво часто, и об этом должен
быть особый разговор, особое объяснение. А вот сама найденная художником тема — вокзал — кажется очень
удачной и плодотворной. Наверное, любой зритель, глядя на эти картины, вспомнит что-то свое, какие-то свои
надежды, сбывшиеся и несбывшиеся мечты, планы или просто то, что раньше называли грезами, оживает
сложный и близкий каждому ассоциативный ряд, наверное, это и есть признак настоящего искусства.
Я уже говорила вам, что для меня вокзал — несбыточная мечта, у нас на нашем Севере железнодорожных
вокзалов нет, а вокзал — это надежда, что можно куда-то уехать, что есть другие места на земле, где, возможно,
тебе будет лучше, где тебя ждут неожиданные счастливые случайности. Я до сих пор вспоминаю наш путь до
Москвы и обратно, когда мы проезжали мимо стольких вокзалов: и ночных, и дневных, маленьких и больших, я,
лежа на второй полке, всегда смотрела в окно, видела или совершенно пустой перрон, или переполненный
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
торопливыми толпами, и всё пыталась угадать, что за жизнь тут протекает, похожа ли она на мою или совсем,
совсем другая? Отсутствие вокзала — это безысходность, безнадежность хоть как-нибудь изменить свою жизнь.
Вот как глубоко и, может быть, надо сказать, торжественно, объясняет тему вокзалов А. Сигалов, который
пишет: «…главное все-таки в том, что в этих вокзалах есть магический и наивный стиль Поля Дельво, стиль,
который делает их неповторимыми и типичными одновременно, который позволяет узнать их даже ночью из
окна вагона… Он будто хочет сказать, что наша жизнь — это бесконечная дорога в никуда, с многочисленными
остановками на станциях, вокзалах, полустанках, и они должны быть красивыми, эти остановки, красивыми и
строгими, наполненные откровением снов и философским смыслом, ибо любая из них может оказаться
конечной».
Несомненно, что вокзал у Дельво — это важный, философского уровня символ. Странно, что сам художник
это отрицает. В одном из интервью он говорит: «Мои картины строго описательны». И еще более определенно:
«В «Вокзалах» я не пользуюсь какими-либо символами или банальными намеками, например, связанными с
отъездом и расставаниями. Я просто пишу поезда моего детства и, значит, само это детство. Обращаясь к
прошлому, я пытаюсь оживить мои вкусы того времени и соединить их в определенной степени произвольно со
свежими, обретенными только что. Меня совсем не интересуют занятные истории, скорее — что-то
неожидаемое, может быть, даже несовместимое с обычной жизнью. Я с огромным удовольствием пишу
вокзалы, хотя отдаю себе отчет в том, что сюжеты эти несколько ограниченны. Но я хорошо знаю также,
что стоит лишь слегка отойти от привычной трактовки, как картина приобретает новый смысл, а сюжет
становится универсальным…»
Мне по-прежнему представляются вокзальные сюжеты полными символического смысла, но можно ли
проигнорировать мнение и объяснение самого художника? Тем более что в его объяснении есть очень важные
подсказки для понимания «Вокзалов». Прежде всего он предупреждает от банального их истолкования. Далее он
говорит, что вспоминает вокзалы своего детства и, значит, само свое детство. Это очень важное признание! Он
говорит, что пытается оживить свои прежние вкусы и соединить их с теперешними, причем, как он признается,
почти произвольно. Это один из методов его работы. Может быть, так и работают сюрреалисты? И не из детства
ли, не из детских ли фантазий появились на вокзалах обнаженные женщины? Эти женщины представляются мне
тоже какими-то знаковыми, символическими. Но я еще не готова к тому, чтобы объяснить эти символы.
Но вот что я еще прочитала в статье А. Сигалова: «…Дельво исполнилось 58 лет, уже три года он женат
на Анне-Мари Мартелар, женщине, с которой он познакомился задолго до своего первого брака и любовь к
которой пронес через всю свою долгую жизнь».
Вот что меня очень сильно взволновало и повлияло на восприятие картин Дельво. Неизвестно, почему он,
любя Анну-Мари, женился на другой женщине, но он остался верен своей первой любви, в конце концов
соединился с ней, по сути дела, уже в старости. Значит, на протяжении многих десятилетий были свежи и живы
его чувства. Можно лишь позавидовать людям, способным на такое, удостоившимся такой любви, приносящей
счастье.
Я и это принимаю как подсказку для понимания живописи этого художника…»
6
«Спрашиваешь про Мурок? Хорошо ее знала. Я у нее жила. В шалашике: наверху дырка, а внутри огонек
разводят: обогреться да что-нибудь сварить. Они же по лесам больше. Избов у них нет. Как назвать их? Вроде как
остяки, только черные, и глаза узко прорезаны. Тут их природие.
Русских-то поначалу совсем не было. Туземцы были, от них, от остяков, и пошел люд. Вот, говорят, еще
карагазы были, местные. Стали они в замуж русских брать, а русские их, все и смешалось. Я тоже коренуха, здесь
и родилась. Считаюсь русской, но чего у меня намешано — точно не знаю. Видишь, волос у меня черный, как у
местных. Но, говорят, мои из ссыльных были, из раскулаченных, все здесь перемерли. Я же ничего того не помню
и не знаю.
Раз интересуешься, то вот тебе еще одна сказка. Была такая богиня-мать. Назову ее, как запомнила, вроде,
Ылонта, пусть так и называется. Она, может, и сейчас существует, только мы не замечаем ее. А как же ей не быть!
Она родит и хранит все живое, книгу про каждую судьбу ведет, в дупле прячет души еще не родившихся. А потом,
это, как тебе сказать? Мужиков ихним хозяйством снабжает, в нужном месте, что требуется, подвешивает, понял,
про что я?
Ой, с тобой со смеху помрешь! У тебя-то у самого все на месте? Умора с тобой! Проверь, проверь да богиню
Ылонту поблагодари. А в каком дереве души человеческие хранятся — это только богиня и знает. Но ты имей в
виду: дерево то может человеком обернуться. А может и наоборот случиться. Но я тебе не про деревья хочу
рассказать.
Жила-была одна парочка: он да она. Полюбовно сошлись, в согласии жили, не тужили. И вот как-то зимой
приезжают к ним два гостя, тоже охотники да оленьи пастухи. Молодая хозяйка принимает их приветливо,
угощает строганиной, мясом вареным, чаем поит. Стелет постели: гостям одну, себе с мужем свою. Но что-то и
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
гости, и мужик ее не торопятся ложиться. Муж трубочку покуривает, с гостями негромко переговаривается.
Хозяйка поглядела-поглядела на них, да и улеглась спать, думает, и мужик ее тут же уложится. И что же она
видит? Ее муж укладывается на постель гостей, а один из них, сбросив унты и кухлянку, идет к ее постели,
ложится и начинает ее обнимать. Она его отталкивает, а он лезет. Крикнула она мужа: «Сывсики!» — а тот
отвернулся и, вроде, ничего не видит и не слышит. А дело-то простое. Был такой обычай, да он и сейчас у
некоторых сохраняется: из уважения к гостю хозяин должен на ночь уступить ему свою жену. Вот Сывсики и
уступил, а она то ли еще не знала о таком обычае, то ли не захотела его исполнять и воспротивилась. У них уж
началась нешуточная борьба с приезжим, но хозяйка изловчилась, вскочила с постели, схватила острый
охотничий нож и выставила его перед собой, мол, не подходи, пырну в пузо… А Сывсики и головы не повернет.
Оскорбились гости-охотники, собрали свои пожитки да прямо среди ночи и укатили… Наутро молодые ни о чем
не разговаривали, будто ничего и не было. Сывсики собрался проведать оленей и уехал с ночевой. А когда
вернулся — заговорил. Ты, говорит, меня опозорила перед всем миром, надо мной все потешаются и дразнят меня
трусом, что я бабы боюсь и по ее команде живу… После этих слов стал он ее бить и руками, и палкой. Но жена у
него была молодая и сильная. Не стала она терпеть, а вырвалась и выскочила из дома почти нагишайкой. От
злости и несправедливости плачет, слезами уливается и думает про себя, что ни за что не вернется, лучше
замерзнет где-нибудь под елкой.
А все видела хозяйка неба богиня Ылонта, стало ей от этого смешно. Ну, наверное, над мужиками смешно,
которые не смогли покорить одну маленькую женщину. И так она расхохоталась, что небо затряслось и
вспыхнуло северное сияние. А маленькую упрямку превратила она в самку соболя и сделала ее хозяйкой леса. И
стала эта соболиха назло всем, кто хотел ее силой взять, помогать охотникам, которые ей поглянутся, наводить
их на места, где всякая дичь и разный зверь водится. Молились на нее охотники. А который ей особенно
понравится, с тем она вступала в любовную связь… Как, как? Изловчалась как-то. Ха-ха-ха! С тобой не
соскучишься! Какой-то ты не сообразительный. Ну, может, она на то время опять бабой оборачивалась. Я у Мурок
не спрашивала. Стыдно было. А ты спрашиваешь. Главное, что баба сама собой должна распорядиться. За тем
боги следят».
7
«…Свою статью Ю. Сосновски назвал: «Спасутся ли женщины в мире Дельво?». Мне кажется, что в этом
названии ключ к пониманию смысла практически всех картин этого художника — это судьба женщины в
современном мире. Даже в его вокзалах главное не вокзалы, а фигура женщины, ожидающей поезд или
простившейся с ним.
Сосновски справедливо выделяет картину «Большая аллея», приведу полностью его размышления: «В
пространстве картины «Большая аллея» разлит призрачный, мертвенный свет, раздвинут занавес, открылась
широкая аллея, выложенная белыми плитами и уводящая к морю, к античному храму-зиккурату, где стоит с
десяток женских фигур. Справа от аллеи плещется близкое море, а слева виден железнодорожный путь со всем
своим путевым хозяйством. На рельсах стоит пустой товарный вагон, виден еще один вагон… Три
полуобнаженные женщины (одна из них с зажженной лампой) спокойно и обречено застыли в томительном
ожидании некоего события. В начале аллеи стоит женщина в платье и шляпке. Это, вероятно, неофитка,
сделавшая первый шаг в мир Дельво… Еще одна душа покидает наш мир…»
Стоит заметить, что и здесь вокзальные, станционные принадлежности выполняют очевидную
символическую роль. Страшно вдумываться в смысл этой картины: «Еще одна душа покидает наш мир». Может
быть, эта женщина в обычном своем платье, в привычной для нее одежде, еще не знает, что она уже переступила
порог реального, земного мира, что она уходит в небытие, если говорить языком живых людей. А что ее там ждет?
Может быть, то, что изображено на картине «Диалог»: на фоне абсолютно пустынного неба и моря, среди
бессмысленно торчащих в пустом пространстве античных колонн, две обнаженные девушки, которым уже не о
чем говорить, нечего обсуждать, диалог закончен, возможно, им предстоит превратиться еще в одну античную
колонну; никто ведь не знает, что происходит с людьми в другом мире.
И женщины на картинах Дельво действительно претерпевают разные метаморфозы; так на картинах
«Человек улицы» и «Рассвет» они превращаются в деревья. Тут я чувствую что-то знакомое, может быть,
известное по мифам, легендам, и готова была бы обрадоваться, что женщины превратятся в деревья, убежав от
злого реального мира, спасутся.
Но спасения нет. Мимо превращающихся в деревья женщин проходит мужчина, читающий газету, ему нет
дела до всего окружающего, главное — газетные новости. Между тем, на заднем плане отчетливо видно, что
деревья, некогда бывшие женщинами, засыхают и гибнут.
И в картине «Рассвет» изображены женщины, уже наполовину ставшие деревьями, они выбросили
ненужные им теперь предметы: зеркало, бантик. А на заднем плане, я это заметила, вы помните, когда первый раз
увидела фотографию этой картины, торопливо уходящий мужчина и женщина, пытающаяся его остановить. Но
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
спасения у мужчин женщины Дельво не находят; они либо не видят женщин, либо торопливо убегают от них,
нуждающихся в помощи, потому и убегают, что те нуждаются в помощи.
И тогда женщины Дельво вспоминают легенду о Пигмалионе, пытаются создать и оживить статую
прекрасного юноши; получается Пигмалион наоборот. Вот что пишет Сосновски о картине «Пигмалион»:
«Обнаженная женщина обняла мрамор (незаконченную статую юноши), но смотрит отрешенно куда-то
вдаль… Не оживет статуя прекрасного юноши. И не потому что у него нет еще рук и ног, а потому что его
некому оживлять, если бы это было кому-то нужно, ибо мир ХХ века обезбожен».
И вот в картине «Хвала меланхолии» тоже появляется статуя юного греческого воина, на которого с
надеждой и мольбой смотрит лежащая на тахте полуобнаженная красавица, а другая, стоящая слева юная дева,
протягивает к нему руку. Но не оживет юный грек, и женщины это поймут, вот почему на их лицах не только
желание оживить статую, но и страх, неизбежность собственной гибели. На стене висят пустые рамки для картин;
что в эти рамки поместят — это так же неизвестно, как и то, что ожидает нас в другом мире.
Позволю себе не согласиться с Сосновски, который постоянно пишет о том, что женщины гибнут в мире
Дельво. Но ведь он сам говорит, что картины этого художника отражают надлом, происшедший в нашем мире в
ХХ веке. Женщины гибнут не только в мире Дельво, они гибнут в нашем реальном сегодняшнем мире.
Вот и у французского художника Жана Дюпа тоже гибнут женщины. Сосновски пишет: «В представлении
женщин Дюпа мир уже погибает в надвигающейся тьме Армагеддона, еще чуть видны безлюдные здания с
мертвыми арками и окнами (как на полотнах Де Кирико и Дельво). Происходит мистерия ухода из жизни…»
Значит, не только у Дельво гибнут женщины: превращаются в деревья, в античные колонны или топятся в море.
Это событие мирового масштаба. И это не просто фантазии сюрреалистов! Не нужно быть феминисткой, чтобы
встревожиться судьбой женщин. Их как будто выдавливают из современного мира, как будто они уже и не нужны
больше. Да и сами женщины, борясь за равноправие, проникают на руководящие должности, которые
традиционно занимали мужчины, и всем своим поведением начинают копировать мужчин, от одежды до мелких
привычек, свойственных мужчинам, до крепких словечек.
А если к этому прибавить противоестественные половые связи, целые движения нетрадиционных
любовников, разрешение в некоторых странах регистрировать однополые браки, то вовсе не покажется
фантастическим предположение о том, что человечество может обойтись и без женщин. Существует и некая
научная теория, согласно которой дальнейшее биологическое развитие человека приведет к тому, что люди вновь
станут однополыми существами, как это было в какие-то неведомые времена у их далеких предков.
Пытаюсь представить себе мир без женщин. Без любви, без материнства. Это значит, что наши далекие
потомки не только не смогут понять великие произведения мирового искусства, насладиться стихами,
воспевающими любовь, прекрасными ариями и романсами, замереть от восторга перед полотном великого
художника, запечатлевшего обнаженную прекрасную женщину, они не поймут грех Адама и Евы, им все это
просто будет не нужно! С гибелью женщины погибнет и все мировое искусство, которое не только изображало
женскую красоту, но и вдохновлялось чувствами, свойственными только людям, любви и восхищения женщиной.
Тогда действительно произойдет великий духовный надлом и человечество перестанет быть человечеством.
Может быть, такие художники, как Дельво, и предупреждают нас о грозящей опасности?
И еще мне кажется, что донести до зрителя эту тревогу за судьбу мира и людей и выразить ее в живописи,
наверное, нельзя средствами реализма, тут нужен другой метод. Не буду утверждать, что наиболее подходящим
способом оказывается сюрреализм, но если все-таки прочитывать символику в этих картинах, то тревожное
чувство они вызывают несомненно…»
8
После первого курса он поехал в диалектологическую экспедицию собирать говоры русских жителей
средней части бассейна Оби. Из парней поехал еще Дима Иванов. Отправились с ним и три студентки: Зоя, Римма
и Нина. Их руководитель, Вера Владимировна, тогда еще только готовилась защищать кандидатскую
диссертацию и совсем немного обогнала их по возрасту.
Самая первая часть пути была великолепной! Они отплыли на по-старинному комфортабельном колесном
пароходе, большую часть времени проводили на палубе, болтали, смеялись, девчонки затевали петь песни, и все
жадно смотрели на лесные берега, на песчаные отмели, на бесконечные пустынные пространства; они все были
городскими жителями, и все увиденное привлекало их внимание: вдруг вздымавшийся ввысь желтый обрыв
высокого берега, голову приходилось задирать, чтобы увидеть, как на самом верху стоят прямоствольные сосны,
а то пароход проходил под самым низким берегом, и видно было, как подмытые рекой кустарники сползали в
воду, то мимо них тянулся длинный стрежпесок, и они успевали увидеть, как маленький катерок заводил длинную
сеть, отмеченную желтыми поплавками; им что-то кричали рыбаки, капитан давал команду «стоп», и к борту
быстро подгребала рыбачья лодка с рыбой, которую покупала пароходный повар, наверное, надо называть ее
коком, для команды, но и пассажиром можно было рассчитывать на уху. Пока они плыли, овеваемые теплыми
ветерками, то вовсе не замечали никакого гнуса, но едва они высадились на берегу села Алексеевское, как тучи
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
комаров атаковали их безжалостно, они не успевали отмахиваться и бить себя по щекам, рукам и ногам. А им
предстояло продвигаться еще дальше на север, но уже не по Оби, а по ее притоку к некоему старинному русскому
поселению, где и предстояло разговорить хранителей народных говоров. Девчонки хныкали, можно сказать,
откровенно ныли, переоделись в трико, завязали на головах платочки, становилось жарко. Они с Ивановым не
снимали сапог, которые обули перед отъездом по совету бывалых рыбаков и охотников, и стареньких своих
пиджачков и тоже изнывали от жары, а руки и голова все равно оставались во власти свирепых кровопийц. Пока
они опять плыли на маленьком катере до неведомой Светлой протоки, немного спасал ветерок, но когда и здесь
сошли на берег, то эскадрильи комаров, паутов, слепней атаковали их беспощадно. Спаслись тем, что люди,
ожидавшие их катер, развели на берегу дымокур, к которому они все и примостились, и пока Вера Владимировна
ходила представляться местной власти, договариваться о жилье, они сидели под защитой сладкого дыма.
И во все последующие дни спасались дымокурами, местные посоветовали мазаться дегтем — руки, шею,
по лицу и по лбу мазнуть — действительно на некоторое время гнус, кажется, отставал, но ненадолго, а потом
надо было отмываться от дегтя.
Они разместились в школе, в двух классах — в одном Вера Владимировна с девчонками, в другом они с
Ивановым. Для девочек нашлись раскладушки, а им с Димкой предложили набить сеном два длинных мешка и
постелить на пол вместо матрацев. Утрясли и заботы о питании: школьная уборщица и сторожиха, жившая при
школе в отдельной комнатке с кухней и с отдельным от школьного входом, продала им картошки, соленого сала
и согласилась варить обед, прибавляя к столу разную зелень со своего огорода, а другие соседки обещали
продавать им молоко и яйца.
После того как они расквартировались, парни все-таки скинули сапоги, пиджаки и рысцой побежали к реке,
где, раздевшись до трусов и уже не отбиваясь от кровопийц, торопливо бросились в воду. Вот настало
блаженство! Их тела стали недосягаемы для кровососов, исключая голову, но тогда можно было нырнуть под
воду, что они и делали с охотой, полнейшим наслаждением и веселыми вскрикиваниями.
Так началась их экспедиционная жизнь. Они ходили по дворам, разговаривали, чаще всего со старыми
людьми, вылавливали неизвестные им словечки. В тетрадках появлялись: чупыжник — всякий мелкий кустарник;
бадяли — бродили, по кустам бадяли, едва выбрались; залог — густой лес; какрак — замерзшая земля; чилида —
высокий и худой человек; ожалка — крапива; анчун — пиджак; загальство — издевательство, и много других.
Причем, если они узнавали эти слова от людей пожилых, то и молодые вполне их понимали и давали такие же
пояснения их смысла.
Было три местных парня, еще не доживших до призывного возраста, они, по слухам, учились в
ремесленном в райцентре и теперь приехали домой на каникулы, их, конечно, загрузили всякой домашней,
хозяйственной, огородной работой, но в свободное время парни проявляли откровенное любопытство и внимание
к их девочкам, пытались заговорить, сострить, а то стали предлагать записать явно только что придуманные ими,
просто искаженные обычные слова. Девочки посмеивались, даже объясняли, почему им такие слова не подходят.
Но однажды один, особенно надоедливый парень произнес длинное матерное ругательство и предложил его
записать как истинно русское выражение. Парни ржали до покраснения. Студентки сказали, что они пожалуются
в милицию и их привлекут за хулиганство. Матершинник, не без остроумия даже, заметил, что милиция у них
тоже состоит из русских людей. И тогда обнаружил неожиданные и выдающиеся способности Дима Иванов.
Вечерком он пошел на берег, где обычно и собиралась эта немногочисленная компания возле дымокура, вернее,
сказать по-местному, курева, на свои посиделки. Он подошел к ним и сказал:
«Слышал я, что вы большие знатоки русского языка, вот захотелось поговорить с вами по-русски. Знаете
ли вы, едреный корень, в ухо, в рот и в глаз вас…»
Он завернул такую махровую матерщину, какой эта деревенщина вовек не слышала. Он говорил
неторопливо и не останавливаясь, глядя в их явно растерянные лица, пока парни не стали иногда словно бы
взлаивать то ли от испуга, то ли от восторга. Димка научился ругаться в своей городской уличной компании и
оказался очень успешным учеником. Сверх того он явно обладал талантом филолога, чувством слова, мог с
помощью, как писал поэт, суффиксов и флексий создавать новые ругательства. После этого парнишки стали
значительно вежливей и прекратили свои дурацкие остроты.
Между тем их экспедиция, делясь на группы по два-три человека, выезжала то на лодке с мотором, то все
на том же вездесущем катере, то на лошадке в соседние поселки, где, как им говорили, жили старые люди,
уроженцы этих мест. А Владимиру пришлось поехать в один из таких поселков одному, так получилось, что
Дмитрий с Риммой уехали в один поселок, а Нина и Зоя в другой; они же с Верой Владимировной расспрашивали
последних, еще не беседовавших с ними жителей Светлой протоки, и один старик сообщил, что неподалеку
отсюда живет старуха Мурок, которая знает не только разные местные слова, и русские, и хантыйские, и
эвенкийские, и всякие вообще остяцкие, но еще помнит много легенд и сказок; вот, мол, с кем надо говорить,
если, конечно, она еще жива. И Владимир с руководительницей экспедиции решили, что ему надо побывать у
этой Мурок. Как раз отправлялся туда катер, и Владимир, наскоро собрав все необходимое, поспешил на
пристань.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На катере он и познакомился с Настей. Она была черноволоса и голубоглаза, посматривала на него с
улыбкой, у нее вообще рот не закрывался от улыбки, усмешки и громкого смеха по каждому пустяку. Ему
показалось, что она ровесница девчатам из экспедиции, и он очень удивился, когда в разговоре узнал, что она
давно замужняя женщина и ей уже двадцать два года. Ему показалось, что она к нему с самого начала относится
иронически, даже с насмешкой, как к мальчишке, занятому непонятным делом.
Он не стал об этом думать, но искренне расстроился, когда Настя сообщила ему, что Мурок нынче зимой
пропала на охоте и даже ее тело не нашли. Его поездка теряла смысл, но Настя сказала, что жила некоторое время
у Мурок и поэтому помнит кое-какие ее сказки. И, пока они добирались до места, Настя успела рассказать ему
две сказки или легенды, а может быть, это были самодийские мифы? Он не мог определенно сказать, потому что
Настя призналась, что рассказывает так, как ей запомнилось, значит, у Мурок сказки могли существенно
отличаться по форме и содержанию. Сверх того, рассказывала Настя в явно шутливом тоне, правда, обращенным
больше к нему, а не к тому, о чем она говорила. Тем не менее, то, что рассказала Настя, ему понравилось, и он
подумал, что надо записать услышанное, как только доберутся до места.
Между тем, Настя сказала: если ему интересно, то она и еще что-нибудь вспомнит, только просит иметь в
виду, что она замужняя баба, муж сейчас на рыбалке, а в деревне все на виду друг у друга, поэтому она советует
ему остановиться у одинокой старухи бабы Нюси, ее изба прямо на берегу, на краю деревни, по соседству с ее
домом, а уж она сама, как будет удобно, придет к ним, и чтобы он не вздумал ходить к ней сам.
Когда они высадились на берег, Настя сама проводила его к соседке, объяснила:
«Вот, баба Нюся, я тебе постояльца привела. Из города. Что-то про нашу жизнь собирает, — и,
повернувшись к Владимиру, спросила: — У тебя деньги есть?»
«Три рубля только. И на обратный рейс».
«Вот, баба Нюся, три рубля у него».
«Ну, и куды с добром!»
«Ты сегодня баню не собиралась топить?»
«Как не собиралась? Собираюсь. Воды вот натаскаю…»
«А ты вот его заставь воду таскать. Он молодой и сильный. Кстати, пусть и попарится, а то, говорит, их
всех гнус заел, пусть болячки прожарит».
И расхохоталась, как не раз уже хохотала, пока они плыли на катере. А потом почему-то решила показать
Владимиру свой дом и объяснила, что у нее тоже есть баня:
«Вон, видишь, под шифером. Тоже буду топить, но пригласить не могу, — опять рассмеялась. — А ближе
к дому — стайка, там у меня кое-какая скотинка водится, — и уж совсем некстати, показалось Владимиру,
добавила: — У нас с бабой Нюсей в конце огорода есть хороший лаз, мы с ней там здоровкаемся да бабьи сплетни
водим. Вон, видишь, где огорожа пониже, там и пролаз, хоть ко мне, хоть к ней…»
Хозяйка дала ему коромысло и два ведра, от коромысла он отказался и двумя ведрами, зачерпывая воду,
коричневатую от разнообразного травяного и донного настоя, из безымянной таежной речки, довольно быстро
наполнил все необходимые банные емкости. Баба Нюся его поблагодарила и сказала, что она сильного жара не
терпит, поэтому первая помоется, а он потом, сколько будет душе угодно.
«И ты не брезгуй, я ить все кипяточком ошпарю».
Уже совсем завечерело, когда дошла и его очередь попариться. Он сразу же налил шайку горячей воды и
вылил на себя, испытывая невероятное удовольствие, казалось, что все расчесы от укусов тут же смываются и
кожа начинает дышать свободно и без опаски. Потом он опять набрал горячей воды и стал мылить голову.
Он стоял спиной к двери, но ему показалось, что она бесшумно открылась, закрылась, и на него пахнуло
прохладой. Он не успел ни испугаться, ни удивиться, как сзади чьи-то нежные голые руки обвили его и ласково
провели по его животу, опускаясь все ниже, а к спине откровенно прижались женские тугие груди. Он старался
смахнуть с лица мыльную пену, обернуться, негромко спросил, уже обо всем догадываясь:
«Кто это?»
«Богиня Ылонта. Пришла проверить твое мужицкое хозяйство. Есть ли оно у тебя?»
Настя была совершенно голой, она сама повернула его к себе лицом и впилась в его губы. Он инстинктивно
обнял ее, как оказалось, совсем юное тело, плохо разбирая, что Настя в это время ему говорила. Он еще не знал
женщин и теперь испытывал потрясение до сердечного перебоя. А Настя знала, чего хочет, она подталкивала его
к нижнему полку и, наваливаясь на него все решительней, заставила лечь и прижалась к нему всем телом, целуя
его и продолжая что-то говорить.
И вот на этом мокром и горячем полке в маленькой, темной, деревенской бане и произошло его
грехопадение. Об этом написаны великие стихи и песни, но об этом же сочинили непотребную похабщину,
которую выразить можно только с помощью самых грязных ругательств. Чему верить, с чем согласиться?
А для него все свершалось само собой, без его хоть капли сознательного участия. Его тело подчинялось
природному инстинкту. Он едва не терял сознание от охвативших его невероятных ощущений.
Сколько это продолжалось, мгновение или долгие часы? Наконец он услышал ее голос:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«А ты мальчишка! Полное дите! Я поняла. Ну, что скажешь? Понравилось? Теперь девкам проходу не
будешь давать?»
Она снова ластилась к нему, гладила по щекам, целовала, но сдержанно сказала:
«Долго с тобой я сейчас не могу. Ты ночью ко мне приходи. Запомнил, где огород кончается? Ну, вот,
перелазь, только чтобы никого не было. И иди в стайку, сразу за дверь повернешь, там лежак есть, мужик мой,
когда сильно наберется, ночует. Придешь? Я, может, еще тебе сказку расскажу», — и рассмеялась.
А он не знал, то ли ему смеяться, то ли плакать, молчал и кивал в ответ на все, что говорила Настя.
Она исчезла так же быстро, как и появилась. Он вылил на себя шайку горячей, потом холодной воды, понял,
что сил на мытье больше не осталось, вышел в предбанник.
Баба Нюся приготовила чай, угощала старыми, не разломишь, сушками, видно, купленными по случаю в
местном магазине или даже привезенными из райцентра. Владимир с удовольствием пил чай и медленно
приходил в себя.
Баба Нюся сказала:
«Я тебе постелила на койке. Иди, ложись, после бани-то, поди, разморило».
Он лег на высокую с периной кровать, но понимал, что спать не сможет. Через некоторое время раздумий
он догадался, что надо сделать: он скажет Насте, что женится на ней. Да! После того, что случилось, он обязан
это сделать. Тем более что Настя очень привлекательна, и он готов ее любить. Эти мысли его успокоили, и он
стал ждать более глухого ночного часа.
Оказалось, что баба Нюся во сне сильно храпит, как пьяный мужик, и это было ему на руку. Он полежал
еще недолгое время и, бесшумно встав с кровати, выскользнул на улицу. По огороду шел, невольно пригибаясь,
но потом понял, что никто его в этот темный час не увидит, и он быстро перешагнул нарочно оставленную низкой
изгородь, прошмыгнул в стайку. Там пахло коровой, которая шумно дышала, и навозом, слева за дверью была
широкая, застеленная байковым одеялом, лежанка, на которую он и сел, а потом и прилег.
Настя появилась бесшумно. Сразу навалилась на него, сунула руку под его рубаху, одновременно
нацеловывая его в щеки и в губы.
Когда она от него отвалилась, легла рядом, он сказал:
«Я на тебе женюсь».
Настя расхохоталась во все горло, но тут же зажала себе, а заодно и ему, рот.
«Ой, уморил! Как же ты женишься, если я давно замужняя?»
«Не знаю, разведешься».
«Болтаешь, чё не следует. Не вздумай где проговориться, а то с тебя станет, а мне расхлебывать. Ты знаешь,
что я уж третий раз замужем? Вот то-то, что не знаешь! Я первый раз выскочила, когда мне пятнадцать лет было.
Попался парнишка веселый. Все улыбался да на гармошке играл. Я и решила, что мы с ним так и будем всю жизнь
весело жить. А он веселый был оттого, что пил. Я совсем еще дурой была. Понесла от него, а бабы говорят: ты не
вздумай рожать от такого, выродишь от пьяницы урода и будешь всю жизнь маяться. Вот я и сделала выживание.
Ну, по-городскому, аборт. Только это в больницах так называют, а у нас бабки делают выживание. А парень мой
веселый долго не прожил, сгорел с вина… Второй раз я замуж вышла, когда мне семнадцать стало, а новому мужу
было тридцать пять. Позарился он на молодую. А человек оказался гадистый. Вздумал он меня бить. Из ревности.
А и ревновать-то не к кому тогда было. Я не стерпела такого загальства и сбежала от него. Прямо зимой, в мороз.
И прибежала я в шалашик к Мурок. Вот тогда я у нее целую зиму прожила… А тут болезнь навалилась на нас,
споваль в деревне было больных. Мой тоже заболел да и помер от какой-то, говорили старые люди, огневушки,
какой вся деревня, считай, переболела… А потом я и в третий раз замуж вышла. Ему сейчас пятьдесят два.
Покладистый мужичок, сапоги бизоновые носит».
«Ты его любишь?»
«О, господи! Какая любовь в наши-то годы? Считаться надо друг с другом, вот и все. Он покуда считается,
не дерется, когда пьяный сюда спать уходит. Мне и довольно. А вот детей у меня нет. Как сделала выживание от
первого, так и нет. Ребеночка хочется, я все-таки еще молодая. Может, от тебя понесу? Ты такой молодой, не
порченый, такой пригожий. Дал бы господь мне радости!»
Владимир весь повернулся к ней:
«И что?»
«Что — что?»
«Как же я?»
«А ты тут ни к чему. Это мое личное дело, понял? Мое личное! А если замужняя баба рожает, то, значит,
муж виноват. И ты ничего такого в голову не бери! Тем более что ничего не будет, мне когда еще фельдшер
сказала… Завтра муж приезжает, и я тебя не вижу и не знаю, и здороваться со мной не вздумай! И сам с этим
катером отваливай. Забудь про меня, как будто меня и не было».
Тут же опять прижалась к нему:
«Знаю, что не забудешь. Я же у тебя первая была!»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И он ее не забыл. Уехал с тем же катером, все пытался увидеть мужика в бизоновых сапогах, но не увидел,
потому что больше высматривал Настю, а ее не было, она не пришла на пристань встречать мужа. Во всяком
случае, он ее не увидел. И никогда больше не увидел и не встретил.
Все заметили, что с ним что-то произошло, но он ничего никому не объяснял, с излишним вдохновением
пересказывал сказки Мурок и некоторые словечки, какие услышал от Насти.
И в следующие студенческие годы на него вдруг наваливалось воспоминание о Насте и мысли о том, что
она на самом деле могла забеременеть и теперь родила от него ребенка. Тогда он решал, что надо летом поехать
в поселок к Насте и все выяснить. Но в экспедицию он больше не поехал, они отправились в соседнюю область,
а он откликнулся на комсомольский призыв и поехал в стройотряд.
Мысли о Насте не оставляли его долгие годы. Да что там годы, можно сказать, всю жизнь. Вот ведь
встретил заочницу, чем-то напомнившую ему Настю, и полезли предположения, что, может быть, эта молодая
женщина имеет какое-то отношение к Насте.
Наваждение.
А девочек он действительно стал избегать. Тут Настя ошиблась, он считал себя порченым, в том смысле,
что уже знает, чего эти девочки могут желать. Пока не встретил свою Раису. Тростиночку.
9
«Инородное» в общем виде оказывается напрямую связанным с характерной для контрэстетики
авангарда категорией «омерзительного» (как сопротивляющегося эстетической перцепции). Ему свойственны
такие черты, как бесформенность, множественность и подвижность (символизирующие нарушение корреляции
с «тождественным» как формообразующим началом). Эти черты отсылают к мифологеме хаоса и ее
философским аппликациям («архе», материя и т.д.) и оказываются общими для ряда образов «иного» у Левинаса
и Бланшо.
Прямым выражением «инородного» как отверженного и исключенного оказываются для Батая
«отбросы». Скотология имеет для Батая также и антропологический смысл: антропогенетический прогресс
прямостояния оказывается выражением «архитектурного» отвращения к «низу», но вместе с тем
парадоксальным образом приводит к разрастанию «непристойностей животного вида»: именно в человеке
реализует себя возможность чистого злоупотребления, связанная с игрой запрета и запретонарушения, и
возвышение «человека-связки» представляет собой его головокружительное низвержение в пустоту».
Это я выписала цитату из автореферата кандидатской диссертации, который мне дала ваша аспирантка
Катя Сурина. Не знаю, где это мне пригодится, но, наверное, я должна в каком-то месте рассказать о сюрреализме,
который зародился во Франции, а в диссертации как раз идет речь сразу о трех французских мыслителях, которые
(во всяком случае вот в этом отрывке из автореферата), на мой взгляд, очень выразительно характеризуют
авангард в целом: когда они пишут об отбросах, о скотологии, разрастании непристойностей, особого отношения
к «низу» и т.п. Если вспомнить, что солидной философской базой сюрреализма является фрейдизм, то многое
объясняется, в том числе и в картинах Дельво.
Наверное, надо сказать, что сюрреализм проявился не только в живописи, но и в других видах искусства.
В какой степени мне надо рассказывать о непосредственном предшественнике сюрреализма Аполлинере? Как
известно, он считал, что поэзия может быть средством превращения повседневности в сверхдействительность,
отсюда и идет понятие сюрреализма.
Теперь снова о картинах Дельво. О тех, где он изображает голых женщин. Именно голых, это не
классическая обнаженная натура, а просто голые женщины с некоторыми тщательно выписанными деталями,
женскими признаками. Мне казалось, что это тоже одно из детских воспоминаний; мальчишки часто пытаются
нарисовать либо голую женскую фигуру, либо какую-нибудь ее часть. Вот и художник в зрелые годы вспомнил
эти забавы. Так же я считала, что эти женщины — память о его возлюбленной, с которой он был разлучен на
долгие годы, но продолжал любить и не забывал.
Но, видимо, есть здесь и еще что-то мной не понятое. Вот картина «Красные банты», где единственной
одеждой, прикрывающей только грудь, оказываются огромные красные банты. Красный бант появится и в
картине «Лунные фазы — !». А в «Красных бантах» изображены три женщины: одна стоит доверчиво открытая
взглядам, голая, с бантом на груди, другая сбросила бант, а третья уже накинула на себя погребальный саван.
Конечно же, цель художника не просто написать голую женщину, но и пробудить мысль и чувство зрителя.
Обнаженность женщин, видимо, доказательство их открытости, их готовности и желания любить и быть
любимыми. Но в ответ они не получают никакого отклика. Это особенно ясно выражено в картине «Лунные фазы
— !», где сидит голая женщина с красным бантом на груди, а рядом стоят двое мужчин, которые ее не видят, а
она, похоже, тоже их не видит. Все трое погружены в какой-то собственный мир, они на замечают начавшуюся
разруху: опустевшая земля, валяются камни, как символ разрухи, а на втором плане юноша с дудочкой (это сюжет
известной сказки) увлекает за собой голых женщин, он ведет их к озеру, понятно, чем кончится не дальний этот
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поход. И в этих полотнах женщины у Дельво, не дождавшись ответного чувства или просто внимания, гибнут.
Однако гибель женщин совпадает с гибелью, с разрушением, распадом мира.
Так я попыталась понять эти картины Дельво.
Перед самым отъездом я наткнулась на рецензию о произведении Ив Энцлер «Монологи вагины». Вот с
чего начинает рецензент: «Скандалом это было давно — и не у нас. Свою пьесу о женском детородном органе
американская писательница-феминистка впервые прочитала группе интересующихся в кафе-подвальчике на
одной из нью-йоркских улиц еще в 1996 году. Да, ахали, да, возмущались, да, краснели, да, призывали: «Смени
название!» Но понятно же, что тем больше интриговало услышанное».
Сегодня этот некогда шокирующий текст переведен уже на четыре десятка языков, спектакль идет в сотне
с лишним стран, а вслед за ним — в семидесяти шести странах — развернулось и целое движение «День V».
Не знаю, знакома ли эта Энцлер с картинами Дельво, но она увидала не всю женщину, а только один ее
признак. Эта часть тела и у Дельво прописана весьма натуралистически, но у него иная цель, он вещает о
незащищенности женщины, ее открытости, готовности к любви. У американской писательницы — это откровения
«низа», о котором писали французские философы в цитированном мной автореферате.
«Мне гордо и радостно быть своей вагиной!» — восклицает одна из героинь спектакля. Похоже, в этом
случае вполне обошлись без всякого сюрреализма. Рецензент приводит замечание из Интернета: «Субкультура
V», символически отождествившая женщину с ее небольшой частью, «завершила начатое сексуальной
революцией освобождение полового акта от всевозможных ритуальных и культурных посредников».
Человечество понижается.
Нет, я не философ и к такого рода обобщениям не готова. И в то же время трудно не заметить, как
скотология все больше занимает места в современном искусстве, как подробно и любовно описывают
современные писатели не только любовные забавы и утехи, но и самые примитивные отправления
физиологических потребностей людей, убежденные в том, что это очень интересно читать.
Неужели действительно жизнь человечества все более становится безнравственной, бесстыдной? Хотя, как
известно, мировое искусство всегда проявляло интерес к тому, что условно называют «низом», к эротике, очень
откровенные эротические сюжеты сохранились и в живописи, и в поэзии. А ведь справедливо считается, что
искусство — это то, что и выделяет человека из природного мира, отличает от животных, которые неспособны
создавать художественные произведения; значит, на протяжении всей своей истории человечество еще не
преодолело плотской власти, плоть и плотские желания побеждают разумное и духовное? Я не нахожу ответа на
эти вопросы.
И все-таки то, что творится в современном искусстве, и то, о чем я намерена писать в своей курсовой,
неизмеримо далеко от традиций русской (да только ли русской) истинной, высокой культуры!
Мне кажется, если бы Дельво знал наше сказание о деве Февронии, которая была обманута, но осталась
верной данному обещанию и за то вознаграждена, он бы нашел другой исход для своих женщин, гибнущих в этом
надтреснутом мире.
Владимир Михайлович! Хочу вам написать несколько строк не по поводу курсовой. Конечно, я напишу
работу о Дельво. Мне было интересно собирать сведения о сюрреализме, размышлять над картинами. Но какая
безграничная пропасть отделяет все это от нашей повседневной жизни! Для чего надо эту повседневность
преодолевать, что и делает сюрреализм? Все ксерокопии, которые я привезла, мне приходится прятать от
домашних, особенно от свекрови, которая изначально против моей заочной учебы, и я бы ей никогда не смогла
объяснить, что для того, чтобы получить высшее образование и потом преподавать в школе, я должна
рассматривать и описывать картины, изображающие голых женщин. Не смогла бы я это толком объяснить и мужу.
Это наша повседневность.
Муж сейчас на охоте. Я вам рассказывала: он профессиональный охотник и рыбак, окончил
лесотехнический техникум, по специальности охотовед, ему очень нравится его профессия, считает ее истинно
мужской, работая, он одновременно получает удовольствие, поэтому вовсе не собирается еще где-то учиться,
чтобы иметь высшее образование. И вот нашей бабушке и не нравится, что я буду иметь высшее образование, а
ее сын только среднее, а по ее мнению, муж должен во всем превосходить жену.
Правда, с собственным мужем у нее что-то не получилось, он сбежал от нее самым натуральным образом:
поехал в город полечить глаза и не вернулся, сошелся с лечившей его врачихой, воистину прозрел.
Я была бы готова нарушить традиционные недружественные отношения свекрови и невестки, но для этого
необходимо и желание другой стороны, поэтому у нас так, как у всех, как всегда, типичная повседневность. И
главным препятствием оказывается то, что свекровь уверена, что она очень умный человек, что в нашем поселке
умнее никого нет. До закрытия поселковой библиотеки она там работала: была и библиотекарем, и уборщицей, и
сторожем. Теперь в этом помещении разместили опорный пункт милиции, очевидно, начальство считает, что
милиция более эффективно будет стоять на страже общественной нравственности, чем библиотека. Книги
передали школе, но, мне кажется, большая часть была просто расхищена, потеряна, поэтому и у свекрови осталось
несколько книг, в том числе совсем старых, с оторванными обложками, с вырванными страницами, на
древнерусском языке. Наша бабушка периодически их листает, что-то там вычитывает, когда ей кажется, что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прочитанное имеет некое назидательное значение, то она подкладывает останки неизвестной книги ко мне на
стол.
Сейчас уже ночь. Дети спят в комнате у бабушки, а я сижу за столом, горит настольная лампа. Очень люблю
эти часы, а их случается так немного; вот я и разоткровенничалась, простите.
Еще несколько слов. Вчера свекровь положила текст о граде Китеже и на полях отметила карандашной
черточкой, чтобы потом стереть, следующие слова, цитирую так, как в тексте: «…яко же святый иоанн богослов
во откровении книги своем написа о последнем времени глаголет, яко жена седя на звери седмиглавом нага и
безстудна, в руках же своих держит чашу полну всякия скверны, и смрада исполнена, и подает в мире сущим
любящим сея…»
Вот когда еще определили, что зло несет женщина, «нага и безстудна». Свекровкины намеки мне понятны,
ну, а человечество что ждет? Может быть, на самом деле подступают времена, когда вместо мужчин и женщин
выродится некое бесполое существо? И будет безгрешным?
Еще раз простите, что расписалась не по делу. Анна.
P.S. Сейчас мне вдруг пришла мысль, что бабушка положила мне этот текст после того, как все-таки
пошарила в моем столе и обнаружила репродукции с картин Дельво. Значит, придется объясняться. Что же я смогу
сказать, а?»
10
«Как хорошо на свете жить!»
Вот привязалась строчка из старой советской песни. Там еще были такие слова: «Сердце, как хорошо, что
ты такое, спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!» Но у него в мозгу бесконечно повторялись только эти:
как хорошо на свете жить!
И в какой-то момент он понял весь ужас этих слов, их издевательскую сущность по отношению к тем, кто
уже не живет, и ко всем остальным, кто еще жив: как хорошо на свете жить, но это же временно, жизнь коротка,
и у всех кончается неизбежной смертью. Как хорошо на свете жить! А вам больше уже не удастся пожить,
изведать это удовольствие — осознание собственного существования, собственной жизни.
Людям редко приходят мысли и ощущение того, что они уже долго живут, зажились, пора бы и освободить
место другим. Только уж если старческие хвори начинают одолевать человека, тогда он может спохватиться, что
давно живет, можно и остановиться. А чаще всего человек не чувствует, что он много прожил, и желание жить
сохраняется практически в любом возрасте.
Но все же бывают моменты, когда думающий человек вспомнит о своем возрасте и вдруг поймет, что ему
осталось совсем немного, и он испытывает испуг: ведь как хорошо на свете жить.
Недавно подумал о своем возрасте и Владимир Михайлович. Он разглядывал себя во время бритья в
зеркале и стал понимать, что у него лицо, если говорить совершенно откровенно, старика. Шевелюра, правда,
сохранилась густая, и пронизывающая ее седина придает ей интеллигентную элегантность, и лицо, если не
приглядываться, смотрится вполне свежо, но посмотрите попристальней и обнаружите, что оно все в мелких
морщинах, не оставляющих никакого сомнения о возрасте Владимира Михайловича.
Причиной была, конечно, заочница, которая теперь ему казалась не только очень красивой, но и большой
умницей, так тонко и глубоко понимающей всю область его научных занятий, все, над чем он размышлял всю
свою жизнь, что он смог бы разговаривать с ней на самые сложные темы, как ни с кем другим, как никогда не
смог бы говорить со своей Раисой. Он уверен, что Анна вполне бы поняла его фантазии о бессмертных
культуримагинациях, о которых писал Голосовкер, или о новейших идеях концепта, о том тончайшем культурном
слое, который невыразим вербально, но явственно ощутим, а без него нет смысла говорить о культуре.
Еще ему бы хотелось передать Анне всю свою ненависть к слову «озвучить». Оно стало модным, его
вставляют в устную и даже письменную речь, не думая. «Президент озвучил свое решение…» Как озвучил? С
помощью барабана и трубы? Слушайте все и не говорите потом, что не слышали! Так, что ли? И теперь уже не
сообщают, не рассказывают, не высказывают, не выражают и т.п., а только озвучивают. Дошло до того, что в
какой-нибудь рецензии можно прочитать, что в некоей монографии «озвучены идеи…» Как в печатном тексте-то
«озвучить»? Вихров даже написал об этом письмо в «Литературку», но, конечно, никакого ответа не получил.
А вот его заочница, он не сомневается, прекрасно бы его поняла. И что же? Допустим, он дает себе волю и
на самом деле влюбляется в Анну. Последняя любовь, последняя страсть! Он бы мог привести исторические
примеры, они уж приходили ему в голову. Правда, тогда надо сделать и второе допущение, что и Анна ответно
полюбила его. И тогда обнаружит свою непреодолимость его возраст. И дело вовсе не в том, что он не сможет с
молодой силой и страстью любить юную женщину. Главное будет в том, что у них, по сути, не будет будущего.
Не так уж много ему осталось. В этом тоже проявление ужасающего смысла песенных слов: как хорошо на свете
жить!..
В апреле, сразу после ледохода, они совершили первый выезд на дачу, точнее говоря, в родительский дом
Раисы. Выслушивали доклад соседки, которая зимой приглядывала за домом, они отдали ей большую часть
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
огорода, Владимир Михайлович топил печь, а Раиса делала первую, предварительную уборку: выставляла вторые
рамы, их Владимир Михайлович должен был перенести с осторожностью в кладовку, мыла окна и полы. Потом,
в другой раз, она будет белить и красить.
Она переоделась в легкий сарафан, повязала голову косынкой и стала походить на ту деревенскую
девчонку, какой и выросла в этом доме, в этом селе, стала даже привлекательной, и Владимир Михайлович,
который, ехидничая про себя, представлял, что его Раиса, как женщины Дельво, превращается в дерево, а говоря
более конкретно, в доску, забывал об этом и с явным удовольствием поглядывал на оживленную, помолодевшую
жену.
Наводя порядок, Раиса одновременно не забывала о двух кастрюлях и сковороде, стоящих на растопленной
печке, готовя что-то аппетитное к обеду. Это она тоже умела делать, хотя в городе явно отлынивала от жарений
и варений. Теперь наступило время приятных ожиданий и счастливых надежд, потому что Вихров очень любил
лето и всякий раз весной ждал его с нетерпеливым и радующим предчувствием.
А в обычные дни они с Раисой продолжали дискутировать. И чем больше его супруга защищала и
превозносила существующие ныне порядки в стране, тем большую неприязнь к ним он начинал испытывать.
Раиса вдохновенно говорила о том, что она может всегда и везде высказать свое мнение по любому поводу.
В том числе и критические замечания в адрес нынешнего правительства.
Он спокойно спрашивал: а зачем ей нужно такое высказывание и что оно ей даст?
Супруга с раздражением объясняла, что за это при советской власти ее бы посадили.
Он отвечал, что и сегодня есть заключенные, не понравившиеся правительству или президенту.
Но чаще всего дискуссии сводились к вопросам продовольствия. Раиса попрекала мужа тем, что он в
молодые годы мало занимался добыванием продуктов, весь был погружен в свои научные занятия, в защиту двух
диссертаций, в написание статей и монографий. Питанием занималась она, пока были живы родители, они хорошо
помогали, потому что выращивали специально для них свинку, держали кур и гусей, не говоря уж о картошке и
прочих овощах, коими они их полностью снабжали. А когда не стало родителей, то все заботы легли на ее плечи,
она заводила знакомства в продовольственных магазинах, на базаре, подлизывалась к директору рынка, к
рубщику мяса и т. д. Зато теперь она без всяких хлопот и унижений, без очередей может зайти в любой
продовольственный магазин, тем более в супермаркет, и купить все, что требуется.
Владимир Михайлович отвечал, что в этих «суперах» продают супергадости, генетически
модифицированные заграничные продукты, напичканные соей колбасы и мясные полуфабрикаты, а собственное
сельское хозяйство в полном развале, страна потеряла продовольственную независимость. А сверх того, цены-то
растут!
«Ты представь, что я ушел на пенсию. Сможем ли мы с тобой прожить на эти жалкие гроши, которые будем
получать от государства? Сама знаешь, что не сможем. Придется переселяться в деревню, жить огородом».
Споры их разгорались особенно жарко после того, как Раиса посещала собрания своей партийной
организации; тогда она приходила особенно агрессивной и начинала зло ругать давно свергнутую советскую
власть, вспоминать государственную эксплуатацию простых советских тружеников, крепостную зависимость
крестьян, преследование инакомыслящей интеллигенции и т. п.
И чем больше она ругала советскую власть, тем чаще Вихров вспоминал то доброе, что было при Советах,
тем самым, вовсе не считая себя ярым сторонником социализма, он им становился. И все чаще ему приходила
мысль: как это глупо, что два старых супруга, проживших вместе целую жизнь, вдруг стали расходиться по
политическим мотивам. Более естественным было бы, если бы он и на самом деле влюбился в молоденькую
женщину и вовсе покинул свою политизированную жену.
Но первый выезд на дачу бывал у них всегда мирным.
Раиса пригласила его за стол. Угощала, как она объяснила, полевым супом, заправленным пшенкой,
картошкой и пережаренным на сале луком. А на второе — жареная картошка, любимое его блюдо.
После обеда он сходил на берег, посмотрел, какая могучая сила эта вздыбленная половодьем и полноводьем
река, дохнувшая на него мощью и великим пространством, по которому она катит свои желтоватые воды.
Потом он поставил раскладное кресло на крыльцо и весь предался тихому удовольствию спокойного
сидения на весеннем солнышке, разглядыванию голубого неба, темных верхушек сосен близкого бора, где в свое
время они будут собирать грибы и ягоды. Да, самое большое удовольствие — это думать, что впереди лето,
длинное жаркое лето.
Как хорошо на свете жить!
В майские праздники Раиса совсем переселялась на дачу, белила и красила, а Владимиру Михайловичу
надо было вскопать огород, на что уходило у него три дня; последним этапом было — под руководством Раисы
сделать грядки для всякого мелкого овоща.
Учебный год продолжался, в мае он еще читал лекции, вел семинарские занятия, а там подкатывали зачеты,
экзамены, защита курсовых, дипломных; он мог уезжать за город только в выходные дни и превращался в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
типичного дачного мужа. Накануне его приезда Раиса звонила по мобильнику и говорила, что он должен
привезти, получался список; нагруженный сумками, отправлялся Вихров на автобус, зло ворча себе под нос на
жену, сделавшую столько заказов. Но за городом его раздражение тотчас исчезало. Человек сугубо городской, он
все же любил деревенскую жизнь, реку, лес, чистую траву, вольный воздух, вобравший в себя ароматы ожившей
природы. Даже комары были ему милы, напоминали не только о наступившем лете, но и о чем-то давнем,
молодом. А в мае уже появлялись комары. Конечно, их было несоизмеримо меньше, чем когда-то на Севере, но
все же они были. Владимир Михайлович с удовольствием доставал старое кадило, как он называл консервную
банку с пробитыми в боках дырками, складывал на дно немного бумаги и сухой травы, а сверху клал сосновые
шишки и поджигал этот дымовой заряд; к банке была прицеплена проволока, за которую можно было кадило
носить и помахивать им, как при церковной службе, душистый дым отпугивал комаров и всякий другой гнус.
Если кадило сильно разгоралось, можно было сверху положить свежей травы, и тогда вновь шел густой сладкий
дым. Вот этой, по сути мальчишеской, забавой и развлекался с удовольствием Вихров, едва только появились
первые кровососы.
А время подкатывало к летней сессии, должны были приехать заочники, значит, и Анна привезет курсовую.
Он заранее знал, что курсовая у нее будет отличной, и готовился сказать Анне добрые слова и, возможно, обсудить
будущую работу над дипломной. Конечно, не обязательно на ту же самую тему, но все же связанную с
эстетосферой культуры. И когда он думал об их скорой встрече, светлое предчувствие оживало под сердцем.
Как хорошо на свете жить!
11
В деканате ему передали курсовую Анны и сказали, что она просит ее извинить, что не дождалась его, так
как приехала на сессию вместе с двумя своими детьми, и Александр Федорович, который занимается на
факультете общежитиями, пошел устраивать ей с детьми жилье.
Вихров был крайне удивлен: почему с детьми? Лаборант Татьяна, девушка серьезная, почти суровая и
немногословная, объяснила, что Анна сбежала от мужа. Как сбежала, почему сбежала?
«Он ее бьет», — ответила Татьяна.
«Бьет? — переспросил Вихров и в удивлении добавил: — Как бьет?»
«Ну, я не знаю, — отвечала Татьяна. — Руками, наверное. Кулаками».
«Кулаками? — почти бессмысленно повторил Вихров. — Да как же это? Разве это возможно?»
«Чему вы удивляетесь, Владимир Михайлович? Вполне обычное дело в семейной жизни. Бывают ведь
случаи, когда жену действительно надо побить, чтобы она в ум вошла».
«Но Анна-то! Она не такая! Разве ее нужно бить?.. И откуда вам это известно? Она сама рассказала?»
«Нет. Не сама. У нее есть земляки. И, вроде как, событие это получило огласку. Ну, вот с детьми она и
приехала. Она мало что нам говорила, но, похоже, что сбежала от мужа».
«Невероятно! Представить себе не могу!»
«Владимир Михайлович, возьмите ее курсовую», — напомнила Татьяна.
Он взял курсовую, пошел к себе на кафедру, машинально стал листать работу, пытался ее читать, но понял,
что мысли у него заняты другим.
Ему представлялись ужасавшие его картины: здоровенный мужик, у которого кулаки, как кувалды, бьет
маленькую, изящную, хорошенькую Анну по голове, она падает, и он пинает ее ногами. У него у самого
непроизвольно сжимались кулаки, с каким бы удовольствием и силой влепил бы он по роже этому громиле! Но
надо же что-то делать! Нельзя же безнаказанным оставить такое поведение. Уж если Анна не выдержала и
сбежала с детьми, то действительно жизнь ее с мужем стала невыносимой. Что делать, что делать? Конкретно
ему, ее научному руководителю, учителю? Что он должен и может сделать?
Из затянутых паутиной времени уголков памяти всплывало воспоминание о Насте, которую так
напоминает его заочница Анна, не только внешне, голубыми глазами, темноволосой головкой, но, кажется теперь
ему, и характером, натурой; вот ведь и Настя рассказывала, как сбежала от второго своего мужа, когда он стал
драться, и, живя у Мурок, запомнила некоторые ее сказки, в том числе ту, в которой молодая жена тоже убежала
от мужниных побоев и превратилась в самку соболя. Ему легче было представить, что это не Анну, а Настю бил
мужик в бизоновых сапогах, потому что узнал, что она изменяла ему с городским парнишкой, студентом. Она
сама говорила, что у них все на виду, так что доложили ее грозному старому властелину. Так эти воспоминания
смешались с сегодняшним происшествием, что он начал ощущать себя чуть ли не виноватым, как был виноват
перед мужем Насти.
Он вспомнил, что писала Анна по поводу фотографий с картин Дельво, будто свекровь добралась до этих
картинок с голыми женщинами. Что ж, по-разному можно объяснить эти репродукции, особенно если не
доверяешь человеку, подозреваешь его в способности к низменным поступкам. Да вот и сам он совсем недавно
мысленно представил заочницу одной из героинь такой картины! Тогда голых женщин на полотнах старого
художника можно воспринять и как намек, как приглашение последовать примеру. Какая дурость! Но если ему
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пришли такие мысли, то почему бы им не прийти в голову, как он понял, не очень умной и злой женщины? Вполне
возможно. Тогда он действительно виноват перед Анной. Так что же делать?
Прежде всего, конечно, надо повидаться с ней самой, расспросить. Может быть, пойти в общежитие? Но в
какое? У них несколько общежитий. А в каком поселяются заочники во время сессий, он не знает. А может быть,
их устраивают на частные квартиры по договоренности?
Тут ему пришла в голову мысль о том, что он может принять Анну с детьми у себя. Во-первых, в городской
квартире. От этой мысли его на мгновение обдало жаром: Анна в его квартире, ходит, сидит за столом, принимает
ванну, стелет постель. В конце концов, ему вовсе необязательно в это время тоже быть дома, он может уехать на
дачу. Один вариант. А другой — поселить Анну с детьми, или только ее детей, на даче. Надо позвонить Раисе,
рассказать о случившемся, он уверен, она согласится. У них нет внуков и, может быть, его жене будет приятно
повозиться с двумя маленькими, поухаживать за ними, похлопотать, покормить. Это представлялось вполне
реальным. О первом варианте тоже надо будет сказать Раисе, и, скорее всего, она быстрее согласится на второй
вариант, все-таки оставлять в городской квартире незнакомую женщину с двумя детьми ей покажется
рискованным.
Итак, ему есть что предложить Анне. Надо решить, в какое общежитие идти.
Он отправился в деканат, чтобы узнать, где поселяют заочников, но тут пришел Александр Федорович,
молодой, симпатичный, в него влюблялись все студентки, старший преподаватель, который в свое время
согласился взять на себя нелегкую заботу по распределению мест в общежитии. Владимир Михайлович, стараясь
не слишком выдавать своего волнения, спросил, что, мол, там случилось с его заочницей, почему пришлось
устраивать не только ее, но и ее детей, и удалось ли выполнить эту, как он понимает, непростую задачу?
Александр Федорович почему-то весело рассказывал, что у Анны муж в длительной командировке, а бабушка, с
которой и оставались всегда дети, угодила в больницу, вот ей и пришлось приехать на сессию с детьми, но все
удалось устроить наилучшим образом: детей поместили в комнате коменданта общежития, женщины пожилой,
но еще очень крепкой и живой, которая даже с удовольствием взялась приглядывать за малышами. И надо
заметить, что и дети очень спокойные и покладистые, остались с чужим человеком без всяких капризов.
Итак, Александр Федорович принес новый вариант объяснения, почему заочница приехала на сессию с
детьми. Наверное, так она сама говорила, ее это устраивало, потому что истинная причина, о которой сказала
Татьяна, обидна и унизительна, и, конечно, она ее скрывает и будет скрывать, и неизвестно, каким образом это
стало достоянием молвы. Значит, ему не следует заводить с Анной разговор на эту тему, чтобы ее не обидеть, не
доставить ей дополнительные неприятности. А он мысленно готовился к такому разговору, хотел произнести
длинную речь, в которой бы все объяснил, расставил по местам, помог бы Анне сделать правильные выводы и
принять верное решение. Он чувствовал почти разочарование.
И помощь с его стороны в устройстве Анны с детьми на время сессии тоже отпала. Все же он позвонил
Раисе и, насколько это можно сделать по телефону, подробно объяснил ситуацию, конечно, сказал, что просто не
с кем было оставить детей. Раиса слушала молча, не перебивая, спросила: а кроме него больше некому приютить
детей? Он, уже сердясь, сказал, что нет. И она ответила: если положение безвыходное, то пусть привозит
малышей, но заранее предупредит, когда именно привезет их.
12
Они встретились на следующий день. Анна опять была в безукоризненно чистой блузке, приветливо ему
улыбалась, а он с тревогой вглядывался в ее лицо, будто хотел увидеть следы побоев или просто тяжелых
переживаний, а она ему улыбалась, но все же он приметил, что лицо у нее осунулось, и под глазами темные круги,
возможно, она плохо спала или вообще не спит по ночам от невеселых дум и забот о детях.
Владимир Михайлович заторопился заговорить о курсовой. Он ее успел прочитать, хотя не столь
тщательно и дотошно, как делал это раньше, с карандашом в руке, но, тем не менее, вполне уверенно оценил
работу на «отлично», о чем и сообщил Анне. Она была довольна, призналась, что не была уверена в своих
рассуждениях о сюрреализме и конкретных картинах, потому что все-таки ей понятней и ближе реализм, говоря
более определенно, русский реализм в живописи. Потом они поговорили о возможности писать под руководством
Вихрова дипломную работу, только Анне хотелось бы выйти за пределы какого-либо направления в искусстве, а
может быть, попытаться проследить логику возникновения и смены разных художественных направлений и
течений хотя бы в пределах двадцатого века. Он про себя усмехнулся грандиозности замысла Немовой, но не стал
ее разочаровывать, заметил лишь, что успех будет зависеть от того, сумеют ли они найти убедительную
культурологическую позицию, культурологический аспект темы.
А потом все-таки обратился к тому, что его волновало:
«Мне сказали, что вы приехали вместе с двумя детьми?»
«Да. Так получилось».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Я хочу сказать, что если у вас есть затруднения в связи с этим обстоятельством, то я мог бы, вернее, мы с
женой, я уж говорил с ней об этом, принять ваших парней у себя. Можно на городской квартире или увезти их к
нам на дачу, на свежий воздух…»
Анна улыбнулась.
«Спасибо, Владимир Михайлович! Мои парнишки устроены вполне нормально. На дачу им не стоит
выезжать, они круглый год у нас дома на свежем воздухе, а в городе им веселее в общежитии, у коменданта, она
очень добрая женщина. Там есть спортплощадка, студенты играют в волейбол, баскетбол, есть место для детей,
не у меня одной дети, так что им там весело и я спокойна».
«Во всяком случае, имейте в виду, что я готов помочь, если будет нужда. Мне сказали, что ваш муж уехал
в командировку, а бабушка угодила в больницу?»
Немова улыбнулась вовсе не весело.
«Хорошо, что вам именно так сказали. Муж действительно уехал на совещание охотоведов в Колпашево,
а бабушка, бабушка вполне здорова… Владимир Михайлович, ведь вы же знаете истинную причину?»
Вихров молча кивнул.
«Наша бабушка постаралась, чтобы это событие получило огласку. Она считает, что сын ее наконец-то
проявил настоящий мужской характер. А Андрей… Он слабохарактерный, поддается маминому внушению…
Когда-то мы с ним вместе ездили в Москву, смотрели «Лебединое озеро». Он тогда уже учился в техникуме, но
его отец, он еще не ушел от них, был директором школы и отправил его вместе с нами, десятиклассниками. И на
наши собственные лебединые озера мы тоже с ним путешествовали. Вполне романтичный был парень, очень
живой, как у нас говорят, крутящий. Наверное, на этих лебединых озерах мы и залюбили друг друга, — волнуясь,
она стала употреблять привычные, местного происхождения, словечки. — Я знаю, догадываюсь, что позаочью
говорят люди. Мне стыдно. Если бы вы знали, как мне стыдно!»
У нее навернулись слезы, да и Вихров почувствовал некое стеснение в горле.
«Мне кажется, Аня, вы справитесь», — выдавил он из себя первые пришедшие в голову слова.
«Справлюсь. Но этому нужно положить конец. Так уже было, и я думала, что во имя детей надо терпеть и
прощать, а теперь понимаю, что во имя детей как раз и надо это прекратить…»
«Скажите, — Вихрову вдруг пришла неожиданная мысль, — а фотографии с картин Дельво никакой
зловещей роли не сыграли?»
«Зловещей роли не сыграли, но, тем не менее, были помянуты. Как подтверждение моей распущенности и
возможного легкомысленного поведения в городе».
«Я предполагал, что так могло быть. Но тут уже действует невежество, с которым трудно бороться. Но я
думаю, если муж вас любит, любит детей, то он должен приехать и просить у вас прощения».
«Так тоже было. Хотя, конечно, он, может быть, и любит меня, несомненно привязан к малышам. Но так
уже было…»
«Мне бы хотелось с ним поговорить. Я бы нашел необходимые слова и объяснил ему…»
«Спасибо, Владимир Михайлович! Говорить вам с ним, скорее всего, не придется, но мне становится
спокойней, зная, что есть и у меня союзники».
«А у вас там, на Севере, есть еще родственники?»
«Нет никого. Мои родители погибли вместе. Утонули. Перевернулась лодка с мотором. Весной, в ледоход.
Жила с бабушкой, папиной матерью. Она недавно умерла. Сказала: вот я тебя дорастила до замужества и передаю
с рук на руки Андрею, пусть теперь он о тебе заботится. Андрей ей нравился…»
Вихрову опять пришли свои особенные мысли, и он спросил:
«А как звали вашу бабушку?»
«Татьяна. Татьяна Евлампиевна».
«Я спрашиваю не из праздного любопытства. Вы мне очень напоминаете одну молодую женщину, с
которой у меня была встреча в юности, в студенчестве. И вот мне вдруг начинает казаться, что вы действительно
имеете какое-то отношение к ней. К примеру, она могла бы быть вашей бабушкой».
«А как ее звали?»
«Настя. К сожалению, ни фамилии, ни отчества ее не знаю».
«А все-таки помните. У нас есть баба Настя. Но она мне не родня. И потом, она совсем-совсем старенькая.
Живет одна. Ее муж, как рассказывают, был сильно старше ее и прожил больше ста лет».
«А дети у нее есть? Или внуки?»
«Кажется, у нее есть то ли внук, то ли сын, но живет далеко, даже не в Сибири. Я слышала, что местные
его осуждают, бросил старуху одну и ничем не поможет, а она уж не в силах и огород содержать».
«Скажите, Аня, а имя Мурок вы никогда не слышали у себя в селе от кого-нибудь?»
«Мурок? Кажется, кто-то поминал это имя. Она была эвенкийка?»
«Скорее всего. Сказочница. Некоторые ее сказки мне рассказывала Настя. Вы знаете, мы были знакомы с
Настей, наверное, меньше суток. Полдня и одну ночь…»
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И он вдруг признался, что это была особенная ночь, воистину ночь любви, что он решил даже, что женится
на Насте, а она его подняла на смех, объяснила, что уже трижды была замужем и теперь замужняя, а утром даже
не пришла к прибывающему катеру, на котором должен был прибыть ее муж и отплыть он, Владимир; и он до
сих пор не знает, как этот факт истолковать?..
О, как это было далеко и необычно для беседы профессора со студенткой-заочницей, но Анна будто
открыла в его скрытом мире какие-то дверцы, и он с охотой и полной открытостью пустился в столь давние
воспоминания, о которых никогда и ни с кем не говорил. Даже с матерью, с которой был предельно откровенен
вплоть до студенческих лет. И пока он признавался в своем юном грехе, ему стало казаться, что Анна
действительно старше его по возрасту и умудреней опытом жизни.
А заочница смотрела на него внимательно и поощряюще. Когда он, не без смущения, умолк, она сказала:
«Мне как-то хорошо было вас слушать. Вы так откровенны. Я в последнее время разочаровалась в людях.
Я понимаю, почему, но я разочаровалась не в своих близких, обидевших меня, а вообще во всех людях.
Сохранилось ли еще хоть что-то истинно человеческое, может быть, следует сказать, божеское у наших
современников? Или так было всегда? Тогда полная безнадега… И вдруг вы рассказываете о том, что до сих пор
помните одну отчаянную молодуху, которая одарила вас своей любовью. Я знаю такие характеры, знакома с
такими женщинами, и вовсе не все они просто распущенные или развратные. Нет! Им недостало любви, о какой
они мечтали. Поэтому вы о своей Насте не думайте плохо. Да я понимаю, вы так и не думаете, а главное, что
думаете о ней спустя столько лет! Может быть, и она вспоминала вас всю свою оставшуюся жизнь. Она и катер
провожать-встречать не пришла, потому что боялась выдать свои чувства, увидев вас, уезжающего от нее
навсегда. Она же понимала, что это навсегда. Не думаю, что это была наша баба Настя, но я у нее спрошу.
Можно?»
«Спросите, конечно».
«Хочу сказать еще раз, что мне нравится эта история. Не знаю, но нравится. И немного расслабляет мое
разочарование…»
«Рад, что несколько развеял ваше настроение. Простите меня за излишнюю откровенность. И каков ваш
теперь план?»
«Закрыть сессию. Я зимой хорошо сдавала, теперь у меня только два экзамена. За пятерками я уже не
гонюсь. А потом поеду с Ирой Черновой к ней в гости, на станцию Черепаново. У нее уже старенькие родители,
поздний ребенок, у них большой собственный дом с усадьбой, с огородом, с садом, где яблоки вызревают. Ира
же, похоже, настроилась быть старой девой, а ребятишек любит, поэтому и работает в местном детском садике.
Так что мне с моими мальчиками там будут устроены самые прекрасные условия. Я у них уже была. На первом
курсе. Я ведь поступала на очное отделение. Думала, буду учиться в городе, а муж жить на Севере, будем
приезжать друг к другу. Совершенная дурочка была. Но родился первый сынуля, взяла академотпуск, не успела
его подрастить, тут и второй появился на свет, перевелась на заочное. Так что, мой план — поехать в Черепаново.
Это узловая станция, там идут поезда из Средней Азии, целые эшелоны с фруктами, аромат разносится на многие
километры, яблоки, груши, арбузы, дыни, гранаты продают прямо из вагонов по недорогой цене. А я представляю,
как вечером уложу парнишек спать, пойду на станцию и где-нибудь там постою, посмотрю на приходящие и
проходящие поезда, на электрички, на перрон, то пустой, то вдруг вскипающий торопливой толпой. У нас на
Севере железнодорожных вокзалов нет. Вы, Владимир Михайлович, кажется, признавались, что тоже
неравнодушны к вокзалам? Поэтому понимаете, о чем я тут размечталась…»
Да, он тоже был неравнодушен к вокзалам и он хорошо понимал, о чем ему рассказывала его заочница
Анна Немова…
13
Странное состояние испытывал Вихров после разговора с Анной, казалось, что теперь он сам перед ней
разоблачился, оголился, отчего было неловко, даже стыдно, но одновременно желанно, у него временами
путались, смешивались Анна и та юношеская Настя, ему начинало казаться, что он и в самом деле уже был близок
с этой хорошенькой заочницей, и тогда испытывал чувство вины перед Раисой.
Раиса опять была в легком сарафане, с голубой косынкой на голове, скрывавшей ее явно не женскую
прическу, разрумянившаяся, потому что только что полола грядки на их невеликом огороде, а теперь кормила его
обедом. И расспрашивала о заочнице. За что ее бил муж? Заметны ли следы побоев? Как зовут ее мальчиков? Как
ей удалось сбежать из семьи? Что она намерена делать дальше, как жить? Вернется ли она к мужу?
Владимир Михайлович понимал, что вовсе не на все вопросы супруги может ответить, и это его приводило
в смущение, потому что он считал, что вполне вмешался в события и готов быть заступником Анны, а на самом
деле не знает многих важных подробностей. Отвечал по мере своей осведомленности.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
К вечеру загудели комары и активизировалась мошка. Владимир Михайлович с удовольствием извлек изпод крыльца свой дымокур, запалил его, придавил свежей травой и стал ходить за снующей по двору Раисой, как
поп с кадилом.
А сам, между тем, философствовал о том, что мало меняется человек и меняются человеческие отношения,
что еще в самых старых литературных памятниках, как было зафиксировано неприятие снохи и невестки, так и
теперь это осталось непреодоленным барьером в большинстве семей, что слабохарактерные люди часто
становятся особенно жестокими. Что нынешняя провозглашенная свобода пробудила в людях вовсе не самые
лучшие качества, а, наоборот, самые древние, дикие инстинкты, характерные для законов джунглей.
Раиса слабо пыталась заметить, что тоталитаризм тоже не самое лучшее общественное устройство, и он
способствовал рождению очень несимпатичных человеческих типов.
Но, кажется, мысли ее были далеки от того, о чем они заговорили.
Вихров поглядывал на свою жену, думал, что жизнь, по сути, кончается, и большая ее часть прожита вот с
этой женщиной, которую он когда-то назвал своей тростиночкой и испытал желание защитить ее от неведомых,
но буйных ветров; он и защищал, и теперь не даст ее в обиду, только вот обиду-то может нанести он сам.
Он уселся в свое любимое кресло на крыльце дома, в ногах стоял самодельный дымокур, вполне успешно
отпугивавший комаров и мошек, а сверх того доносивший такой густой смолистый и сенокосный запах, что
Вихров вдыхал его с наслаждением.
Из комнаты донесся встревоженный и громкий голос Раисы, она говорила по мобильнику с дочерью.
Владимир Михайлович догадался, как только услышал, к кому она обращается:
«Надя! Надюша! Ты здорова? Ты давно не звонила и не пишешь. Я беспокоюсь. Как у тебя дела с
Виктором? Все в порядке?.. Ну, мало ли что может случиться между мужем и женой!.. А с Клавдией Ивановной
все тоже хорошо?»
Это она уже о свекрови спрашивает, понимал Вихров и невольно улыбался, испугалась, не обижают ли и
ее дочку, как обидели заочницу Немову. В конце концов, это важней любых политических пристрастий.
Вихров думал, что его заочница пробудет в городе еще три-четыре дня, и он непременно с ней увидится и
поговорит не так, как вчера, когда перед ней исповедовался, хотя, скорее всего, ей самой хотелось бы
выговориться перед старым учителем, к которому она явно питала доверие, достаточно вспомнить ее последнее
письмо, в котором прорвалось много личного, вплоть до отношений со свекровью; он же вел себя как последний
эгоист, облегчил свою душу воспоминаниями и остался доволен, а на самые простые вопросы Раисы о
случившемся с Анной ответить не смог, это надо исправить.
Потом он подумал, что учебный год еще не кончился, и, значит, впереди его возлюбленное лето с жарой, с
купанием в Оби, походами в бор по ягоды, по грибы, с комарами, от которых он так ловко научился смолоду
защищаться и теперь посиживает вечерком на крылечке, вдыхая ароматный дымок…
14
«Дорогой Юл!
Еще раз спасибо Вам за Поля Дельво! Я предложил написать о нем, используя присланные Вами
материалы, своей заочнице; она справилась отлично и сдала мне превосходную работу. Ей удалось дать такое
объяснение известным картинам Дельво, что я только удивлялся, потому что мое восприятие было другим.
Может быть, все эти «сюры» и прочие «измы» ближе и понятней молодому поколению? Нет, нет, не думайте,
что Вам уже удалось меня совратить, и я готов принять разнообразные формы авангардизма как истинно
великое современное искусство. Нет! Я просто продолжаю искать в сознании людей истоки этих направлений
в искусстве, а может быть, и не только в искусстве. Всякие духовные, нравственные надломы уже случались у
человечества, и именно искусство помогало людям восстановить утраченную гармонию, потому что искусство
и есть воплощенная гармония, идеал гармонии. Во всяком случае, в моем представлении оно должно быть таким.
Поэтому моя главная претензия к разнообразным проявлениям авангардизма в том, что они разрушают
гармонию и тем самым поощряют разрушение человека.
Но вот моя заочница нашла вполне приемлемое с позиций здравого смысла объяснение большинства
сюжетов картин Дельво. Ее, конечно же, более всего тронули вокзалы с одинокими женщинами на перроне, она
уловила трагедию женщины в современном мире и тот прискорбный факт, что от мужчин им помощи не
дождаться. Может быть, этого и достаточно? Но ведь перед нами сюрреализм, который не истолкуешь с
позиций здравого смысла, поэтому все рассуждения моей заочницы — это лишь уловленная поверхность смысла,
а не его глубина, и Вам бы они показались весьма примитивными. А на мой взгляд, ее рассуждения спасают
сюрреализм, возвращая ему понятный общечеловеческий смысл.
Этот факт подтверждается неожиданным пересечением событий жизни моей студентки с темами
разбираемых ею картин.
Но, боже мой, как это все-таки далеко от нашей реальной жизни!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вы там, в своем Мюнхене, живете будто на другой планете. Я представляю себе великолепие старинной
архитектуры, величие готических храмов, почти не прекращающиеся выставки современного изобразительного
искусства, которые непременно посещают уважающие себя бюргеры, ваши великолепные октоберфесты,
баварское пиво, сосиски, колбасы, наличие свободного времени, когда всем этим можно насладиться,
налюбоваться и даже попробовать на вкус.
Нет, не хочу прибедняться, у нас тоже есть чем полюбоваться, хотя бы и в нашем сибирском
провинциальном городке, и с продуктами у нас сейчас нет особых проблем, если не считать, что они многим
беднякам просто недоступны. Но дело не в этом. Материальное благополучие никогда не считалось на Руси
достаточным основанием для счастья.
Вот почему и моя заочница закончила свою работу личным письмом ко мне, в котором тоже сказала, что
такое искусство очень далеко от нашей реальности, от наших духовных забот. Меня это очень радует, может
быть, даже больше, чем сама ее работа, потому что у нас сегодня в искусстве тоже появилось множество
фокусников и, чаще всего, бездарных экспериментаторов, которые ради привлечения публики готовы выставить
напоказ не только голую задницу, но и то, что она периодически производит.
Конечно, до такой мерзости сюрреализм, в пределах моей осведомленности, не доходит, но открывает
путь бесстыдникам, снимая всякие запреты, отвергая каноны, правила и все добытое в истории искусства.
И все-таки, дорогой Юл, спасибо за Дельво! В конце концов, я со своей студенткой и на себя посмотрел с
непривычной точки зрения.
Хотелось бы еще хоть разок повстречаться с Вами в Мюнхене, а может быть, вы бы попросили
командировку к нам? У нас в университетской библиотеке есть уникальные собрания немецких авторов, начиная
с семнадцатого века. А в художественном музее есть картины наших доморощенных авангардистов, которые
с начала прошлого века всё пытаются навязаться нашему менталитету, а он их не принимает… Не буду
повторяться.
Ваш Вихров».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Николай БЕРЕЗОВСКИЙ
ФАРФОРОВАЯ КРУЖКА
ИЗ ФАЯНСА
Рассказ
Федоров пришел, сел за стол и выпил рюмку водки.
Графинчик с «Сибирской» стоял, как всегда, по правую руку, у кухонного окна, куда он его и вернул,
выпив. Но забыл сделать то, что делал всегда сам.
Жена подошла и закрыла графинчик пробкой.
— Спасибо, — сказал Федоров.
И, вернув графинчик, выпил вторую.
Жена стала подавать на стол.
— Не надо, — сказал Федоров.
И закусил яблоком. Яблоко было кислое.
— Включи радио, — сказал Федоров.
Жена включила радио, передавали последние местные новости. Последняя из последних, перед
спортивным обзором, была о Федорове:
— Председатель областного суда Владимир Федоров прошел медицинское обследование, и, как сообщил
наш источник в областном министерстве здравоохранения, его предварительный диагноз о неизлечимой болезни
не подтвердился. По нашим сведениям, Владимир Федорович не подавал и в отставку со своего высокого поста…
— Еще не прочухали, журналюги, — беззлобно сказал Федоров. — Завтра подам. В отставку. Источники…
— усмехнулся он.
И выпил третью рюмку.
Больше трех он никогда не выпивал.
— Так плохо, Вова? — спросила жена.
Медик, она знала, что с мужем, да и была им выучена не задавать лишних вопросов.
— Да, — сказал он. И выпил четвертую. — И вот, знаешь, — надкусил кислое яблоко, — ты теперь
аккуратнее, что ли. Повязку, знаешь, на нос и рот, и это, стыдно сказать, ну, когда… презерватив, да?.. И потом,
ну, после, знаешь, домой не надо, а прямо из клиники — там этот, ритуальный зал есть…
Жена всхлипнула:
— Презерватив на рот не наденешь! А зал твой ритуальный я в гробу видала! — и осеклась, испугавшись
нечаянно вырвавшегося присловья, и в испуге прикрыла рот узенькой и изящной, как и в девичестве, ладошкой.
Но Федоров то ли не услышал, то ли не придал значения сказанному не к месту.
— Не ной! — сказал он. — Можно подумать — не наденешь!.. Куда денешься? Сказал — наденешь, значит,
наденешь! Нет — сам напялю! Я и не такое говорил, определял, решал, выносил, постановлял — слушались и
отбывали, как миленькие!..
И выпил пятую рюмку, на этот раз не закусив кислым яблоком. Но посмотрел на яблоко с некоторым
удивлением:
— Из тех же, что приносила мне в больницу, а… кислое…
— Тебе, наверное, кажется, Вова, — вытерев слезы, сказала жена.
— Да, наверное, кажется, — согласился он. И, выпив шестую рюмку, поднялся из-за стола. — Я вздремну
немного… Ладно, Надя?
— Да, конечно. Если хочешь, там, где любишь, в зале. Тебе помочь дойти? — засуетилась жена.
— Я пока еще и сам с усам, — опять усмехнулся он и пошел из кухни в зал, где иногда любил поваляться
на стареньком диване — единственная вещь, оставшаяся ему в память о нищей юности.
Дверь в зал была закрыта. Не на замок, конечно, замыкались комнатные двери его квартиры, прикрывались
просто, но это вдруг взбесило Федорова. Осознавая, что никто ни в чем не виноват, он закричал, как в припадке:
— Позакрывались тут! И везде! Еще б стальную, как у меня в суде и на России теперь всей, навесили!..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И вышиб с петель одну створку дверей ногой. И бросился к комнате другой — своему кабинету, и вышиб
дверь там. И к третьей — спальне жены. И в своей спальне вышиб, и даже в комнате дочки, давно живущей в
Москве, а ее комната стала вроде мемориальной, вышиб.
Грохот стоял на весь дом, наверное.
Отбив ноги, Федоров вернулся в зал.
В зале с пледом в руках у дивана стояла жена.
— Что, — задыхаясь, сказал Федоров, показывая на плед, — повязочку нашла?
— Укрыться тебе, — сказала жена. — Повязочек не напасешься. Вон и посуда, — показала она на буфет с
хрусталем, который в СССР был дефицитом, а нынче почти задарма бери — не берут, — что, и ее в повязочки,
Вова?
— Посуда?! — взревел Федоров.
И бросился к буфету, но опрокинуть его недостало сил. И тогда, открыв дверцы, принялся вышвыривать
из буфета все, что в нем было. И пол зала превратился в хрустальное стекло.
— Вот, — когда буфет оказался пуст, опустошенно сказал Федоров. — Теперь и выпить не из чего. Та хоть
стопка, на кухне, из которой выпивал, осталась?
— Я сейчас, — сказала жена.
И ушла, и вернулась со старенькой фаянсовой кружкой.
— Вова, — сказала она, — давай на диване посидим, да? Ты на нем отдыхаешь, а чтоб вместе посидеть —
редко. Помнишь, раньше мы всегда на диване сидели. И не только, — повлекла она его к дивану.
— Да, — опустившись на диван, сказал Федоров, — помню.
Диван остался ему от мамы, как когда-то и комнатка в коммуналке, о которой он, казалось, давно забыл,
да вдруг вспомнил в онкологической клинике, проходя обследование. А маму вспомнил только теперь, потому
что диван, на котором он родился, сохранил запах мамы — его детства.
«Диван купил твой отец, когда тебя еще не было», — часто напоминала мама.
И это было единственное — купил диван! — что Федоров знал об отце, которого не видел даже на
фотографиях. И мама, секретарь суда с так и не законченным высшим образованием, умерла от той же болезни,
что теперь обнаружили у него.
Жена села рядом.
— Выпей, — подала она ему кружку. — Ты ее никогда не замечал, а я выставляла на самое видное место.
Выпей, пожалуйста.
Федоров видел жену, как в тумане, и воспринимал ее слова на подсознательном, что ли, уровне, как будто
только учился слышать и понимать смысл слов. И, почти не понимая ее слов, пригубил кружку, да язык зацепился
на щербинках ее края.
И он вспомнил.
Он вспомнил, как сидел у Нади в общежитии мединститута на кровати. И было в этой убогой комнате еще
пять таких же, с железными спинками, но все заправленные. А Надина, на которой сидел он, богатый студент
юрфака, потому что имел собственную комнату, — расправленная. И он осознал — почему расправленная, и ему
стало страшно и плохо от предстоящей близости с единственной навсегда. И Надя подала тогда ему вот эту
именно кружку, наполненную до краев не водкой, как сейчас, а водопроводной водой:
«Выпей. Ты еще не пил из нее. Говорят, фарфоровая. Я ее вчера со стипешки купила. Для нас…»
И он стал, захлебываясь, пить, и зубы его застучали по кружке так, что отбили ее край.
«Нет, фаянсовая, — сказал он, боясь поднять на Надю глаза. — Фарфор раскалывается, как стекло, а здесь
— щербинка».
«Щербинка — это к счастью», — сказала тогда Надя.
— Надя! — сказал Федоров, выпив водку, как водопроводную воду. — Надя!..
И больше ничего и ни о чем они не говорили.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Алексей СТАРИНЦЕВ
ВОЗРОЖДЕНИЕ
Рассказы
СНЕГ
Мне до смерти надоел этот снег. Казалось, я уже целую вечность шел, опустив голову, навстречу
холодному ветру. Куртка была застегнута до носа, и кулисы на капюшоне затянуты, но от ветра это не спасало.
Изредка я поднимал голову и всматривался в темноту перед собой, чтобы проверить направление, однако толку
от этого было мало — снег летел в лицо параллельно земле, и когда я выпрямлялся, маленькие иголки тут же
впивались мне в щеки, в нос, в глаза, лишая возможности видеть.
Было холодно. Ветер забирался в рукава, под полы куртки и доставал до шеи. Стоило развернуться — и
сразу становилось намного лучше, ветер уже не доставал тело, и можно было вполне комфортно двигаться.
Однако идти спиной вперед было невозможно, и поэтому приходилось терпеть. Мне стало казаться, что сама
погода не хочет, чтобы я дошел…
Еще утром ветра не было. Стояла хорошая погода — не тепло, но солнечно и, в общем, уютно. В ложбину
между холмов, где мы разбили свой лагерь, солнце не проникало, и здесь, внизу, еще стоял утренний сумрак. От
ручья тянуло влагой, и сквозь едва различимую дымку тумана были видны вершины холмов. Солнце уже
раскрасило их своим светом, и желтая краска травы, смешанная с золотом солнечных лучей, словно стекала с
вершин к подножью. Стоял холодный май. Молодая трава и листья на деревьях еще не пробились наружу, и
вокруг преобладали желтые и красные тона.
Мы наскоро приготовили чай, доели оставшуюся со вчерашнего вечера кашу, собрали палатку и
отправились бродить по холмам.
Холмы… Степь… Она начинается прямо перед тобой, с травинок, которые легко различаешь, и уходит
вдаль. Сначала еще можно увидеть отдельные овраги, но чуть дальше — и они теряются и становятся
незаметными на этом полотне. Иногда приходит мысль, что кто-то, какой-то великан, встряхнул огромное одеяло
и расстелил его здесь. И хочется стать большим, и лечь здесь, и обнять всю землю…
После обеда мы вышли к дороге. Узкая серая лента извивалась между холмов и натягивалась струной на
открытых пространствах. По ней время от времени неслись машины.
Мы надеялись сразу поймать попутку, но после получаса безуспешных попыток наш оптимизм начал
угасать. Машины неслись мимо, не снижая скорости. Некоторые были загружены, с пассажирами, и нам ничего
не оставалось, как провожать их взглядом. Еще через полчаса мы сидели на рюкзаках и без особой надежды
поднимали руку, когда приближался очередной автомобиль.
Потертый, видавший виды японский грузовичок проехал мимо, и мы в очередной раз обернулись, чтобы
проводить еще одну упущенную возможность. Но, проехав около ста метров, он начал тормозить, затем
остановился и сдал назад. Я почти без надежды подошел, открыл дверь и спросил, куда он едет. На наше счастье,
он шел почти до конечной цели нашего путешествия. Водитель возил мясо в другой город, и кузов был в
спекшейся крови. Мы бросили в него рюкзаки и уселись в тесную кабину. Шофер оказался крупным мужчиной,
вполне добродушным и разговорчивым. Он рассказывал нам о том городе, в который возил мясо, о проносящейся
за окном местности и о птицах, прилетающих сюда на лето.
Вот тогда-то, по дороге, погода и испортилась.
Я обогнул холм, и передо мной замаячили огни. С облегчением и надеждой я начал различать пятна
желтого света между светившимися серебром снежинками. Казалось, что идти до них всего несколько минут,
нужно лишь собраться с силами и, не обращая внимания на снег, двигаться вперед.
Небольшое одноэтажное здание железнодорожной станции возникло передо мной неожиданно. Я уже
привык идти слева от путей и, поднимая голову, видеть впереди тусклый огонек. Все это было похоже на транс
— перед глазами летел снег, а внизу, под ногами — шпалы. Они двигались мне навстречу с пугающим
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
постоянством, и я начинал терять ощущение реальности. В голове сам собой возник ритм. «Та, та, та» — мысли
исчезли, и я плыл по шпалам в абсолютной пустоте. Когда я в очередной раз выпрямился, чтобы проверить
расстояние, в нескольких десятках метров уже была станция.
Здание почти полностью скрыто темнотой, и только над невысоким крыльцом из двух ступенек слабо горел
фонарь, освещая надпись «кассы» над дверью, саму дверь и крыльцо. Вокруг выхваченных фонарем фрагментов
станции — непроницаемая чернота. Картинка эта была словно заштрихована полосами летящего наискось снега.
Я вздохнул, порадовался концу пути, подошел, поднялся на ступеньки и толкнул дверь.
Передо мной был узкий коридор. Освещен он слабо, но после темноты и снега казался ярким. Я прошел по
нему до двери с надписью «касса». Деревянный, в облупившейся краске, пол нещадно скрипел, и я невольно
морщился от этого пронизывающего тишину звука. Окошко, где должна сидеть кассир, было занавешено
небольшими шторками, за ними — темно. Я постоял немного, обдумывая сложившуюся ситуацию, прикрыл дверь
и прошел дальше по коридору в надежде найти кого-нибудь из персонала. У стены коридор поворачивал направо.
Здесь я обнаружил скамейку и старый массивный шкаф, в котором уже давно ничего не было — его полки
покрывал толстый слой пыли, заметный даже при плохом освещении. Справа, напротив скамьи, была дверь. Изпод нее пробивалась тонкая полоска света. Я постучал и повернул ручку.
Комната оказалась огромной. Справа и слева у стен стояли пульты управления. На панелях были
расчерчены линии железнодорожных путей, и кое-где на них горели красные лампочки. По краям светились
другие приборы, часы, еще что-то, кнопки, тумблера. Перед главной панелью стоял длинный стол. Он тоже был
испещрен различными приборами и приспособлениями. Кроме них, в него была встроена рация и несколько
телефонов. За этим столом, ближе к двери, сидел худой старик лет шестидесяти. Лицо его было покрыто
морщинами, редкие седые волосы спутались в беспорядке, на плечах старика была надетая на свитер овечья
тужурка.
— Здравствуйте, — сказал я. — Вы знаете, тут такое дело… Мы с другом путешествуем. Недалеко отсюда,
километрах в пяти, он сломал ноги. Я не могу его один вынести. Мне помощь нужна. Здесь можно кого-нибудь
позвать?
Старик посмотрел на меня. Он сидел на стуле, облокотившись на спинку. Рядом стоял калорифер.
— Очень жаль, парень, но ничем я тебе помочь не могу. Здесь деревня. Старики одни живут. И больницы
нет. Только медпункт один. И тот уже закрыт. Так что даже не знаю…
— А позвонить? В какой-нибудь ближайший поселок?
— Поселок? — он наклонил голову и почесал щеку. — Поселок тут не очень далеко. Километров двадцать
пять. Только вот жаль, не могу я позвонить. Связи нет. Из-за этой вьюги все провода оборвало. Сейчас вот только
по рации с поездами говорю. А что, твой друг сильно сломался-то?
— Обе ноги сломаны. Он там поскользнулся на камнях и упал.
— Так и что же он? Сейчас на ветру да на морозе сидит?
— Нет. Я палатку поставил. За холмом. У него там печка, чай. Но ему ведь в больницу нужно… Что же
делать?
— Не знаю, не знаю.
Старик склонил голову и продолжал гладить небритую щеку. Мне становилось теплее. Я стоял в дверях и
думал, что бы предпринять, а между тем посматривал на стакан чая в железном подстаканнике, парящий на столе
перед стариком. Спросить чаю или нет? Я ведь здорово замерз. Сейчас я чувствовал тепло, но внутри меня все
еще била дрожь.
Старик поднял голову и посмотрел на панели. Брови его поднялись, и он обернулся ко мне.
— Знаешь, парень, ты ведь можешь доехать до поселка. Через пять минут будет поезд. Стоит здесь не
больше минуты. Садись на него и скоро будешь в поселке. А там, на станции, спросишь, как быть.
— Через пять минут? Так это мне билет нужно купить?
— Да не нужно. Я тебе сейчас выпишу бумажку, по ней и проедешь. Проводнику только покажешь, и все.
Я сейчас.
Он наклонился к столу и выдвинул верхний справа ящик. Достал какой-то бланк, спросил фамилию и чтото аккуратно записал.
— Вот, — он протянул мне билет. — Бери и иди на платформу. Поезд уже сейчас и подойдет.
— Спасибо, — обрадовался я. — Спасибо большое.
Я подошел, взял билет, еще раз поблагодарил и двинулся к двери.
— Не бойся, — раздался сзади голос старика.
Я не сразу понял его слова, но потом сообразил и, обернувшись, произнес:
— Да… я не боюсь, в общем.
— Ну и хорошо. Иди к Богу.
— Всего доброго. Спасибо.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь и пошел по коридору на выход. Там, на улице, было попрежнему холодно, и выходить казалось пыткой. Я постоял несколько секунд перед дверью, набираясь храбрости,
затем набросил капюшон, укутался получше и вышел из здания.
К моему удивлению, ветер стих. Снег падал и тихо опускался на землю. Все будто замерло, и тишина,
словно вязкая жидкость, разливалась вокруг. Такая тишина, от которой в ушах стоит звон, а в голове продолжают
слышаться какие-то слова и шум.
Свет фонаря над крыльцом теперь проникал дальше, и уже были видны пути, блики на рельсах, столбы.
Я нашел сигареты и закурил. Сунул руки в карманы, поежился. Если старик сказал правду, я скоро буду в
поселке. Там разыщу кого-нибудь… Ждать осталось недолго. А друг потерпит. Должен потерпеть.
Слева послышался шум приближающегося поезда. До меня доносились ритмичные удары колес. Почемуто они всегда напоминали стук моего сердца. Два коротких удара и пауза, и снова два коротких удара и пауза. Но
сейчас, в этой тишине, я вдруг очень хорошо почувствовал, что эти удары совпадают с моим ритмом. Словно это
билось мое сердце.
Я подошел ближе к путям. Слева вспыхнули три прожектора — поезд был уже совсем близко. Скрипели
тормоза. Я сжал в кармане билет. Мне вдруг стало интересно, что за бумажку выписал старик. Я вытащил листок
и посмотрел на него. Такого странного билета я еще не видел — хорошая бумага, с каким-то узором по краю,
вверху что-то написано на иностранном языке. На каком — я различить не смог, это было нечто среднее между
арабской вязью и иероглификой, однако в том, что это именно надпись, а не узор, у меня не было сомнений. Ниже
была написана моя фамилия и имя. Еще ниже было написано: «Конечная». Я удивился, так как поселок был вовсе
не конечной станцией. Хотя… может, это не станция имелась ввиду. Но что же тогда?.. Неожиданно вспомнились
слова старика: «Иди к Богу». Может, он хотел сказать «…с Богом»? Почему-то стало не по себе, и по спине
пробежал холодок.
Пока я разглядывал бумагу, подошел поезд. Времени на раздумья уже не оставалось, и, поежившись, я
шагнул к открытой двери вагона. Проводника в тамбуре не было. В недоумении я огляделся по сторонам. В других
вагонах тоже не видно проводников. Я постоял немного, размышляя, как поступить, затем шагнул в вагон,
рассчитывая найти проводника внутри.
Из тамбура коридор вел налево. Напротив «титана» была дверь в купе проводников.
Небольшое помещение было чистым и светлым. Вещи аккуратно разложены, пыли не видно, и приборы
сверкали так, словно их долго полировали. Стены и окно казались только что отремонтированными. За столом
сидела проводница. Женщина лет тридцати. Красивой она, пожалуй, не была, но она была привлекательной.
Темные волосы были аккуратно уложены сзади. Униформа была в точности ее размера и сидела прекрасно.
Вообще она совсем не была похожа на обычных проводниц. Она, скорее, была похожа на стюардессу, из тех, что
показывают в рекламах авиалиний: белоснежная рубашка, синяя отутюженная униформа, шапочка и белоснежная
улыбка.
Я был сбит с толку — слишком уж все чисто и аккуратно — и еще раз оглядел купе. Палас был не просто
полоской дешевого материала, брошенной на пол, а застелен по всему полу. На столике перед девушкой стояла
тарелка с картошкой-пюре и овощным салатом. Рядом стоял стакан с чаем в железном подстаканнике. На
подстаканнике был изображен тот же орнамент, что и на моем билете.
Женщина держала в правой руке вилку. Она обернулась, когда я заглянул, и улыбнулась мне, словно
извиняясь за то, что была застигнута за трапезой. Я улыбнулся в ответ.
— Извините, что отвлекаю, — сказал я. — Вот, пожалуйста, мой билет.
Она положила вилку на тарелку, протерла салфеткой руки и аккуратно взяла билет. Внимательно прочитав
все, что там было написано, она слегка сдвинула брови, что-то вспоминая. Затем снова улыбнулась, обращаясь ко
мне.
— Простите меня за мою нерасторопность. Честно говоря, на этой станции мы не ждали пассажиров.
Проходите, пожалуйста, в вагон. Можете остановиться во втором купе. Я через минуту подойду. Хорошо?
— Спасибо, — сказал я, подивившись ее голосу и ее вежливости, кивнул и прошел в вагон.
В коридоре не было ни одного человека — неудивительно, ведь на улице давно уже ночь. Но мне было все
равно, я стоял в коридоре и не мог поверить своим глазам. Ажурные перила из дорогого дерева, занавески на
окнах, без стандартных клейм «ж/д», с легкой вышивкой, ковер на полу. С потолка лился мягкий свет. Это был
не просто коридор, обстановка напоминала салон начала двадцатого века в благородном доме. Почему-то мне
вспомнился фильм «Титаник». «Фирменный поезд, — подумал я. — И, наверное, дорогой».
На двери обычной таблички не было. Лишь две вертикальные палочки в виде римской цифры «два» на
темном фоне. Я поднял руку и косточкой указательного пальца постучал. За дверью раздался женский голос:
— Войдите.
Я повернул ручку и отодвинул дверь.
На первый взгляд купе было совершенно обычным. Поражала лишь чистота. Но, приглядевшись, я заметил
все те же странности: на полу лежал ковер с длинным ворсом, красивые занавески на окне, диваны, обтянутые
мягкой зеленой тканью.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но все это было позже.
Передо мной сидела женщина. Можно было бы сказать, что ей около тридцати пяти, но возраст совершенно
не читался ни в ее лице, ни в руках. Волосы ее были длинными, почти черными, и слегка вились. Лицо очень
похоже на лицо Н. Андрейченко в фильме «Мэри Поппинс, до свиданья», не было только родинки. Она сидела
прямо, слегка наклонившись назад, к спинке. Скрещенные ноги, руки, лежавшие на бедре. Она сидела совершенно
свободно, словно это была ее привычная поза. Одета она была как деловая женщина: жакет бежевого цвета и юбка
ниже колен. Цепочек и колец не было. Были серьги — золотые гвоздики с каким-то узором.
Я не заметил, как она повернулась ко мне. Как только я вошел, она смотрела на меня и улыбалась, словно
ждала. Я улыбнулся в ответ:
— Здравствуйте.
— Здравствуй, — у нее был чистый, глубокий и приятный голос. — Проходи, присаживайся.
Я прикрыл за собой дверь, прошел и сел напротив нее.
В этот момент люди обычно испытывают неловкость. Приветствия уже произнесены, разговаривать еще
не о чем, и они начинают раздеваться, проверять вещи, билеты, выглядывать в окно, осматриваться. Но я не
чувствовал неловкости. Я все еще дрожал от холода и кутался в куртку, изредка поглядывая на спутницу и
улыбаясь. Она словно понимала и улыбалась в ответ.
Поезд тронулся тихо. Я не сразу заметил, что мы движемся. Лишь легкий стук колес напомнил мне об этом.
Но скоро я забыл и о нем.
Вошла, постучавшись, проводница. Спросила, не нужно ли чего. Я попросил чаю с сахаром — о горячем
чае я мечтал давно, еще когда шел к станции. Моя спутница попросила коньяк, лимон и сигареты, затем кивнула
девушке и та удалилась. Что бы это значило? Я по-прежнему не понимал происходящего, и каждая новая деталь
лишь усиливала неразбериху в моей голове. Сначала этот странный старик, затем поезд, теперь проводница,
ведущая себя словно фрейлина при королеве… и сама королева, заказывающая коньяк.
Пока я ссумировал эти умозаключения, моя спутница нарушила молчание:
— Знаешь, то, что ты замерз до смерти, — она загадочно улыбнулась, — не так уж незаметно. Чай, конечно,
немного поможет, но согреваться все же лучше другими напитками.
«Вот как, значит!» — подумал я и поднял глаза. Она сидела прямо и смотрела на меня. Где-то в уголках
рта и в ее глазах таилась улыбка. Мягкая, нежная. Я был совершенно сбит с толку. Я прошел около семи
километров, я совершенно замерз, мой друг сейчас сидит за холмами в палатке со сломанными ногами и ждет
моего возвращения. Я лишь хотел добраться до поселка и позвать кого-нибудь на помощь, чтобы забрать его.
Меньше всего сейчас мне думалось о женщинах.
Она продолжала смотреть на меня. Мой взгляд оторвался от ее губ, щек, сережек и волос и остановился на
ее глазах. Это были темные красивые глаза. Без косметики, с длинными ресницами. Эти глаза затягивали,
гипнотизировали. Я не мог понять природу этого притяжения — были ли это сами глаза или ее взгляд — так или
иначе, я сидел перед ней, смотрел ей прямо в глаза и не мог оторваться. Не мог и не хотел. Я понял, что мысль о
сексе была самой глупой мыслью, которая могла прийти мне в голову — ее взгляд излучал совсем другое.
Казалось, она знает обо мне все, читает все мои мысли, прошлое и настоящее, всю мою жизнь. Я уже не слышал
стука колес и почти не видел ничего вокруг. Мне стало казаться, что я просто плыву в каком-то потоке…
Тихо, держа в руках поднос, вошла проводница. Она прошла между нами к столику, и я невольно отвлекся,
глядя на нее. Она начала переставлять содержимое подноса на столик: чай, пепельницу, коробку сигарет, бутылку
коньяка, две небольшие рюмки и блюдце с нарезанными ломтиками лимона. Посмотрев на бутылку, я понял, что
коньяк был дорогим, очень дорогим. Проводница опустила поднос и стояла, будто чего-то ожидая.
— Спасибо, вы можете идти, — сказала моя спутница.
Это было распоряжение. Проводница слегка кивнула и вышла. Я находился под впечатлением от ее взгляда
и даже не удивился. Этот взгляд мог делать все что угодно.
Она повернулась к столику и легким движением достала из деревянной коробки сигарету. Сигарета была
без фильтра, белая и, насколько я мог рассмотреть, без какой-либо печати производителя. Она вставила сигарету
в появившийся в ее руке белый мундштук.
— Руки не дрожат? — обратилась она ко мне.
Я чувствовал себя намного лучше. Дрожь прошла, и я потихоньку начал расслабляться.
— Кажется, нет.
— Тогда чего же ты ждешь? Ухаживай за дамой, — она снова улыбнулась.
Я немного смутился от этого напоминания и принялся искать глазами зажигалку. Она оказалась рядом с
коробкой сигарет. Золотая. Я взял ее и, прежде чем зажечь, повертел в руках. Поверхность была гладкой, и лишь
по краю шел какой-то замысловатый узор. Он показался мне знакомым — такой же узор был на моем билете и на
занавесках…
Моя спутница затянулась, выдохнула облачко белого дыма, опустила руку и глазами показала мне на
бутылку. Я взял ее в руки, открыл и осторожно наполнил рюмки. Женщина положила сигарету в пепельницу и
взяла свою рюмку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— За встречу!
Я держал в руке рюмку и смотрел не нее. Улыбнулся и выпил.
— Знаешь, я ведь уже давно знаю тебя. Это может показаться странным, но это так. И все это время я ждала
встречи. Вот такой, близкой, чтобы посмотреть в глаза. Несколько раз мне казалось, что эта возможность
представилась, но ты все был занят. Ты не был готов…
Ее голос лился и обволакивал меня. Излучал тепло. Я уже совершенно не чувствовал холода и просто сидел
и смотрел ей в глаза, а ее голос, казалось, был вокруг меня и, словно чистый воздух, проникал в меня.
— Я знаю, чего ты все время хотел. И знаю так же, что никто не мог дать тебе этого. Я могу. Я могу дать
тебе ответы на любые вопросы. Я устрою тебе встречу с людьми, с которыми ты не договорил, я покажу тебе
места, которые ты хотел увидеть, я открою тебе все секреты, над которыми ты бился. Я помогу тебе забыть то,
что ты не хочешь помнить. Я оставлю лишь это…
Я уже не видел ничего вокруг. Уже не было купе, поезда. Все тихо меркло и заполнялось темнотой.
Оставались ее глаза. Добрые, сильные, но все же женские. Они проникали в меня, и уже не было голоса, и эти
глаза говорили, рассказывали мне то, о чем я давно забыл…
Я увидел в них скалу и дорогу внизу, и дальше — дома, реку и горную цепь на другом берегу. И солнце на
дне чистого неба.
Я сидел на этой невысокой скале, а чуть ниже, над дорогой, тянулись провода. За дорогой были
железнодорожные пути, и лесополоса, за которой на пологом склоне горы расположился небольшой городок.
Невысокие дома были разбросаны в случайном порядке, не образуя улиц, и шли до самой реки. Я видел отдельные
здания, небольшую площадь в центре, Дом культуры и магазины. Было лето, и все утопало в зелени. Деревьев
было много, и некоторые дома можно было различить, только разглядев крыши между ветвей. Горы на
противоположном берегу реки были залиты светом и меняли цвета от салатного, там, где росли лиственные
деревья, до темно-зеленого, где были хвойные.
Я пощупал землю рядом с собой, нашел небольшой камешек и, размахнувшись, бросил в провода. Это была
старая мальчишеская забава. Все ребята, жившие выше дороги, приходили сюда и слушали звук, издаваемый
проводами, когда в них попадал камень. Взрослые, конечно, ругались, но нам было все равно — звук стоил того.
Мой камень оказался удачным. Он попал в провод, отскочил, попал во второй, а затем в третий. Раздался тихий
звон, как если бы гитарную струну легко тронули медиатором. Я улыбнулся, сощурил глаза и сквозь ресницы
увидел лучи солнца, переливающиеся и создающие радугу прямо в глазах. И дальше небо… А тихий звон все
звучал, звучал, звучал… И уносил всю мою грусть, мои воспоминания, как легкий ветер уносит листы бумаги со
стола. И наполнял меня спокойствием…
Внезапно я почувствовал боль. Кто-то словно дергал меня за руки, за ноги, давил на грудь. По телу
пробежала судорога. Боль становилась все сильнее. Кости ломило, болела голова, и мышцы напряглись. Свет
погас, и перед глазами встала темнота. Я увидел лицо своей спутницы. Она улыбнулась и беззвучно, одними
губами сказала:
— Я буду ждать тебя.
Затем ее лицо растворилось в темноте. Перед глазами стали расплываться багровые пятна. Меня тянуло
куда-то в неизвестность. Я словно падал или поднимался в темной массе. Это чувство было тягостным, от него
хотелось избавиться во что бы то ни стало. Наконец я почувствовал, что лежу с закрытым глазами. Я сделал
усилие и с трудом разлепил их.
Надо мной был деревянный потолок, плохо освещенный откуда-то снизу. Я опустил глаза и увидел
женщину. Она растирала мне грудь и руки. Кто-то еще растирал мне ноги. В воздухе стал слышен запах спирта,
свечей и домашней утвари. Я повернул голову направо. У стены, на железной кровати, лежал мой друг. Его грудь
под накинутым одеялом равномерно вздымалась. Я вздохнул и откинулся на подушку.
Женщина повернула голову, заметила, что я смотрю на нее, и, кивнув мне, произнесла:
— Ну, вот и хорошо. Вот и хорошо.
ЛЮБОВЬ
— А тебя правда зовут Алексий? — Паша был занят тем, что забивал косяк, и поэтому редко поднимал
голову. Он аккуратно подцеплял пустой папиросой зеленую траву, рассыпанную на журнальном столике,
подбивал гильзу ногтем, затем снова подцеплял. — То есть так и в паспорте записано?
Леша привык к подобным вопросам от людей, с которыми недавно познакомился. Это имя обычно
вызывало естественный интерес.
— Нет. По паспорту я Алексей. Ничего особенного. Обычное имя, отчество и фамилия.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Понятно, — Паша констатировал факт и продолжил заниматься своим делом.
Последний раз траву Леша курил очень давно. Он уже и не помнил, когда точно. Может, года четыре или
пять назад, может, еще больше. Вся наркомания в России начиналась с обычной конопли. Тогда еще не было ни
героина, ни тем более кокаина. Не было даже последующих вариаций травы вроде плана, химки или малаги. Тогда
была просто трава. Обычная сушеная конопля, привезенная из тех мест, где она была особенно цепкой. Так что
он не кривил душой, говоря, что не курил траву давно. Ему, конечно, случалось покуривать дробленый крошками
и перемешанный с табаком план, однако это тоже случалось нечасто. Но в траве было что-то от юношества. От
тех времен, когда все еще начиналось. Как говорил один из его друзей: «пионерия».
В комнате было пять человек: Андрей, Илья, Паша, его подруга Настя и Леша. Квартира была Настина.
Андрей с Лешей были друзьями детства. Вместе ходили в школу, затем в институт.
В обед они сидели в небольшой, но довольно уютной пиццерии. Андрей недавно вернулся из
командировки, и им нужно было встретиться и поговорить о работе — они работали в разных компаниях, но их
деловые интересы часто пересекались. Как ни странно, их работа не мешала дружбе — они работали не друг
против друга, у компаний были партнерские отношения и разные сферы деятельности. По вечерам друзья часто
собирались и проводили время за пивом, в клубах или же просто сидели дома и смотрели кино.
Илья появился случайно — он просто зашел в ту же пиццерию. С Ильей Леша был знаком поверхностно.
Он знал, чем тот занимается: Илья подделывал документы. Они бывали в одних и тех же местах, общались с
общими друзьями, однако Леша не мог сказать, что Илья его друг. Скорее, он был приятелем. Не близким, но и
не далеким.
Илья вошел, огляделся, увидел Андрея, и его лицо расплылось в улыбке. Он подошел, подсел за столик и
поздоровался за руку. За разговором предложил пойти к друзьям, у которых есть ганджа. Лешу это мало
интересовало, но делать было нечего, разговор о работе был уже закончен, и они с Андреем решили пойти.
У Насти была своя небольшая квартира. Недавно в ней сделали ремонт, и поэтому квартира оставляла
приятное впечатление. Все было сделано аккуратно, со вкусом, без мещанства. Видно было, что у Насти (или у
ее родителей) водятся деньги. Небольшой коридор, затем, направо, комната, в которой были диван, два кресла,
журнальный столик, стенка, в центре которой висел плоский телевизор Philips. Прямо по коридору была ванная.
Прямо и направо — кухня. Все собрались в комнате: Леша с Андреем в креслах, Паша с Настей на диване, Илья
собрал с дивана подушки и сидел на них. Паша забивал косяк.
— Я не признаю все эти нововведения, — он уже закончил и теперь скручивал кончик папиросы. — Все
эти ухищрения. Мне нравится обычная трава. Табак я не курю. Да и ганджу курю лишь изредка. Примерно раз в
месяц. Но только ганджу, и ничего больше. Все остальное — это для жадных. Мне достаточно просто немного
расслабиться. Меня мало интересуют все эти экстази и прочая ерунда.
Паша прикурил и сделал пару глубоких затяжек. Задержал дыхание, передал папиросу Илье и откинулся
на спинку дивана. По комнате начал распространяться знакомый запах.
Илья положил папиросу между мизинцем и безымянным пальцем, через ладошки сделал сначала
небольшую, а затем глубокую затяжку и передал дальше.
Леша не стал изощряться и просто несколько раз втянул едкий дым вместе с воздухом.
Косяк перешел к Андрею, затем пошел на второй круг.
Настя не курила. Ей стало скучно просто сидеть и наблюдать за парнями, и она встала, подошла к стенке и
включила стереосистему. Из колонок послышалось «Been down so long». Настя настроила звук, чтобы он не мешал
разговору.
— Ого! — удивился Андрей. — Хорошо подготовились. Музыка как раз по случаю. Или вы просто «Doors»
слушаете?
— Нормальная музыка, — ответил Паша, принимая косяк. — Не Долину же слушать.
Илья хихикнул — трава начинала действовать.
Второй круг закончился. Пятку выпало добивать Леше. Пока он докуривал, Паша принялся забивать
следующий косяк.
— А я все равно не понимаю. Почему Алексий? — Настя смотрела, как пустая гильза потухала в
пепельнице.
— Это долгая история, — Леша посмотрел на Андрея и улыбнулся. Андрей знал, почему, и часто со смехом
напоминал другу об этом. — Ну, короче, года четыре назад я у одной лесбиянки отбил подругу.
— Ух ты! — Илья посмотрел на Лешу с интересом. Паша и Настя тоже подняли головы и уставились на
него. — Что-то я такого не слышал. Можно поподробнее?
— Спокойно, Бивис, — улыбнулся он. — Тебе бы только про лесбиянок слушать. Все было не совсем так.
Ну, в общем, не совсем отбил. Ну, короче. Есть одна знакомая лесбиянка. Вообще-то это теперь она знакомая, а
тогда я ее не знал. И не знал, что она лесби. Просто один друг позвал покататься на машине. Обещал девчонок
взять. Не в смысле «съём», а так, для компании. Заехал уже с ними. Одна — темненькая, сидела рядом с ним на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пассажирском сиденье. Вторая, светлая, — сзади. Я, естественно, сел рядом со светлой. Цели у нас не было.
Просто катались. Сначала на дачу за городской аэропорт. Там набрали пива. Потом на море… Ну, пока катались,
общались, как-то само получилось, что мы с этой девчонкой неплохо поладили. Передавали сушеные креветки
изо рта в рот, рассматривали одежду друг друга. А та, впереди, все больше и больше хмурилась. Я тогда вообще
ничего не знал и не понимал ее настроения. Мне, в общем, было все равно. Короче, на море закат, пустой пляж,
камни. Красота. Я решил не упускать момента, затащил девчонку на самый высокий камень и в этих лучах заката
прижал к себе и поцеловал. Ну, чтобы красиво было. Тут-то эта черненькая и сломалась. Обиделась, ушла в
машину. Она была лесби и имела виды на ту светленькую. Эта светлая тоже была, вроде, не против. И тут
появился я. Облом. Вот и психанула девчонка… Об этом мне друг сказал через два дня, а тогда я еще ничего не
знал. Ну да ладно, не об этом речь. В общем, завезли мы светленькую, попрощались. Потом по дороге нужно было
меня завозить. Когда приехали, я уже собрался выходить, но решил, что вот так выйти будет нехорошо. У ребят
ведь настроение упало. Особенно у темненькой. Ну, полечил их немного на тему добра и всеобщей любви.
Настроение у меня хорошее было. И тут эта девчонка говорит: «Тебе бы проповедником быть!» Сказала немного
с иронией, но то, что на самом деле думала.
Леша уже понимал, что начал простой рассказ с начала времен. Нужно было закругляться.
— Так вот, я к чему, такое мне говорили не раз и до нее. А тогда друг подхватил идею и пошло: «Алексий,
Алексий». Вероятно, потому что архиепископа нашего зовут Алексий.
Леша принял косяк и несколько раз глубоко затянулся.
— Хорошая история, — Паша выпустил струю дыма в потолок. — И что, ты с этой девчонкой встречался
потом?
— Да. Какое-то время. Потом разбежались.
— А мне про море и про закат понравилось, — отозвалась Настя и повернулась к Паше: — Мы с тобой
поедем на море?
— Конечно, — он наклонился к Насте и поцеловал ее. — А что там было по поводу добра и всеобщей
любви?
Андрей затягивался папиросой. Илья ушел к стенке и рассматривал ее содержимое. Леша закинул ноги на
кресло и откинулся на спинку. Трава сделала свое дело — тело теперь казалось легким, словно пустым внутри,
кожа казалась мягкой, и по ней словно пробегали маленькие щекочущие разряды электричества. Мысли витали
где-то в стороне, в своем собственном пространстве. Их нужно было ухватить и проговорить. Тогда они обретали
форму и строились в цепочки.
— А? — Леша вспомнил про вопрос.
— Про любовь и добро, — напомнил Паша.
— А, любовь… Любовь это то, благодаря чему человек еще жив. Во всех смыслах.
— Что значит во всех смыслах? — удивилась Настя.
— Ну, тот факт, что человек еще жив, может быть как отрицательным, так и положительным. Смотря как
к этому относиться. Можно радоваться этому, а можно удивляться, почему это люди еще не обрели свой рай и не
сидят рядом с Буддой в нирване. Я верующий человек, но я не религиозный человек. Есть большая разница.
Религиозный человек принадлежит религии, ритуалам, а всё, что за пределами, его не касается, или же он
объявляет это ересью. Когда, например, мусульмане говорят, что они истинные, а остальные неверные, — это
религия. К сожалению, религиозным догмам, власти слов подвержены ограниченные люди. Поэтому я не
слишком люблю общаться с религиозными людьми… Так вот, с точки зрения верующего человека, есть нечто,
что называется Богом. Нечто, потому что это понятие сложно выразить. Не словами, не трактатами о том, что есть
Бог с точки зрения, например, восточных славян, а именно то, что знает и чувствует верующий человек. Кстати,
и слушать нужно не слова, а то, что он хочет сказать. Иначе можно просто запутаться в терминологии и закончить
спором о значении того или иного слова. Это редко у кого получается, я имею в виду — слушать. Короче, Бог —
это энергия. И мы все — энергия: и животные, и растения. Мертвые только камни, и то не все. Если люди еще не
изучили эту энергию, то это не значит, что ее нет… Вот человек. На 80 процентов состоит из воды. Почему мы
тогда не разливаемся по полу? Что-то ведь должно держать эту форму. И мало того, эта форма еще движется,
совершает поступки, мыслит. Ошибочно думать, что держит ее только питание… Рождение. С этим, казалось бы,
все понятно: сперматозоид попадает в яйцеклетку, оплодотворяет ее, и через 9 месяцев появляется новый человек.
Девятый класс, параграфы 40-42. Но ведь процесс деления клетки, процесс выстраивания хромосом до сих пор не
изучен! Процесс наблюдаем, но причина не ясна. И я подозреваю, что вряд ли когда-то будет ясна… Однако это
религия. Так, в этом доме есть вода? У меня во рту пересохло.
— В холодильнике, — отозвалась Настя.
Когда Леша вернулся в комнату с банкой пепси-колы, Паша задувал Илье «паровоз». Илья хлопнул Пашу
по плечу и, надувшись, как пузырь, сел на подушки. Леша надул щеки, передразнивая его. Илья чуть не засмеялся
и залился румянцем от напряжения, но все же сдержался. Паша предложил «паровоз» Леше. Тот покачал головой
и сделал гримасу, означавшую «неохота». Паша пожал плечами и протянул ему папиросу.
— Полечи немного.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Леша послюнил палец и обвел вокруг уголька. Сделал пару затяжек и передал Андрею. Лица у всех были
хитрые и улыбающиеся.
— А что там дальше? — глаза Паши стали слегка масляные и блестели. — Ты про любовь так и не
рассказал.
Андрей фыркнул и поперхнулся дымом.
— Может, хватит? Я его с детства знаю. Представляете, сколько я этого всего переслушал!
— Ну, может нам интересно, — вступилась Настя.
Леша попытался вспомнить, о чем говорил. Мысли с трудом сбивались в кучу.
— Ага. Значит, так. В принципе каждый сам выбирает, во что ему верить. Я лично склоняюсь к комбинации
буддизма и даосизма. Даосы хорошо объясняют душу и путь души, а у буддистов есть великолепная идея
реинкарнации. Собственно, идея эта была еще раньше в Ведах и существует еще у джайнов и прочих, но для
простоты пусть будет буддизм… Дело в том, что идея Рая и Ада несколько расплывчата. Делай добро — после
смерти будет хорошо; делай зло — после смерти будет плохо. Тут возникает вопрос: как это — после смерти, и
как это — хорошо или плохо?.. Будда говорит, что смерти не существует. Есть просто перевоплощение. Если бы
у человека была душа, которая бы рождалась с ним и с ним же отлетала, Рай и Ад были бы уже переполнены. И
потом, откуда бы брались новые души? Ад и Рай здесь! На Земле! Энергия не приходит ниоткуда и не уходит в
никуда, она лишь трансформируется. И коль скоро Бог — это энергия, и наши души — тоже, то и реинкарнация
не такая уж фантастика. По-моему, логично представить, что, когда умираешь, душа переселяется в ту небольшую
клеточку, в которой как раз происходит мейоз. Еще нет ни глаз, ни рук, никаких органов. Ничего. Душа
предоставлена самой себе. Затем, через месяцы, появляются какие-то чувства, смутное ощущение жизни. И вдруг
тебя выбрасывают в окружающий мир. Мозг совершенно новый, памяти событий у него нет. Лишь потом мы
начинаем мыслить и решаем, что то, что есть вокруг, есть жизнь. А чего мы не знаем, что находится за пределами
жизни, — это смерть, и это почему-то плохо. Тут дело даже не в обывательском представлении, согласно
которому, если будешь делать хорошо — станешь хорошим человеком, а потом, может, и Буддой; будешь делать
плохо — будешь в следующей жизни крокодилом. Просто злость, алчность, похоть и другие смертные грехи
порождают страдание. Не в тот же момент, конечно, а в перспективе. Я, например, слышал такое суждение: Ад
— это когда тебе возвращают совесть, причем в многократном размере. А теперь представьте себе, что какой-то
злой человек умер. Умер не раскаявшись. Душа его будет метаться, ему не будет покоя. И он возрождается в
новом теле. Что будет? Будет так, что этот человек, если ему повезет быть человеком, изведает все страдания,
которые совершил сам в прошлой жизни. И, вполне возможно, в гораздо большей степени. Он и сам не будет
понимать, что с ним происходит, будет спрашивать, за что такие мученья — но ответа не будет. Если бы он был,
человек моментально очистился бы. Если же он запутается и станет снова творить зло, чтобы избавиться от
мучений, он упадет еще ниже и будет страдать еще больше. Если же он найдет Путь, у него будет возможность
спастись. Скорее всего, в перспективе, так как моментально перестраивались лишь единицы и то, я полагаю, до
этого они проделали долгий путь.
— У тебя, наверное, с девчонками проблем нет, — Илья смотрел на Лешу, зрачки его расширились и
блестели. — Так загибать не каждый умеет.
— Не жалуюсь. Хотя, если бы их вообще не было, тоже не жаловался бы.
— Дай лекцию дослушать, — Паша добивал пятку. — Продолжайте, профессор. Только помедленнее, я
записываю.
Все дружно посмеялись. Леша почесал нос, снова собрал мысли и продолжил:
— Я как раз подхожу к любви. Это такая тонкая и хрупкая вещь, и именно поэтому требует особого
внимания. Любовь — это естественная потребность каждой души. Это ниточка, связывающая нас с Богом, с
изначальным, с источником всего сущего. Это даже не чувство, это путь, стремление к началу, к Эдему. Вот здесь
кроется проблема. (Мы ненароком переключились на библейские рассказы, но это сути не меняет). Первородный
грех заключается в том, что человек перенес свою любовь с Бога на другого человека. Адам вдруг осознал, что
перед ним женщина, а Ева увидела в нем мужчину. И в этот момент они сами определили свою участь. Ведь
человек — не Бог. Капля не может сказать, что она является морем, но она может сказать, что она является частью
моря. Человек всего лишь Его создание, маленькая частица, и, возлюбив в человеке Человека, можно отказаться
от самого главного. И Адам с Евой отказались. Таким образом, любовь стала источником боли, разочарований,
гнева и ревности. Человек, полюбив другого человека, видит Человека. Он, конечно, смутно догадывается о чемто намного большем, но продолжает видеть перед собой человека. И влюбляется в тело, в деньги, да во что только
не влюбляется! Одним словом, во все преходящее, бренное. И так как он подсознательно знает, что это
преходящее, то, естественно, боится это потерять, пытается это сохранить во что бы то ни стало. И когда теряет
совсем, ужасно огорчается и перестает видеть смысл в жизни. Страдает и, как следствие, перерождается со
сложной кармой, которую приходится исправлять… Человеку нужно и просто необходимо возлюбить в человеке
Бога. Ту часть человека, которая, являясь бессмертной, связывает все живое и олицетворяет собой саму жизнь…
Расхожая легенда говорит о том, что когда-то на земле жили люди, которые соединяли в себе мужское и женское
начала. Они были спокойны и счастливы. Но потом Бог рассек каждого человека пополам и разбросал половинки
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
по свету. Так появились мужчины и женщины. С тех пор каждый мужчина и каждая женщина ходят по свету и
ищут свою вторую половинку… Красивая история. К сожалению, люди падки на красивые истории, даже если
смысл приносится в жертву красоте. Я склонен считать эту историю очень схожей со случаем в Эдеме. Внимание
человека, его любовь перенесли с Бога на человека. В этом и состоит падение человека… Нет, нужно оговориться:
я не считаю любовь мужчины и женщины чем-то порочным. Это прекрасно. Я говорю об акцентах. О том, что
муж в жене и жена в муже должны видеть Бога. И поиски второй половины это ни что иное, как поиск человека,
который поможет тебе разглядеть это чувство наиболее хорошо. И нужно-то всего немного: признаться в любви
Богу. Возможно, через человека. И тогда все будет хорошо. Тогда можно будет увидеть свет…
В квартире стояла тишина. Диск давно закончился, но никто не заметил, что фона уже нет. Теперь повисла
тишина, и стало немного неловко.
Андрей сидел, улыбался и смотрел прямо перед собой. Он уже слышал подобные рассуждения, и Леша
знал, что это будет еще один повод поприкалываться над ним при случае. Хотя… его равнодушие было, скорее,
показным. Он прекрасно понимал друга, просто не любил об этом разговаривать.
Паша сидел на диване, откинувшись на спинку. Настя прислонилась к его плечу и сложила ноги на край
дивана. Илья сидел с серьезным лицом. Думал он о чем-то или нет — было неизвестно.
— А может, пожрем чего-нибудь? — решил разрядить обстановку Андрей.
Паша и Илья подняли на него глаза и воспрянули духом. Вдруг жутко захотелось есть. До того момента,
как Андрей озвучил это желание, никто не думал о еде, сейчас же все осознали чувство голода и потянулись на
кухню.
— Есть курица, — сообщила Настя. — Можно сделать картошку.
— Точно! Нужно пожарить картошку, — согласился Паша.
Пока Илья с Настей чистили картошку, Паша собирал на стол то, что можно было найти в холодильнике.
Достал бутылку вина.
— Ну, а ты? — повернулся он к Леше. — Нашел эту любовь?
Леша наблюдал за процессом чистки картофеля и не сразу понял вопрос. Оторвался и вопросительно
посмотрел на Пашу.
— Любовь? Ты ее нашел? — повторил тот.
— Нет, конечно! Если бы я нашел ее, мне не нужно было бы все это говорить. Было бы и так ясно.
Он взял кусочек сыра и положил в рот. Прожевал. На улице было уже темно. За окном расстилалось черное
бархатное небо, усыпанное диодами звезд. Город блестел огнями окон, и невозможно было угадать линию,
разделяющую землю и небо. Совсем рядом, на одном из высотных зданий, висел ярко освещенный рекламный
щит. На нем счастливая девушка подбрасывала вверх прозрачный шар с нарисованными на нем континентами.
Леша смотрел в эту темноту, на эти огни, картины, и вдруг подумал, что первое слово, как синоним, было
«Любовь».
«ИМОВАН»
На площади Ленина я спустился в метро. Прошел мимо ларьков, мимо прилавков с цветами и толкнул
тяжелые двери. Опустив жетон в щель турникета, я подошел к убегающим вниз ступеням эскалатора.
Людей было немного. Чуть ниже меня спускалась женщина с мальчиком. Рядом тихо шумел пустой
эскалатор — наверх никто не ехал. Я никуда не торопился. Просто стоял и время от времени перекладывал руку
на двигавшемся быстрее ступенек поручне. Странно. Не один год и не только в этом городе я ездил на метро, но
лишь сейчас заметил, что эта резиновая лента движется быстрее ступенек. Мысли сами собой стали крутиться
вокруг устройства эскалатора. Я начал прикидывать, как должен быть устроен этот механизм, по какому радиусу
движутся ступени, а по какому — лента поручня. Поручень, мальчик, смирно стоящий на ступеньках рядом с
мамой…
Сколько же подобных мелочей я пропустил в жизни. Полет птицы, рассветы, пыль на подоконнике, старые
часы, сношенные туфли, прилипшая жвачка на джинсах, разрез юбки у девушки в автобусе, фикус в каком-то
кабинете — все это лезло в голову без спроса и неслось хороводом. Я не мог поверить, что все это было со мной.
Все это казалось ненастоящим, нарисованным в воздухе и, что самое главное, неважным. Была жизнь, и был я, и
эти два слова, существа, понятия, организма стояли по разные стороны стекла. Видели друг друга, но не могли
прикоснуться.
Незаметно для себя, я оказался на платформе. На мгновение поднял голову, оглядел зал, сунул руки в
карманы и пошел к тому месту, где после остановки поезда оказывалась вторая, если считать с конца, дверь
последнего вагона. Я всегда знал, где мне нужно выходить, какой выход выбрать, и поэтому садился именно в тот
вагон, который останавливался ближе к нужному эскалатору. Сейчас мне была нужна вторая дверь последнего
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
вагона. Остановившись, я посмотрел на табло. До прихода поезда оставалось около четырех минут. Что ж… я не
тороплюсь. Я успеваю в любом случае.
Было без десяти четыре. Обеденный час пик уже давно прошел, и на платформе было всего несколько
человек. Рядом стояли мужчина и женщина среднего возраста, чуть в стороне — группа молодых людей. Они о
чем-то разговаривали и иногда смеялись. Три парня и две девчонки. Один из парней много говорил,
жестикулируя, изображая на лице эмоции и поглядывая на одну из девчонок. Симпатичный парень, неплохо и
стильно одетый, в левом ухе серьга. «Выпендривается, сволочь, — цыкнул я зубами. — Хотя… Да черт с ним».
Я отвернулся.
Сознаюсь, последнее время людей я недолюбливал. И это еще мягко сказано. Я их ненавидел. Разумной
причины не любить всех людей, конечно, не было. Но проблема была в том, что разумные доводы на меня не
действовали. Просто злость иногда просыпалась, выходила наружу, и я уже ничего не мог с собой поделать.
Сильные чувства даже с сильным разумом говорят на разных языках. Вот и у меня: часто люди раздражали меня
с первого взгляда. Я мог сказать себе, что это, конечно, хорошие люди, но злость говорила обратное. Вот так.
Месяц назад я ударил одного парня. Я учился с ним на одном потоке. Мы никогда не были дружны, просто
знали имена друг друга и здоровались при встрече. Группы у нас были разными и виделись мы лишь на общих
лекциях. Парень был нормальным. Ничего «супер», но и ничего плохого. Одевался спокойно, из толпы обычно
не выделялся, к гопникам не принадлежал, учился хорошо, в общем, положительный герой.
В тот день мы стояли около аудитории и ждали начала лекции. Он стоял вместе с парнем и тремя
девчонками. Я был в стороне, у окна, но мне было хорошо слышно, о чем они говорят. Он разглагольствовал о
жизни. Напустив на себя трагический вид повидавшего жизнь человека, он рассказывал о перипетиях,
сложностях, которые он прошел и которые нам, салагам, еще предстоит пережить.
Сначала мне стало смешно. Слышать от девятнадцатилетнего мальчика такую чушь! Потом была злость.
Я подумал о том, что, возможно, сам не очень-то отличаюсь от него, сам иногда думаю о том, что все, что можно,
уже испытал, и дальнейшее будет лишь вариацией настоящего или прошлого. Я не любил себя за это. Но у меня
было оправдание: я никогда не вставал в позу мудреца и не вещал «великие» истины.
Я еще немного послушал его, затем что-то лопнуло у меня в груди, я подошел и, когда он обернулся ко
мне, не говоря ни слова, ударил его в челюсть. Он упал на пол и тут же схватился за подбородок. Удар был не
настолько сильным, чтобы он потерял сознание, просто все случилось неожиданно, и именно от этого он лежал
на полу, тер лицо и непонимающим взглядом смотрел на меня. Он не понимал причину моих действий, он словно
выпал из происходящего и не понимал ситуацию в целом.
Вокруг послышался шум — девочки вскрикнули, парень, что был с ним, ухватил меня за плечо. Но мне
было уже все равно. Я не собирался продолжать, я просто смотрел в его глаза.
— Что теперь будешь делать, мудрец? — вырвалось у меня.
Глаза его, наконец, сфокусировались. Он быстро встал, инстинктивно отряхнул брюки и сунул руки в
карманы. Простояв так несколько мгновений, глядя себе под ноги, он вдруг резко выбросил правую руку в
направлении моего живота. В его кулаке что-то блеснуло. Я успел повернуться в сторону, и удар получился
скользящим.
Подбежали стоявшие в стороне ребята и разняли нас. Моя кофта оказалась порванной, и по правому боку
шел неглубокий порез — в руке у «мудреца» был перочинный нож. Девчонки стали кричать. Подоспели
преподаватели и охрана. Нас увели в кабинет и долго расспрашивали. Я признался, что первым ударил его, но
причины так и не рассказал. Еще я сказал, что в случившемся виноват только я.
Однако никто не стал скрупулезно разбираться, все было решено без нас. На следующий день его выгнали
из университета и поставили на учет в милиции. Мне сделали выговор. Кроме этого, я заслужил славу хулигана
и отвратительного человека. Хотя моя слава была ничтожной по сравнению с той, что досталась ему. О нем
говорили со смесью осуждения и одобрения. Меня просто осуждали. Его выгнали, но я не знал, что лучше —
остаться здесь или уйти. Я готов был поменяться с ним местами, если бы так было лучше. Все, что я знал, это то,
что виной всему была моя злость. Та злость, что не давала мне покоя. Те слезы, которые я лил каждый вечер. Те
просьбы, которые я возносил, и которые оставались без ответа…
Иногда, правда, злость отступала и сменялась равнодушием. Обычно это происходило по причине
усталости. Как раз теперь было все равно, и я уставился на рельсы внизу…
Где-то в стороне послышался гул подходящего поезда. Гул рос, усиливался, и наконец в лицо ударил
воздух, и перед глазами замелькали окна вагонов. Я вынырнул из размышлений и поднял глаза. Передо мной была
вторая с конца дверь последнего вагона. На стеклах красовались дурацкие надписи «Не прислоняться». На правой
двери была стерта приставка «при». Я шагнул вперед и влево, ближе к сиденьям.
Двери закрылись, вагон качнуло, и поезд с жужжанием начал набирать ход. Я поднял глаза. Справа, в
проходе между сиденьями, стояла девушка. Русые вьющиеся волосы, собранные сзади, вязаная шапочка, короткое
бежевое пальто, юбка чуть ниже колен. На плече у нее была синяя сумочка. Она увидела меня и сделала шаг
навстречу. Я оторвал плечи от дверей и приблизился к ней.
— Привет, — я попробовал изобразить улыбку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ее звали Саша. Года полтора назад мы встретились на конференции по английскому языку. Нет. Первый
раз я ее увидел на предварительном прослушивании сообщений. Я тогда пришел в актовый зал с небольшим
опозданием и сел на свободное место в первом ряду. Рядом сидела она. Мы разговорились. Она, как и все
остальные студенты-докладчики, была с факультета, где английский был одним из основных предметов. У них
преподавала американка, и экзамены были сложными. Я был единственным студентом с другого факультета. У
нас язык преподавался мимоходом, и школьной программы было достаточно, чтобы сдать экзамен.
Конечно, Саша заинтересовалась, откуда я знаю английский.
— Так… Сам учил, — ответил я.
После стандартных у студентов вопросов она узнала, что последнюю сессию я сдал на «отлично»,
удивилась и сказала:
— Ну и ну. Я-то думала, что парень с серьгами в ушах и так одетый… Я подумала, что ты троечник, — она
шутила.
— Извини, что не оправдал, — сказал я. — А что с одеждой?
— Да ничего, просто… джинсы, кроссовки, кофта с капюшоном… У нас все в костюмы одеваются. Иногда
даже в тройки.
— А-а-а, — протянул я. — Знаю. Будущие крупные бизнесмены.
— Ага.
Она иронизировала. И по поводу моей одежды, и по поводу ребят с ее факультета. Мягкой, доброй иронией.
И мне это нравилось.
Меня направил на эту конференцию мой преподаватель. После трех недель занятий он сообщил мне, что
экзамен я получу «автоматом» и ходить на занятия могу по своему усмотрению. Я все равно ходил — часто мне
просто нечего было делать — английский обычно попадал между парами. К концу семестра преподаватель начал
отлучаться с практик и оставлял меня за главного. Такое положение мне вовсе не нравилось, я не хотел учить
своих же одногруппников. Позже он посоветовал мне участвовать в конференции.
Взяв темы для сообщений на факультете, я принялся готовиться. Пролистал несколько книг, набросал
текст. С этим и пришел на предварительные слушанья.
Саша рассказывала мне о своем факультете и о занятиях по английскому языку. Я внимательно слушал.
— Слушай, а как ты думаешь, ваша американка будет против, если я приду на ее занятия?
Мне показалось возможным походить на занятия перед конференцией.
— Нет, наверное. Ей-то все равно. Просто в списки тебя вносить не будет, и все.
— Здорово. А какое у вас расписание?
Саша вырвала листок из тетради и аккуратным почерком набросала расписание занятий. Я взял листок и
мысленно сверил его со своими лекциями. Выходило, что на большинство занятий я успевал.
Прочитав по очереди свои сообщения, мы договорились встретиться завтра на занятиях.
На следующей после этого разговора неделе мы встречались раз пять. Я приходил на уроки, садился с ней
рядом и слушал американку, записывал то, что она диктовала, и отвечал на вопросы. После уроков, если было
время, мы с Сашей спускались на второй этаж в кафе и какое-то время просиживали за разговорами, попивая
кофе.
Саша мне нравилась. Мне было приятно смотреть на нее, болтать с ней. Она была спокойной,
рассудительной, воспитанной и в то же время веселой девушкой. Ее родители были бизнесменами, и она была из
так называемого «высшего общества». Одевалась она безупречно. Все ее костюмы сидели так, будто были сшиты
на заказ и прекрасно подчеркивали ее фигуру. Она была похожа на девушку с обложки журнала.
Когда мы приходили в кафе, она выбирала столик, ставила на него свою сумку и усаживалась на высокий
табурет, открывая изящные коленки. Я брал кофе и пирожные и садился напротив. Ее движения были плавными
и завораживающими. Она медленно размешивала сахар и сливки, едва уловимым движением стряхивала
оставшуюся на ложке каплю и медленно укладывала ложечку на блюдце. Я следил за этим ритуалом, не отрывая
глаз. Исподтишка глядел на ее губы, когда она отпивала первый глоток, когда поправляла прическу, улыбалась.
Она была еще молоденькой девушкой, но в ней было уже много от изящества сформировавшейся женщины.
Несмотря на все это, она не была снобом, не задирала нос, не делила людей на касты. Она была вполне
естественной в своей грации.
Был ли я в нее влюблен? Несомненно. Однако я понимал, что этому чувству не дано развиться. Мы были
слишком молоды и слишком непохожи. Я знал, что нас связывают только эти занятия.
Последний раз мы встретились на самой конференции. Мы снова сидели вместе. Возможности для
разговора почти не было, поэтому мы перекидывались отдельными фразами и хвалили друг друга после
выступлений. Так, в общем, и не поговорили.
После конференции наши пути разошлись. Я и не думал назначать ей свидание, а случайные встречи… Мы
учились в разных корпусах, жили в разных районах, общих знакомых у нас не было. Так что случайно мы тоже
не встречались.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Привет, — ответила она.
— Давно не виделись, — сказал я. Банальность, конечно, но сколько таких банальностей в начале любого
разговора. — Хорошо выглядишь, как, впрочем, и всегда. Как дела?
— Да ничего, — улыбнулась она. — Учусь, учусь. Все по-прежнему. Интересного, в общем, не очень много.
Последнее время всё больше дом да институт, — Саша продолжала улыбаться. Взгляд ее упирался мне в плечо.
— Все как-то изменилось. Сижу дома, смотрю в окно. Никуда не выхожу. Да и незачем. Вот иногда думаю купить
упаковку «Имована»…
— И выпить перед сном. Все 50 таблеток.
Эти слова сами вырвались, я не хотел заканчивать за нее фразу. Но, видимо, слова попали в точку.
Она подняла взгляд и посмотрела мне прямо в глаза.
— Угу, — качнула она головой в знак согласия.
Улыбка не сходила с ее губ, но глаза совсем не улыбались. В глазах стояла боль. Эти глаза… эти озера…
эти начала бесконечности… Они же не врут никогда. Эти предатели… Улыбается человек, говорит, что все в
порядке, а глаза кричат. А в глазах боль.
Саша, Сашенька! Да что же могло случиться в твоей жизни? Ты же была ангелом для меня! Кто же обидел
тебя так? Кто посмел?
Она положила руку мне на плечо, и меня вдруг словно током ударило. Я почувствовал ее боль и ее причину.
Я просто посмотрел в ее глаза и все понял: она шла оттуда же, откуда шел я!
Поезд сбавлял скорость. Близилась моя остановка. Еще немного, и мне нужно будет выйти на платформу,
а ей нужно будет ехать дальше.
— Знаешь, — я взял ее руку. — Не думай ты об этом. Поняла? Все будет хорошо! Вот о чем думай. Это не
просто слова, я не утешаю тебя, я не психотерапевт. Просто подумай: «все будет хорошо» — и выдохни. Поняла?
Ты ангел! А если уж ангелы опускают крылья, то что же делать остальным? Мы все рано или поздно сталкиваемся
с этой стеной — но это не повод отворачиваться! Не думай. Все будет хорошо. Поняла?
Она не ответила. Просто стояла и смотрела мне в глаза. Ее губы что-то прошептали, но я не успел заметить,
что. Поезд остановился. Объявили станцию и двери открылись.
— Не думай, — повторил я и вышел на перрон.
Она стояла в вагоне и держалась за поручень. Двери закрылись, и поезд начал удаляться. Я смотрел на нее,
потом на удаляющийся вагон, от которого вскоре осталась лишь красная точка в темной арке тоннеля.
Платформа… Ступени эскалатора… Я вышел на улицу, достал сигареты и закурил. Перешел через
небольшую площадь перед станцией, через железнодорожные пути, поднялся по лестнице.
Что я мог для нее сделать? Поехать с ней? Утешать? Но вечером мы все равно окажемся в одиночестве.
Каждый наедине с собой. И весь прожитый день, и все будущие дни, скомканные в жизнь, построенные в голове,
навалятся и будут терзать. И никто не сможет прийти на помощь. Бесполезно создавать общества. Общение с себе
подобными невозможно по определению. Пример другого человека ранит еще больше, словно перед тобой стоит
зеркало, и все время напоминает, кто ты есть… Чем я мог ей помочь? Она ведь знала все то, что знал я. Она знала
эту боль, эту изоляцию. Она тоже знала, что все должно быть хорошо. Но когда? Сколько еще нужно вынести,
чтобы так было? И все эти надежды, и все эти улыбки, и эта «нормальная» жизнь в обществе… Но поддаваться
нельзя.
Но почему же она? В чем она провинилась? Может быть, я что-то не так делаю, может, обидел кого-нибудь,
может, сволочь я. Но Саша… она же чудесная, она же умница…
Я шел по аллее. Ветви деревьев по ее краям смыкались у меня над головой, образуя арку. Сквозь них, через
просветы, было видно небо. Далекое, голубое, чистое… Уже желтые листья иногда срывались и падали на
асфальт. Хотя асфальта уже и не было видно, аллея превратилась в желтый ковер.
Я выбросил в урну окурок, сунул руки в карманы и пошел по этому ковру, иногда поднимая ногой ворох
сухих листьев. В левом кармане, в ладони, у меня лежал пузырек с пятьюдесятью таблетками «Имована».
ВАНЯ
На улице стоял мороз. Небо было чистым. Ветер, разогнав все тучи, давно утих. Снег блестел в серебряном
свете луны и колол глаза блестящими иголками. Засмотревшись, эти огоньки под ногами можно было принять за
далекие звезды.
Ваня бежал по тропинке к дому. Одет он был легко: шапка, валенки да тулуп, под которым были лишь
майка и трико. Выскочил он из дома ненадолго и еще не успел замерзнуть, но, стараясь не потерять оставшееся
тепло, бежал между снежных отвалов к дому. Вот уже и крыльцо, веранда. Он распахнул тяжелую дверь и вбежал
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в коридор. За ним, словно плащ, ворвалось облачко холодного воздуха, но, так и не ухватив его, тут же
растворилось в тепле.
Ваня, наступая пяткой одной ноги на носок другой, стянул валенки, повесил тулуп, бросил шапку на
верхнюю полку и отправился на кухню. Сполоснув руки, он подошел к столу, на котором стоял накрытый
полотенцем поднос, откинул полотенце. На подносе ровными рядами лежали горячие пирожки. Тугие,
испеченные в духовке, смазанные яйцом и оттого глянцевые. Совсем не жирные и мягкие. Такие Ваня особенно
любил. Положив на тарелку три штуки, он открыл холодильник и достал банку молока. На столе стояла еще одна
банка. В ней молоко парное, но Ваня любил чуть-чуть постоявшее, остывшее — в нем уже не было запаха
коровьего тела, кожи, вымени, хлева.
Поставив банку и захлопнув холодильник, Ваня взял большую кружку молока, тарелку с пирожками и
отправился в зал. Он уселся с ногами на кровать в углу, поставил перед собой пирожки, взял один и откинулся на
спинку.
Это была самая большая комната в доме. Весь дом ремонтировался, и конца этому ремонту не было видно.
Полностью сделана только одна комната — бабушкина. Теперь пришла очередь зала. Здесь оббита досками лишь
одна, смежная с бабушкиной комнатой, стена. Еще сделаны окна. Три другие стены и половина потолка ждали
своей очереди. Потолок получался совсем неплохой, и Ваня был горд, что в этом есть и его заслуга.
В комнате, у стены с выходящими на улицу окнами, кроме кровати, на которой сидел Ваня, стоял еще
диван. В углу, за диваном, блестела игрушками и дождем елка. С нее уже начали облетать иголки, но еще не так
много, чтобы ее убирать. Елка стояла уже неделю и создавала праздничное настроение. У стены, рядом с елкой,
стоял старый, на длинных ножках, телевизор, по которому шли праздничные передачи. Еще одна стена имела два
прохода в третью комнату, больше служившую спальней. Между ними лежали свернутые в рулон ковры, доски
и всякая мелочь. В центре комнаты стоял большой массивный стол, застеленный белой скатертью. На нем стояла
накрытая полотенцем тарелка с хлебом и свечи. Свечи зажигались, когда пропадало электричество или для
создания атмосферы в праздничные дни. Сейчас они были затушены и напоминали о праздниках, прошедших и
наступающих.
Ваня откусил пирожок, отпил молока и перевел взгляд на бабушку. Она все так же сидела за столом и,
казалось, даже не заметила, что он отлучался. Склонившись над вязанием, она была полностью поглощена этим
занятием. На морщинистом лице застыла сосредоточенность. Большие очки в толстой оправе немного сползли с
переносицы, но она этого не замечала. Губы беззвучно шевелились, отсчитывая петли. Руки, сухие, с синими
венками на тыльной стороне, тронутые артритом и оттого негибкие, перебирали спицы и иногда подтягивали
нити из глубокой чашки на столе, в которой лежали клубки.
Было уже около десяти часов. На улице совершенно темно и тихо. Лишь изредка слышны нетрезвые и
поэтому громкие голоса проходящих по улице людей.
Ваня в глубине души любил этот покой. Хотя он был совсем не деревенским мальчиком и привык к городу,
его суете, широким улицам и развлечениям, все же, приезжая сюда, он отдыхал. Здесь не нужно заботиться об
уроках, о каких-то, казалось бы, неотложных делах, о том, чтобы не опоздать куда-то. Здесь можно надеть
неказистый, но теплый и пахнущий сеном тулуп и валенки. Целый день можно заниматься делами, на которые в
городе не хватало времени, или делами, о которых городские ребята даже не знают. Можно устать, очищая двор
от снега, прокладывать новые тропинки в огороде, строить снежные крепости в лесу, а потом прибежать домой к
обеду и покушать борща со сметаной и картошку с котлетой на второе, и запивать это молоком. И обед этот, такой
простой, казался почему-то самым вкусным на свете.
Ваня любил сидеть вечером на кровати, накрыв ноги овечьей безрукавкой, читать старые журналы или
смотреть телевизор почти без звука, любил слушать тихие и неспешные разговоры.
Иногда по вечерам он спускался в подвал, где была мастерская, и перебирал, рассматривал, пробовал
разные инструменты и приспособления, которых в подвале бесчисленное множество. Старые пилы, топоры
большие и совсем маленькие, какие-то подшипники, тиски на верстаке и еще бог знает что. Там Ваня нашел
небольшой отрезок доски и вот уже два дня мастерил пистолет.
Да, он по-настоящему любил этот дом, хотя и не сознавался в этом. Он никогда не думал остаться здесь и,
когда нужно было уехать в город, был рад и забывал об этом покое; но когда снова приезжал сюда, словно что-то
переключалось в нем, и он сразу же вливался в деревенскую жизнь.
— Скоро придет Даша, — произнесла бабушка, не поднимая глаз и будто ни к кому не обращаясь.
Ваня отправил остаток пирожка в рот и сделал несколько глотков молока. Для него это была не Даша, а
соседка баба Даша. Ей около шестидесяти лет, она крупная женщина, не толстая или полная, а по-деревенски
крепко сбитая. У нее маленькие глаза и плохое зрение. Из-за зрения она носит очки со стеклами толщиной в палец,
отчего ее глаза кажутся нормальными, даже большими, но когда она снимает очки, чтобы протереть, то
становится похожа на крота, который только что выбрался из норы и слепо озирается вокруг.
Баба Даша заходила часто. Иногда попить чаю, иногда просила бабушку разложить пасьянс, погадать,
иногда просто поговорить, обсудить новости. У нее есть муж Петр. Он совсем худой и щуплый, и когда они вместе
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
работали летом в огороде или приходили в гости, они олицетворяли собой классическую карикатуру семейной
пары. Еще у них есть дочь Мария. Она сейчас на последнем месяце беременности.
На стене тихо тикали часы. Время подходило к одиннадцати. Ваня смотрел выступления артистов и ни о
чем серьезном не думал. Какие-то сценки всплывали в голове и, покрутившись, улетали. Мысли его блуждали от
городской жизни до каких-то фантазий. Он представлял себя героем, спасающим человечество, а в следующее
мгновение уже думал о том, чем занимаются его друзья.
Скрипнула входная дверь, и на пороге послышались шаги.
— Здравствуйте! С праздником вас! — раздался голос бабы Даши.
Бабушка отложила вязание на колени.
— Здравствуй, Даша. Заходи, заходи, — сказала она. — Ваня, сделай чаю и принеси пироги.
Ваня поднялся с кровати и отправился на кухню. В коридоре баба Даша снимала тулуп. Ваня поздоровался
и прошел дальше.
— Не разувайся, проходи так, — донесся голос бабушки из зала. — Не разувайся, я сказала!
Баба Даша оставила попытки стянуть с себя валенки и прошла в зал. Ваня нашел спички и зажег газ.
Посмотрев в заварник и убедившись, что тот еще почти полный, он положил в большую тарелку пирожков и
вернулся в зал.
— Принеси еще сахару и конфет, — сказала бабушка и, повернувшись к соседке, спросила: — Ну, как дела?
Как Маша? Тебя, кстати, тоже с праздником.
— Ой, да вроде ничего, — Ваня из кухни слышал голос бабы Даши. — На днях отправим ее в город, а то,
чего доброго, здесь рожать начнет. Я ее уже три дня как хотела отправить, а она ржет, дура, говорит: не время
еще.
Достав из шкафа сахарницу и чашу с конфетами, в которой, кроме сладостей, лежали оставшиеся от
праздника пара яблок и апельсин, Ваня вернулся в зал.
Баба Даша достала небольшую книжку в черной обложке. Книжка была уже старая, потертая, и названия
не было видно.
— Вот, принесла почитать с вами, — сказала она. — Только вот, дура старая, очки забыла.
— На, попробуй мои, — бабушка сняла очки и протянула соседке. — Ваня, чайник согрелся? Неси чашки.
Ваня вернулся на кухню, выключил газ, взял чайник, подставку и чашки. В зале бабушка налила себе и
соседке чаю и пододвинула поближе конфеты и пирожки. У бабы Даши была слабость к конфетам, поэтому она
сразу взяла одну.
— Как Изя? — спросила бабушка, помешивая чай ложечкой. — Нашел работу?
— Ой, что ты! Нашел, еврейчик наш! В каком-то кооперативе гребаном. Они там мясо продают. Баранину.
Так что ты! Теперь такой важный ходит, что твой петух. Я, говорит, скоро богатым стану и с Машкой совсем в
город перееду! — она взяла пирожок и отпила чаю. Откусила, пожевала немного и снова сделала несколько
глотков из чашки. Чай она не просто пила, а тянула с воздухом, отчего получалось очень громко. — А Машка,
кобыла, туда же — город, город! Здесь, видите ли, скучно. Полгода мордой в грядки, жопой кверху, полгода
корову за вымя дергай да дерьмо убирай. Молодежь! Им бы только танцы танцевать.
Баба Даша на самом деле совсем не злилась. Просто так она говорила, всегда громко и нарочито сердито.
Она доела пирожок и взяла еще одну конфету. Ваня смотрел на нее, сидя на кровати, и про себя посмеивался. Ему
нравилось слушать ее. Особенно когда они разговаривали с мужем. Она всегда кричала на него, будто злилась, а
он посмеивался и отвечал так, словно ее и не было вовсе. Еще Ваня забавлялся, когда видел, как баба Даша чтонибудь жует. «Точно так же, наверное, ест крот, когда найдет что-нибудь», — думал он.
— Ну, ладно, — баба Даша отхлебнула чаю, поставила чашку на стол и взяла в руки книжку, надев
бабушкины очки, раскрыла книгу и поднесла к глазам. Ближе, дальше — будто проверяя расстояние. Затем нашла
нужное и начала листать страницы.
Бабушка пододвинула к себе чашку с клубками и взялась за вязание.
— Вот, нашла! — наконец провозгласила баба Даша и начала читать: — «Во дни Ирода, царя Иудейского,
был священник из Авиевой чреды, именем Захария, и жена его из рода Аронова, имя ей Елизавета. Оба они были
праведны перед Богом, поступая по всем заповедям и уставам Господним беспорочно. У них не было детей, ибо
Елизавета была неплодна, и оба были уже в летах преклонных. Однажды, когда он в порядке своей чреды служил
перед Богом, по жребию, как обыкновенно было у священников, досталось ему войти в храм Господень для
каждения, а все множество народа молилось вне во время каждения, — тогда явился ему Ангел Господень, стоя
по правую сторону жертвенника кадильного. Захария, увидев его, смутился, и страх напал на него. Ангел же
сказал ему: не бойся, Захария, ибо услышана молитва твоя, и жена твоя Елизавета родит тебе сына, и наречешь
ему имя: Иоанн».
Ваня не читал Библию, но сразу же понял, что за книжку принесла баба Даша. Он не был религиозным
мальчиком, в церковь ни разу не ходил, и все его знания о религии сводились к двум праздникам — Рождеству и
Пасхе, и еще бабушкиным крестам на прощание и редким молитвам.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— «…В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет,
к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к ней, сказал:
радуйся, Благодатная! Господь с Тобою, благословенна Ты между женами. Она же, увидев его, смутилась от
слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо ты обрела
благодать у Бога; и вот зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус».
Ваня сидел, прислонившись к спинке кровати, и слушал размеренное чтение бабы Даши. Он почти не
вникал в смысл, но этот язык, которым была написана Библия, и это тихое чтение навевали покой. На самом деле
Ваня не очень любил все, что связано с религией. Это казалось ему смешным и неразумным. Но сейчас совсем
другое настроение владело им. Эта тишина вокруг, елка, бабушка с вязаньем, тихое мирное чтение — все было
таким спокойным, таким вдруг родным. Эта овечья тужурка на коленях, это тепло… На лице Вани сама собой
появилась улыбка. Не от каких-то веселых мыслей (Ваня ни о чем, собственно, не думал), а от чувства покоя,
захватившего его. Уже не было мыслей о правдивости предания, и не хотелось размышлять, есть ли на свете Бог.
— «…записаться с Мариею, обрученною ему женою, которая была беременна. Когда же они были там,
наступило время родить Ей; и родила Сына своего Первенца, и спеленала Его, и положила Его в ясли, потому
что не было им места в гостинице».
За окном, со стороны соседей, послышалось хлопанье дверей. Затем раздался встревоженный голос Петра.
— Где эта корова старая? Даша! Мать твою!..
Баба Даша оторвалась от книжки и лениво повернула голову в сторону окна.
— Ну что там стряслось? — сказала она. Затем обернулась к бабушке: — Они всегда что-нибудь потеряют,
а потом орут, как ошпаренные.
Бабушка покачала головой, заканчивая ряд и перекладывая спицы.
Соседка уже собиралась вернуться к чтению и принялась искать место, где прервалась, но на веранде
раздались шаги, и обе бабушки невольно перевели взгляд в коридор, ожидая гостя.
Дверь распахнулась, и в коридор влетел Костя — племянник соседки. Костя был мужчиной тридцати с
небольшим лет, среднего роста, с русыми волосами. Он появился без шапки, телогрейка была не застегнута, и под
ней виднелась белая когда-то майка. Валенки были обуты поверх трико.
Он уставился растерянным взглядом на женщин и, тяжело дыша, выпалил:
— Тетка, Машка рожает!
На мгновение в комнате повисло молчание. Затем баба Даша словно встрепенулась, бросила книжку на
стол и поднялась со стула.
— Ах ты, корова чертова! Господи! Где она? — она была уже в коридоре и наскоро одевалась.
— В стайке, — Костя бегал вокруг нее, как мальчик. — Пошла что-то, да там на сено и свалилась. Дядька
там с ней.
Они вышли на веранду. Послышался хлопок двери и громкие возгласы бабы Даши. Бабушка отложила
вязанье и тоже встала.
— Ой, Господи, что делается! — встревожено сказала она. — Пойду тоже, может, помогу чем.
Она сходила к себе в комнату, накинула шаль и вышла в коридор. Все это время Ваня стоял у входа,
стараясь не мешать, и наблюдал за происходящим. Бабушка оделась и, что-то тихо приговаривая, вышла.
Со стороны соседей снова послышался громкий голос бабы Даши. Речь ее наполовину состояла из
нецензурных слов. Ваня оглянулся вокруг, словно ища какой-то поддержки или указания, что делать. Бабушка
ушла, ничего ему не наказав, и теперь он думал, нужно ли ему тоже идти к соседям или он там будет только
мешать? В конце концов он решил, что если будет мешать — его прогонят, а если понадобится — то кто же за
ним побежит? И он начал одеваться.
На улице было все так же морозно. При каждом выдохе изо рта вылетало облачко белого пара. Ветра не
было, и небо было чистым, усеянным звездами.
Ваня выбежал за ограду, оббежал дом и оказался у соседских ворот. Калитка была открыта, и во дворе
бегали люди. Двор был небольшим и тянулся вперед, заканчиваясь стайкой. У входа в нее стоял дед Петр и словно
ожидал чего-то. Дом был справа. На веранде горели лампы, освещая двор. Ваня сделал несколько шагов к дому.
Он подошел к границе света и тени, не решаясь переступить ее и показаться. Ему вдруг подумалось, что дед Петр
и остальные разозлятся, если увидят его, и поэтому он так и остался стоять, ожидая какой-нибудь подсказки, что
делать дальше.
Неожиданно дверь дома распахнулась, и во двор вылетел Костя. В обеих руках у него были тряпки —
полотенца, простыни. Он подбежал к стайке и крикнул:
— Тетка, вот что нашел!
Ваня вдруг почувствовал, что Костя — как раз тот человек, у которого он может спросить, что же делать.
Конечно, лучше было бы спросить у бабушки, но она наверняка в стайке с бабой Дашей. А Костя все же не прямой
родственник и, как показалось Ване, был так же растерян.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ваня сделал несколько шагов вперед. Дверь стайки открылась, и из нее показалась бабушка. Она приняла
у Кости полотенца и тряпки. Обернулась к деду Петру и велела им принести горячей воды. Петр с племянником
поспешили в дом.
Бабушка уже собралась возвращаться в стайку, но заметила Ваню, стоящего у забора.
— Ваня, слушай! Хорошо, что ты здесь. Иди к Захарихе и приведи ее сюда. Живо!
— А если они уже спят? — спросил Ваня. Он знал, что ответит бабушка, но этот глупый вопрос вырвался
сам.
— Разбуди! — сказала бабушка нетерпеливо. — Скажи, что Маша рожает. Беги!
Ваня, воодушевленный возложенной на него миссией и от этого взволнованный, выбежал за ворота, на
дорогу, перебежал через нее на другую сторону улицы, подбежал к соседскому забору и открыл калитку. Во дворе
было светло. Захаровы еще не спали, и свет из окон лился во двор. Ваня оббежал стоявший во дворе самодельный
трактор и мимо сложенных штабелями досок у стены дома добежал до крыльца.
На крыльце он замешкался. Он не знал, можно ли вот так запросто войти в чужой дом в такой поздний час
или лучше постучать. Но ведь здесь две двери, и его могут просто не услышать. Он выдохнул и наконец решился.
Открыв дверь, он вошел на веранду и подошел к двери, ведущей в дом. Тут он снова застыл. Он вдруг понял, что
не знает, как зовут Захариху. Это бабушка лет шестидесяти, и все соседи между собой называют ее по
образованному от фамилии прозвищу. Ваня, конечно, встречался с ней, но при встречах ограничивался лишь
приветствием.
Он понимал, что время не ждет, что ему совсем нельзя мешкать, и поэтому, посомневавшись еще секунду,
все же постучал в дверь.
В ответ раздался голос Захарихи:
— Войдите.
Ваня толкнул дверь и оказался в коридоре. Перед ним, в комнате, горел свет, но никого не было видно.
Ваня обернулся налево, в кухню. Захариха складывала посуду в небольшой тазик для мойки. Она повернула
голову и, казалось, удивилась, увидев Ваню. Ваня же, все еще тяжело дыша, не ожидая вопросов, выпалил:
— Здравствуйте. Извините, что поздно, но тетя Маша рожает, и меня прислали позвать вас.
Захариха положила тарелки в мойку и, вытирая руки о платье, произнесла:
— Вот те раз! Как рожает? — затем, помедлив немного, сказала: — Я сейчас.
Она ушла в комнату и через некоторое время вернулась уже в кофте и шали, наброшенной на голову. В
коридоре она взяла тулуп, надела его и нашла внизу валенки. Натягивая их, она тихо ворчала:
— Мишка напился, собака! Спит, ничего не слышит… Рожает, говоришь? Ох, Господи! Говорила я этой
дуре старой: в город ее надо отправлять. Так ведь не слушали же… — она наконец справилась с валенками,
выпрямилась и сказала Ване: — Пошли.
Ваня вышел во двор и, иногда оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли за ним Захариха, зашагал быстрым
шагом к соседям.
Во дворе бабы Даши все было по-прежнему. Дед Петр и Костя толклись у входа в стайку, не зная, что
делать. Захариха направилась прямо к двери.
— Дождались! Я ведь говорила, надо в город отправлять! — бросила она укоризненно, проходя мимо
Петра. Затем толкнула приоткрытую дверь и скрылась в стайке.
Костя вытащил из кармана сигареты и начал рыться в пачке, пытаясь вытащить одну. Дед Петр подошел к
нему:
— Дай и мне тоже.
— Так тебе же нельзя, дядька, — удивился Костя.
— Давай, не разговаривай! Тут, вишь, какое дело. Так что можно.
Костя понял, вытащил сигарету и протянул дяде. Он ведь и сам все понимал, но в таких обстоятельствах
всегда задаются глупые вопросы, вылетают слова, которые, если подумать, совсем лишние.
Они закурили. Стояли, переминаясь с ноги на ногу, нервно затягивались и прислушивались к звукам из
стайки. Ваня стоял чуть поодаль, чтобы не мешать и не нарушать своим присутствием их волнение. Он тоже
слушал, что происходит в сарае.
Оттуда доносились голоса. Голоса бабы Даши и Захарихи. Говорили они громко, но разобрать их разговор
все же было невозможно. Лишь изредка долетали слова, которые можно было понять. Однако на них мужчины
не обращали внимания, потому что кроме них из стайки, откуда-то изнутри, из маленького, плохо освещенного
помещения, где были коровы и овцы, доносились крики и стоны Марии. Эти стоны словно кололи мужчин, били
их по лицам, и те боялись их и стояли растерянные, не в силах ничем помочь.
Неожиданно дверь распахнулась и на пороге появилась баба Даша. Ее муж и племянник тут же обернулись
к ней, ожидая новостей или распоряжений, но она молча, торопясь, прошла мимо них в дом. Через минуту-две
она вернулась, держа в руках небольшой сверток, и так же молча снова скрылась в стайке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Прошло несколько напряженных минут. Стоны Марии стали еще громче и звучали почти постоянно. Костя
расхаживал по двору и непрерывно курил. Дед Петр нашел чурку и теперь молча сидел на ней, положив руки на
колени. Ваня стоял у забора, облокотившись на столбик. Он тоже волновался. Если бы он догадался спросить себя
— почему, он не смог бы дать ответа. Просто такой случай, и не волноваться было просто невозможно.
Внезапно крики Марии прекратились, и наступила тишина. Совершенная тишина. Не было слышно ни
звука. Ни шума ветра, ни шагов по дороге, ни далеких разговоров, ни лая собак на соседних улицах. Все словно
замерло, остановилось. Костя и дед Петр повернулись к входу в стайку и тоже замерли на месте. Мгновения
тянулись долго, и в этой тишине можно было услышать удары в груди.
И вдруг, разбивая эту тишину и это оцепенение на осколки, раздался тоненький плач. Этот крик,
освобождая что-то застрявшее в груди, позволил, наконец, дышать и в то же время волновал. Все вокруг ожило.
Снова можно было ощущать воздух, холод и себя самого. Мужчины выдохнули так, будто долго держали
дыхание. Дед Петр улыбнулся и тряхнул головой. У Кости на лице расплылась глуповатая улыбка.
Дверь в стайку распахнулась, и во двор вышла Ванина бабушка. Она протерла лоб платком и запахнула
тулуп. Костя с дедом стояли около нее и ждали, что она скажет.
— Мальчик, — наконец произнесла бабушка. — Прошло, вроде, хорошо. Маше сейчас отдыхать. Захариха
сделает все, что нужно. Я у вас водички попью?
Петр закивал головой и сделал жест в сторону дома. С плеч его словно свалился груз, и он не знал, куда
себя деть от радости.
Бабушка направилась в дом. Когда она проходила мимо Вани, он услышал, как она пробормотала себе под
нос:
— Это ж надо такое! В такую ночь! — и она скрылась за дверью.
Ваня не совсем понял, что она имела в виду, но на губах его была улыбка. Его волнение тоже улетучилось,
и какая-то радость охватила его душу. Все вдруг стало хорошо и спокойно. Ему захотелось переглянуться с кемнибудь и, улыбнувшись друг другу, разделить радость.
Обернувшись вокруг и не найдя никого — дед Петр и Костя о чем-то тихо говорили между собой, — он
поднял голову. Над ним расстилалось бархатное, бездонное небо с миллионами звезд. И одна из них, самая яркая
и заметная, была прямо над ним. И он улыбнулся…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Михаил АНОХИН
ВОЗЬМИ И НЕСИ…
Рассказы и повесть
ФРАНЦ КАФКА ИЗ ТАШТАГОЛА
Есть в России захолустья, но Таштагол (или, в переводе с шорского, «Камень-на-ладони») даже по
российским меркам предельное захолустье, тупик. Здесь не только заканчивается железная дорога Новокузнецк—
Таштагол, здесь заканчивается жизнь и начинается борьба за выживание. И вот в это захолустье, в этот «тупик»
приехал Мойша Крицман.
Вы не знаете, кто такой Мойша Крицман? Тогда вы ничего не знаете в этой жизни. Мойша Крицман имел
миллионы, и не каких-то там «деревянных» рублей, а самых настоящих денег, зеленую американскую «капусту».
Вот кто такой Мойша!
Если вы думаете, что Крицмана позвал голос его предков, когда-то отправленных в Горшорлаг, то «вы
сильно ошибаетесь», как сказала бы его мать, Рахиля Иосифовна.
Да, конечно, его дядя Соломон Буцис и отец Мойши были в этих местах и даже некоторое время брали в
свои руки кайло и лом, чтобы после взрыва дробить горную породу в щебень, но это было недолго. Мама всегда
говорила своему сыну:
— Помни, Мойша, умный человек всегда найдет себе теплое место, — и поясняла своему чаду: — Там, где
имеется много людей, всегда есть теплое место.
А если в доме бывал ее брат, она обращалась к нему за поддержкой:
— Правду я говорю, Соломон?
И тот начинал свою длинную повесть о том, как в сорок седьмом все семейство Крицманов и Буцисов
арестовали за незаконный сбыт и обработку драгоценных камней. Как осудили без лишней канители и свидетелей,
как дали «десятку по рогам» и «пять по ногам».
— А потом, дорогой мой племянник, увезли нас в Сибирь, в Горшорлаг, и мы чуть не умерли в
«столыпинских» вагонах. И вот мы здесь живем и, слава Иегове, здравствуем. Это не Москва и даже не
Подмосковье, а про Одессу и Привоз я тебе и толковать не стану…
Отец Мойши от природы был немым, но имел точный глаз и верную руку, что немаловажно в ювелирном
деле. Он чувствовал душу камня, но не имел возможности выучить своего сына в духе предков. Отец Мойши сам
сшил себе арве канфос в знак страха перед Богом и часами сидел в углу, ремонтируя часы. Иногда высокое
партийное начальство тайком приносило Бен-Игуде, так звали отца Мойши, драгоценные камушки, выпавшие из
оправы, и сломанные браслеты. За это Бен-Игуда денег не брал, поскольку была радость душе, да и небезопасно
было требовать законный бакшиш.
Заботы о воспитании Мойши взял на себя брат его матери — Соломон.
Сестра Соломона Рахиля, мать Мойши, частенько просила своего брата, особенно в день Шаббос Кадешь,
сказать маленький муссар1 — наставление сыну, перед тем как приступить к излюбленным кодеш кугель 2, к
запеченным макаронам с настоящим соусом — росл флейш3.
Брат никогда не отказывался от того, чтобы сказать, особенно когда сестра обращалась к нему со словами:
— Ты у нас, Соломон, настоящий ор ла иегудим 4.
Соломон в таких случаях поднимал руки до уровня лба и скромно отвечал сестре:
— Ну что ты, Рахиля, какой я дирех эрец5, я самый настоящий ам гаарец6.
Нравоучение.
Запеченные макароны.
3
Соус, приготовленный из муки, перца и мяса.
4
Комплимент: «Свет всего иудейства».
5
Религиозная ученость и светское образование.
6
Плебей, невежда, необразованный еврей.
1
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но от поучений не отказывался, иначе кто передаст племяннику хитрую науку выживать во враждебном
евреям мире, среди этих злобных, но, хвала Богу, глупых гойим 7? Дядя Соломон всегда говорил своему
племяннику:
— Что только не выдумают гойим, чтобы свалить собственную несообразительность и неспособность
устроиться на евреев! И это хорошо, мой мальчик. Великий Иегова дал нам, евреям, все народы в услужение, и
особенно русский народ. Посмотри, Мойша, как он прост и доверчив. Разве не лежит на нем рука Иеговы,
отнявшая у него элементарную мудрость? Он покорен и доверчив, как агнец, данный Иеговой в руки Аврааму для
жертвенного заклания.
Острый ум Мойши не только схватывал на лету поучения своего дяди Соломона, но тут же прикидывал,
что из этого можно выкроить «себе на заплатки».
— Да, Рахиля, умный человек везде живет, а шойте-дурак везде гибнет, — и, обращаясь к племяннику, дядя
Соломон говорил: — Мойша, не будь дураком, учись!
Мойша Крицман, или по-школьному Миша, учился. В начальных классах приторговывал ученическими
перьями, как говорил Соломон, учился помаленьку шахровать8, и не было в школе лучшего знатока по этой части.
Он знал, что такое перо «86 номер» и чем он отличается от «11 номера», что такое перо «Рондо». Никто искуснее
Миши не играл в «перышки», и даже старшие школьники не искушали свою фортуну в игре с ним.
У Миши был живой ум и пылкое воображение, он учился с легкостью необыкновенной и в восьмом классе
написал стихи к ноябрьским праздникам. Он прочитал свои стихи со школьной сцены, чем вызвал восторг и
умиление не только девчат, но даже директора школы Прасковьи Ивановны. Величественный ямб и
идеологическая содержательность стиха возымели действие, и Мойша Крицман пошел в гору по комсомольской
линии. Вначале комсорг в школе, потом, перед отъездом в Израиль, инструктор горкома ВЛКСМ.
Дядя Мойши Крицмана работал в госбанке. Разумеется, не первым лицом, чего нет, того нет. Соломон знал
свое место в этом мире, знал, что негоже еврею высовываться, еврей должен находиться в тени и там, в тени, как
говаривал словоохотливый Соломон, плести свою маленькую паутинку и иметь свой маленький интерес.
— Помни, Мойша, — говорил дядя Соломон, — не деньги губят человека, а их отсутствие.
И еще говорил ему мудрый Соломон:
— Мойша, не вздумай быть ни первым, ни вторым — будь третьим.
К тому времени в результате ряда проведенных в стране кампаний маленькая еврейская община в
Таштаголе уже насчитывала не один десяток семейств. Что поделаешь, партийный билет хоть и согревал сердца,
но не излечивал болезни.
И вот случилось так, что в 1973 году из Израиля пришло письмо от сестры матери, а уже в 1974 году
Крицманы и Буцисы уехали сначала в Париж, а потом в Израиль, но там стреляли, так что остановились они в
Америке.
Отъезд семьи Крицмана в Израиль был для местной партийно-хозяйственной верхушки громом среди
ясного неба. Сдвинулся казавшийся незыблемым пласт местной элиты. Вслед за семейством Крицмана в Израиль
потянулись и другие: Яблонские, Кислюки, Железновы, Лазаревы…
Так вот, не воспоминания о своей молодости привели в Таштагол известного предпринимателя, хозяина
издательского дома «Бумбараш», и не заброшенные золотые рудники Спасска, нет! Крицман приехал по
издательскому делу, и к кому бы думали? Да, да! К этому полоумному Качанову, которого в Таштаголе никто
всерьез никогда не принимал. Ну, работал в библиотеке мужик с прибабахом, писал стихи, а кто их не пишет?
Предлагал из гранита уран добывать и тем извел все местное начальство. На Руси во все века таких новаторов и
рационализаторов было пруд пруди.
Так что местное да и региональное начальство не догадывалось об истинной причине приезда Мойши
Крицмана в родные места. Оно полагало, что Мойша Крицман заинтересовался добычей урана из гранита, а
может, и золотишком, а может, и лесом. Лес еще остался в шорской тайге. Но дело было не в уране или золоте, а
всего-то в нескольких сотнях машинописных листов бумаги.
* * *
Март в Москве в этот год выдался слякотным, оттепели перемежались снегопадами, к утру это все
подмораживало, и автомобильная часть москвичей платила ежегодную дань невидимому богу прогресса своими
жизнями. Там, где улица Щукина переходит в переулок Островского, в высотном здании времен сталинской
монументальной архитектуры располагался офис издательской фирмы «Бумбараш». В этот офис в десятом часу
утра вошел мужчина в светлом плаще, шляпе и остановился у гардероба.
— Здравствуйте, Сергей Викторович, — сказала чистенькая, интеллигентного вида старушка, принимая
плащ из его рук. — Как отдыхали?
7
8
Иноплеменники, неверные, христиане.
Спекулировать, приторговывать.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Превосходно, Анастасия Петровна! Просто чудно как! Шеф у себя? — спросил Сергей Викторович,
направляясь к лифту.
— Минут двадцать как поднялся к себе, — ответила Анастасия Петровна, расправляя на плечиках плащ.
Сергей Викторович Скрипник являлся литературным консультантом издательства и шел к своему шефу не
с пустыми руками, но о том чуть позже.
Имя шефа было двойным. Для всеобщего употребления он значился как Михаил Самуилович Светличный,
фактически же на его второй родине, в США, он был записан как Мойша Бен-Игуда Крицман, но кого это может
смущать и касаться в наше либеральное время?
— Ну, и как отпуск провел? — спросил Михаил Самуилович, вставая из-за большого редакторского стола
и направляясь к Скрипнику. — Ты, я слышал, вместо Альп в Сибирь отправился и, что самое поразительное, по
доброй воле, — сказал Крицман, пожимая руку Сергею.
— И представь себе, ничуть не прогадал. Чудесный уголок! Слыхал, поди, Горная Шория называется?
Лицо Крицмана на мгновение изменилось, и это изменение было истолковано Скрипником по-своему:
— Вижу, что наслышан. Ну да, там этот Кузбасс с ужасными шахтерами...
Но Мойша не поддержал эту тему, а кивнул на папки с рукописями:
— Пока ты прохлаждался, мы тут предварительно вон сколько дерьма всякого набрали, — он запнулся и
поправился: — Точнее, нам прислали... Надо оценить, вдруг и найдется в этих помоях жемчужное зерно, — и
закончил сухо: — Работать надо.
— Работать так работать, — примирительным тоном откликнулся Сергей, он был покладистым человеком
и не шел против шерсти, — можно хоть сию минуту, — Скрипник протянул руку к первой попавшейся папке.
— Можно и завтра, — бросил шеф, усаживаясь в кресло. — Забери весь этот хлам в свой кабинет.
— А между прочим, шеф, — сказал Скрипник, перетаскивая очередную порцию рукописей в свою, как он
выражался, «норушку», — я там, в Таштаголе, встретил одного самородка, этакий Франц Кафка из Таштагола.
Несколько глав из рукописи своего романа он мне читал. Так вот что я тебе скажу: если у него все так написано,
как то, что он мне прочитал, то это, шеф, станет настоящей литературной сенсацией!
— Литературные сенсации, дорогой мой Сережа, не зависят от качества рукописи, это-то ты должен знать.
Это дело ловкости рук и свободных денег, пущенных на «раскрутку» автора.
— Так-то оно так, шеф, — откликнулся Скрипник, примериваясь: за один раз унести оставшийся
литературный хлам или разделить его на два приема.
Решив не надрываться, унес половину. Вернулся.
— И все-таки, шеф, «раскручивать» талантливую вещь как-то морально, что ли, легче, чем убогую серость.
На этом разговор о Франце Кафке из Таштагола закончился для Скрипника, но не для Мойши Крицмана,
поскольку в голове его зазвучали речи покойной мамы и мудрого дяди Соломона. Крицману страстно захотелось
увидеть места, где он сделал свой первый вздох…
* * *
Крицмана на вокзале встречали все отцы города, резонно полагая, что бывший ученик пятой школы,
миллионер, обязательно вложит свои кровные во благо города, даже престарелую Прасковью Ивановну
разыскали, пенсию ей всю за шесть месяцев выплатили и за счет городского бюджета одели прилично. Короче,
городские власти потратились и надеялись на ответную, естественно, положительную реакцию Крицмана. Они
были горько разочарованы, поскольку не знали Мойши!
Мойша равнодушным взглядом оглядел скопление представителей власти и спросил у гражданина,
стоявшего ближе всех к нему, как в лоб ударил:
— Мне нужен Качанов Григорий Максимович.
Кто-то из толпы сдавленным голосом крикнул:
— Миша!..
Но этот голос так и повис в воздухе, ни один мускул не дрогнул на лице Мойши, и все как-то сразу поняли,
что этот холеный господин действительно господин и не намерен пускаться в сентиментальные воспоминания о
днях прошедших. Конечно, в душе у встречавших мелькнуло разочарование, и кто-то подумал: «Это же надо! Не
главу всего города и даже не директора горнорудных предприятий, а какого-то зачуханного библиотекаря
потребовал!»
Наступила, как говорят театралы, немая сцена. Престарелая учительница во все глаза разглядывала своего
бывшего ученика, стихами которого была потрясена, и ничего не находила знакомого в этом ухоженном,
властном лице, разве что глаза, голубые, нееврейские глаза. Да и вообще обликом Мойша Крицман больше
походил на скандинава: белокурые волосы с легкой проседью, рост выше метра восьмидесяти, широкие плечи и
сильные кисти рук, в которых он держал небольшой кейс.
Известному телевизионному антропологу Горенко, как бы он ни измерял череп Мойши, трудно было бы
признать в нем родственную его сердцу телесность. Нет, никто никогда не мог бы сказать, что Мойша Крицман
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
чистопородный еврей, возводящий свою родословную к дому Давидову. Где, когда судьба вывернула такой
антропологический ферт — история умалчивает, хотя поговаривают, что его дальние родственники служили в
дружине русского князя Владимира, а там было полным-полно скандинавских искателей сильных ощущений.
Как бы то ни было, но в роду Крицманов изредка появлялись на свет нестандартные белокурые мальчики.
Когда его мама впервые увидела Мойшу, а это случилось в 1950 году, она всплакнула от огорчения, но мудрый
Соломон успокоил и ее, и отца:
— Не плачь, Рахиля, чей бы бычок ни прыгал, а теленочек-то наш.
В положенный срок Мойшу обрезали, как велит закон предков, а дядя Соломон стал обучать его
практической жизни, поскольку, как считал дядя, человек должен знать вначале жизнь, понять ее пшат 9, а Бог
даст, Тору он потом выучит.
И вот Мойша стоит на перроне, а перед ним все «сильные» города сего, но они Мойшу не интересуют, он
знает, что они хотят его денег, везде хотят денег Крицмана, словно у него они растут, как капуста на их огородах
или картошка. Мойше нужен библиотекарь.
Впрочем, немая сцена быстро закончилась, и Крицмана увезли в гостиницу, поселили его в номере, где
раньше бывали люди не менее «сильные», чем Мойша, и даже куда более грозные, чем он. Кто такой Мойша по
сравнению с секретарем обкома КПСС? Вот то-то же! Мойша с должности не снимет, куда «Макар телят гоняет»
— не отправит. Конечно, у Мойши деньги, много денег, и даже кажется, их запах пробивается сквозь кожу кейса,
и как же он пьянит и разжигает воображение! Но Мойша не снимет, тем более народно-избранных, нет, не
снимет!..
Вечером этого же дня в номер к Мойше привезли перепуганного Качанова Григория Максимовича.
Милиционер, стараясь заслужить похвалу начальства, рявкнул в дверях:
— Доставлен гражданин Качанов, как велено!
Высокое руководство отчего-то не оценило служебное рвение и испуганно замахало на бедного сержанта
руками. Начальник горотдела, который присутствовал при доставлении в гостиницу Качанова, процедил сквозь
зубы:
— Чего орешь, болван! Доставляют арестованных, — и расшаркался перед перепуганным библиотекарем:
— Мы тут, вот, так сказать…
Выдать Качанову зарплату не успели, тем более — приодеть. Он, как был в поношенном, ручной вязки
свитере, потертых брюках и старых туфлях, надетых на дырявые носки, в том и был доставлен. Дальше уж сам
Григорий Максимович дошел до кресла и сел в него, пряча ноги под сиденье, поскольку вязки от кальсон
болтались рядом со шнурками от туфель.
Из ресторана, находящегося на первом этаже гостиницы, принесли в номер все, что, по мнению шефповара, было бы прилично поставить на стол такой знаменитости, как Мойша Крицман. К сожалению, ресторан
не обладал исходными ресурсами для приготовления надлежавшей трапезы и потому на столе появился лангет с
мучным соусом и свежей капустой на гарнир, пяток яблок, гроздь бананов, жареная сельдь, малосольные огурцы
и минтаевая икра.
Когда внесли бананы, Мойша покривился, и даже кому-то показалось, что он процедил сквозь зубы: «Я же
не обезьяна!»
Самое совершенное и стоящее из всего была, конечно, водка «Юбилейная» в подарочной литровой
посудине, и сквозь изломы стекла свет пятиламповой люстры рассыпался в цветные искры на этом чуде
стекольного искусства.
Григорий Максимович вот уже второй год мясное ел только по праздникам, то есть когда получал зарплату,
остальные же дни нажимал на дары огорода и леса; водки он вообще не пил (то есть не пил не потому что не пил,
таких среди русских раз, два, да и весь счет на этом), не пил, оттого что не по карману — раз, во-вторых, оттого
что не испытывал в этом потребности, той могучей, исконно русской потребности, особенно обостренно
чувствовавшейся в минуты огорчительные, когда душа просит.
Душа Качанова просила другое, она у него была больна нездешним.
Стоило бы немного рассказать о его душе. Когда Григорий удил рыбу на Мундыбаше, лет пятнадцать тому
назад, это и случилось. Удил он себе рыбу, и вдруг в голове стали складываться слова, и он понял, что эти слова
выстраиваются как-то сами собой в связный текст. Так Качанов стал писать роман о нездешнем мире, поскольку
приходили в его голову слова именно о каком-то другом мире, похожем на наш, но в то же время и не похожем.
Сначала Григорий писал на вырванных из ученической тетради листах, потом достал в горисполкоме
списанную пишущую машинку, отремонтировал ее и начал печатать.
Впрочем, о том, как ему писалось, а самое главное — переписывалось, рассказывать неинтересно, тем
более что Мойша Крицман, поблагодарив отцов города за гостеприимство, пожелал остаться с Качановым, что
называется, один на один.
9
Смысл.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когда отцы города, проглотив обиду, ушли, Мойша подсел к Качанову, плеснул в хрустальную стопку
презентованной водки, сказал:
— За знакомство! Называй меня просто Михаил.
Качанов, сглотнув слюну, механически выпил, он был в смятении и подавлен тем, что ничего, ну,
ничегошеньки не понимал. Потом Мойша пододвинул ему лангет с капустой, вазу с бананами и молча смотрел,
как Григорий ест. Он не забывал подливать водочки и сам пригубливал, заедая пригубленное яблочком.
Наконец Качанов насытился, а добрая водочка, выпитая в меру под ресторанный лангет с капустой, ввела
его в благодушное расположение. Он закурил сигарету «Прима» местной табачной фабрики, впервые посмотрел
в голубые глаза Мойши Крицмана и увидел в них любовь и сочувствие. Может, от водки, а может, от взгляда
Мойши у него защипало в глазах, и он отвернулся.
Мойша Крицман, морщась от мерзопакостного запаха плохого табака, пододвинул к Качанову пачку
«Мальборо» американского, заметьте, производства, а это вовсе не то «Мальборо», которое продается в киосках,
и знающие люди об этом ведают.
Григорий потушил «Приму» и взял «Мальборо». И при этом тихим голосом спросил:
— Чем обязан? — он, всегда говоривший громким голосом, вдруг перешел чуть ли не на шепот.
Мойша, как и учил его мудрый Соломон, взял быка за рога:
— Вы написали роман? Так?
— Откуда вы знаете? — и голос Качанова еще сел.
— Я могу рассказать, откуда я знаю, но я не за тем приехал сюда, чтобы рассказывать, откуда и что я знаю.
Это так неинтересно, а главное — не полезно вам!
Григорий вспомнил, что ранней весной он читал главы из романа какому-то московскому журналисту,
любителю горных лыж, обитавшему почти неделю в городе.
Мойша продолжал:
— Я приехал купить рукопись.
Сердце Качанова стукнулось около горла и упало куда-то в область печени.
— Вы, вы хотите меня издать? — срывающимся голосом переспросил Григорий.
— С чего вы взяли, что я хочу вас издать? Я же ясно сказал, что хочу купить рукопись, а что я с ней сделаю
— это мое дело. Ведь не спрашивал продавец вот этих яблок, что с ними сделает покупатель?
В голове Качанова, словно в калейдоскопе, замелькали валенки, кожаная куртка на меху и пельмени, много
пельменей, каждый день. Пельмени досыта, с перцем, со сметаной, с маслом сливочным, с горчицей, о боже, с
чем только можно кушать пельмени!.. Потом Качанова взял страх, это как же — продать рукопись? Он с ней
сжился. В ней, в этой рукописи, вся его жизнь. Он уходил в нее не только мыслями, но и всем своим существом,
это был его мир. И вдруг — продать?
— Я об этом никогда не думал, — пересиливая все эти мысли и видения, ответил Григорий.
— Так подумайте, голова-то, надеюсь, при вас?
Мойша не мог удержаться от иронии. Ему был интересен этот тип человека своей удивительной
непохожестью на писателей, мечтающих продать свою рукопись. Ведь еще Пушкин писал об этом. Мойша верил
чутью своего литературного консультанта Сергея Скрипника, который уверил, что ему довелось читать
удивительный роман.
— Что-то кафкианское, с элементами фантастики Артура Гаррисона, но куда более фундаментальное, и
почти толстовский слог. Мы можем на этом хорошо заработать, Мойша, очень хорошо, если еще подадим этот
роман под заковыристым авторским именем.
И вот этот на треть Кафка, на треть Гаррисон, на треть Толстой сидит перед ним. Обычный мужик, помятый
жизнью, как многие в России к пятидесяти годам, и нет в нем ничего от писателя. Мойша даже начал сомневаться,
тот ли это человек, о котором говорил ему Сергей?
Между тем Григорий осмелел и сам налил себе рюмку водки. Мойша продолжал его разглядывать и не
удержался, прыснул. Он увидел белые подвязки от кальсон.
— Ну как, подумали? — спросил Крицман, подавляя в себе желание расхохотаться от действительно
кафкианской картины. Он, Мойша Крицман, сидит в глуши, в дыре, в тупике цивилизации и выторговывает
рукопись, которая, по мнению Сергея, взорвет весь литературный мир. Напротив сидит без пяти минут
Нобелевский лауреат, у которого из брючины торчат подвязки от кальсон, а в лице, в выражении глаз нет ни капли
мудрости и той значительности, которая бы предполагала гениальность.
«Нет, — подумал Мойша, — плоды все-таки вырастают в подходящем климате, в подходящих условиях,
на подходящей почве. Что-то здесь не так. Если Сергей меня разыграл, я вычту из его дохода все мои издержки»,
— решил Мойша, и оттого, что решил этот главный деловой вопрос, ему стало легко и свободно, даже если бы
он купил в Таштаголе пять кило макулатуры.
Водка ударила в голову Григорию, и он опять посмотрел в глаза Мойши и опять увидел в них то, чего давно
не видел в глазах окружающих его людей — с той поры, как умерла его жена.
— Сколько? — спросил Качанов и невольно сглотнул слюну.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А сколько бы вы хотели?
— Сколько?..
Григорий зашевелил губами, прикидывая свои расходы. Его даже прошиб пот, и вовсе не от жадности, нет,
а потому что не мог никак сосчитать, сколько же ему нужно, к тому же, у него никогда в жизни не водилась сумма
больше тысячи рублей. Тысяча рублей ему казалась таким огромным количеством денег, которые можно тратить
и тратить, разумеется, тратить на жизнь. И все-таки, зажмурясь от страха за свою дерзость, он выдохнул:
— Пять тысяч!
Мойша, не моргнув глазом, ответил:
— Годится, — и пошел в соседнюю комнату, где лежал его кейс.
Качанов вначале обрадовался, а потом в голове мелькнула мысль, что продешевил. Продешевил!
Пятнадцать лет работы за пять тысяч? Дурак! И мама моя дура! Охмурил своими глазами. И он решил: «Скажу
этому голубоглазому, что пять тысяч долларов». И от такой дерзкой мысли у него потемнело в глазах.
Мойша вернулся через пять минут. Григорий за это время успел выпить еще рюмку водки и, наверное,
оттого что был уже пьян, встретил появление Крицмана словами:
— Пять тысяч долларов, и наличными!
Мойша удивленно посмотрел на него и сказал:
— А разве я вам говорил, что рублями?
Качанова опять пронзила мысль, что продешевил, он даже не мог понять, что же это будет в рублях, но то,
что этот голубоглазый субъект так легко соглашается с ним, вызвало в его душе сомнения: подлинную ли
стоимость он дает?
— А сами, поди, на ней кучу денег заработаете? — не то спросил, не то утвердительно заключил Качанов
и потянулся к бутылке.
— Э, нет, любезный, давайте сначала дело сделаем, а потом уж можно и до кондиции. Вас не устраивает
вами же названная сумма?
— Я думаю, что вы на моей рукописи заработаете больше.
— Вы неправильно ставите вопрос и неверно понимаете существо дела, — поправил его Крицман.
— Поставьте его правильно, — сказал Качанов протрезвевшим голосом.
— Правильно следует спросить вас: вы сами надеетесь заработать на этой рукописи больше? Вам ктонибудь уже предлагал ее купить? Или у вас есть связи с каким-нибудь издательством?
— Нет, честно сказать, нет, — Качанов был смущен и растерян от такого напора.
— Вот видите. Откуда же вы можете тогда знать, что стоит ваш труд? — и вдруг Мойша сменил тему и
спросил Качанова: — Сколько, вы думаете, золота в Горной Шории?
Вопрос застал Григория врасплох, он где-то читал, что по оценочным прикидкам золота около ста тонн, но
он также знал и другое, что речь идет только о том золоте, которое можно добыть при существующей технологии,
фактически золото есть в любой горной породе, но это все вылетело из его головы, и он только промычал что-то.
— Неважно, сколько, — небрежно заметил Крицман, — важнее другое: что оно как бы есть, и в то же время
его нет. То есть не добытое золото существует в воображении, в расчетах, фактически его нет. Я это к тому
говорю, что ваша рукопись — то же самое не добытое золото. Я вам плачу деньги за воображение, еще нужно
потрудиться, чтобы рукопись превратилась в книгу. Добытое золото еще нужно рафинировать, да и удачно
продать. Скажите, какое вам дело до того, сколько я заработаю на вашей книге?
Качанов уже раскаялся, что затеял такой разговор. А вдруг голубоглазый обидится и уйдет? Ему почемуто уже не жалко было рукопись, более того, нечто новое замерещилось ему, ведь на эти деньги… да, на эти деньги
он мог многое, не там, в том мире, а здесь, в этом. Он подумал, что еще не совсем стар и мог бы... А почему бы и
нет? Словом, перед ним открывалась новая жизнь в этом неуютном и враждебном для него мире.
— Вы не подумайте чего... — начал оправдываться Григорий. — Мне ведь это впервые... Бывает же…
И вдруг опять словно холодной водой обожгло: «А ведь не скажи я про доллары, так ведь и всучил бы мне
рубли? Темнит он что-то!»
— Знаете, Григорий Максимович, я бы еще прибавил тысячу, но у меня возникло желание поставить
условие, разумеется, если я прибавлю к пяти еще одну.
Это уже не походило на Мойшу, это уже вырвалось у него само собой. Мойша даже испуганно вздрогнул:
что бы об этом сказал дядя Соломон? Уж наверняка бы сказал свое знаменитое:
— Запомни, Мойша, это только кажется, что ты делаешь людям добро, давая им ссуду под небольшие
проценты или, упаси тебя Иегова, просто так ее даешь. Не дать денег — вот истинная забота о человеке!
И перед глазами, словно живой, возник Соломон. Он сидел за столом, поглаживая свои седые пейсы, а
Мойша, дожевывая мацу, удивленно смотрел на дядю.
— Ты смотришь на меня, как будто я должен, ну хорошо, я отдам тебе долг, хотя и не брал взаймы. Деньги,
Мойша, портят всех людей. Мы, евреи, единственная нация, которую деньги не портят. И вот рассуди сам: ты
даешь деньги, зная, что они испортят человека, следовательно, ты сознательно желаешь ему плохого!
— Отчего так, дядя Соломон? — спрашивал его маленький Мойша.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И дядя продолжал свой муссар:
— Видишь ли, Мойша, мы любим деньги, и деньги любят нас, так магнит притягивает железо из-за своей
любви к нему. Все гойим видят в деньгах только средство, деньги для них сами по себе ничего не значат. Если ты
отдаешь деньги другому, и сердце твое при этом не обливается кровью, значит, ты — мимер и мешумед10,
отступник перед Иеговой. Отдать деньги гойим — все равно что отдать свою девушку, и даже хуже! Гораздо
хуже!
— Ну как же, дядя Соломон, ведь приходится отдавать, — пытался возразить Мойша.
— К сожалению, к великому сожалению, но если отданное не вернется с прибавкой — горе тебе! Ты
расточитель, а не собиратель. Мы — пчелы, а все гойим — осы, и если мы не примем мер осторожности, то они
пожрут нас. Этому учит весь наш опыт жизни в голусе 11.
Логика Соломона была всегда на высоте, и Мойша ее хорошо усвоил, но что случилось в этой гостинице,
то случилось. Мойша на мгновение забыл поучения старого Соломона, а он говорил: «Помни, Мойша, слово
обратно в рот не затолкаешь».
— Какое условие? — спросил Качанов.
— Ну, скажем, — Мойша почесал за ухом, — вы не сможете получать в месяц более ста долларов, вернее,
рублей, эквивалентных этой сумме.
— Это почему же? — Качанов начинал сердиться.
— Не почему, а зачем.
— Ну, так зачем? — уже грубо сказал Григорий.
То родственное, доверчивое чувство испарилось куда-то, и вместо него в душе возникало что-то иное —
стыд не стыд, но очень похожее на это чувство, когда человек делает какую-то оплошность, и оплошность эта
унизительна. И вот он начинает осознавать, что поступил как-то не так, «прогнулся», что ли, перед сильным мира
сего, «сапог лизнул», и оттого — гадко. В Качанове просыпалась злость.
— А затем, дорогой мой Григорий Максимович, чтобы этих денег вам хватило надолго, чтобы их не
выманили у вас друзья и, может быть, подруги, человек вы еще не старый.
Мойша говорил эти справедливые слова по инерции и понимал, что зря он их говорит. То, что зря, Мойша
понял, как только проговорил последнюю фразу. И опять в его голове зазвучал голос дяди Соломона: «Мойша,
запомни, что человека обижать не следует. Даже когда снимаешь с него последнее пальто, он должен быть тебе
благодарен за это».
— Михаил, кажется? — желваки заходили под скулами Григория. — Так вот, меня учить не следует, уже
взрослый — это во-первых; во-вторых — уже ночь на дворе, и давайте продолжим наш разговор завтра поутру.
— Простите меня, Григорий Максимович, простите великодушно, я действительно перешел грань
приличия. Но я хотел как лучше…
Мойша отрабатывал «ход назад», нещадно ругая себя за сострадание к этому гойиму. О, Мойша мог так
себя красиво «высечь», что другим только и оставалось, что пожалеть Мойшу Крицмана.
Закончилось это тем, что они выпили еще по рюмке водки, и Мойша позвонил дежурному по горсовету,
как и наказывал ему глава города в случае надобности. Надобность у Мойши была в автомобиле, чтобы
немедленно поехать к Качанову и забрать у него рукопись.
Пока они ждали машину, Мойша положил на стол договор, в который следовало только вписать данные
паспорта Качанова и сумму, за которую приобретена рукопись — шесть тысяч долларов, и расписаться. Договор
был на одном листочке и заканчивался большей лиловой печатью издательского дома «Бумбараш». Договор
гласил, что Качанов Григорий Максимович продал рукопись издательскому дому, и самое главное: «На все время
действия авторских прав».
Это «на все время действия авторских прав» царапнуло по сердцу Качанова, но он решился. Потом они
поехали на окраину города, где в собственном доме, доставшемся ему от отца, жил Качанов.
Мойша, входя в дом, вспомнил свое детство. Отец долгое время жил в таком же доме, рубленном «в лапу»
из пихтача, даже планировка показалась Мойше знакомой: холодные сенцы, потом вход на кухню с большой
русской печкой и камельком, направо горница, из нее вход в спальню. Мойша даже вспомнил, что его мать после
гит шабеса12 ставила в такую печь шолент до утра, и даже Мойше почудился запах цымиса — фруктового соуса
с пряностями.
Нет, положительно с Мойшей Крицманом что-то происходило непонятное. И Мойша осознал это, понял,
что «размяк», «потек», будто кисель. Вот почему так часто вспоминается ему дядя Соломон, он и оттуда, из бездн
шеола, смотрит за своим племянником, предупреждает его.
Выкрест и отступник.
Изгнание.
12
Добрый шабаш, хорошее окончание дел.
10
11
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Григорий вынес из спальни картонную папку с рукописью. Папка была толстой и тесемки едва
завязывались. Наметанным глазом издателя Мойша прикинул, что этот роман потянет на шестьсот-восемьсот
страниц нормального шрифта. Когда Качанов передал рукопись в руки Мойши, что-то кольнуло в его сердце, он
даже не сдержался и ойкнул.
Мойша участливо спросил:
— Что с вами?
Но Григорий только махнул пренебрежительно рукой, мол, ничего.
Крицман поставил на стол рядом с пишущей машинкой свой кейс, повертел колесики замка и открыл. Под
парой новых рубашек и несессера с туалетными принадлежностями ровно уложенные лежали пачки долларов
банковской упаковки. Григорий впервые видел их. Мойша вынул шесть пачек десятидолларовых банкнот и
выложил их на стол перед Качановым, а потом в кейс положил папку с рукописью и с усмешкой сказал:
— Баш на баш! Мои деньги, ваша бумага.
Григорий нехотя улыбнулся:
— Не прогадаете, — и добавил к сказанному каким-то грустным, даже обреченным голосом: — Теперь я
осиротел.
Мойша Крицман удивленно посмотрел на него:
— Так пишите! Пишите, черт вас возьми! — он похлопал Качанова по плечу. — Пишите скоро и много,
пока я жив. И на самом деле, Григорий Максимович, вот годика через два нагряну и, глядишь, куплю еще одну
рукопись.
— Нет, я уже ничего не напишу больше.
— Отчего же? Написали один раз, руку, что называется, набили, еще напишете.
— Они мне этого не простят.
— Чего не простят? — удивился Мойша.
— Предательства мне не простят.
— Да кто, помилуй бог?
— Ну, те, кто... В общем, неважно это все. Дело-то сделано, чего уж тут.
— Знаете, Григорий Максимович, не мое это дело, конечно, утром меня уже здесь не будет, но поверьте
мне, денежки-то эти нужно бы положить в банк, и лучше всего, надежнее всего — в Сбербанк; хотя сейчас, по
чести сказать, надеяться нужно только на печь да на мерина. И все-таки живете вы на отшибе, одиноко живете. А
сами понимаете, деньги...
И Мойша уже видел, как дядя Соломон укоризненно качает головой.
— Конечно, конечно! — отчего-то засуетился Качанов, как бы своей суетностью выпроваживая гостя. —
Разумеется, я так и сделаю.
Крицман подходил к машине главы города, и тут что-то заставило его обернуться и посмотреть на дом. И
ему показалось, что в окне он увидел лицо Григория, тот смотрел — это понял Мойша — как увозят его
рукопись…
Как ни старались отцы города заинтересовать Мойшу, он утром уехал в Новокузнецк, оттуда улетел
утренним рейсом в Москву.
* * *
Книга вышла через полгода пробным тиражом в десять тысяч, на обложке значилось: «Ле де Костер.
Багровые костры Меона». Через два дня она исчезла с прилавков, вернув Мойше Крицману его деньги.
Второй тираж принес чистую прибыль в двадцать тысяч долларов, и уже готовился перевод на английский
и испанский. Критики и писательская братия атаковывали издательство, пытаясь узнать, кто же скрывается под
псевдонимом Ле де Костера, но издательская крепость отражала атаки.
Мойша понимал, что рано или поздно все откроется, и это предчувствие оправдалось. Один дотошный
журналист вычислил, что Крицман ездил к черту на кулички примерно год с небольшим назад, и решил съездить
в Таштагол. Таинственного автора он там не обнаружил, но выяснилась любопытная деталь, что Мойша Крицман,
отвергнув деловые предложения администрации города, весь вечер до средины ночи общался с неким Григорием
Максимовичем Качановым, библиотекарем. О чем шла речь — никто не мог ничего рассказать, кроме того, что
Качанова через день после отъезда Мойши Крицмана нашли повесившимся в собственной спальне. Экспертиза
следов насилия не обнаружила и, таким образом, следствие было прекращено за отсутствием состава
преступления.
Именно это при встрече с Мойшей Крицманом сообщил ему дотошный журналист, пытаясь «расколоть»
издателя. Но Мойша не «раскололся». Правда, журналисту показалось, что он изменился в лице, когда узнал, что
Качанова нет в живых, но быстро взял себя в руки. Крицман все-таки пояснил журналисту, что его детство прошло
в Таштаголе, а с означенным Качановым он учился в одной школе, так сказать, друг детства.
— Иногда, — сказал Мойша, — тянет побывать в местах, где бегал по лужам босым…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
По здравому размышлению, подобное желание могло быть даже у Мойши Крицмана.
СМЕРТЬ МАТЕРИ
Деревня Урядино, где до конца прошлого века проживал Семочкин Василий Никанорович, располагалась
посреди сибирских лесов, но пахотными местами выходила в черноземную степь. Удобное, во всех смыслах,
местоположение села развило в деревенских вкус к жизни, и потому детопроизводство, а также разные подсобные
виды деятельности, как то: пчеловодство и огородничество, были в чести у них.
Семочкин работал в колхозе на всяких трудных работах и считал, что так оно и должно быть, что работа
трудная, а хлебушек сладок. Он видел в работе смысл жизни и потому никогда не отказывался, не увиливал от
труда. Колхозное начальство отмечало его труд похвальными грамотами, а Семочкин складывал их в стопку в
«красном углу» горницы, как раз под темной от времени иконкой.
Матушка Семочкина была верующей, а отца не было, потому как отец геройски погиб, защищая от
фашистов Москву. Василий еще только пузыри пускал в зыбке и потому не понимал геройство отца. Мать,
оставшись вдовой, в одиночку поднимала его на ноги и обучала уму-разуму.
В той же горнице, под стеклом, наклеенные на картонку, глядели на Семочкина и на его повседневную
жизнь родственные ему люди. Семочкин настолько к ним привык, что не замечал их взглядов, разве что когда в
горнице требовалось побелить стены известью, чтобы свету стало больше и известковый дух перебил запах пыли
и тлена. Тогда приходилось все выносить во двор, под солнышко, чтобы оно своим теплом оживило старые вещи,
вдохнуло в них желание продолжать жизнь. А она протекала неспешно, обычным, искони заведенным порядком:
старые люди упокоевались на сельском кладбище, а из роддома привозили новых. Семочкину из роддома никто
никого не привез, хотя матушка его, Пелагея Яковлевна, подходила уже к тем годам, когда старые люди
присматривают себе место для упокоения.
— Ты, Васенька, — говорила ему мать, — меня под березкой-то не ложи, березка-то из земли сок тянет, а
я не желаю, чтобы из меня сок тянули. Ты меня положи в чистом месте, чтобы мне небушко ничто не
загораживало, чтобы светло было мне днем, а ночью звездно.
Сын обещал матери исполнить просьбу и даже уважил старую, сходил на кладбище, и там они выбрали
место.
— Вот ты, Васенька, вовремя не женился, — упрекала его мать за вхолостую прожитую жизнь, — так тебя
чужие люди хоронить будут, а уж меня — ты схорони.
С женитьбой у Василия Никаноровича не заладилось сразу, как он пришел из армии. Тягота армейской
службы сказалась на его мужских способностях, а высокое армейское начальство запретило Семочкину
разглашать «государственную тайну» такой неприятности. Василий, чтобы не иметь конфуза от особ женского
пола, избегал их настойчивого преследования, но этот мужской дефект никак не сказывался на его труде, а
напротив, придавал ему сосредоточенность и упорство.
Когда мать заводила разговор о своей смерти или о том, что сын бобылем живет, очень от таких слов было
на его душе пасмурно. Семочкин плохо понимал, отчего тягость в душу приходит, когда матушка зачинает такие
разговоры разговаривать. Не любил Семочкин разговоров, он больше любил чего-нибудь руками делать, а когда
рукам дела не находил, то сильно страдал от этого. Другие-то на деревне бражку пили, а кто и водочкой баловался,
а уж поговорить или песни какие попеть — таких любителей хватало.
Руки Семочкина всегда скучали по труду, и соседи, заприметив такое свойство его рук, а также
молчаливость и всегдашнюю трезвость, приглашали его в свободное от колхозного труда время на свое подворье
подсобить в работе. И столько было охочих и сострадательных до скуки рук Семочкина людей — страсть! На
собственное подворье времени не оставалось, разве что старуха-мать иной раз крикнет на очередного просителя
труда Семочкина:
— Глаза бы у вас повылазили! Заездили парня, проклятые! Что у него, дома дел нет?
Тогда Семочкин трудился на собственном подворье, которое не в обиду другим было обихоженным, взять
сарай для коровы, или курятник, или хлев для свинки — все было сделано на совесть, прочно, словно Семочкин
решил жить два века.
Семочкин знал всю мужскую работу, и даже мудреную: как класть печи, чтобы и дров мало ели, и тепла
неугарного в дом давали достаточно. Но он плохо соображал насчет своей выгоды, и потому для сельчан труд
Семочкина измерялся только их совестью.
И еще Семочкин очень боялся всякого рода начальства и робел перед ним. Такое природное свойство
Семочкина затрудняло его движение к новому, непривычному порядку вещей, какое приключилось внезапно по
причине объявленных властью реформ.
Матушка его, Пелагея Яковлевна, узнав об этом от соседки, у которой в доме стоял телевизор,
перекрестившись на образок, с дрожью в голосе прошептала:
— Всё, Васенька, теперича грабить зачнут.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И как в воду смотрела.
Поначалу грабили незаметно, даже никто не понял, что грабят. А потому не заметили, что в колхозном деле
только поздней осенью заработанное выдают, а когда реформы начались, то в правлении колхозникам сказали:
денег нет, а продукция, что они наработали сообща, вся ушла в счет погашения кредита.
Так умно сказали, да и не кто-нибудь, а сам Пал Палыч, председатель колхоза, сказал, что только единицы
поняли сказанное. С той поры и пошло так: «не украдешь — не проживешь». Тащили из колхозного добра каждый
по своей способности и разумению смысла жизни.
По осени наезжали в село городские люди и покупали у селян мед и огородные овощи, а взамен оставляли
бумажные деньги. Деньги были красивыми, прочными, но быстро выходили из употребления. Новые деньги были
также красивыми и прочными, чего не скажешь о ценах в сельмаге. Цены совсем сбили с толку жителей Урядина
и, чтобы окончательно не растеряться в этом вопросе, сельчане все на свете начали считать в поллитрах.
Например, новые кирзовые сапоги Семочкина стоили три поллитры. Смекалистые стали ставить брагу на самогон
и тем самым пускали в оборот собственную монету.
Для Семочкина беда нынешнего положения вещей состояла в том, что он не умел красть, и потому жизнь
его в материальном плане резко ухудшилась, хотя нагрузка на труд рук его оставалась прежней. С другой стороны,
Семочкин не мог красть по причине боязни начальства. Мать-старуха не раз говорила ему, попрекала тем, что
сын не соображал своей выгоды. Пока Пелагея Яковлевна была в силе и выходила за пределы двора, то, как могла,
поправляла несообразительность сына, но с началом реформ совершенно ослабела.
Семочкин же исправно ходил на колхозную работу, несмотря на приключившуюся реформу. Ходил и год,
и два, и вот уже третий годок пошел его молчаливого хождения на общественный труд, как приключилась смерть
его матушки.
Умерла она под утро, когда сын собирался на колхозную работу, а матушка его по обыкновению не вышла
на кухню, чтобы проводить сына. Очень тогда Семочкин растерялся, потому как не было у него опыта хоронить
кого-либо. И еще он испугался, что опоздает на колхозную работу и начальство будет им недовольно.
Вот так он впервые по своей воле зашел к соседу и рассказал ему про такую беду. Сосед, Черепухин
Никанор Кузьмич, знал, что в таких случаях нужно делать. Он сказал Семочкину, что ему не следует бояться
начальства, так как дело его уважительную причину имеет.
— Перво-наперво, — сказал Никонор Кузьмич, — нужен гроб, а во-вторых, нужно купить водки в сельмаге.
И поинтересовался, есть ли у Семочкина деньги? Деньгами в доме заведовала его матушка, и потому от
такого прямого вопроса Семочкин очень даже огорчился, так как не мог сказать, есть ли деньги.
— Эх ты! Душа твоя проста! Как же так, до пятидесяти лет дожил, а таких понятий не имеешь?
Вместе с Никанором Кузьмичом произвели в доме обыск и обнаружили несколько десяток старых денег и
книжку сберегательную, на которой было записано две тысячи рублей.
— Дуй в район и объясни там свое положение, — сказал Черепухин и для пущей верности и надежности
дал в сопровождение Семочкину своего сына Димку, который учился в районе в десятом классе.
Пока Семочкин ехал в район на попутной машине, сберегательная касса оказалась уже запертой. Димка
ушел ночевать к своей тетке, а Семочкин пристроился на крылечке и всю ночь думал о жизни и смерти. Занятие
думать было непривычным, а самое главное — томило безделье, и не было в его теле привычной усталости,
клонящей ко сну.
О чем и как думал Семочкин — о том нам неизвестно, но только утром нашла его на крылечке сберкассы
заведующая, Агапова Нина Михайловна, и очень удивилась, обнаружив спящего мужчину рядом с дверью.
Она сказала:
— Вы почто спите в неположенном месте и, наверное, в нетрезвом виде?
— Нет, — ответил ей Семочкин, — это я от горя и бессонницы сомлел, вас дожидаясь, и трезв я по причине
того, что не пью.
— Насчет «не пью» — это вы зря сказали, но, учитывая ваше горестное состояние, я на такую глупость
внимания не обращу. Только зря вы меня дожидаетесь, — сказала Нина Михайловна, поворачивая ключом в
замочной скважине. — Нужно радио слушать и телевизор смотреть, потому как сказано было всем, что вклады
«замораживаются».
Долго соображал Семочкин у той двери ответ Агаповой, пока не пришел Димка. Парнишка попробовал
растолковать заведующей про горе, постигшее Семочкина, да только у той были инструкции: вкладов не
выдавать. Так что Димка остался в райцентре, а Семочкин скорым шагом направился в свое село Урядино, имея
в кармане сберкнижку, но не имея ни рубля денег.
Пришел к вечеру, потому как попутных машин не было, а председатель колхоза, проезжая мимо, не мог
посадить Семочкина в свою, заграничного дела, машину. Да и Семочкин постеснялся протянуть поперек дороги
руку. Кто он такой, и кто председатель? Да и машина вон какая, вся блестящая, как чайник, который был подарен
лет десять назад Семочкину на седьмое ноября. Председатель же Пал Палыч, если что и подумал, проезжая мимо
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бредущего Семочкина, так только одно: раздражение по причине праздношатающегося человека в рабочее время
и удивление, что эта заразная болезнь дошла и до Семочкина.
Впрочем, мог и ничего такого не думать, он мог просто спать на заднем сиденье своей мягко идущей
машины и видеть какой-нибудь завлекательный сон. Мужчина он был еще видный и потому вполне имел право
смотреть завлекательные сны, тем более что по большому японскому телевизору в собственном кирпичном доме
с балконом и мезонином он видел разные обнаженные женские фигуры и не только.
Семочкин вошел в свой дом, наполненный скорбным народом, словно в чужое помещение. Соседки мать
обрядили и в гроб положили, так что дело оставалось только за ним, то есть за деньгами. Когда он рассказал о
случившемся с ним в районе, то стали соображать, как тут быть.
— Вот что я надумал, Василий, — вымолвил наконец Черепухин после долгого молчания. — Надо бы тебе
коровку, того... — он чиркнул себе по горлу. — Мясо нынче в цене. А пока складчину соберем и взаймы дадим.
Жалко было Семочкину корову, ласковая была, но что поделаешь, нужно же схоронить тело матери.
Черепухин собрал деньги, купил водки, распорядился отрубить трем курям Семочкина головы; сам же Семочкин
в таких вопросах участие не принимал, сидел в изголовье гроба и только кистями рук все время двигал. Так и
просидел всю ночь до утра, а с утра до обеда, пока гроб выносить не вздумали.
И вот когда гроб подняли с табуреток, тогда и Семочкин встал. Встал и вдруг громко и неприлично
засмеялся. Очень он своим смехом всех огорчил, подумали: человек от горя умом тронулся. Но Семочкин смеялся
потому, что слезы нынче стали дороги, а смех дешев, но он никому не сказал этого, а если бы и сказал, то никто
не понял бы такой ход его мыслей…
Прожил Семочкин после этого случая три года и похоронен был рядом с матерью, а дом и усадьба его
перешли, как бесхозные, зятю Черепухина. И правильно, под одну усадьбу можно все подвести, да и потратился
Черепухин на похороны Семочкина.
ВОЗЬМИ И НЕСИ…
1
История, о которой я хочу рассказать, началась и закончилась для Тяпкина Романа Георгиевича в селе
Угренево. Здесь он родился и вырос. Из этой глухой сибирской деревни Роман был призван на службу, сюда же
вернулся, отслужив в частях МВД, а точнее, в конвойных подразделениях этого обширного министерства. Здесь,
в родном селе, он нашел себе невесту, женился и продолжил службу уже в качестве участкового милиционера.
Для второго действующего лица этого рассказа, бабки Шпетихи, или, по паспорту, Шпетовой Анастасии
Павловны, эта история также началась и закончилась, по-видимому, в этом же селе. Почему я так осторожно
говорю «по-видимому», читатель поймет из этого рассказа.
Для остальных участников событий в деревне Угренево, потрясенных жуткой смертью участкового
Тяпкина, она имела продолжение, как и все в этой жизни. Имела она продолжение и для меня, журналиста
областной газеты.
Повторюсь, Роман Георгиевич в 1970 году пришел из армии, и в райвоенкомате ему предложили перейти
с документами через дорогу напротив, в райотдел милиции. Так младший сержант внутренних войск стал
участковым в своем родном селе. Здесь же он обзавелся женой с прескверным характером, кривоватой дылдой,
засидевшейся в девках. Жена Романа, Дарья, была на три года старше Тяпкина, но он, по необъяснимым
причинам, страстно ее любил. Дарья родила ему двух пацанов, и они ко времени описываемых событий уже два
года как вылетели из материнского гнезда, крепко и прочно осев в ближайшем городе.
Скоро сельчане стали называть Тяпкина не иначе как «наш Анискин», хотя был он и не похож на экранного
героя: и ростом не вышел, и был поджар, словно борзая. Одно роднило его с легендарным «деревенским
детективом» — поразительная проницательность! Не вида Романа Георгиевича боялись нарушители закона в этом
селе, не его властных полномочий страшились, а его, как говорили сельчане, «звериного чутья».
Бывало, скажет походя, словно кипятком обварит:
— Это ведь ты, Митрич, украл топливный насос и загнал его в соседнем совхозе за три бутылки водки!
И хоть бы еще что сказал! Ну, там, «верни», или угроза какая-нибудь, «посажу», мол, а то ведь ничего.
Скажет, и пошел себе вышагивать в казенных сапогах по деревенской пыли. Зачем сказал? И что из этого следует?
Сиди на завалинке, гадай.
Пробовали подъехать к нему со стороны жены: гостинец там, подарок какой, чтобы облегчить собственную
душу и снять «моральный долг» — но получалось еще хуже. И тут Тяпкин находил повод для морального
унижения.
— Ты бы чем взятку давать, — выговаривал участковый, — молоко с фермы воровать перестал, а то,
неровен час, загремишь в лагеря, детишек осиротишь, жену на соседа оставишь. Зачем это тебе?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ох, и не прост он! — говорили между собой сельчане. — И где он такого нахватался? Видать, в армии,
а то где же еще?
Была у участкового еще одна характерная особенность: когда он говорил кому-нибудь очередную
неприятность, то всегда смотрел не в глаза собеседнику, а на кончик своего сапога, и при этом — бесцветным,
ровным голосом, словно поп читал над покойником отходную.
Когда грянула перестройка и был кинут клич: «Грабь государственное и создавай частное!» — Роман
Георгиевич растерялся, однако с непонятным упрямством выговаривал, что «красть — нехорошо, преступно
красть-то!»
Особо продвинутые по части новых веяний и тенденций сельчане сами подходили к Тяпкину и говорили:
— Не прессингуй, Роман! Вишь, жизнь как повернулась, не украдешь — не проживешь!
Но Тяпкин словно не слышал увещевательных слов, все так же подходил к «расхитителю
госсобственности» и говорил:
— Иван Захарович, это ты десять совхозных бычков загнал Пыштымскому мясокомбинату, а на
вырученные деньги купил валюту и положил в Сбербанк на свой именной счет?
И, не дожидаясь ответа, участковый Тяпкин резко поворачивался и уходил. А Ивана Захаровича
Подгораева, главного экономиста совхоза, оставлял в состоянии непреходящей тревоги.
Казалось бы, Тяпкина следовало любить за его самоотверженное, бескорыстное служение законности и за
то, что за всю свою службу он ни одного человека не посадил, даже не оштрафовал, но никакой любви не было.
Перед ним заискивали, его боялись и не понимали — но не любили!
Особенно раздражал его тон, что-то издевательское, унизительное было в его дотошной осведомленности
о таких вещах, где свидетелями были ночь, луна и вольный ветер с соседней таежной гривы.
— Ну чё ему надо? Чё? — спрашивал иной деловой мужик в жаркой постели своей благоверной. — Словно
за яйца подвесит и извиняется за то, что больно сделал.
Жена Тяпкина, Дарья, наслушавшись о своем муже всякого на пятачке возле сельпо, спрашивала его:
— Тебе чего надоть от людей? Чего душу вытягиваешь? Уж если замахнулся, так бей, не тяни. Ганька-то
Маслов после твоего собеседования в петлю полез, едва мужика вытащили.
— А пусть не ворует.
— А кто ж не ворует-то? Берут. Жизнь така пошла.
— Ну, коли така жизнь, то я-то при чем? Мое дело — профилактика, вот я и профилактирую. А потом —
не могу молчать. Пробовал.
Вот и пойми, отчего человек не может молчать, а обязательно должен сказать, да не просто сказать, а
уязвить в самое сердце, подвесить другого человека в неопределенном положении и тем самым лишить его сна и
покоя?
Неизвестно, переживал или нет Тяпкин такое отношение к нему сельчан, никто не припомнит, чтобы он
кому-то открывал свою душу, но районное милицейское начальство не выделяло Тяпкина среди других
участковых, правда, частенько сетовало на его безынициативность.
— Добреньким хочешь быть, Роман Георгиевич? — выговаривало ему начальство. — А должен ты быть
не добрым, а справедливым. Справедливость в нашем деле — неуклонное соблюдение законности. А у тебя ни
одного возбужденного уголовного дела! У тебя тишь да гладь, ровно на погосте.
Роман Георгиевич и тут виновато улыбался, и смотрел не в глаза начальству, а на носок своего сапога,
начищенного да блеска по случаю вызова «на ковер», всем своим видом показывая, что глубоко и тяжко сожалеет
о том, что у него в деревне ничего криминального не происходит.
— Ведь воруют же! Не могут не воровать! — наседало начальство. — А у тебя ни одного уголовного дела.
Покрываешь, лейтенант!
Так он дослужился до своего потолка — звания старшего лейтенанта. От учебы в высшей милицейской
школе отказался наотрез, впервые показав свой характер. В деревне знали, что Тяпкин отказался и от жены, она
сама и проболталась об этом. Дарья заявила ему: «Ты в ворота, а я в другие!» Хотя было и непонятно, кому она
нужна, кроме Тяпкина.
С развитием новых экономических отношений народ в деревне осмелел, озверел, страх всякий потерял.
Иной не выдерживал «морального давяжа» Тяпкина и спрашивал его:
— Ну и что? Зачем ты мне это высказал? Оглянись, милый. Тебя участковым советская власть поставила,
а где она ныне? То-то!
Тяпкин все больше стал походить на выученную и натасканную на охоту собаку, которую забыли за
ненадобностью самой охоты. По привычке, следуя своему инстинкту, она еще продолжала поиск дичи, но этот
поиск и даже стойка на дичь оказывались ненужными никому.
Сам Тяпкин, хотя и подчинялся своему «охотницкому инстинкту собаки», все-таки понимал, что охотников
на дичь нет и в ближайшее время не будет. Вот почему, обозначив преступление, Тяпкин уходил с виноватым
видом, словно побитый хозяином пес, получивший за верную службу пинок под зад. При этом он смущенно и
даже глуповато улыбался, и если отвечал, то и ответ был глупый: «По привычке». И тут же отходил в сторону,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
нелепо размахивая руками, словно пытаясь взлететь к тем заоблачным высотам, откуда приходило к нему это «не
могу иначе» и «по привычке».
2
На этом прервем на некоторое время наше повествование об участковом и начнем рассказывать о бабке
Шпетихе.
Шпетиха жила на окраине деревни — там, где болото подходило почти вплотную к огородам, и только
заросли черемухи да ивы отделяли вековую трясину от тверди земной. Если кому нужно было в район, то дорога
как раз проходила рядом с бабкиным домом по кромке сухого места, где лесная грива плавно переходила в заросли
черемушника и зыбь болотную.
Бабка была так стара, что уже никто из сельчан не помнил ее не только молодой, но и какой-либо иной,
кроме как вот в этом, кажется, вечном облике: сухонькая, с черными, не утратившими горячечного блеска
глазами. Подвижная, даже стремительная, с густой копной пепельных волос, дымчатой пеной укрывающих плечи,
она проходила по деревенским улицам живым привидением.
Издалека бабку можно было бы принять за девушку, так прям был ее стан и легка походка. Однако вблизи
все разительно менялась: заострившийся нос на небольшом сморщенном лице напоминал клюв столетнего
ворона, под которым прятался крохотный рот с бесцветными тонкими губами. «Вороньему облику»
способствовали глубоко запавшие вовнутрь щеки. Дурной приметой считалось встретиться с ней, и даже
деревенские ребятишки, которым сам черт не брат, обегали бабку Шпетиху стороной.
Никто не знал, есть ли у нее родственники и откуда она сама появилась в деревне. Никто, кроме, разумеется,
Тяпкина. Этот знал.
По документам Шпетихе выходило девяносто пять годочков, родилась она в сорока верстах от Угренево, а
как объявилась здесь — об этом и Тяпкин не знал. Из документов, что хранились в архивах НКВД-КГБ, следовало,
что бабка Шпетиха была происхождения купеческого. Отца и мать расстреляли у нее на глазах в 20-м году, а
Таисию, или по-домашнему — Тайку, оставили в живых по малолетству. В тридцатых годах оказалась она в
Угренево. С ранней молодости до глубокой старости работала Шпетиха на свиноферме. Там же, среди свиней, и
состарилась. Дружбы она ни с кем не водила и, пожалуй, никто не бывал у нее дома, опять же, кроме Романа
Тяпкина.
Шпетиха жила огородом, держала козу и получала «колхозно-совхозную пенсию», но так было до 1994
года. В 1994 году в селе произошло, по крайней мере, два события, имеющие отношение к нашей повести. Вопервых, был построен деревянный храм Покрова гроба Господня. Деньги на это строительство дал пыштымский
бизнесмен и, как обычно, криминальный авторитет, трижды судимый Плоткин Семен Александрович, выходец
из Угренево. Во-вторых, к бабке Шпетихе стали наведываться люди, чаще всего на иномарках. В деревне
заговорили, что она занимается не только ворожбой, но и колдовством. Но Тяпкин ничего не понимал в таких
вопросах, да и трудно уже было понять, что можно, а чего нельзя делать. По телевизору показывали столько
«народный целителей», что Роман только диву давался тому, сколько людей умирает при таком-то всеобщем и
массовом целительстве.
В 1996 году Тяпкина срочно вызвали в райотдел. Это было неожиданно, поскольку вот так, в срочном
порядке, в райотдел Тяпкина вызывали всего несколько раз за всю его службу. Первый раз вызвали, когда сгорела
совхозная конюшня, и в огне погиб племенной жеребец, купленный за валюту. Во второй раз — когда районная
прокуратура возбудило уголовное дело против председателя сельсовета за растрату казенных денег.
Но все эти «неожиданности» Тяпкин прогнозировал, ожидал. Более того, он предупреждал старшего
конюха, что ночные попойки к добру не приведут. Тяпкин тогда выразительно похлопал по печке-голландке, что
отапливала одним боком шорную мастерскую, а другим — комнату-кабинет старшего конюха Ляхова. Ляхов в
этой комнате и сгорел, чем упростил поиски виновного.
Тяпкин, в свойственной ему манере, говорил и председателю сельского совета Фролову Алексею
Тихоновичу, что его увлечение девочками в городской гостинице «Металлург» добром не кончится. Алексей
Тихонович был вдовцом, имел внешность лихого казака и был охоч до женского полу. Он тогда только посмеялся
словам участкового: «Ты меня нравственности не учи! Сам с усам».
— Да я вас, Алексей Тихонович, не учу, — глядя на носок своего сапога, тихо, даже заунывно откликнулся
Тяпкин, — однако дело это такое, что зарплаты вашей даже поужинать не хватит… — и без всякой видимой связи
почти шепотом сказал: — А в нашей школе учителя зарплаты не получают.
— Ты это на чё намекаешь, а?
— А зачем намекать, ежели сам все понимаешь, — сказал Тяпкин и тут же пошел-полетел вдоль улицы,
оставив Алексея Тихоновича в расстроенных чувствах.
Потом Фролов долго допытывался, откуда Тяпкин узнал, что он делает в городе, но тот отшучивался:
— Сорока на хвосте принесла. Я-то знаю, а вот когда узнает прокурор района Мальков Владимир
Владимирович, будет поздно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И как в воду глядел! Фролова скоро даже взяли под стражу, но вскоре выпустили: видно, не в одиночку
просаживал в ресторанах казенные деньги Алексей Тихонович. Было это при губернаторе Ягодкине. При новом
губернаторе Потапове Валентине Кузьмиче уголовное дело снова открыли и Фролова упекли-таки на нары.
Но этот вызов в район был полной неожиданностью, и Роман Георгиевич терялся в догадках. Такое
положение дел ему очень не нравилось. Не привык он так, вслепую, ездить к начальству, поскольку, нужно
признаться, робел участковый перед районным начальством.
3
Едва развиднелось, Тяпкин вывел из сараюшки свой старенький мотоцикл «Иж-Юпитер». Техосмотр и
подготовка заняли без малого час. Полвосьмого утра мотоцикл Тяпкина протарахтел мимо дома бабки Шпетихи,
и тут участкового ожгла мысль: этот вызов связан с бабкой! Вот только при чем тут она — Роман Георгиевич не
мог понять… Эта влетевшая в его голову мысль оживила память, всплыли, казалось бы, прочно забытые факты.
Подобное уже случалось с ним. В такие минуты он «спускал с цепи» свое воображение, а может быть, и память
свою подспудную, до которой добраться за суетой дел непросто.
Для Тяпкина не являлось секретом, что бабка неожиданно стала заниматься целительством с откровенной
примесью колдовства. Вся деревня знала, что к Шпетихе приезжают люди на иномарках, чтобы заручиться в
своих делах не только помощью купленных прокуроров и судей, но и сил потусторонних. Сам Тяпкин не верил
ни в чих, ни в птичий грай, ни в бога, тем более не верил в ведьм и колдунов. Но это не мешало ему все, что было
сказано о Шпетихе, помнить и даже записывать. Вот и сейчас его уникальная памятливость подсунула ему еще
один факт из жизни этой бабки.
Когда закладывался фундамент деревянной церкви, Роман Георгиевич среди прочих сельчан заприметил
стоящую особняком Шпетиху. Вид ее поразил Тяпкина: ярко, яростно поблескивали ее глаза, а сухие бескровные
губы что-то пришепетывали. В ту же ночь Тяпкину отчего-то не спалось, было душно в доме, и он вышел в
палисадник, где у него для таких случаев стоял старый диван под шиферным навесом. Ночь была на удивление
лунная, звездная, словно луну и звезды надраили солдатским асидолом по случаю приезда командующего в
звездную часть. Прежде чем угнездиться на диване, участковый выкурил сигарету и тут увидел нечто,
заставившее его забыть про сон. По улице, сторонясь освещенных луной мест, шла Шпетиха. Роман глянул на
ручные часы — было далеко за полночь. Тяпкин точно знал, что ложится и встает бабка с петухами, а старые
люди не меняют по пустякам привычек. Значит, не пустячное дело сорвало в глубокую полночь бабку.
Велико же было разочарование Романа, когда он проследил весь маршрут бабки — до фундамента
строящейся церкви и обратно до покосившейся от времени избенки, в которой бабка обитала. Шпетиха нигде не
остановилась, только обошла кругом фундамент, и все тем же стремительным, вовсе не старческим шагом пошла
назад.
Память Романа Георгиевич продолжала выписывать кренделя, как переднее колесо его мотоцикла на
разбитой дороге. Он вспомнил, что Шпетиха была у храма и в тот день, когда на церковь поднимали купол с
крестом. Специально из области пригнали кран с большой стрелой. Шпетиха, по обыкновению, стояла особицей
и что-то бормотала себе под нос. Очень Романа заинтересовало тогда это бормотание, и он подобрался к бабке
настолько близко, что кое-чего расслышал. И хотя участковый ни во что и не верил, но от этого бормотания по
его телу прошел нехороший озноб.
— От те-те… — бормотала старуха. — Силушки-то теперь прибудет. А то Авадон-то явится, а иде ему
быть-то, окромя тени крестов? Негде…
На этой тряской дороге феноменальная память участкового услужливо воспроизвела и самое для него
мучительное, самое страшное из всего, что связывало его с бабкой Шпетихой. Было это года два тому назад, когда
Тяпкин, мучимый бессонницей, очутился на окраине деревни около бабкиного дома. Дело было далеко за
полночь, а бабкино окно освещалось характерным светом керосиновой лампы.
Роман Георгиевич знал, что собак бабка не держит, и, снедаемый любопытством, осторожно прокрался к
открытому настежь окну. Тюлевая занавеска во все окно и ситцевая штора не позволяли увидеть, чем занимается
бабка в такое позднее время.
И вдруг словно бурав ввинтился в голову Тяпкина от бабкиного еле слышимого, с истерическими нотами,
речитатива:
— Дух безумия, дух испражнений, дух людоедства, дух гниения! Я колю очаг его пищи, очаг этого
человека, именем Виктор. Порази его в сердце, как я колю его, порази его смертью! Он чернеет от моего
проклятия, он мертв, он — кончен, он мертв, мертв, мертв, он уже гниет!..
Вот и сейчас на этой тряской дороге, когда память воспроизвела тот заунывный речитатив бабки Шпетихи,
Роман Георгиевич остановил мотоцикл.
— Точно, из-за бабки, — произнес он вслух, закуривая папиросу. Руки Романа дрожали и едва слушались
его.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4
Райотдел милиции находился в кирпичном здании напротив администрации района и райвоенкомата, с
которого началась бессрочная служба Романа Тяпкина. Тяпкин поставил мотоцикл рядом с гаишной машиной и,
отряхивая с себя дорожную пыль, заметил, что у самого подъезда стоит черная «Волга» с областными номерами.
Нетрудно было догадаться, что в район приехала большая милицейская шишка, не меньшая, чем один из
многочисленных заместителей самого начальника областного УВД.
Появление в приемной Романа Георгиевича было встречено с явным нетерпением, что никак не
соответствовало его рангу и положению в милицейском сообществе. Взволнованная секретарша прошипела, как
рассерженная гусыня:
— Где тебя черти таскают, уже полчаса тебя ждут.
Тяпкин переступил порог кабинета своего непосредственного начальника с щемящим чувством
беспокойства, словно он натворил чего-то такого, за что ему не будет прощения. Цепкий глаз участкового
моментально запечатлел живописную картину: за столом начальника райотдела Бубнова Николая Николаевича,
точнее, на его месте, сидел милицейский полковник, рядом с ним — какой-то гражданский субъект, а сам Николай
Николаевич примостился в торце стола, и вид его был обескураженный, даже жалкий.
Тяпкин доложил о своем прибытии и замер в ожидании дальнейших распоряжений. Под обстрелом трех
пар глаз Роман Георгиевич чувствовал, как липкий пот начинает предательски просачиваться из-под форменной
фуражки. Милицейский полковник иронически смотрел на участкового, словно ему показали не рядового
милицейских окраин, а некий музейный экспонат.
Майор Бубнов чутко уловил настроение областного начальства и развел руками:
— Других, товарищ полковник, не имеем, — и, как бы оправдывая себя и заодно Тяпкина, сказал: — По
службе замечаний нет, правда, с неба звезд не хватает и инициативой особо не блещет, а так вполне смышленый
участковый.
— А это мы сейчас выясним, — не скрывая иронии, ответил полковник и, обращаясь к Роману, спросил:
— Вас, лейтенант, кажется, Романом Георгиевичем зовут?
— Так точно, товарищ полковник! — гаркнул Тяпкин так, что звякнули стекла в рамах окон.
Полковник удивленно приподнял бровь и переглянулся с Николаем Николаевичем.
— Не так громко лейтенант, не на плацу же… — потом, видимо, спохватился, что нужно как-то
расположить к себе этого деревенского мужика, пусть и в милицейской форме, и уже мягким, даже вкрадчивым
голосом сказал: — Вы бы, Роман Георгиевич, проходили и присаживались к столу. Разговор будет долгий,
занимательный и в некотором роде любопытный, так что давай, лейтенант, без формальностей.
Совершенно обескураженный и растерянный Тяпкин присел на краешек стула напротив Николай
Николаевича. Форменную фуражку пристроил себе на коленку, прикрывая ею масляное пятно.
— Итак, лейтенант, Николай Николаевич охарактеризовал вас работником смышленым. Так вот скажите
нам: вы хорошо знаете своих сельчан?
На этот вопрос Тяпкин ответил уверенно:
— Так точно, товарищ полковник!
— И Шпетова Анастасия Павловна вам, разумеется, известна?
«Ну вот, — пронеслось в голове Романа, — так я и знал, так и догадывался, недаром она с ума не шла всю
дорогу».
— Вижу, что знаете.
Полковник переглянулся с гражданским человеком, словно спрашивая у него одобрения своим вопросам.
Но того, казалось, занимал вид за окном. А панорама лесистых гор и вековые снега «белков» на горизонте
действительно были притягательны для глаз городского человека, уставшего от вида индустриального пейзажа.
— Ну, так вот, — продолжал полковник, — расскажите нам об этой гражданке все и как можно подробнее.
От этого участливого голоса Роман совершенно растерялся. Мысли скакали и толкались.
— Могу, — сказал Тяпкин, вытирая платком пот со лба. — Живет нелюдимо, наособку, да и дом на отшибе,
при въезде в село. Ничем не выделялась, пока не начала заниматься целительством и…
Тут Роман смутился, но гражданский как-то буднично, словно речь шла о чем-то обычном и даже не
стоящем внимания, подсказал Тяпкину:
— И колдовством, да?
— Да, — совершенно растерянно подтвердил Роман. И, как бы поясняя свою мысль, быстро заговорил: —
Да, знаете, товарищ полковник, нынче у всех крыша поехала. Одни гужом в церковь, а другие к колдунамэкстрасенсам…
— В том числе и к упомянутой нами гражданке Шпетиной, так?
— Именно так, товарищ полковник, — упавшим голосом подтвердил Тяпкин. — Всё больше из города, из
дальних мест. Но у меня все номера машин переписаны, вот… — и Тяпкин достал из милицейского планшета
несколько листочков бумаги.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эти бумаги очень заинтересовали гражданского, он даже не удержался и сухо бросил:
— Молодец.
Однако полковник так не считал и принялся выговаривать Тяпкину:
— Ну и что же ты, дорогой наш участковый, на это безобразие смотрел? Разве этак можно, без лицензии,
без разрешения?..
Тяпкин вспотел вторично, поскольку плохо понимал, что нынче можно, а чего нельзя. Все перепуталось,
перевернулось после распада СССР и гайдаровских реформ. К тому же, бабке уже за 90 лет, но как все это сказать
начальству? Где такие слова найти?
Гражданский человек взял стул, поставил его прямо перед Тяпкиным и сел со словами:
— Совсем мы вас сбили с толку, Роман Георгиевич, но и нас поймите, дело-то не простое. Вот видите, —
он бросил на стол нечто, напоминавшее тряпичную куколку, размером не больше спичечного коробка, с явными
признаками мужского пола и даже с некими чертами индивидуальности. — Я — старший следователь ФСБ
Лопухин Виктор Викторович. Так вот, в области при загадочных обстоятельствах скончался заместитель главы
нашего губернатора по коммерческим вопросам Понин Виктор Степанович. Вот эта, с позволения сказать,
куколка найдена была у него в рабочем столе, — следователь взял куклу и на раскрытой ладони протянул Роману.
— Обратите внимание, Роман Георгиевич, на одно обстоятельство, весьма необычное для изделий этого рода, —
он показал на поблескивающий кончик английской булавки, торчащей из куколки. — Видите, воткнута точно в
то место, где у человека сердце. Так вот нужно ли говорить, что гражданин Понин скончался от острого
сердечного приступа, точнее, от обширного инфаркта? Такое, конечно, бывает, но вот в чем дело: за неделю до
смерти Виктор Степанович прошел всестороннее медицинское обследование. Он был известным любителем
горных путешествий. В этот раз он собирался с группой альпинистов побывать на горе Белуха. Так что Понин
был совершенно здоров еще за неделю до смерти.
Следователь Лопухин не видел, как кривились в усмешке губы милицейского полковника. Высокий чин не
понимал, для чего Лопухин так подробно рассказывает деревенскому участковому детали этой, наделавшей много
шума в коридорах областной власти, смерти.
— Не стану распространяться насчет того, как мы вышли на гражданку Шпетову, — продолжал Лопухин,
— хочу сразу очертить круг вашей задачи.
На простодушном лице Тяпкина отразилось недоумение. Заметив это, Лопухин, нажимая интонацией на
каждое слово, повторил:
— Ну да, вашей, Роман Георгиевич, помощи, — выдержав паузу, он пояснил: — Есть современные
методики, и по ним можно определить, где была изготовлена эта вещица, — он бросил выразительный взгляд на
куколку. — Итак, вам нужно взять в доме гражданки Шпетовой образцы пыли и, если удастся, образцы тканей.
Молчавший до этого майор Бубнов выразительно постучал костяшками пальцев по столешнице: «Понял,
Роман Георгиевич, в какую лужу мы с тобой сели? Так что ты уж, голуба-душа, не подведи».
Следователь ФСБ, как бы поощряя Тяпкина, сказал:
— А на куколку посмотрите внимательно. Мы не знаем, сколько таких изделий сошло с «конвейера» этой
бабки.
Тяпкин без напоминания уже разглядел это «изделие» и запомнил его детали по гроб жизни. Он так и сказал
начальству:
— Запомнил по гроб жизни.
Если бы Роман знал, как коротка будет его жизнь!
Тряпочки были трех цветов: черного, оранжевого и красного. Из них было сконструировано тельце
куколки. Поразительно было другое, оно даже завораживало: казалось, что куколка жива! Едва заметные штрихи
и точки на ее лице придавали ему то, что мы привычно называем индивидуальностью. Если расфокусировать
взгляд и смотреть на нечто позади куколки, то она как бы оживала. На Тяпкина смотрел мужчина, надо полагать
— скончавшийся зам. главы администрации Понин. Невозможно было отделаться от чувства, что его лицо живет
мучительной, страдальческой жизнью и как бы умоляет вытащить из сердца булавку.
— Завораживает, да? — спросил следователь.
Тяпкин мотнул головой в знак согласия, как лошадь в жаркий полдень отгоняет мух.
— Вот вам пробирки, — следователь достал из кейса несколько пробирок, упакованных в мягкую бумагу
и заткнутых ватными тампонами. — Нужно в них собрать пыль со стен. Ну, словом, отовсюду, откуда сможете...
Справитесь?
— Он справится, — ответил за Тяпкина Николай Николаевич. — А если что — мы ему поможем.
Это «поможем» рассмешило полковника, а вслед за ним рассмеялся и гражданский. Ситуация напоминала
известный скабрезный анекдот.
— Ну, вот и хорошо, — заметил полковник. — На добром смехе заканчиваем это весьма… весьма…
Он никак не мог подобрать слова для характеристики этого странного дела, первого за всю его
милицейскую карьеру. Когда ему сказали, что этот вопрос заинтересовал ФСБ, то у него не нашлось ничего
сказать, кроме презрительного: «Средневековье какое-то». Он и сейчас считал глупостью выводить на чистую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
воду деревенскую колдунью, да еще с помощью этого простоватого и, по всему видно, глуповатого участкового.
По его мнению, не стоило бы весь этот огород городить, если имеется подозреваемый, то на это есть КПЗ и
приемы дознания. Всего-то и надо, что наряд милиции… Полковник сожалел о падении профессионализма и о
вмешательстве в следственные дела фээсбэшников.
Мысли непосредственного начальника Тяпкина, Николая Николаевича, были вполне земными и сводились
к предстающему выходу в отставку. Похоже было, что уход на пенсию задерживается. Майор Бубнов был
обеспокоен тем обстоятельством, что расследование смерти любимца главы области Понина привело высокое
областное начальство в подведомственный ему район... Он, кстати, как и полковник из УВД области, совершенно
не верил в такую чепуху, как смерть от колдовства. До него доходили слухи, что бабка Шпетиха занимается
ворожбой, но, во-первых, старуха жила в глухомани, а во-вторых, воспитан был майор Бубнов в атеистическом
духе и верил исключительно в марксизм-ленинизм, как и полагалось ему по должности.
Следователь ФСБ тоже был не в восторге от этого дела, но он был молод и амбициозен, и новизна
сглаживала неудобство командировки в «медвежий угол». После известных событий в токийском метро высшее
начальство ФСБ посчитало угрозой для национальной безопасности неконтролируемое распространение
религиозных сект в России. Оно обязало сотрудников региональных отделений заниматься этим вопросом хотя
бы на уровне сбора информации и анализа, а тут — целое преступление. Старший следователь ФСБ Лопухин как
раз и был поставлен «смотрящим» на этом направлении. Короткие курсы в закрытом подмосковном санатории —
и вперед, свежеиспеченный специалист! И вот нате: из области теоретической, даже несколько абстрактной —
прямиком в уголовщину!..
5
Особую политическую остроту этому «соусу» добавляло то обстоятельство, что губернатор области не
ладил с начальником областной милиции. Не верил он и заключению врачей о том, что его лучший друг и
соратник умер естественной смертью от обширного инфаркта. Да и политически было выгодно представить это
дело как очередной заговор против самого губернатора. Кандидат в заговорщики был тут же найден — бывший
глава области Ягодкин Борис Моисеевич. Нынешний глава области с Борисом Моисеевичем враждовал еще с тех
времен, когда был председателем областного совета народных депутатов. И тут как раз кстати пришлась эта
странная находка в письменном столе Понина. Заговор обретал вещественность, а получивший специфическое
образование офицер ФСБ подлил масла в этот огонь, объяснив губернатору в частной беседе, что, к чему и как.
Это была первая и весьма продолжительная встреча Виктора Викторовича Лопухина и главы области,
возникшая по инициативе офицера КГБ. И Лопухин невольно припомнил эту встречу.
— Присаживайтесь, — сказал губернатор Потапов, указывая на диван и буравя следователя взглядом. — Я
вас слушаю, Виктор Викторович.
— При обыске письменного стола Виктора Степановича была обнаружена вот эта вещица, — следователь
Лопухин раскрыл ладонь. На ладони лежала та самая куколка, которая так поразила Тяпкина и не только его. —
Забавная, да? — Виктор Викторович перевернул куколку лицом вверх.
— Что это? — спросил Валентин Кузьмич, инстинктивно отгораживаясь ладонью руки.
— Насколько я понимаю, это колдовское изделие, а булавка в области сердца соответствует органу,
который должен быть поражен колдовством. Иначе сказать — это магический прием, при помощи которого
колдун убивает того, кого хочет, или кто заказан.
— Вы хотите сказать…
— Да, я хочу сказать, что Понин Виктор Степанович был кем-то заказан, хотя в убийство таким древним
способом верится с трудом.
— Этак и меня можно, да? И президента? — борясь с сухостью в горле, спросил Потапов.
— Президент — особа священная, он с патриархом дружит, а вы… Все возможно, если мое предположение
верно и это изделие произведено в нашей области, — и, чтобы придать большее значение себе и своим словам,
подчеркнул: — Да, все возможно, ведь у вас есть враги?
— Конечно. Быть на таком посту и не иметь врагов — дело невозможное. Тот же Ягодкин Борис Моисеевич
много бы дал, чтобы меня в могилу свести…
Растерянность этого властного и самоуверенного человека, даже страх — позабавили Виктора
Викторовича. Но уже через день он с милицейским полковником ехал в самый глухой угол области. Любители
общения с загробными мирами и инопланетянами еще раньше, до гибели Понина, рассказали Лопухину о некой
бабке Шпетихе из села Угренево.
6
На обратном пути из райцентра Тяпкин по привычке думал обо всем сразу, перескакивая с одного факта на
другой. В этой хаотичной череде мыслей вспыхнул давний разговор с отцом. Случилось это тогда, когда Роман
Георгиевич был еще просто Ромкой и ходил в четвертый класс деревенской начальной школы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Уже тогда дар наблюдательности, смешанный с любопытством, проявился в будущем участковом. Вот и
на этот раз после посещения совхозного свинарника Ромка спросил отца:
— Папа, а ты не замечал, что свиньи любят бабку Шпетиху? Будто собаки к ней привязаны…
— Скотина, она, сынок, хоть говорить и не умеет, а все едино лучше человека чувствует. Значит, любит
бабка Шпетиха свиней, а почему любит — того я не знаю. Люди разное говорят, но не всякому сказанному нужно
верить.
Свиньи действительно чувствовали бабкин приход задолго до того, как она появлялась в дверях
свинарника. После коллективизации и до окончания войны Шпетиха буквально жила рядом с ними и настолько
пропиталась свиным духом, что сама уже не замечала тяжелого воздуха свинарника. Свиноматки давали
невиданные в этих краях опоросы. Многие свинарки из Угреневского совхоза получали, благодаря бабке,
почетные грамоты. Перепадало и Шпетихе: совхозное начальство выделяло то платок к празднику, то отрез ситца
на платье или на простыню. По причине того, что от бабки все время пахло свинарником, жители села обходили
ее стороной, что еще больше способствовало отчуждению бабки и разным разговорам насчет таинственной
близости свиней и Шпетихи.
Бабка ходила быстро, опустив голову к земле, и потому редко кто ощущал на себе ее горящий, усмешливый
взгляд, а если кто встречался с ней взглядом, того внезапно охватывал озноб от загривка до копчика.
Только свиньям она смотрела в глаза и что-то ласково бормотала им. И еще бабка не ела свинины. Это
выяснилось еще в довоенные времена, когда ей на трудодни полагалось свиное мясо или свиной жир. Сам факт
работы Шпетихи на свиноферме давно стерся в памяти жителей села Угренево, но все знали, что бабка, хоть и не
мусульманка какая-то, но свиного мяса не ест.
Много еще чего припомнил участковый Тяпкин, трясясь по проселочной дороге на своем мотоцикле,
прикидывая так и этак варианты исполнения задания по сбору пыли со стен бабкиной избушки. Сроку ему дали
неделю, ровно столько высокое областное начальство отвело себе на охоту и рыбалку в этих заповедных местах.
В село он въезжал на закате. И надо было такому случиться, что бабка Шпетиха встретилась ему как раз в
тот момент, когда мотоцикл захлебнулся от очередной порции коммерческого бензина. Произошло это тогда,
когда участковый проезжал мимо бабки. Она стояла на обочине тракта напротив своей избы. Тяпкину ничего не
оставалось, как подойти к бабке. Он поздоровался с ней, преодолевая в себе внезапно возникшее чувство тревоги.
— Здорово, бабуля! — Роман овладел собой и постарался придать голосу жизнерадостные приветливые
нотки.
Старуха что-то прошамкала беззубым ртом. Тяпкин не разобрал. Он достал из кармана пачку сигарет, хотя
курил редко, только в минуты душевного волнения, как сейчас.
— Я к тебе завтра утречком подойду. Разговор есть, — сказал Роман и, выждав паузу, переспросил: — Что
молчишь-то, старая? — и вдруг неожиданно, помимо его воли, вырвалось затаенное: — Ты бы, того, колдовство
свое бросила.
Бабка стояла к нему вполоборота, как-то по-вороньи стояла, тревожно, настороженно, словно
приготовилась внезапно клюнуть надоевшего ей кота. И действительно «клюнула», да так, что Тяпкина словно
током с головы до ног пронзило. Она обернулась всем корпусом, стремительно, резко. Роман даже отшатнулся и
больно ударился позвоночником о руль мотоцикла.
— Чтоб тебе в гробу перевернуться! — выплюнула Шпетиха проклятие в лицо участковому и хлестнула
по нему гневным взглядом.
Роман остро почувствовал, как боль медленно расползается по позвоночнику к шее и вниз, к копчику. Он
едва доехал до дома, преодолевая распространявшееся по телу оцепенение.
По обыкновению он не поставил сразу мотоцикл в гараж, оставил его рядом с крыльцом и вошел в дом.
Жены дома не было. Роман нехотя, словно больной, переоделся в домашнее, потом прошел на кухню, выпил
молока и почувствовал, как сон наваливается на него.
Расправлять кровать он не стал, прилег на диван. Жена пришла поздно, задержалась у соседки Пелагеи, где
они обсуждали деревенские новости, смотрели телевизор и вместе плакали над страданиями мексиканской
девушки. Дарья не стала будить мужа, тот частенько спал на диване. Она разобрала постель и вскоре дом
участкового, как и вся деревня, погрузился в сон — до первого петушиного крика для работящих и до первого
беспокоящего луча солнца для ленивых.
Но на этот раз солнечный луч не разбудил Романа. Дарья окликнула мужа из кухни:
— Отец, вставай, завтрак стынет, — и, не дождавшись отклика, прошла в спальню: — Вставай, вставай!
Вначале она ничего не поняла. Тело мужа показалось ей непривычно податливым, расслабленным и
страшно тяжелым, словно он был всмерть пьяный. Это первое, что ей пришло в голову, хотя Роман пил редко и
до такого скотского состояния не напивался никогда. Дарья схватила за плечи и рывком приподняла мужа — и
тут она поняла, что он мертв. Она заорала что-то нечленораздельное, выбежала во двор, метнулась к соседке
Пелагее и нашла ее в коровнике.
Через час в доме невозможно было протолкнуться. Только после полудня председателю сельсовета
Фролову Алексею Тихоновичу пришло в голову, что о смерти участкового нужно доложить в райотдел. В
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
райотделе дежурный отреагировал как-то странно, он сказал, чтобы перезвонили через час. Через час все тот же
дежурный сообщил, что завтра приедет следователь райотдела и что смерть, пусть даже участкового
милиционера, если она произошла естественным образом, должна таким же естественным образом быть
оформлена.
В селе, разумеется, не было морга, и единственный участковый доктор, точнее фельдшер, констатировал
смерть участкового Тяпкина и тем самым запустил механизм печальной, но вполне естественной процедуры. В
местной столярке заработала циркульная пила, зашаркал рубанок по сосновым доскам. В магазине отыскивали
подходящую материю для похорон, на сельском кладбище мужики копали могилу и тихо судачили о бренности
земного бытия. Все пошло своим чередом. Люди рождаются и умирают, чего же тут необычного?
В райцентре дежурный офицер тем временем пытался связаться по рации с начальством. Но то ли
аккумуляторы были слабы, то ли рация допотопная, но он не смог связаться с любителями охоты. Послать в
Угренево следователя тоже не получалось, поскольку ни у кого не было желания ехать под выходные в такую
даль, а приказать было некому. Да и что тут такого? Умер человек, пусть и милиционер, мало ли умирает людей
в районе?
К утру понедельника, когда районное начальство, удовлетворенное охотой и последующим отдыхом на
лоне природы, вернулось на свои рабочие места, в деревне Угренево с похоронами все было покончено. На
кладбище стоял новый крест и высился свежий холмик земли. Сельчане поминали участкового Тяпкина Романа
Георгиевича.
В понедельник же, после обеда, к дому бывшего участкового подъехало районное начальство во главе с
самим начальником райотдела милиции Бубновым Николай Николаевичем. Кроме начальника милиции и двух
милиционеров, были и еще двое в гражданской одежде — следователь ФСБ Лопухин и следователь прокуратуры.
Было и местное начальство — глава сельсовета Фролов и председатель акционерного общества «Колос»
Подгораев.
Следователь Лопухин с интересом осматривал двор, окрестности и долго смотрел на купол деревянной
церквушки. Было жарко, как часто бывает в конце августа в этих краях. От дома участкового вся эта непривычная
для села компания направилась к зданию сельского совета.
Районное начальство расположилось в кабинете председателя сельсовета. Вдова и двое детей Тяпкина
находились в крохотной приемной. Там же остались два районных милиционера. К удивлению самого
председателя сельсовета Фролова и председателя кооператива Подгораева, им было предложено побыть там же,
в приемной. Старый кожаный диван еще советских времен не вмещал всех, и милиционеры, как люди служивые
и непритязательные, сидели на стульях. На крыльце сельсовета, как обычно, толпились зеваки и обсуждали
случившееся нашествие в деревню такого большого начальства. Строили догадки насчет гражданских людей.
Прокурорского чина, несмотря на неприметность, вычислили быстро, а вот о другом гражданском начальнике
мнения были самые разнообразные.
Между тем в кабинете председателя сельского совета следователь Лопухин спросил майора Бубнова:
— Николай Николаевич, вы, конечно, распорядились вызвать доктора Филиппова? — он рассматривал акт
о кончине Тяпкина, наспех написанный от руки на листочке бумаги из школьной тетрадки в клеточку. В углу
стояла печать сельсовета. — И гражданку Шпетову Анастасию Павловну тоже следовало бы вызвать.
Лопухин не спрашивал, не советовался, он приказывал. В отличие от милицейского полковника, не
захотевшего ехать «в такую глушь по пустяшному делу», Лопухин не считал дело пустяшным и был полон дурных
предчувствий. На лекциях по магии и колдовству, которые некогда слушал Лопухин, много чего было наговорено
такого, от чего человек с воображением заболевал особого рода подозрительностью, сходной с шизофренией
практикующих врачей-психотерапевтов. Психотерапевты во всем видят проявление психических заболеваний, а
Лопухин после курсов и практического общения с адептами нетрадиционных представлений о мироздании и
человеке в нем стал видеть во всем проявления магических сил.
Николай Николаевич переглянулся с прокурорским, и этот обмен взглядами не остался незамеченным
Лопухиным.
— Не можем же мы уехать, не повидав, гм… ну, вы, Алексей Алексеевич, понимаете, что я имею в виду?
— Ясно. Будет исполнено, — ответил деревянным голосом Алексей Алексеевич, в глубине души
полагавший, что «пронесет» и нужды в беседе с этой ведьмой не будет.
Он вышел в приемную и поманил двух своих сотрудников. Все с вниманием уставились на полковника.
Это его раздражало. Он не хотел публичности. Он вообще не любил никакой публичности. «Не успеют дойти до
бабки, как ей сообщат, что за ней послали», — зло подумал он.
— Степан и ты, Валентин, быстро в машину и привезите сюда гражданку Шпетову!
Милиционеры ушли исполнять задание, а через некоторое время в кабинете председателя сельсовета
появился участковый врач.
— Вы твердо убеждены, что смерть наступила от естественных причин? — спросил его Лопухин и пояснил:
— Я имею в виду, не обнаружили ли вы следов насилия на теле умершего или еще чего-нибудь странного?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Участковый фельдшер Филиппов страшно волновался. Самому Сергею Юрьевичу шел всего двадцать
седьмой год, и он только в прошлом году приступил к самостоятельной работе. Он не понимал, отчего этот
гражданский так настойчиво расспрашивает его о том, как он производил осмотр тела и как установил факт
«естественной смерти». Сергей Юрьевич путался в показаниях, то и дело возвращался к началу, к тому эпизоду,
когда его известили о смерти, а известили его в то время, когда он собирался в соседнее село к роженице. Из этого
объяснения у следователя прокуратуры, а в особенности у Лопухина, сложилось стойкое убеждение, что от
перепуганного фельдшера ничего достоверного относительно причины смерти участкового они не получат.
7
Оставим на время следователя Лопухина и кабинет председателя сельсовета со всеми, кто там есть, и
последуем за Степаном и Валентином, сотрудниками районного отдела милиции. Сказать, что они были не в
восторге от задания начальства — значит ничего не сказать. Степан Умнов был на пятнадцать лет старше
Валентина, он успел хлебнуть из афганской смертной чаши и едва выкарабкался живым из первой чеченской
войны, потому верил только в десантный автомат. Однако приводить силком девяностолетних старух ему все же
было непривычно. А вот его напарник Крошев Валентин был бледен, как только что побеленная стена.
Объяснение страху Валентина было самое простое: Крошев был посредником между бабкой и внешним миром.
Но этого не знал Степан да и, наверное, никто в райотделе.
История знакомства Валентина Крошева с бабкой Шпетихой началась в раннем детстве, поскольку родился
и вырос Крошев в селе Угренево. Родители переехали в райцентр, когда ему исполнилось шестнадцать лет. Три
года назад Валентин Крошев проводил отпуск в городе у своего двоюродного брата. Там ему на глаза попалась
газета с интригующим названием «Тайны сознания». Дальше было посещение некоего сборища на частной
квартире, долгие разговоры о черной и белой магии и еще какие-то книжки про агни-йогу. Весь свой отпуск
Валентин только тем и занимался, что бегал от одного сборища к другому в поисках истины и «просветления
сознания». Там новые друзья Валентина искали людей с «сильной энергетикой», и Валентин им в этом помогал.
— Без людей с сильной энергетикой сознание нельзя просветлить, — говорили его новые друзья.
Крошев познакомил их с бабкой Шпетихой, а после сопровождал любителей «острых блюд» к бабкиному
порогу.
— Ты чего побелел? — спросил его Степан, когда они садились в милицейский «уазик».
— Ничего, — выдавил из себя Валентин. — Только ты сам с ней говори.
— Ты что, вправду веришь, что она ведьма? — удивился Степан.
Валентин остался «на стреме» у ограды, а Степан прошел в дом. Меньше чем через минуту он вышел на
низенькое крылечко и крикнул:
— Пусто! Никого!
Теперь уже вдвоем они обошли дом кругом, заглянули в огород, спугнули козу, которая забралась на
крышу дровяника и смотрела на них осуждающими глазами. Бабка исчезла, осталась только коза на дровяном
сарае, да какая-то тощая, необычайно злая свинья, которая внезапно выскочила из крохотной стайки и попыталась
вцепиться Степану в голенища сапог. Вот и все, что было обнаружено милиционерами в доме и в ограде Шпетихи.
— Соседей нужно опросить, а больше чего тут придумаешь? — сказал Степан, усаживаясь в машину. —
Ты, Валентин, видел свинью? То-то бабка новую породу свиней вывела — «служебно-строжевую», — и Степан
захохотал удачной, как ему показалось, шутке. — Я думал, что она меня в клочки порвет.
Валентину было не до шуток. Он видел эту свинью и то, как отчаянно сражался с ней Умнов, но сам в эти
минуты стоял парализованный внезапной догадкой, что это бабка обратилась в свинью. Объяснить свою догадку
он не мог, но и веселья своего напарника не разделял.
Поиски бабки оказались безрезультатными, старуха как в воду канула. Начальству ничего не оставалось
делать, как принять к сведению доклад милиционеров.
К вечеру Лопухин в категорической форме потребовал эксгумации трупа с последующей доставкой его на
экспертизу в областное патологоанатомическое отделение. Позвонили в район и вызвали на утро
специализированную машину для перевозки трупа. Родственникам объяснили, что имеются основания считать
смерть участкового насильственной, чем еще больше взбудоражили жителей села Угренева. Начальство приняло
приглашение Фролова переночевать у него.
По деревне поползли слухи, один нелепей другого, о том, кому мог помешать в общем-то безвредный
участковый. Больше всех переживал участковый врач Филиппов. Он сознавал, что в спешке, разрываясь надвое
между роженицей и умершим, он не осмотрел тело участкового как следует.
Во вторник к обеду в присутствии следователя прокуратуры и Лопухина могильный холмик раскопали.
Гроб с телом был поднят из могилы. Шофер спецмашины и два санитара стояли поодаль и покуривали. Носилки
и полиэтиленовый мешок для трупа были наготове. Гроб установили на двух табуретках, и плотник Гоша,
сноровисто работая выдергой, вытащил два дня тому назад им же вколоченные гвозди.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Когда крышку гроба сняли, то у многих от ужаса поднялись волосы на голове. Тяпкин лежал лицом вниз,
поджав под себя левую руку, а ноги упирались в крышку гроба.
Когда бывшего участкового вынимали из гроба, то увидели, что его рука была изгрызена до кости и кровь
из нее промочила ткань гроба.
Кортеж машин увозил из деревни не только теперь уже труп участкового милиционера, но и обвиненного
в преступной халатности доктора Филиппова.
Когда кортеж проезжал мимо дома бабки Шпетихи, только один человек, Валентин Крошев, бросил взгляд
в сторону бабкиного жилища. На крылечке, словно воскресшая из небытия, стояла Шпетиха, и Валентину
показалось, будто ее лицо, освещенное солнцем, сияло злорадным восторгом. Валентин зябко передернул
плечами и потянулся за курткой. Ему стало холодно.
На переднем сиденье, как раз напротив него, ехал следователь ФСБ Лопухин, но Крошев никому ничего не
сказал. Он всеми силами старался забыть умершего в гробу участкового и, разумеется, бабку Шпетиху…
8
Весной 2000 года я был направлен в служебную командировку в район. Редактору срочно понадобился
репортаж о весеннем севе из самой, что ни на есть, глубинки. Районное начальство долго подыскивало мне
подходящее жилье, но я остановил свой выбор на местной гостинице — заведении непритязательном во всех
отношениях, но зато расположенном в двух шагах от редакции районной газеты и, самое главное, почтового
отделения. Материалы приходилось по полчаса диктовать в телефонную трубку, продираясь сквозь треск и шум
помех.
В первый вечер, когда я обживал двухместный номер в гостинице, у меня состоялся примечательный
разговор с местным журналистом Дерягиным Петром Алексеевичем. Неспешно опорожняя бутылку
«Губернаторской водки», обсуждая проблемы предстоящей посевной и местных новостей, мы совершенно
естественным образом вышли на трагические события пятилетней давности, случившиеся в селе Угренево.
— Бубнов-то? Николай Николаевич? — переспросил меня Петр. — Да он давно уже отслужил, сейчас на
пенсии и живет у сына в городе, а свою усадьбу вроде как дачу держит. Нынче в райцентре много таких дачных
усадьб стало. Вот ты только что про посевную разговор вел, а в поле работать некому, из деревни все, у кого с
головой порядок и руки на месте, в города удрали.
— Оставим посевную, у меня уже оскомина от нее. Ты мне вот что скажи. Бубнов переживал смерть
участкового Тяпкина? — спросил я, подливая в его стакан спиртное.
— Ну, ты даешь! Я что, ему в душу заглядывал? От такого шока и милицейское задубелое сердце дрогнет.
Он тут же рапорт об увольнении из органов подал. А вот чего ты наверняка не знаешь, так это того, что в тот же
год летом в Угреневе сгорела церковь. Но самое-то главное… Давай сначала по стопке врежем, а потом я тебя
оглоушу.
Он меня и вправду оглоушил:
— Так вот, чуть ли не в тот же месяц, когда церковь сгорела, на расчетный счет этой сгоревшей церкви, и
не откуда-нибудь, а из Москвы, от некой фирмы, поступила умопомрачительная сумма денег. Точно не скажу,
сколько, но миллионы! Тут такой в районе строительный бум развернулся, такой… — мой собеседник с
сожалением посмотрел на пустую бутылку. — Слушай, а не махнуть ли мне в магазин за второй, а? Ты как насчет
этого?
— Насчет этого — я пас. А ты — как знаешь.
— Жаль, конечно, что ты не пьешь, но я закончу свою мысль о церкви. Так вот, как я уже говорил тебе, на
эти деньги, что были переведены на счет сгоревшей церкви, была построена шоссейная дорога от района до села.
Это первое. А второе… Только не упади со стула! Так вот: в Угреневе отгрохали кирпичную церковь! Не
поверишь, такого божьего храма и в городе нет! Там батюшка… у-у… такая могучая личность!
Мой собеседник пьянел на глазах, но, по правде сказать, я был крайне заинтригован тем, что произошло в
Угренево. Еще бы! Ведь об этом селе был написан мой первый рассказ, основанный на слухах да еще на скупой
информации из районной газеты. Но меня мучит его незавершенность. Не скрою, я боялся, что художественная
ткань рассказа лопнет под напором реальных фактов и похоронит его.
Что я знал о продолжении этой истории? Немного. Медицинские светила после месячной дискуссии
выдали заключение, что «ушиб в области шестого позвонка, сопровождаемый сильным эмоциональным
переживанием, сравнимый с шоком, запустил в организме гражданина Тяпкина Р.Г. механизм редкого
природного явления — летаргического сна». И, видимо, чтобы облегчить участь своего коллеги, находящегося
под следствием, в медицинском заключении говорилось, что «отличить мнимую смерть от настоящей можно
только в условиях современной клиники, оснащенной новейшим оборудованием».
Врача Филиппова судили, дали три года и тут же, в зале суда, амнистировали. А дальше и вовсе были одни
слухи, и комментировать эти слухи правоохранительные органы наотрез отказывались. Однако если их
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
суммировать, то в сухом остатке получалось следующее: следователь ФСБ Лопухин В.В. уехал в Москву и,
говорят, постригся там в монахи.
Исчезла и бабкина куколка. По крайней мере, в прокуратуре и в криминальном отделе милиции, куда я
обратился за разъяснениями, надо мной только посмеялись:
— Какая колдунья? Какая «куколка»? Не было ничего такого и быть не могло!
Исчезла и сама бабка, и на мой настойчивый вопрос о том, как же так она исчезла, не иголка же она, а
человек, мне ответили, что «в области ежегодно исчезают десятки людей, о судьбе которых ничего не известно»,
а виной всему — отмененный институт прописки. Вот и все, что я знал, и что не вошло в мой рассказ.
— Слушай, Петр, а не махнуть ли нам туда, в Угренево? — спросил я у моего собеседника и собутыльника.
— Что, загорелся? Поговори с редактором, почему бы не поехать? — согласился Петр.
Редактора пришлось долго уламывать. Не хотел Стукачев Борис Владимирович даже на один день остаться
без колес. Однако соединенными усилиями мы с Петром Дерягиным редактора одолели.
9
На рассвете в редакционном газике мы отправились в Угренево. Петр должен был вернуться обратно в этот
же день. Таково было условие Бориса Владимировича. Я намеревался побыть в деревне как минимум дня два.
Я понимал, что в деревнях гостиниц нет, и потому озаботился вопросом жилья.
— У Козлухиных остановимся, — уверенно заявил Петр. — Точно, у Козлухиных! Кузьма тебе все
расскажет. Он все про всех знает. А главное, у него дочка… Н-да… Ягодка!
— Уж не хочешь ли ты меня сосватать?
— А что? — он пошловато осклабился. — На три дня. А? — он многозначительно кивнул на мой пакет.
Там находилось спиртное и кое-что вкусненькое по принципу «женщине, детям и отцу семейства».
Когда мы подъезжали к селу, Петр словно спохватился:
— Да, самого главного не сказал. Бабка-то исчезла! После пожара и исчезла, — он крутнулся на сиденье,
чтобы заглянуть мне в лицо и определить, какой эффект произведут его слова. — Искали ее, даже из райотдела
приезжали, да только кроме глупых предположений о том, что она сгорела в церкви, ничего не вызнали.
Он замолчал, а потом, как бы отвечая самому себе на какой-то мысленный вопрос, сказал:
— Вдвойне глупо, что никто в церкви не сгорел, а бабка, которая в ту церковь не ходила, вишь ты, сгорела.
Да и с какой стати она пошла бы в церковь, если была колдуньей?
— Думаю, ты прав. Хочешь, притчу на эту тему расскажу?
— Валяй, — разрешил великодушно Петр.
— Притча такая. Жил в городе юродивый. Он, проходя мимо церквей, бросал камни в кресты, а когда
проходил мимо трактиров, то крестился на них. Его и спрашивают: что ты, безумец, делаешь? На купола
церковные креститься нужно, а не на трактиры. Э-э, нет, отвечает он. Это вы безумные, а не я. Когда люди заходят
в храмы, вместе с ними туда залетают и ангелы-хранители; а черти, что к людям приставлены, ждут их, облепив
купола и кресты. Вот я в этих чертей и швыряю камни. А с трактирами все наоборот. Черти вместе с постояльцами
вовнутрь заходят, а ангелы на крыше сидят, ждут и плачут.
— И ты веришь во все это? — спросил Петр, судорожно сглотнув слюну.
— Но ты же веришь, что Шпетиха была колдуньей?
— Я не верю, я знаю! — с нажимом на «знаю» отозвался Дерягин.
На этом наш диалог оборвался. Мы молчали до самого села. Не знаю, как у Петра, а у меня на душе было
пасмурно.
Перед въездом в деревню Петр высунул руку в окно машины и показал на серый, скособочившейся от
времени дом:
— Вон ее логово!
Я попросил остановиться и вознамерился пройти к описанному в моем рассказе строению, но Петр
решительно запротестовал:
— На кой ляд тебе это надо? Там уже и тараканов нет, все вымерзли.
Но меня тянуло заглянуть внутрь этого строения — возможно, через то самое окошко участковый Тяпкин
когда-то слушал бабкино заклятье.
Обувь моя была не совсем подходящей для прогулок по весенней грязи. Туфли скользили и разъезжались,
и уже через несколько шагов я намотал на них пуд чернозема. Но отступать было не в моих правилах. Я шел к
своей цели и уже дико ненавидел себя за это свое упрямство.
Необычайно высокий, почти в мой рост, плетень огораживал когда-то избу. От времени и ветров колья,
вокруг которых заламывались ивовые прутья, сгнили, и плетень упал. Я стоял между двух толстых столбов
бывшей калитки с такой же толстенной перекладиной над ними, соединенной со столбами в четверть. Изба осела,
окна почти сравнялись с землей. Будылья прошлогодней полыни достигали высоты двухскатной крыши, крытой
черным от времени тесом. Стекла окон, на удивление целые, пугали своей бездонной чернотой. На дверь наискось
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
была прибита гвоздями доска. «Что я хотел там увидеть, кроме пыли и обвалившейся штукатурки? —
промелькнула во мне мысль, и тут же следом возникла другая мысль: — Тебе страшно, ты боишься, но не хочешь
в этом признаться…»
И в самом деле, я боялся. Вот только чего именно я боялся? Я не знал ничего доподлинно, кроме того, что
в этом покосившемся бесхозном доме жила когда-то бабка, которую я никогда не видел, но именно о ней я написал
свой первый рассказ. Это был рассказ о несчастном участковом, всю жизнь прожившем в этой деревне, и его
жизнь оказалась связанной с бабкой страшным, трагическим образом. Я не решался подойти к избе и заглянуть
внутрь. Я стоял на чем-то твердом и прочном и не хотел с этого места сходить, я боролся с неизвестно откуда
подкатившим к моему сердцу страхом.
Изба, как магнит, притягивала меня, но я пересилил себя и глянул себе под ноги. Оказывается, я стоял на
чудом сохранившейся калитке. В глаза мне сразу бросился крест, образованный перекрещенными брусками. Из
этих брусков и была сколочена дверца. В иное время и в ином состоянии духа я, возможно, и не увидел бы
никакого креста в расположении брусков, но сейчас я точно видел крест. Именно такой, какой ставят на
православных кладбищах.
Так вот, я стоял на этом кресте, рассматривая бабкину избу, и машинально очищал туфли о перекладину
креста. И в этот момент меня словно током прожгло! Я отскочил в сторону и едва не растянулся в грязи. Совладав
с собой, я пристальнее посмотрел на столбы. По сохранившимся на них половинкам навесных петель нетрудно
было сообразить, что калитка могла быть навешена на эти петли единственно возможным образом — так, чтобы
брусья образовывали перевернутый крест!
Видимо, мои эволюции озадачили Петра, и он крикнул:
— Ну, чего ты там в грязи выплясываешь? Поехали!
Я ничего не сказал, а молча, как побитая собака, сел в машину.
Проехали мы немного, метров сто, не больше, когда Петр окликнул меня:
— Ты лучше вон туда посмотри.
Я посмотрел и увидел белокаменное строение церкви с тремя золочеными куполами. Полностью храм не
было видно за березовой листвой и белопенным цветением черемухи, чей приторно-горьковатый запах
сопровождал нас всю дорогу.
— Храм-то своим великолепием и объемом не по селу, — продолжал Петр. — Такое чудо и в районе не
грех поставить. За два года, понимаешь, такую махину возвели. Тут народу понаехало, что муравьев! Вот что
деньги-то делают!
Я плохо понимал, о чем он говорит. Перед глазами стояла калитка с перевернутым крестом, зримым и
вполне осязаемым знаком сатанистов. Вот что моя писательская интуиция пропустила в рассказе! Ведь кто-то же
был «конструктором и исполнителем» всего этого? Мало того, кто-то ведь навешивал петли таким образом, чтобы
крест оказался перевернутым!.. И последнее заключение в этой цепи ретроспективных рассуждений. Разве мог
цепкий взгляд участкового Тяпкина пройти мимо всего этого? Не мог! Так что не все детали событий нашли свое
отражение в том моем рассказе, многое и, может быть, существенное было упущено.
10
Петр провез меня в сельсовет, но там никого из начальства, кроме курносой, обсыпанной веснушками,
девахи, не было. Взяв инициативу на себя по праву районного журналиста, которого «все должны знать, а если
не знают, то это для них же хуже», Петр обратился к веснушчатой, чем ввел ее в такое смущение, что девица
залилась пунцовой краской:
— Красавица, передашь Фролову Алексею Тихоновичу, что областной журналист остановился у
Козлухиных.
Я был удивлен, нет, даже потрясен тем, что Фролов, как сидел в кресле главы сельской администрации, так
в нем и сидит. Сидит, хотя моя родная газета протрубила на всю область, что «расхититель казенных денег
получил по заслугам» и что «сколь веревочке ни виться, а конец будет». Да ничуть не бывало! Это был еще один
удар по моему рассказу со стороны действительных фактов.
На крыльце сельсовета я спросил Петра:
— Как же так? Разве его не осудили?
— Все точно. Осудили и тут же амнистировали, а народ его вновь выбрал. На безрыбье, сам знаешь, и
«раком рыба», — сказал Петр и расхохотался собственной пошловатой шутке. — Ты его еще увидишь, кубанский
казак, да и только!
— Он у них, в деревне, что петух в курятнике, — неожиданно сказал всю дорогу молчавший шофер Кирилл,
усаживаясь за баранку.
Петр опять загоготал жеребцом:
— Точно! Мужики-то все измельчали, спились, так что ему здесь раздолье полное.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Деревня вытянулась замысловатой линией вдоль возвышенности. С одной стороны — болото с редкими
островками зарослей ивы, с другой — холмисто-гористый ландшафт, поближе к горам синела дремучая пихтолиственническая тайга, а у самой деревни виднелись березняк, боярышник, черемушник, ирга.
Мы переехали через мосток единственной речушки, исчезающей в болотистой низине, которая, судя по
всему, была здесь единственным источником питьевой воды. О чем я и сказал Петру.
— Точно, если не считать родника на противоположном конце деревни да еще скважины. Водокачка, мимо
которой мы только что проехали, снабжает водой только центр села. А вон там восьмилетняя школа. Нынче почти
пустая по причине отсутствия детей. А за нею — такой же полупустой детский садик.
Под комментарии Петра мы проехали мимо конторы акционерного общества «Колос», сельсовета,
магазина, почтового отделения. Других административных зданий видно не было. Клуб, он же кинотеатр, был
закрыт по причине ветхости. Петр пояснил:
— То была дореволюционная постройка. Говорят, склад отца бабки Шпетихи, он ведь был известный купец
в этих краях. Вот какие склады делали, что они и под клуб пригодились!
Все эти сведения Петр сообщал по мере того, как мы проезжали мимо «объектов социально-политического
значения», как высокопарно, но не без иронии, охарактеризовал их Петр.
— Почему я тебя к Козлухину везу? А потому везу, что он у нас как бы собкор газеты, понял?.. Он еще
стихи пишет, так что приготовься слушать. Большой любитель читать стихи новым людям.
— И что? Хорошие стихи пишет? — спросил я упавшим голосом, поскольку уже давно был измучен
самодеятельными поэтами.
— Плохо пишет, — радостно откликнулся Петр. — Душа, видишь ли, у него поет, а Бог не дал ему ни
голоса, ни слуха. Он же, как все графоманы, не понимает, что это ремесло и этому нужно учиться. Учиться всю
жизнь. Веселый мужик!
«Веселый мужик» оказался детиной под два метра росту с грубым обветренным лицом. Он орудовал
трехрогими железными вилами около коровника, обихаживая огромную навозную кучу. Появление машины у его
подворья прервало работу. Петр выскочил из машины и истошно заорал:
— Кузьма! Я тебе постояльца привез! — и уточнил: — Наш человек, журналист из области!
Пока мы стояли во дворе, знакомились и говорили обычные ничего не значащие слова, его жена накрывала
стол и ломала голову, куда положить постояльца и, самое главное, какую постель ему постелить. Ее дочка
принимала в этом самое живое и непосредственное участие.
— Чё ты, мама, голову себе ломаешь? На веранде постелешь.
— Так ведь они люди городские, на простынях спят белых, на кроватях пружинных…
— Да брось ты, там всякие люди живут.
Дарья посмотрела на дочь. Алена была в приподнятом настроении, и чуткое материнское сердце угадывало
причину этого почти праздничного оживления. Алена вспыхнула под ее взглядом и потупила глаза.
— Я ж тебе говорил, что девка она видная, все при ней, а теперь здесь, в деревне, зачахнет. Ей не повезло
с замужеством в городе, — пояснил Петр. — Подробностей я, конечно, не знаю.
Удивительно ли, что когда она вышла к нам в легком ситцевым платье, сквозь которое просвечивало
нижнее белье, босоногая, я, более чем того требовали приличия, уставился на нее. В свои тридцать пять лет я
повидал женщин, но никогда еще не испытывал такого смущения, такой растерянности перед этой неизощренной,
естественной красотой. Сердце мое стукнуло около горла, и естественные опасения разом промелькнули в голове.
Кузьма Козлухин и в самом деле оказался человеком веселым, я бы даже сказал: избыточно
жизнерадостным. Он то и дело хлопал меня по плечу и преувеличенно бодрым голосом повторял:
— От и хорошо! Значится, Василием Борисовичем вас величают? Читал, читал ваши статейки в газете.
Хлестко пишите, хлестко. Как надо, стало быть. Не думал, что вот так доведется… Своими глазами, значится,
хотите увидеть. От и ладненько, что в нашу глухомань заглянули!
И особо нажимал Козлухин на экологию:
— Тут чистота первозданная, не то что в городах! Тут жить — курортов не надо…
Когда формальности были улажены и все подарки розданы, а припасенная водочка под соленые огурчики
с укропом и грибами была выпита, пришла пора Петру вставать из-за стола, что он сделал с явной неохотой. Дарья
ему, как давнему знакомцу, вручила две литровые банки — одну с огурцами, а другую с грибами.
— Супружнице вашей в угощеньице, не побрезгуйте, — приговаривала она не без того простодушного
деревенского очарования, которое по природе свойственно русской женщине.
Когда Петр уехал, мы с Кузьмой вышли на веранду, где на старом диване было приготовлено для меня
ложе с белыми простынями и белым пододеяльником на стеганом одеяле. Я разделся и остался в спортивном
костюме. Садиться на белоснежные покровы в таком виде было неудобно, так что сидели мы с Кузьмой друг
против друга на табуретках. Он попробовал мои сигареты с фильтром, а потом завернул такую толстую
самокрутку, какой я отродясь не видал, пыхнул два раза, и мне показалось, что форточка на веранде сама собой
открылась.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Так, значит, вы приехали по тому самому делу? Значит, интересуетесь, как мы Романа живьем
похоронили?
Я кивнул головой.
— Любопытства ради али еще как? Писать будете?
Я промолчал.
— Может, в области новые обстоятельства открылись по этому делу? — поинтересовался Кузьма. — Ведь
Романа увезли туда на экспертизу.
— Новые обстоятельства, Кузьма Егорович, могут открыться только у вас, а мы в области только слухами
жили.
— Не скажите. Мы тут обомлели, когда каменную церковь строить начали. Откуда такие деньги и, главное,
почему именно у нас строить начали? Это обстоятельство тут, в деревне, не отыщешь, за ним в Москву ехать
нужно.
От веселости Кузьмы ничего не осталось, он весь поскучнел, как только узнал о цели моего приезда, а
сейчас спрашивал просто так, из вежливости.
— Вижу, вам неприятно вспоминать об этом? — спросил я.
— Чего уж тут приятного, когда вот этими руками в могилу живого человека закапывал? — Кузьма почти
вплотную к моему лицу поднес свои широкие изработанные ладони. — Места с той поры себе найти не могу, все
представляю, каково это человеку живому в гробу очнуться. Я всю жизнь прожил неверующим, а после того
случая — только не смейтесь и не осуждайте меня — словно переменился.
Мы надолго замолчали. Я подумал о том, что профессия журналиста — паскудная: чтобы получить нужную
информацию, часто приходится из собеседника ее вытягивать, невзирая на то, что причиняешь ему боль.
— А как старый храм сгорел? — спросил я.
— Огнем и сгорел, как же еще ему сгореть? Только я не верю, что загорелся он от печного отопления. Я
сварщик и в том старом храме отопление сам делал. Сам и котел мастерил, и разводку всю... Да и, к тому же, от
печного огня строение так не загорается.
— Говорят, что от молнии, — вставил я слово.
— Может, и от молнии, если кто-нибудь докажет мне, что молнии из земли бьют.
— Почему вы решили, что из земли?
— Потому и решил, что видел. Пламя из-под фундамента полыхнуло, и не взрывом каким, а беззвучным
огненным выплеском до самой маковки, до самого креста, а потом уже затрещало, и загорелась обычным огнем
вся восточная стена церкви. Я поначалу говорил начальству разному, что видел выплеск огненный, но…
Он замолчал и весь ушел в себя. Я ждал, когда он перейдет к самому тягостному для меня и предложит
послушать его стихи, но Кузьма, вопреки ожиданиям, ничего о своих стихах не говорил. Я спросил его о бабке
Шпетихе:
— А что случилось с бабкой? Говорят, ее искали?
— Что искали — то верно, даже на болото ходили… — Кузьма помолчал, как бы раздумывая, говорить ли
дальше или не говорить, потом хмыкнул, тряхнул головой: — Вот ведь какая жизнь пошла! Правду скажешь —
дураком покажешься, соврешь — умник-разумник будешь. Сейчас все наловчились врать. Вот, скажем, пенсию
дадут и тут же цены на все поднимут. А трещат, трещат как — чисто петухи. Те ведь тоже, чтобы куру подманить,
кричат во все горло, что зерно нашли. Кура подбежит, глядь, а зернышко-то петух сам и заглотал. А ведь телевизор
послушаешь, до чего же умно рассуждают! Вот и про бабку: скажи правду — так в дураках и окажешься.
— Кузьма Захарович, я вас за дурака не считаю…
— Ну так я, окромя огня из земли, ни о чем дурацком еще не говорил. Но если к этому прибавлю, что возле
дома Шпетихи более года злющая свинья объявлялась, так тут же вы меня за дурачка примете. Я бы и сам, услыхав
такое, не поверил, если бы однажды от той свиньи не бежал до колик в грудях и хрипоты в горле.
— А как это было?
— Обыкновенно было. Я ведь не один ту свинью видал. Прослышал, что особенно в лунные ночи около
бабкиного дома свинья объявляется. Ну, меня любопытство и одолело, хотя голос какой-то мне говорил: не
ходи…
Неожиданно для себя я перебил Козлухина, словно черт какой меня под ребро толкнул:
— Кузьма Захарович, а вы не помните, дверь на калитке висела тогда или нет?
Вопрос был неожиданный, Кузьма даже растерялся и не сразу понял, о чем речь.
— Да там и ограды уже никакой нет. Плетень частью полег, а частью стоймя и сгнил. Постойте! Ну да! А
как же! Осенью еще я видел дверцу калитки, болталась она на столбах. Я тогда удивился, что такая добрая вещь,
а никто не позарился. А вы почему спросили?
— Да так. Сегодня, когда проезжали мимо, решил посмотреть дом Шпетихи. Подошел и вижу — лежит
дверца от калитки, и так же, как вы, удивился, что такая добротная вещь, а никто до сих пор не взял.
Кузьма подозрительно посмотрел на меня. Врать я не умел с детства и потому изобрел старый, как мир,
способ недоговаривать. Видимо, и эта уловка меня не спасла.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А при мне дверь точно висела на петлях, — Кузьма замолчал, поглядел на самокрутку, но раскуривать
не стал. — Выходит, кто-то все же пытался унести ее, в хозяйство приспособить, да, видно, тяжелая оказалась, —
задумчиво произнес Кузьма.
Я решил напомнить ему, как он убегал от свиньи, но он не захотел вдаваться в подробности.
— Ладно. Убегал и убегал, не к ночи будет сказано… Давайте на покой устраиваться… А бежал я просто,
как люди бегают, только ноги сами меня несли прямиком к церкви. Вот если бы не добежал…
11
Утром меня разбудил густой баритон:
— Иде он?
Ему ответил голос Кузьмы:
— Почивают.
Я догадался, что этот голос не мог принадлежать никому, кроме «кубанского казака» Фролова.
— Ну, так буди его да на стол собери чего-нибудь. А где Дарья, где дочка? С дочкой-то ты чего делать
думаешь?..
Продолжения разговора я не слышал и быстро оделся. На веранде была дверь, ведущая прямо в огород, я
ею уже пользовался, когда Кузьма, пожелав спокойной ночи, ушел. Этим же путем я воспользовался и сейчас.
Когда я возвращался из санузла под названием «скворечник», мне встретилась Дарья с подойником, полным
молока, и, пожелав доброго утра, сказала:
— Говорят, баба с пустыми ведрами — к несчастью, а с полными ведрами — на счастье. А я с молоком,
так что вам счастье вдвойне будет.
Я согласился, что счастья еще никому много не было, и мы вместе вошли в дом уже с парадного входа.
Фролов и на самом деле был видный мужчина с густой шапкой волос, слегка тронутых сединой.
— Значит, областная газета заинтересовалась, как мы живем, — сказал он. — Докладываю, что живем мы
из года в год все лучше и лучше.
Стоящий рядом Кузьма засмеялся:
— Прямо как на партийном собрании, только интернационала не хватает. Жить стало лучше, жить стало
веселей.
— Тебе бы, Кузьма, только ерничать. Никакого в тебе местного патриотизма нет, не любишь ты свое село,
— осуждающе сказал Алексей Тихонович. — Разве не так? Вот нового президента избрали. Умница! Чеченов
задавили, пенсии каждый квартал поднимают. Свободы дали сколько, сколько кому хочется. Так или нет? —
обратился Фролов за поддержкой ко мне, и я впервые увидел его коричневые, чуть навыкате глаза,
поблескивающие избытком жизненной силы.
Я не стал развивать его мысль насчет того, что мы живем год от года лучше, и согласился только с тем, что
через год-два пахотные земли будут пущены в хозяйственный оборот, чем несказанно обрадовал его.
— Вот тогда заживем! — Фролов потирал свои сильные, но изящные, даже женственные ладони. —
Заживем тогда, ядрена вошь!
Разговор о судьбе пахотной земли продолжился за столом. Кузьма засмеялся, обращаясь к Фролову:
— Раскатал губы-то. Землю дадут, а ты на бабе пахать ее будешь, что ли, или деньги в заначке имеешь,
чтобы трактор купить? Да к тому же трактору инвентарь нужен, да еще горючка, да еще с Господом Богом
договориться нужно, чтобы он погоду обеспечил весной, в посевную и в уборочную. Нет, заниматься землей
нынче — себе дороже.
— Ну… — Алексей Тихонович сразу поскучнел. — Кто хочет делать, тот делает, а кто не хочет, тот ищет
оправдания. Вот человек из области тебе то же самое скажет…
Фролов пришел не с пустыми руками. Помимо литровой бутылки водки, он вытащил из своего огромного
портфеля малосольную сельдь каких-то невиданных размеров, круг истекающей жиром толстенной колбасы с
легким чесночным запахом, две банки настоящей лососевой икры, штук шесть крупных яблок и даже гроздь
бананов. Выложив все это на стол, он сказал:
— А вечером прошу ко мне. Банька у меня... — он поднял глаза к потолку и как-то особо, по-кошачьи
пошевелил усами. — Там и с председателем нашего акционерного общества встретитесь. Вы же приехали писать
о том, как мы тут нашу жизнь обустраиваем, верно?
Я решил расставить все точки сразу, чтобы не попасть в дурацкое положение:
— Видите ли, Алексей Тихонович, я в вашем селе не в качестве корреспондента. Журналисты иногда
отдыхают. А когда отдыхают, то занимаются разными глупостями. Вот я и хочу заняться одной глупостью… Я
знаю, что у вас были непростые отношения с погибшим ужасной смертью участковым Тяпкиным, так?
«Кубанский казак» сделал глотательное движение и неожиданно осевшим голосом ответил:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Так, — и тут же, преодолевая накатившуюся робость, пояснил: — Меня реабилитировали, дело
пересмотрели в областном суде и не нашли состава преступления. Что старое-то ворошить?
Я поспешил его успокоить:
— Да разве я об этом, Алексей Тихонович? Мне просто интересно знать, что за человек был участковый
Тяпкин?
Усы председателя сельсовета приняли горизонтальное положение. Он вздохнул глубоко и свободно,
словно камень свалил с плеч, и уже своим голосом сказал:
— Уф, а я-то подумал, что кому-то понадобилось ворошить старое. Ну что мы сидим? — он потянулся к
бутылке, ловко свернул пробку и разлил водку по стопкам. — Давайте за знакомство, али как?..
Говорили о пустяках. Кузьма изощрялся в анекдотах, Фролов гоготал. Рассказывал Козлухин мастерски, и
даже анекдоты «с бородой» звучали в его исполнении оригинально.
Под конец застолья Алексей Тихонович, у которого «ни в одном глазу не было», неожиданно, после
очередного приступа смеха, глянул на меня и серьезный тоном сказал:
— Вы спросили меня о Романе Георгиевиче? Так вот. Он к моей судьбе не имел никакого отношения. Он
не имел отношения ни к кому. Вот так, ни к кому! То есть он никого не посадил, никого не оштрафовал… И это
очень странно, если принять во внимание его работу. Он, знаете ли, был постоянным укором для всех. Нет, не
так! Как бы это объяснить… Роман Георгиевич в смысле интуиции был человек необыкновенный, в голове его
— или еще где — было нечто вроде досье на каждого жителя села. А теперь представьте себе: ходит человек по
селу и все знает обо всех. Знает даже такое, о чем никто не признается даже собственной жене. А главное, все в
деревне знают, что Тяпкин все обо всех знает. Встает вопрос: почему знает? Из каких таких оснований и по какому
такому праву знает? Ведь нельзя же так, чтобы человек все обо всех знал! Вот Бог его и наказал за это. Я так
понимаю.
— И вы верите в Бога? — спросил я.
Фролов удивленно посмотрел на меня, словно я сказал глупость, неподобающую интеллигентному
человеку.
— То есть как? — Алексей Тихонович даже развел в стороны свои сильные холеные руки. — Если
правительство, президент, если сам губернатор наш… если храмы по всей стране строят — государственная,
можно сказать, политика! Положено… Я, как-никак, лицо должностное...
После этого сбивчивого монолога главы сельсовета мы быстренько покончили с растянувшимся завтраком.
Фролов молчал и только изредка бросал на меня недоумевающие взгляды, в которых прочитывался нехитрый
вопрос: что это ты за штучка такая непонятная? Козлухин чему-то ухмылялся, но дал понять Фролову, что дел у
него невпроворот, и Дарья ждет, когда он ей разбросает навоз на грядки.
Вскоре «кубанский казак» ушел, явно раздосадованный тем, что ему не удалось увидеть дочку Козлухиных
и раскусить меня.
12
Остаток дня я ходил по деревне, предварительно наотрез отказавшись от встречи с председателем
акционерного общества «Колос» и, самое главное, от баньки. Черт его знает, что взбредет в голову этим господам,
готовым услужить заезжему журналисту областной газеты, учрежденной администрацией области? Холуйство у
нас в крови.
Вначале я хотел сразу пойти и осмотреть церковь, но решил, что не очень-то удобно будет заявиться туда
пусть и под легким, но все-таки хмельком. Народ не очень-то охотно общался со мной, точнее сказать, люди все
больше попадались неразговорчивые, ответы на мои вопросы были до обидного кратки, а то и вовсе
невразумительны: понимай, как хочешь. Когда же я начинал подводить моих собеседников к теме Шпетихи, то
собеседники и вовсе замыкались. К вечеру я получил только одну новость, косвенно подтверждающую ранее
сказанное Кузьмой. Речь шла все о той же свинье, что появлялась возле дома Шпетихи. Правда, комментарий к
этим слухам на сей раз был иной.
— Так ведь она-то, Шпетиха, деньжищ заработала полно, вот отчаянные головушки и пытались эти деньги
отыскать в доме, а чтобы другим охоту отбить, пустили слух, что там свинья объявилась, — сказал бывший сосед
бабки Шпетихи. Правда, их дворы разделил почти трехсотметровый пустырь.
— А вы не могли бы мне указать хотя бы на одну такую отчаянную головушку?
— Да почем я знаю? Оне не докладаются.
— Говорят, она, Шпетиха, в церкви сгорела? — спросил я единственного за весь день попавшегося мне
словоохотливого собеседника.
— Ага. В церкви! Наговорят! Ищи ее где-нибудь под Москвой али в самой белокаменной. Москва, она
таких привечает. Много вы о ней знаете, о бабке-то. Тут такие лимузины подкатывали к дому, ого-го!
— Там воротца от ограды лежат, добрые, в хозяйстве бы пригодились, а никто ведь не взял, — сказал я как
бы случайно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Собеседник вздрогнул и пробормотал:
— Мне чужое добро ни к чему, кому в надобность, пусть берут, а мне оно без надобности, — повторил он
и скорым шагом ушел в дом, даже не попрощавшись со мной по деревенскому обычаю.
Я был почти уверен, что он пытался взять эти воротца, но не смог. Интересно, смог бы я? Нужно проверить,
до бабкиного двора рукой подать. Но что-то удержало меня. Я так и не решился.
Несмотря на то, что хмельный дух у меня выветрился после полудня, я оставил намерение посетить
церковь. Решил это сделать завтра с утра. Нужно поставить точку в этой истории с бабкой и поговорить с местным
батюшкой, отцом Феодором. О чем? А Бог его знает, о чем. Но я чувствовал почти непреодолимую необходимость
встречи с ним.
Возвращаясь назад к дому Козлухина, я то и дело поглядывал в сторону сияющих позолотой куполов, и эта
дорога в гору, дорога к храму рождала во мне самые причудливые мысленные ассоциации. И жутко, и стыдно
было мне от приходивших в голову мыслей…
И тут меня окликнул голос:
— Постойте! Погодите маленько!
С крыльца магазина сбежала та самая конопатая секретарша, что работает у Фролова. Секретарша
подбежала ко мне и вцепилась в мою руку так, что мне стало больно.
— Постойте же! — повторила конопатая и зачастила сбивчиво, с придыханием: — Алексей Тихонович
обещал на мне жениться, а тут появилась дочка Козлухина, Аленка то есть… Заберите ее! Заберите! Иначе я руки
на себя наложу!..
«Черт знает что! — чуть не вырвалось у меня. — Не хватало еще разбираться во всяких любовных
треугольниках! Вот положение-то!»
— Послушайте, ну нельзя же так, — сказал я и понял, что любые разумные слова здесь бесполезны, девица
действительно на грани нервного срыва. — Давайте этот вопрос отложим до завтрашнего дня. До завтра можно
подождать?
Я сильно тряхнул ее за плечи, стараясь привести в чувство. Со стороны эта картина выглядела по меньшей
мере странно: приезжий человек трясет за плечи незнакомую ему девушку. Более дурацкое положение трудно
придумать.
Она кивнула и быстрым шагом пошла прочь.
— Бежать отсюда нужно, бежать, — на этот раз вслух сказал я и пожалел, что не послушался Петра и
остался в этой деревне. Меня неумолимо засасывало в эту столь чуждую для меня жизнь.
Господи, где ты, Кемерово? Где ты, проспект Советский, наполненный такой привычной жизнью? Где ты,
закуток Союза писателей на этом проспекте? Сидел бы я там и попивал пиво с водочкой, сплетничал и дружил с
Вахмистровым против Ушканова, а с Ушкановым — против Вахмистрова, и все бы понимали, что это игра такая,
что это не всерьез, потому что оба мне дороги, каждый по-своему и каждый за свое, особое. Обсуждали бы там
стихи и стишата… Где все это? Где? Почему я не Господь Бог и не могу каждой бaбе дать то, что ей нужно, и
каждому мужику, что ему хочется?
13
В таких расстроенных и взлохмаченных чувствах я пришел к Козлухиным. Отчего-то вспомнился мне
вопрос его жены Дарьи, не женат ли я? Мне уже начинал мерещиться какой-то изощренный тайный заговор
против моей холостяцкой жизни, в котором принимают участие все без исключения, начиная с корреспондента
районной газеты и заканчивая женой Козлухина.
«А хрен что у вас выйдет! — мысленно подумал я. — Жените вы меня, ага! Видывал я таких сватов!» Но
чем сильнее я взбадривал себя, тем тревожнее было у меня на душе.
Второй вечер в доме Козлухиных прошел на фоне тревожных мыслей и внутренних споров с самим собой.
Как-то не очень хотелось пить водку, даже совсем не хотелось, и эта неохота была подмечена Кузьмой.
— Что-то ты, Василий Борисович, заскучал, — Кузьма быстро перешел на привычное ему «ты», чередуя
его с «вы», когда хотел подчеркнуть мой статус областного журналиста. — Замечаю, что ты не пьешь, а только
пригубливаешь рюмку?
— Откровенно говоря, не люблю пить, хотя работа такая, что не всегда увернешься от необходимости
выпить. Да и традиция...
Я уже не только хотел, я просто жаждал стихов Кузьмы в надежде, что они отвлекут меня от нужды думать,
что же мне делать с конопатой секретаршей, с любвеобильным «кубанским казаком» и, главное, что мне делать с
самим собой. О себе самом, о той сумятице, что творилась в моей душе, напоминала дочь Кузьмы Алена, сидящая
напротив меня за общим столом. Ее присутствие, точнее, какие-то магнетические токи, исходящие от нее,
циркулировали между нами, повергая меня в тихий ужас своей непривычной пугающей силой. Происходило чтото странное. Мы с Аленкой не разговаривали, да нам и не было нужды говорить. Я понимал, что она понимала
все, что приходило в мою обескураженную создавшейся ситуацией голову. И что было стыднее всего во всей этой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ситуации, что изматывало меня, так это то, что я был уверен, что она знает о моих переживаниях, связанных с
Фроловым. Я люто возненавидел Фролова, а нужно было ненавидеть себя, свое сорвавшееся с цепи воображение.
Именно от этого наваждения я и хотел избавиться с помощью стихов Козлухина. Я не был ханжой, более
того, вел жизнь вольную, свободную, и при других обстоятельствах, в другом месте, для меня все проблемы
свелись бы к обычному кратковременному или, напротив, долговременному знакомству со всеми отсюда
вытекающими последствиями. Но здесь, в доме ее отца и матери? Вся эта обстановка, гостеприимство и
открытость, даже простоватость семьи Козлухиных накладывали на меня дополнительные обязанности по части
нравственности и морали. Обязанности с далеко идущими последствиями, и вот этим «далеко идущим
последствиям» я противился всеми своими силами.
Когда Аленка ушла, я спросил Кузьму:
— Дерягин мне говорил, что вы стихи пишете?
— А больше он ничего не говорил? — Кузьма усмехнулся. — Какие стихи? Так, чепуха на постном масле.
Бывало, подступит что-то такое, ну и сидишь, пыхтишь, пытаешься это подступившее словами на бумаге
изобразить… Да я третьего дня, когда баньку топил, сжег в ней свои тетрадки. К чему они? Конечно, не Гоголь,
но подумалось мне, что вот приходит откуда-то такое состояние вдохновения, или как там, но ясно, что приходит
оно не от меня, не мое это.
— А чье же это, Кузьма Захарович, если не ваше?
— А вы как думаете?
— На этот счет я слышал более десятка различных мнений и суждений, но мне интересно ваше.
— От Бога, если «чувства добрые я лирой пробуждал», или же от сатаны, если чувства недобрые. Так
думаю… Вот романс или русские песни — они слезу выжимают, любить всех хочется, обнимать, жалеть. Тут
явственно проступают «чувства добрые». А другие песни? «Трам-трем-грам!» Тут уже другое хочется: дать комунибудь по голове, по морде, по жопе и так далее. Вы согласны?
— В общем-то, да, но есть частности. Мне кажется, абсолютная доброта неотличима от абсолютного зла.
Как абстракции — все это хорошо; но как только мы переходим в практическую плоскость — начинаются
проблемы.
Мне не хотелось пережевывать еще раз надоевшую интеллектуальную жвачку о форме и содержании, о
целях и средствах, потому я снова вернулся к стихам своего собеседника.
— Давайте оставим философам размышлять над такими вопросами, а я хотел бы услышать ваши стихи.
— Это всё жалкая беспомощность. Если это идет от Бога, то так писать — значит оскорблять Господа. Тем
более — это читать.
Мне нечего было возразить Кузьме Козлухину. И совершенно неожиданно у меня вырвалось:
— А что дочери вашей не жилось в городе? — спросил я и в ту же секунду готов был затолкать свои же
слова обратно.
Кузьма нисколько не удивился моему вопросу, более того, мне показалось, что он его ждал.
— Аленка-то? Глупая история вышла. Не знаю даже, с какого конца и рассказывать. Да и интересно ли
слушать?.. В прошлом году, вот так же весной, вышла она замуж. Я этого паренька, то есть ее мужа, видел всего
раза четыре, а говорил с ним… Ну, в общем, ни о чем говорил. Дежурные, неглубокие слова были. Каким-то он
предпринимателем был. Сейчас все чего-то предпринимают, а работать не умеют и не хотят. Одним словом, это
Аленка мне такую «сказку» сказывала, что он предприниматель, а как оно было на самой деле — поди прознай.
Как говорят, поставила дочь отца с матерью перед фактом события. Мы с матерью только руками развели да
сказали: «Живите с Богом, в согласии…» А чего еще скажешь?.. Пожили они недолго, считанные месяцы. И,
опять же с ее слов, получается так: приехала она с работы домой, а на столе записка: мол, не ищи меня. Вот и все.
Она туда, сюда, а мужа, Сашки, то есть, и след простыл.
— В милицию, конечно, заявляли?
— А то как же. Милиционер приходил. Там, в милиции, сказали, что в розыск документы направили, а что
толку? Человека по сей день нет. Вот и получилось, что Аленка не то вдова, не то брошенка, а может, и еще как
по-современному получается… Аленка квартиру на замок закрыла и сюда, к отцу с матерью, приехала. Вот и вся
история. Сижу, голову ломаю, как ее жизнь устроить… А тут этот деревенский жеребец, Фролов, стал похаживать
да ноздри раздувать. Ты его глаза масляные видел? Вот то-то же. Бабы от этих глаз в обморок падают, — Кузьма
Захарович тяжело вздохнул и вытащил из-за пазухи кисет с табаком-самосадом. — Вот так-то. Плохо сейчас,
когда бывшее белое стало черным, а что было худо, стало добром. По телевизору вон что вытворяют, словно с
ума посходили, когда свободу почуяли. А еще вопрос: можно ли им, телевизионщикам, давать свободу? Я так
разумею, что человеку свободу нельзя давать. Не всякий в брюках — мужик, и не всякий, языком говорящий, —
человек. Что человек — это еще доказать надо. Человек — существо становящееся. Нормальный человек всю
жизнь до самой смерти человеком себя образует. Другой так и умрет двуногим говорящим животным. Нет,
свобода это как кухонный нож в руках безумца. Я «за» права человека и «за» его свободы, но — человека. Вы
понимаете меня, Василий Борисович?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я с удивлением смотрел на этого деревенского мужика. А мы говорим: глубинка, темнота. Вот тебе и
глубинка! Вот тебе и темнота! В этой темноте вызревают такие мысли, которые и в столице нашим депутатам не
снились. Утер нос всем, исключительно всем. Что тут скажешь в ответ на этот горестный монолог?
На этом философском монологе Кузьмы Козлухина наши вечерние посиделки закончились. Может, в
другом месте и при других обстоятельствах я и нашел бы какие-то слова, но сейчас не было ничего, кроме желания
остаться одному и все хорошо обдумать.
Однако после ухода Кузьмы не думалось. Даже удивление от рассуждения Кузьмы пропало. Осталась
только тоска и тревога. Беспричинная тоска и такая же беспричинная тревога…
Спал я плохо, наверно потому, что завтрашний день был обременен лишними, ненужными мне заботами.
Снилось что-то тревожное, вещее. За секунду до полного пробуждения мне казалось, что я запомню все эти сны,
но как только окончательно проснулся, все вылетело из головы, кроме одной навязчивой мысли, наверное,
сопровождавшей все сновидения этой моей беспокойной ночи.
«Подними и неси свой крест», — эта фраза с настойчивостью дефектной пластинки на старом
проигрывателе преследовала меня все утро, то уходя в глубину сознания, то подступая чуть ли не к языку, и тогда
мне неудержимо хотелось произнести ее вслух.
Завтракая сдобной булкой домашней выпечки с парным молоком, я уже был уверен: эту фразу я придумал
сам. К сновидению она не имела отношения. Рассудок мой говорил: эта мысль с очевидностью вытекает из той
ситуации, в которую я влип. Влип со всем комплексом обступивших меня обстоятельств, в том числе и с этой
калиткой, и с тем шоком, который я испытал, когда понял, что увидел материальное свидетельство сатанистов —
перевернутый крест. Эта мысль была оттуда, из области моего страха перед неизвестностью.
И тут же, вне всякой связи с только что подуманным, пришла и острой болью пронзила еще одна мысль,
казалось бы, совершенно не относящаяся к делу. Вдруг всплыли и заполнили мое сознание слова Антуана де СентЭкзюпери о том, что человек отвечает за тех, кого приручил. Я только добавил от себя: и за тех, кого пожалел и
кому дал даже крохотную надежду — даже не словом, а фактом своего существования. Я продолжил эту мысль с
той беспощадностью, с какой это возможно только в диалоге с самим собой: «Я ответственен за то, что жил, что
живу, а значит, неизбежно виновен за все и за всех». В голове шевельнулось оборванное продолжение этой фразы:
«Виновен и за дочь Кузьмы Захаровича, Аленку… Виновен…»
«Вен… вен…» — колоколом отдавался во мне печальный звон этого слова.
14
С этого завтрака, с этой кружки парного молока весь последующий день мне запомнился, как рванные
кадры документального кино. Не успел я дожевать очередную порцию хлеба с молоком, как на крылечке дома
послышались быстрые, топающие шаги и истошный голос женщины крикнул в открытые двери:
— Аленка! Раиса-то Талызина, секретарша сельсоветская, отравилась!
Первый мой порыв был бежать, но куда и зачем? Потом послышались голоса Дарьи, Аленки и сбивчивый
рассказ какой-то женщины:
— В здравпункт оттартали! Мать в истерике, Павел Талызин вилы схватил, ищет Фролова. Ужас, что
делается! — и женщина убежала, видимо, в другой дом сообщить эту новость.
Что ни говори, а профессия накладывает свой отпечаток на поведение человека: не хотелось мне идти в
неведомый здравпункт, но как я мог пропустить это происшествие? Я оделся и в сопровождении Аленки пошел.
Эту тревожную, влекущую к дочери Кузьмы атмосферу, что не давала мне покоя с того момента, как я увидел
Аленку, сдунуло истошным криком женщины, возвестившей о трагедии. Все мои потаенные мысли, вызвавшие
во мне бурю противоречивых эмоций, показались мелкими и пошловатыми. Я матерными словами ругал себя за
излишнюю впечатлительность и безудержное воображение.
У здравпункта, оказавшегося пристройкой к детскому саду, стояла толпа людей и неспешно обсуждала
новость. Меня пропустили в помещение. В прихожей сидела женщина с распущенными седыми волосами, одетая
наспех, и оттого ее полные груди вываливались сквозь вырез нижнего белья. Поверх белья был надет пиджак,
видимо, мужний, обута она была в кирзовые сапоги огромного размера. По обилию веснушек на бледном лице я
догадался, что это мать Раисы. Далее, сквозь полуоткрытую дверь, я увидел капельницу и заполненные кровью
шланги.
Дальше я не пошел. Аленка встала, прижавшись к дверному косяку, и не спускала глаз с матери Раисы.
Через минуту в приемную вышел фельдшер и, вытирая пот с лица, сказал с напускной строгостью,
поглядывая на меня и на Аленку:
— Чего это вы понабились в приемную, а? Что, концерт здесь, а? — потом махнул рукой и закурил. Увидев
заискивающий взгляд матери Раисы, сказал ей: — Ну что я скажу тебе, Анна Ефимовна. Сделал все, что мог, а
остальное… — он выразительно указал рукой в окно, на освещенные солнцем церковные купола.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я вышел на крыльцо. И здесь, на крылечке фельдшерского пункта, мысль, что нужно бежать отсюда,
навалилась на меня с удвоенной силой. Пугающее предчувствие чего-то такого, что обязательно изменит
привычное и довольно комфортное течение моей жизни, повергло меня в замешательство.
Я пошел от фельдшерского пункта к почтовому отделению, чтобы позвонить в редакцию и попросить
приехать за мной не завтра, как было обговорено, а сегодня же. Буквально за углом медпункта моему взору
открылась живописная картина, возможная только в деревне. Четыре человека, включая милиционера, пытались
скрутить мужика. В руках милиционера что-то посверкивало. Я догадался — наручники.
— Ты ему ласты-то, ласты за спину заводи! — донеслось до меня. — Чего ж ты меня за муде ловишь! —
кричал маленький мужичонка и смешно крутил задом, пытаясь отодвинуться от хватающих его за брюки рук.
Тот, кого задерживали, намертво зажал его голову у себя под мышкой и, по всему было видно, не собирался
расставаться с чужой головой.
Я понял, что задерживали отца Раисы. Вилы у него уже отобрали. Неравная борьба подходила к концу.
Когда я подошел ближе, отец рыжей девахи лежал на животе и сквозь хрип выплевывал матерные слова. Руки его
были скованы наручниками, а ноги перевязаны толстой пеньковой веревкой. Милиционер вытирал с лица обильно
катящийся пот и на каждое матерное слово отвечал:
— А ты полежи, полежи, охлонись маненько, потом с тобой поговорим.
Добровольные помощники закуривали сигареты, которыми их потчевал милиционер. Увидев меня,
милиционер сказал:
— Чуть было убийство не совершил. Едва успели...
На боку у милиционера болталась пустая кобура, и он, заметив, что я увидел это упущение в его
обмундировании, смущенно сказал, что «собирался в спешке».
Вскоре появился и виновник всего, Фролов. Он подошел к связанному мужику и сказал:
— Дурак ты, Павел. Как есть дурак. Как было договорено? Как? Разве не с тобой мы водку пили и разве не
с тобой уговор был?
Что это был за уговор — я узнал чуть позже от самого Алексея Тихоновича, поскольку он, увидев меня,
перестал увещевать отца Раисы и сказал уже мне:
— Вот такие страсти-мордасти у нас случаются.
Павла мужики поставили на ноги, и милиционер, которого все называли Шрий, подступая к Павлу,
спросил:
— Одумался, нет? Если одумался, то ноги развяжу, а руки освобождать повременю. Ты еще отвечать
будешь, что Сомову три зуба выбил да Еремину фингал под глаз поставил. А еще если Алексей Тихонович
заявление напишет, и вовсе загремишь.
Кто-то подошел и сказал Павлу, что Раиса жива и:
— Ни хрена твоей девке не будет, а тебе нужно успокоиться, выпить водки и вести себя как мужику, и не
впадать в свинскую истерику.
Русский человек — порох, выгорел — и нет от него даже золы. Павла увели под бдительным присмотром
добровольных помощников и стража порядка.
Фролов помялся и сказал мне:
— Вишь, дело-то как обернулось, а, кажись, житейское дело… — он достал сигареты и протянул мне пачку.
Я в спешке забыл свои, и как ни не хотелось мне брать его сигареты, но курить хотелось еще пуще.
Закурили.
— Пойдем, вон там присядем, — Фролов показал на скамейку возле чего-то, напоминающего бывший
памятник героям Отечественной войны.
Цветущая черемуха и сирень нависали над скамьей, и Алексей Тихонович, прежде чем сесть, сломил
несколько веток и обмахнул ими скамейку. Мы сели. Фроловские усы, казалось, самостоятельно блуждали по его
лицу, как, наверное, и его мысли. Было нечто завораживающее в этой самостоятельности усов Алексея
Тихоновича.
— Нехорошее это дело, — сказал Фролов. — Сами понимаете, при такой должности мне ни к чему такая
слава. А вы ведь распишете. Знаю я вас, журналистов. Может, как-то договоримся, а?
Я не выдержал и рассмеялся:
— Алексей Тихонович, все это старо. Не будем даже обсуждать этот вариант — «договоримся». К тому же,
разве не известно, что шила в мешке не утаишь? Я другое предлагаю. Вы мне все рассказываете, как оно есть и
как было. Я уверен, что правда — лучшее средство от любой перхоти, — намекнул я на анекдот, который он
рассказал вчера на вечеринке у Козлухиных.
Фролов помялся:
— Ну, коли так… Ты должен понять, сам все-таки мужик. Житейское дело… — повторил он, видимо,
излюбленную фразу, объемлющую, по его мнению, все стороны человеческой жизни. — С Раисой у меня договор,
что ли, такой был: ежели она от меня понесет, то я на ней женюсь, а ежели нет, то я свободный человек. Отец ее,
Павел, как только прознал про наши отношения, пришел ко мне и предъявил ультиматум: либо немедля женюсь,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
либо он укококает меня. Он ведь известный в деревне хулиган, хотя и возраст… Я ему объяснил, что Раиса не
девочка, ей уже двадцать шестой год идет, и она сама собой может распоряжаться по закону. Сейчас не советские
времена и люди свободны. Он, вроде, понял, да и Раиса объяснила ему мои условия… Вот, собственно, и все.
— Нет, не все, Алексей Тихонович, есть еще одна деталь, о которой вы умолчали.
— Козлухина, что ли?
— Да, Алена Козлухина.
— Там ничего не было. Красивая деваха, есть на что поглядеть, за что подержаться. Вот кругом и вьешься
— благодаря инстинкту, значит…
«Подержаться» — резануло мой слух это откровенно циничное выражение. Мне расхотелось говорить с
Фроловым.
— Молите Бога, Алексей Тихонович, чтобы Раиса осталась в живых, — сказал я, вставая со скамейки.
— Значит, писать будете?
— Непременно буду, — пообещал я и направился к почте, оставив главу поселкового совета в подавленном
и растерянном состоянии.
Редактор газеты был на месте и первым делом спросил, что произошло. Видно, было в моем голосе нечто
такое, что выдало мою душевную неустроенность. Я обещал самым подробным образом все рассказать, как
только приеду. Он пожалел, что машина в разъезде и будет не раньше полудня следующего дня.
Сказать по правде, я разрывался между внутренним голосом, требовавшим, чтобы я немедленно бежал из
этой деревни и профессиональным любопытством. На самом деле под всеми моими негативными эмоциями
скрывалось желание знать, чем все это кончится.
Переговорив с редактором, я вышел на крыльцо почты.
15
Дорога к храму была сделана основательно. Не асфальт, конечно, но хорошая гравийка с обихоженными
откосами и канавой для стока воды по обочинам. Храм открывался взгляду из белопенных зарослей черемухи и
сиреневой кипени на фоне прозрачной синевы неба. Высокий, почти трехметровый фундамент церкви как бы
вырастал на глазах при приближении к храму, вознося его еще выше над окружающим ландшафтом. Само здание,
облицованное белым кирпичом, вставало над селом в виде облака, севшего на этот фундамент и отвердевшего в
своих формах, с сияющими позолотой куполами. Кованная просторная ограда опоясывала пространство вокруг
храмовых строений.
Пространство между строениями храма и оградой было сплошь поросшее мелкой травой-муравой. Этакий
малахитово-изумрудный ковер. У самого церковного входа бушевала белая кипень цветущей черемухи,
розоватого цвета — вишни и яблонь.
Я вошел по широким ступенькам внутрь церкви и был поражен звенящей пустотой подкупольного
пространства, его безлюдностью. Поражала и роспись. Яркие, сияющие краски лазоревых тонов создавали
полную иллюзию небесного свода. Будто живые смотрели со стен на меня лики святых.
Я не раз бывал в кафедральном соборе в Кемерово, но то, что увидел в этой деревне, потрясло меня до
глубины души. Возможно, по разрыву между тем, что ожидал увидеть и что увидел. Прав был Петр: этот храм
мог стать украшением районного центра и даже самого Кемерово.
Вначале мне показалась, что церковь пуста, но потом я заметил двух старушек. Кажется, они занимались
уборкой. Минут через двадцать, когда я обошел по широкой дуге зал, разглядывая росписи на стенах, я
познакомился с настоятелем этого храма, отцом Феодором.
— Красиво, правда?
Я обернулся. Одетый в священнические одежды, передо мной стоял человек лет сорока-пятидесяти и
смотрел на меня голубыми глазами родниковой чистоты. Я не воцерковленный человек и верю в Бога скорее
разумом, чем сердцем, но тут, удивляясь самому себе, я поясно поклонился священнику и сделал неловкую
попытку перекреститься. Все произошло спонтанно, и я был страшно смущен своей напускной набожностью,
раздосадован этим невесть откуда взявшимся порывом.
— Не смущайтесь, — тихо сказал священник. — Не смущайтесь естественного порыва своей души, если
этот порыв не несет зла и обиды.
Горячая ладонь опустилась мне на голову. Слезы выступили на моих глазах, словно я был ребенок, а это
— рука моей покойной матушки, утешающая и защищающая меня. Еще мгновение — и я бы уткнулся в грудь
священника и зарыдал. Но тот, другой, холодный и рассудочный, который как бы со стороны смотрел на меня,
удержал меня от этого порыва.
Священник, наверно, почувствовал изменение во мне и снял руку с моей головы.
— Я слышал, что вы журналист, приехали из области и, откровенно скажу, ждал, что придете сюда, —
сказал священник ровным и спокойным голосом. — Такую красоту обойти стороной невозможно, — он сделал
шаг в сторону и спросил: — По делам или так, в гости?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Его голос излучал приветливость и заинтересованность, но что-то изменилось в его тоне, словно не было
только что пронзившей меня близости. Мы обменялись с ним ничего не значащими фразами, а потом отец Феодор
предложил выйти на воздух. Голос у батюшки был густой, глубокий и басистый.
Уселись мы под черемухово-сиреневым навесом в трех метрах от входа в церковь. Я почти пришел в себя
от расслабляющего волю наваждения, во мне заговорило профессиональное любопытство. И неожиданно, вместо
того чтобы расспрашивать отца Феодора, я стал пространно рассказывать ему о цели своего приезда в село, а
потом перешел на рассказ о себе.
Отец Феодор внимательно слушал. Он сидел, выпрямившись и положив кисти рук на колени. Смотрел он
прямо перед собой, куда-то вдаль, где на горизонте рваной линией синела тайга. Рассказывая о себе, я то и дело
смотрел на его ладони и вдруг понял, отчего они так меня притягивали — они были почти точной копией ладоней
Фролова. Одного не мог я представить: как эти ладони могли бы ласкать женское тело. Одна только мысль об
этом вызывала во мне холодный озноб и сбивала с толку, не давая закончить рассказ.
— Я хотел найти здесь какую-то ясность, чтобы достичь завершенности своего художественного творения,
а тут завязываются новые узлы, и я чувствую, как меня жизнь впутывает во все новые кружева обстоятельств.
Отец Феодор внимательно и, я бы сказал, оценивающе посмотрел на меня.
— Вам нужны объяснения? Ну что ж, откровенность за откровенность, — он снял руки с колен и погладил
свою аккуратную бороду. — Я вот тоже в молодости за объяснениями погнался, поступил в институт, да не в
какой-либо, а в самый что ни на есть объясняющий все и вся. Жил я тогда в Ленинграде. Отец у меня профессор
химии, и я поступил в институт Иоффе. Почти закончил его, когда отец скончался. Матушка мне сказала в день
похорон, как-то между прочим, ведь матушка была, как и все мы тогда, атеисткой… она сказала, что мой отец
крещен. Это она сказала, когда на семейном совете обсуждали детали похорон, и меня словно ожгли эти слова…
Схоронил я отца по церковному обряду и потерял с той поры душевное равновесие… Так я пришел в лоно
православия и здесь нашел все ответы на свои вопросы. Ответы, разумеется, не научные, не из логики
вытекающие, не разумам понимаемые, а сердцем. Это сердечное знание трудно, если вообще возможно,
изъяснить, выразить в словах. Такие вот объяснения… А насчет старого храма…
Отец Феодор замолчал, как бы продумывая, какие слова лучше произнести.
— Знаете, в том старом храме у меня было странное чувство, будто в нем постоянно пахнет свинарником.
Служилось в нем тяжело, без того особенного душевного подъема, который испытываешь, совершая службу.
Загажен был храм с самого начала. Не было в нем благословения Господня, не было Божьей благодати. Такое
бывает. Сам по себе храм — изделие рук человеческих, и в нем нет ничего такого особого. Особое возникает
тогда, когда его освящает Бог. В храме обязательно должно ощущаться богоприсутствие. Этого не было в
прежнем храме. Почему? Не знаю.
Батюшка замолчал, и мне не хотелось прерывать его раздумья, полные неизреченного смысла. Такую
полноту бытия, какую я испытал тогда, сидя на лавочке с отцом Феодором, я не испытывал ни до беседы с ним,
ни после.
Внезапно в цветущем черемушнике я услышал непривычную для этих мест птичью трель. Лицо
священника озарила улыбка:
— Пару соловушек Господь послал этой весной. Небывалое дело для этих мест. Чудо Господне.
И, словно в подтверждение этих слов, соловей выдал полноценную руладу.
— Вот так. А вы всё объяснений ищете. Вот вам и объяснения сердечные. Умники начнут толковать об
изменении климата, о глобальном потеплении и прочей чепухе. Конечно, в этом мире есть немало слуг сатаны,
но что они все вместе значат перед добротой и милосердием Божьим? Перед этой песней соловушки? Дело вовсе
не в том, что в мире много греха, а в том, через кого в мир приходит грех. Этим проводникам греха, по словам
Иисуса, лучше бы не рождаться. Шпетиха, да… Слышал я об этом исчадии ада, но прежде ведь и она была душа
невинная. Я молюсь перед Господом об этой ведьме, ибо и она рождена была дитем невинным и чистым. За
человека, каким бы он ни был, нужно молиться, поскольку милосердие Господне превыше любых самых тяжких
и самых отвратительных преступлений. Чего человек простить не может в силу своего несовершенства, то
Господь сумеет простить, ибо Он и есть абсолютная любовь! Этого человеческим умом не понять. В это нужно и
можно только верить.
Тут я решил блеснуть своей эрудицией:
— А как же, батюшка, понимать тогда сюжеты библейские? В этих сюжетах Господь обманывает, предает,
требует мести, интригует... К тому же утверждается, что Библия — боговдохновенная книга. Это что получается?
Бог учит убивать и предавать?
— Как понимать, спрашиваешь? Да если Бога можно было понять, как мы понимаем все, относящееся к
науке, то и веры не нужно было бы, а был бы еще один раздел в научении. Наука научает технологиям и дает
понятия явлениям, а мы — центр и сосредоточие веры. Библия боговдохновенна — как бывают боговдохновенная
поэзия, живопись и другие виды искусства, но Библия не является атрибутом Бога. Бог — не Библия. В Библии
присутствует немощь человеческая, человеческое несовершенство, его изначальная греховность. Нужно зрячее
сердце, чтобы увидеть сквозь священные тексты горний свет Господний. Если хотите, то они похожи на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
оптические линзы, приборы, вооружающие человека в его порыве соединиться с Духом Господним. Я вас опять
верну к понятию греховности. Скажем, Иуда и Петр от Христа отреклись, но Петр верил в силу Христовой любви,
а Иуда рассуждал по-человечески. Он видел в Иисусе человека, а следовательно, того, кто не может и не умеет
прощать от всесилия своей любви. И среди людей любовь — это не потребление любящего, а самоотдача
любимому всего себя без остатка и без намека на корысть. Люди, неспособные на подвиг любви, измельчавшие
люди, низводят любовь до себя, в лучшем случае, до рассудочной физиологии. Не понимают, что Господь дал
человеку чувство любви как образ своей любви к нему… Это еще полбеды, когда не понимают, но есть и такие,
кто все прекрасно понимает. Это слуги дьявола. Чем старее будет этот мир, тем больше будет этих слуг дьявола.
Вот вы журналист, а задумывались ли вы над тем, что несут в мир ваши статьи? Задумывались ли вы над фразой
о добрых намерениях, ведущих в ад? Я не требую от вас ответа, но, не скрою, хотел бы, чтобы вы время от времени
думали над моим вопросом.
И опять в зарослях черемушника раздалась захлебывающаяся от восторга соловьиная трель. Священник
умолк. Я чувствовал, что пора уходить, но что-то удерживало меня. И не напрасно, поскольку отец Феодор снова
заговорил:
— Есть великая тайна, неразрешимая загадка для человека, пророчество о том, что грехи искупаются
вплоть до седьмого колена рода человеческого. Что мы знаем о том, какие узлы были завязаны волей человеческой
между родом Тяпкиных и родом Шпетовых, до какой степени они были ослеплены взаимной ненавистью? Нет в
мире человека страшнее русского, когда он отворачивается от Бога. Революции не только убивают политический
строй, они разрушают прежний состав душ, и из человеческой души, а вовсе не из человеческого сознания
произрастают на земле все плоды его деятельности. Память человеческая коротка, избирательна и оттого
недостоверна. Об этом в писаниях не сказано, но мне кажется, я это сердцем чувствую: когда род искупает свой
грех, он сходит со сцены жизни. Ему нечего делать на земле. Так и человек живет ровно столько, сколько в нем
есть творческих сил. Божье провидение видит будущее плодов его творчества, оно и определяет ему меру жизни,
оставляя старость на покаяние и очищение самого себя от скверны жизни. Господь никого не лишает шанса на
покаяние: ни род, ни народ. Никого. Я не утомил вас?
Отец Феодор внимательно поглядел мне в лицо. Я хотел сказать обычную в таких случаях формулу
вежливости, мол, не утомил. Однако священник легким прикосновением руки к моему колену предупредил меня:
— Не отвечайте. Вряд ли ответ на мой вопрос что-нибудь значит. Вот вы мне рассказали, как ожгло вас,
когда вы увидели, что стоите на дверце, а там прожилины в виде креста. Разве вы можете объяснить этот ожог
так, чтобы вас понял любой и каждый?.. Вот то-то же, не сможете. И не пытайтесь. И никто этого не сможет.
Опять же — почему? А потому, что не у каждого есть опыт жизни, подобный вашему. Все понимается
исключительно через опыт и посредством собственного опыта. Вы не нашли в себе мужества поднять дверь от
калитки, на которой крест Господень. А почему? Вот и подумайте сами об этом. Подумайте, а Бог надоумит или
попустит тому дурному, что есть в каждом из нас. И не спрашивайте, почему надоумит или почему попустит —
это все за пределами человеческого разумения.
Мне нечего было сказать священнику. Спрашивать о том, как сгорела старая церковь, расхотелось. Еще
более неуместным показался заготовленный вопрос о фирме-спонсоре, на чьи средства было сооружено все это
великолепие. Я встал и, преодолевая неловкость, опять поклонился священнику и собрался уходить.
Отец Феодор остановил меня, взял за локоть:
— Нельзя человеку отказываться от своей судьбы, от своего креста распятия. Иначе второй человек,
который всегда присутствует в нем, одолеет и умертвит его. Нужна дерзость.
16
Спускаясь в деревню, я несколько раз обернулся. Отец Феодор стоял на ступеньках храма и смотрел мне
вслед. Смятение в моей душе было полнейшее. Я уже не знал точно, чего же я хочу. Уехать тотчас или остаться
со всеми отсюда вытекающими последствиями? Хочу ли я пойти к дому Шпетихи и поднять ту самую дверную
калитку или же бежать и бежать из этого села? На полдороге я остановился и вслух сказал:
— Так чего же я хочу? Что мне надо? Что я ищу вот уже тридцать с лишним лет? Что я нашел? Зачем жил?
Я сел на траву с твердой решимостью разобраться в себе самом. Случайно или нет, но оказалось, что прямо
передо мной дорога как бы раздваивалась: одна часть вела к центру села, а другая — на окраину, к выезду, к дому
Шпетихи. К дому, где лежал в грязи поруганный бабкой крест. Такие ассоциации пугали меня, но не настолько,
чтобы убить во мне ироничное отношение как к самой ситуации, так и к мыслям, клубящимся в моей голове
наподобие кучевых облаков перед грозой. Мыслям светлым, исполненным надежды, и мыслям темным, несущим
в себе угрозу.
Я лег на спину и стал разглядывать легкие перистые облака. Задачка никак не решалась. Слова священника
постепенно теряли свое гипнотизирующее влияние, и все разговоры о необходимости нести свой крест и о
«втором человеке», голос которого ведет к смерти, рушились под напором здравого смысла.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Очнулся я оттого, что кто-то сел рядом со мной. Погрузившись в свои мысли, я не услышал
приближающихся шагов. Я обернулся. Рядом сидела Алена. В этот момент я и принял решение, круто изменившее
всю мою жизнь.
— Вот хорошо, что ты здесь, — преувеличенно бодрым голосом сказал я. — Тут такое дело… Ну, словом,
ты мне должна помочь. Согласна?
Она быстро закивала головой и словно вся изнутри засветилась:
— Да, Василий Борисович.
Такое «да» я не слышал от женщин ни до, ни после в своей жизни. Хотя много раз слышал от них это слово.
Более того, я думаю, что его говорят (если вообще говорят) только однажды в жизни, в минуты вот такие, когда
открывается душа настежь, и сквозь нее начинают мерцать звезды вечности.
— И что же мы будем делать? — спросила Аленка.
— Об этом я скажу тебе потом… Пошли.
И мы пошли к дому Шпетихи, взявшись за руки. Я подвел ее к лежащей калитке.
— Видишь, крест из дощечек сделан? — я наклонился и провел пальцем по прожилинам, ясно
обозначающим крест.
— Вижу, — едва слышно прошептала Аленка.
— Я хочу отнести дверцу к церкви, там ей место. Поможешь?
Аленка энергично закивала головой, отвергая тем самым любые сомнения на этот счет.
Дверца была небольшая, но — тяжелая, к тому же, вся пропитана весенней водой. На прожилинах креста
сохранилась грязь от моих туфель. Не без душевного трепета и тайного страха я поднял дверцу. Комья грязи
поднялись вслед за ней, и пришлось их очищать высохшими метелками полыни.
Возились мы долго. Жаркое солнце помогало нам, подсушивая влажную сторону дверцы. Возня с дверцей
калитки давала мне ясное представление о тяжести предстоящей ноши. В душе вспыхивали сомнения, в наших
ли с Аленкой силах выполнить намеченное?
В моменты этих вспышек меня охватывал почти животный страх: «А вдруг и в самом деле не донесу, брошу
на полпути, на четверти пути, на трети?..» Перед глазами в мельчайших подробностях вставал мой крестный путь,
протяженностью в километр от места поругания креста, в гору, по дороге, ведущей к храму…
Вначале мы несли дверцу вдвоем, что было очень неудобно, так как приходилось идти все время боком. Я
чувствовал в этом жесточайшую несправедливость, ведь вес дверцы распределялся между нами поровну, а мне
хотелось, чтобы Аленке нести было легче, чем мне.
Потом я взвалил дверь на спину и, придерживая снизу руками, понес сам. Рейки и бруски гуляли по моей
спине, и вскоре меня стало пошатывать. Я нес дверь, крепко сжав зубы, и повторял, как заклинание: «Надо, надо
и надо!» Больше всего я боялся упасть или остановиться.
Алена шла рядом и, думаю, не очень понимала, зачем я тащу эту дверь. Я и сам не понимал, зачем. А может,
я недооценивал Аленкину проницательность? Бывает такое, чего невозможно выразить словом, но что неумолимо
принуждает человека к действию. И на все ехидные, разумные, иронические, издевательские «зачем», которые то
и дело возникали в моей голове, я отвечал все тем же: «Надо!» И все невысказанное, неосознанное мной скрылось,
запечаталось за этим категорическим «надо».
Чем ближе мы подходили к церкви, тем тяжелее становилась ноша, словно обыкновенные сосновые бруски
и рейки впитывали в себя свинец жизни. Но и упрямство мое росло пропорционально приращению веса. Они
были квиты: сила, покидающая меня, и мое упорство. Моя внутренняя мотивировка становилась все жестче.
«Дело принципа, — говорил я самому себе, — взялся — так уж не хнычь, не отступай; а что глупо, то пусть и
глупо. Надо! Надо!»
Конечно, не будь рядом Аленки, я бы, наверное, бросил эту дверь куда-нибудь под куст, если бы вообще
взялся ее тащить, но Аленка шла рядом, и как я мог показать ей свою слабость? Она шла рядом и молчала. Скорее
всего, это усталость вопила во мне голосом Аленки и придумывала всяческие уловки, чтобы сломить мое
упорство, поколебать мою волю и сделать это, как всегда поступает с человеком слабость или порок, самым
извинительным образом.
С километр, не больше, я тащил мою ношу, но мне показалось, что тащу я ее с раннего утра. Этот километр
был длиннее всех ранее мной пройденных дорог. Длиннее и значимее. Дело осложнялось еще тем, что, взвалив
дверцу на спину, я мысленно дал себе зарок, что дотащу ее без остановки и без отдыха до самой ограды церкви.
Этим обещанием, неизвестно кому и зачем данным, я отрезал себе все иные пути, кроме единственного — тащить
дверцу с крестом без отдыха.
Во мне скользнула и тут же ужаснула меня кощунственная мысль, а вернее, сравнение моего пути с
Крестным ходом Иисуса Христа. От этой невольной мысли меня словно бичом ожгло. И метров сто я издевался
над собой за эту пришедшую ко мне мысль. Издевался зло и беспощадно, благо никто не мог подслушать эту мою
самоиздевку.
Но любая дорога имеет конец. Мы втащились в ограду храма. Дверца скользнула с моей спины и
прислонилась к кованому железу. Я сел рядом. Боже, как я устал тогда! Я вскинул голову. Отец Феодор
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
размашистым шагом шел к нам от врат церкви. Я обернулся, чтобы посмотреть на дверь и увидел, что крест стоит
так, как ему и положено стоять. Я заплакал, не стесняясь никого. Так сладко и так душевно чисто я не плакал
никогда раньше и, наверное, уже не заплачу.
Когда священник подошел и нам, то рядом со мной сидела на траве Алена и тоже горько плакала. Слезы
омывали наши прогорклые от прожитых дней души…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Павел ШАРОВ
«ЗАКУРИМ-КА “СССР”…»
* * *
В сердце города, в самом центре,
где Проспект упирается в «Липки» и церковь,
а напротив — готика: шпили «консервы»,
и фланируют молодые стервы, —
в сердце города, в уличном шуме, гуде,
где в упор не видят друг друга люди
(между злом и добром здесь граница стёрта),
я увидел — но кто мне скажет, какого чёрта?! —
я увидел ангела — ноги босые свесив,
он сидел на облаке, озирая веси.
Он кричал о чём-то, махал рукою,
но толпа людская текла рекою,
о делах насущных здесь думал каждый,
не томясь нисколько духовной жаждой.
Толкотня, сотни лиц — кто моложе, кто старше —
бизнесмены, чиновники, секретарши.
Так кишмя кишел людской муравейник —
для кого-то «бизнес» и призрак денег,
у кого-то просто скребло в желудке:
ни росинки маковой целые сутки.
Кто спешил на улицу, кто в застенок,
и никто, конечно, не поднял зенок.
Этот ангел благой, что в его молитве?
Да и сам я, думая о пол-литре,
очи долу потупил, сочтя за признак
сумасшествия
ангела в светлых ризах.
* * *
Мерно стрекочет «тик-так» в тишине
чёртов будильник.
Вечер ввалился по-наглому — не
снявши ботинок.
Знай, собутыльник, когда поутру,
чувствуя в теле
дрожь, я заплывшие зенки протру
в грязной постели,
вещи докажут: я жив до сих пор.
Доводы вески —
стулья, обои, облезлый ковёр,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
шкаф, занавески.
Дней и ночей оголтелых орда —
явь или небыль?
Голос под утро: «Не умер? О, да!
Ибо жив не был».
Фыркнет конфорка. Заварится чай.
Жил или не жил?
…К чёрту! Довольно змеюку-печаль
холить и нежить.
Страшно подумать: ровнёхонько в шесть
радио в гимневопле зайдётся. Но если Ты есть,
о, помоги мне!
ПАМЯТИ ОТЦА
1
Мой отец говорил: «дай полотенец!», «тиливизир!»
— Не «чисть», а почисти, — поучал я его.
— Ну, тогда не «вари», а варь!
Недоумение вызывали у него слова типа «мизер»,
но «последыш», «поскрёбыш», «обсевок» — это его словарь.
Он закончил четыре класса, а пятым
был коридор, а теперь он покойник. Уже бурьян
над его могилой (я чувствую себя распятым
на кресте, которого нет там)… А был он пьян,
потому и не вызвали — не заберёт ведь! — «скорую».
Всё лежал — ныло сердце; потом, чуть дыша, с утра,
он пошаркал на кухню — попить ряженки. И на скорую
руку смерть прибрала его, мученика Петра.
«Петя, Петя, не пей!», — умоляла мама, но всё без толка.
А ему и надо-то было — чекушка, бутылка пива, и всё.
Да и как тут не пить, когда на шее семья (только чувство долга
не изменяло ему никогда)… да, семья, где сынок, то есть я, осёл!
Нет креста над могилой, одна только есть оградка,
да и та заржавела — краска плохая… Уже ни о ком
я не плачу давно — о тебе лишь, отец. А когда мне бывает не сладко,
я всегда вспоминаю, как ты говорил мне: «Будь мужиком…»
2
Такси моего отца —
Летучий Голландец полночи —
на привокзальной площади
лихо — надо бы сказать «идеально» —
закладывает вираж —
стадион «Локомотив» и памятник Дзержинскому
опрокидываются в зеркале заднего вида.
Город всасывает, как воронка,
увлекает вниз — по Московской.
Призрак автомобиля
наматывает концентрические круги,
появляясь одновременно
во всех районах Саратова —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
от «Жасминки» до «Комсомольского посёлка».
Это вечный патруль,
это ангел-хранитель, встреча с которым
приносит удачу — никак не наоборот!
Светофоры дают «зелёную улицу».
И гаишники — суеверные люди —
заметив серебристую тень,
сразу теряют свой гонор
и козыряют вслед, понимая
кто здесь, на ночных дорогах.
Восьмиугольные «мерседесы»,
прочие иномарки, «самовары» и большегрузные автомобили
при встрече с Отцом жмут на клаксоны.
Все водители знают: это счастливая примета,
и напряжение, знакомое каждому, кто сидел за баранкой,
спадает и сменяется чувством лёгкости и защиты —
да-да, это счастливая примета, сегодня
уже ничего не случится, и слава Богу.
Пока ГАЗ 3110, номер такой-то, —
такси моего отца —
живёт в городе, жив и сам город.
И всадники из Апокалипсиса
объезжают его стороной.
* * *
Старая женщина, у которой изо рта пахнет гнилью,
волосы поседели и будто покрыты пылью,
долго не может подняться с постели, —
она уже ходит-то еле-еле:
пятый этаж — не шутка: тахикардия, одышка,
сумка с буханкой тяжёлая, даже слишком.
На завтрак жуёт овсянку, и дряблые щёки,
обвиснув, дрожат. За тобой она в щёлку
дверную следит. И завидует очень соседке
по лестничной клетке: коту объедки
та оставляет у двери. Мутится рассудок
у женщины, голод ей точит желудок —
мне бы самой эти остатки куриной лапки.
…Сползает, кряхтя, с постели, и в драные тапки
суёт варикозные ноги. Надолго
запирается в туалете — скорее из чувства долга
или, вернее будет сказать, по привычке.
Всё покупает там, где дешевле. Всё. Даже спички —
едет через весь город с лицом убитым
на рынок, который зовётся «крытым».
Прячет от сына чай, маргарин (да какое там масло?!).
Очень следит за тем, чтобы вовремя гасло
электричество. И не выносит аккордов
гитарных. Как крепостные — лордов,
ненавидит политиков, и не выносит «Вести»,
особенно о прибавке к пенсии. Ей не двести
лет и не семьдесят, да постарела рано…
Я люблю тебя, старая женщина, милая мама.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На площади у цирка
я ноги, точно циркуль,
расставил, очертя
окружность — пусть не мелом,
мир за её пределом
летит ко всем чертям!
Аукнутся в потомках
мечты людей о том, как
остаться в барыше.
А я, как древний замок,
рвом окружённый, замкнут
на собственной душе.
Готовлюсь я к осаде.
Психея! Бога ради
не оставляй меня.
Слова мои всё глуше.
Так вымирают души,
судьбу свою кляня.
* * *
Хрущоба. На лестничной клетке
закурим-ка «СССР»…
В любви здесь Кушковой я Светке
признался. «А ты пионер?» —
спросила отличница Света.
«Конечно, всегда я готов
идти за тобой на край света!»
Так мы распугали котов
чердачных… Ты помнишь, как Сталин
глядел с лобового стекла?
Как запросто ездили в Таллинн?
…То время сгорело дотла…
Чью жизнь я прожил? — всё равно, чью!
Да, Света, я начал седеть.
Всё чаще не спится мне ночью.
Не знаю, куда себя деть.
…Дожди. Листопада багрянец…
Ты только на жизнь посмотри:
снаружи — гламурность и глянец,
гнильё и труха изнутри.
Стоит — всё не рухнет! — хрущоба,
и сталинка — наискосок.
Вчера были юны мы оба.
Но время — водой сквозь песок
ушло, а когда — не заметил,
промчалось, как будто во сне.
Тебя я на улице встретил,
но ты улыбнулась не мне.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Евгений КУРДАКОВ
«В МИРЕ НИКТО
НАД ПОЭТОМ НЕ ВОЛЕН…»
Переделкинский миф, отражающий целый пласт русской литературы, привлекает уже не один
десяток лет многих литераторов.
Не избежал переделкинского притяжения и Евгений Курдаков.
Предлагаемый читателям незаконченный «Переделкинский цикл» Е.В. Курдакова можно назвать
попыткой демифологизации Переделкина как культурологического объекта. Так, «Музей поэта» —
«это неторопливая баллада — итог почти двухлетних размышлений, которые, в общем-то, кружились
не вокруг личности Пастернака, с кем связано это стихотворение, — но с общим состоянием
современной русской поэзии…» (из письма Е. Курдакова, 1992 год).
Юлия Курдакова,
Усть-Каменогорск
СЕТУНЬ
Там, над вершинами ракит,
Где зимний день нечеток,
В морозном воздухе летит
Струясь, волна чечеток.
Чет-нечет, длится и течет
В декабрьском мирозданье
Глухого времени отсчет,
И дней — и лет — преданье.
…Прощай, высокий край ракит,
Река и дом поэта,
Где все летит — не улетит
Сквозная стая эта.
Прощай, любви печальный счет
И жизни чет-и-нечет,
Где сны и дни наперечет,
И отдышаться нечем.
20 декабря 1991 г.
МУЗЕЙ ПОЭТА
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей…
Б. Пастернак
Казенная дача в казенном поселке
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С музейной табличкой… Лет тридцать назад
Здесь жил знаменитый поэт. И проселки
Его не забыли, — и речка, и сад.
Его не забыли плакучие ивы
Над тихой водой, и церквушка вдали,
У сельского кладбища, где терпеливо
Он ныне лежит под покровом земли.
Его еще помнят старухи в деревне,
Тогда молодые, — и дом на бугре,
Куда заходил он, — и эти деревья
У маленькой станции на пустыре.
И этот запущенный парк не ошибся б,
Его силуэт распознав под дождем,
Где те же вороны бы граем осипшим
Вот так и встречали б его за прудом…
Здесь в медленном русском укладе и быте,
Без внешних событий, в трудах и тиши
Свершалось его стержневое событье —
Пересотворенье стиха и души.
Он делался русским, и в русском начале
Всему вопреки находил для себя
Все то, что ему до сих пор не давали
Сословье и школа, друзья и семья.
Как после тяжелой нелепой болезни
Он здесь отходил, обращаясь душой
К рождественским звездам, к нечаянной песне,
Расслышанной там, вдалеке, за рекой.
И всё его помнит, он словно развеян
Вокруг, сохранив с этим миром родство…
И только казенная дача с музеем
Такого сейчас — не желают его.
Так что ж там, под этим музеем казенным,
Под жалкой экскурсией вдоль стеллажей
С нерусскими книгами, с мифом заемным
О гордом поэте средь недолюдей?
Ах, Боже, все то же, привычно и вечно.
И этот музей, сотворенный как знак
Присутствия здесь не поэта, конечно,
А только того, что и ясно и так, —
Опять оскопляет его, половиня
Иной, племенною цензурой губя
Двуцельный порыв, драгоценное имя,
Пересотворившее напрочь себя…
Толпятся у входа тойоты, фиаты,
Звучит иностранная речь… А вдали
Таинственным золотом Спаса объяты
Леса этой тихой, просторной земли, —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Где медленный звон церковушки над полем
Опять повествует светло и легко,
Что в мире никто над поэтом не волен.
Тем более в смертном прозреньи его.
август-сентябрь 1992 г.
* * *
Сетунь, заросли, овраг,
Голых ив прутняк и стланик,
И «трепещущий ольшаник» —
Скуп и наг, скуп и наг.
Пастернак, Пастернак,
Осень, Сетунь, паутина,
Золотая середина,
Недоделок полузнак…
Может быть, и надо так,
Тихо, весело, безлично, —
Если жизнь категорична:
Свет и мрак, свет и мрак…
Пастернак, Пастернак,
Недосказанное слово,
От Живаго — до живого —
Только шаг, только шаг…
сентябрь 1992 г.
* * *
Урожай рябины — к голодной зиме…
(поверье)
Рябиновый август в лесах догорает,
В тревоге зеленое алым дробя, —
Как будто бы что-то предчувствует, знает, —
Рябиновый август, не надо б тебя.
Не надо бы этих предчувствий, предвестий
Лесам опаленным и скопищу крыш,
Распятых под августом порознь и вместе, —
Рябина, рябина, зачем ты горишь?
…Все суше, все жарче пылает, сгорая,
Своей обреченной тоски не тая.
Скупая страда предосеннего края, —
Предвестье, Россия, рябина моя…
август-сентябрь 1992 г.
ПЕРЕДЕЛКИНО
Спят писательские дачи
Под созвездьями небес,
Поезда и лай собачий
Оглашают хвойный лес.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В этой даче застрелился
Жизнерадостный жилец,
В этой даче насмерть спился
Наших праздников певец.
А под этой страшной крышей,
Натянувшей провода,
Кто-то пишет, пишет, пишет,
Не сопьется никогда.
Лает сумрак, ночь искрится,
Мчится поезд напроход,
Недалекая столица
Озаряет небосвод.
Озаряет лес собачий,
Где витает вой ли, стон, —
Над смердящей ночью дачной,
Под российский темный сон.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вячеслав ТЮРИН
АВТОПИЛОТ
* * *
В лесопарковой зоне города, на отшибе
русской изящной словесности, среди хвои,
куда заезжают для пикника на джипе
любопытные существа, эти вечные двое,
позаниматься на заднем сиденье блюзом,
а затем рок-н-роллом. Есть и другие жанры.
Сюда заплывают, дабы расстаться с грузом
одиночества, крепко друг друга держа за жабры.
* * *
Желуди лежат во рвах обочин,
на лотке сверкает виноград, —
дорог сердцу, потому что сочен,
созревая сотни лет подряд
там, где у чинары лист отточен
и с ладонь мужскую аккурат.
Там, где небо, когда смотришь очень
нежно, рдеет, опуская взгляд.
Если долго ходишь по Ташкенту,
то, с людьми вступая в разговор,
помни хорошо свою легенду:
на слове поймают, если вор.
Ибо нету лишнего на свете:
все сгодится дворнику в костер.
Дым костра, как сумрак лихолетья,
крылья надо мною распростер.
* * *
Табор цыганской листвы по двору кочевал
и все пытался, по-моему, двинуться в дальний
путь, да и ветер на это его подбивал
с помощью русской погоды континентальной.
Если известно, что множество разных людей
одновременно шагает по улицам мимо
сытых витрин, избегая тоски площадей,
значит ли это, что данное множество мнимо?
Значит ли это, что скоро пора по домам,
в недра квартир, заслониться вечерней газетой?
Утром под окнами снова дежурит туман,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
словно бродяга отпетый.
* * *
«Не смотри в одну точку: сойдешь с ума», —
говорила мне мама. Была зима
и мелькал за окном лопоухий снег,
и стоял на дворе двадцать первый век.
Он стоял, как коломенская верста,
заставляя покрепче смыкать уста.
И крещенская стужа гнала в дома
населенье посёлка. Была зима,
как и сказано выше, но выше нет
ничего о том, сколь же тусклым цвет
был у неба, как быстро смеркалось. Мне
всё казалось, что жил я в иной стране.
На материю время влияло так.
А в стране был, как выяснилось, бардак:
воровали наместники, пил народ.
Но весна уж маячила у ворот,
упраздняя всё то, что я выше рек,
всё, за что волновался и что стерёг
от глумливого взора толпы зевак.
Оказалось, я зря волновался так.
Ибо в наших краях и весной мороз,
словно драющий палубу злой матрос,
лакирует лужи, творя гололёд,
и при этом алчно глядит вперёд.
АВТОПИЛОТ
Ожидание смерти, в чью пользу счет
был открыт рассужденьями на предмет
осязаемости бытия, влечет
за собой тоску, торжество примет
в чистом виде. На озере, в камышах
утка вскрикнула, крыльями лопоча.
Сердце вздрогнуло вдруг, замедляя шаг.
Без тебя догорела твоя свеча.
Навык мозга цепляться за свой же взгляд
на порядок вещей обусловлен тем,
что они даже мертвого разозлят —
точно стадо козлят у церковных стен.
Даже будучи хлопнутым по плечу,
жизнь опасней, чем образ ее, вести.
Потому псалмопевец и взял пращу,
поднял камень, валявшийся на пути,
к исполненью желания своего.
Голова тяжела, как запретный плод.
А внутри только серое вещество,
для которого нужен автопилот.
Ночью тело, впотьмах ото сна восстав,
валкой поступью двигается на свет
и скрипит половицами. На устах
у него ничего, кроме жажды, нет.
Утолять ее ходят на водоем,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
узнавая на каждом шагу следы
лихорадочного бодуна вдвоем,
если сделать из крана глоток воды.
Поднимая тревогу на всех углах,
ветер треплет обрывки передовиц,
сообщивших о том, как велик Аллах.
Соверши, что самое время, простершись ниц,
совершить — омовение в прахе дня,
дабы ночь не застала тебя врасплох.
Остальное все, так сказать, херня,
ловля солнечных зайцев, подковка блох.
Если правда, что пишут в одной из книг,
расходящейся бешеным тиражом,
насчет факта, что вызванный болью крик
громче рева лезущих на рожон,
это значит, что надо, по мере сил
как-то передвигаться туда-сюда,
как бы дождик по флангу ни моросил,
как бы ни окружала тебя среда.
С риском вызвать насмешки со стороны
подавляющего большинства людей
эти речи, как видно, сопряжены,
раз ты носишься с ними, как берендей
со своею плетенкой берестяной,
по навапленным улицам допоздна,
пока вновь не окажешься за стеной,
в полном распоряженье сна.
Трудно вымолвить истину вопреки
долголетнему ремеслу житья.
Но молчать тем более не с руки.
Так что сам себе режиссер-судья,
человек отключает автопилот,
обрывая лишние провода.
Но зачем он об этом еще поет?
Ведь ни пользы от этого, ни вреда.
Очевидно, желая сойти с ума.
Разорвать отношения с тишиной,
чтобы долго ждать от нее письма
русской осенью затяжной.
Превращаясь в лохмотья, шуршит листва
по бульварам, уставшим от беготни.
Солнце, на человека взглянув едва,
покрывается пятнами. В эти дни
небосвод расплывается, как обман
зренья, действуя в целях отвода глаз.
А у тех только было возник роман
с облаками, плывущими напоказ.
Эти клочья погоды, мечты стрельца,
поплавки беззаботного рыбака, —
словно близкого друга черты лица
вспоминаешь издалека.
Ночью сердце постукивает тайком,
как собака, грызущая кость.
На холодной лестнице босиком
мнется возле дверей запоздалый гость.
Обреченного маятника шаги
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
раздаются в шахматной тишине
меблирашек, где не видать ни зги,
чтобы тело, с мурашками по спине,
вспоминало, что где-то была душа,
занавески меняла, звала с собой
в некий рай, состоящий из шалаша
и любви, пока сердце не дало сбой.
Отказаться не в силах от барахла,
роговица подернута пеленой,
листопадом обрызганного стекла.
За стеклом только слякоть и перегной,
отсыревший табак, прошлогодний прах,
изваянья покойников в полный рост —
в том саду, где не слышно работы Прях,
когда в голых ветвях умолкает дрозд.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Виктор БРЮХОВЕЦКИЙ
НА КОРНЯХ ДА НА ЗВЕЗДАХ
* * *
Звезд вечерние тени
На вечернем лугу.
Упаду на колени —
Припаду к роднику.
Я над ним, как над бездной,
Наклонюсь на руках,
Отраженье вселенной
Изломаю в губах.
А вода, словно воздух,
Так и светится вся,
На корнях да на звездах
Настоявшаяся!
Я на травы откинусь,
К небесам прикоснусь...
Край мой, сколько ты вынес,
Сколько вынесла, Русь!
А ничуть не стареешь,
Молода-молода.
Родники все щедрее,
Все прозрачней вода.
ЕГОР
Заря лишь только высветила двор,
А за окном уже стучит топор.
Сосед Егор!
Который день с утра
Я слышу эту песню топора.
Окошко распахну — заря светла,
Бьет перепел во ржи тепло и лихо...
— Здоров, Егор Кузьмич, ну как дела?
— А что дела? — Он мне ответит тихо. —
Дела идут, дела-то ведь не грех,
Чем больше их, тем лучше...
Засмеется.
И под его спокойный добрый смех
Сильней заря по небу разольется.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Правдиво и светло блестит топор.
Одной рукой работает Егор,
Другая умерла, осталась на войне,
Теперь живой приходится — вдвойне.
Стою. Смотрю. Работа — высший сорт!
Еловая доска венчает лодки борт...
— Егор Кузьмич, вам пенсия идет?
— Идет, сынок, а как же не идет...
И вгонит гвоздь, как будто отпоет.
Топор отложит, вытащит кисет,
И так — хитро:
— Вопросов больше нет?
Коль есть, спроси, вот только закурю,
Отвечу, заодно поговорю.
А я молчу. О чем его спросить?
К чему, мол, нужно лодку мастерить,
Неужто ради выгоды, продать?..
А он мне: — Да тебя ж насквозь видать!
Вот ты молчишь, а чую, что и как,
К чему, мол, лодка, если не рыбак...
Дымком пахнет, посмотрит на зарю...
— Нет, не продам, возьму и подарю.
На озеро свезу, к Раздольному Ключу,
Глядишь, спасибо скажут Кузьмичу...
Теперь Егора нет. Давно из наших мест
Ушел мужик, остался только крест,
Да легкий холм, да теплая душа,
Да лодка средь шуршанья камыша.
Но всякий раз в июне на заре
Мне чудится, что бродит во дворе
Под окнами, светла и голуба,
С еловым запахом
Егорова судьба.
* * *
Прошагала заря болотами
И пропала. За ней во тьму
Птица-выпь протрубила что-то там,
Непонятное никому.
А потом шелестела крыльями,
Словно жаловалась — стара...
И тумана тело бессильное
Потянулось на свет костра.
И казалось, что это создано
Удивительною игрой,
И росою пахло, и звездами,
И картошкою — с кожурой
Чуть обугленной, подгоревшею.
Я помну ее, разломлю,
Посмотрю в темноту кромешную,
Солью крупною посолю...
Мне всю ночь эту даль пугливую
Сторожить, сидеть на часах,
Молодому, еще счастливому,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С пылью звездною в волосах.
* * *
Знакомая гарь августовского пала,
Пронизана даль высотой,
И ворон судьбою Васильева Павла
Садится на стог золотой.
Какая печаль! Как легко и устало
Катится верста за верстой...
Огромное солнце огромного вала
И воздух, от солнца густой,
Таким сокровенным и яростным пахнут,
И больно подумать о том,
Что мир для меня стал манящ и распахнут,
Когда я на спуске крутом.
И все-таки, жизнь, я тебя обыграю!
Старинную вспомню игру —
В апрельские бабки —
Ударю по краю,
И все серебро заберу!
* * *
Так вкладывай, о степь, в сыновью руку
Кривое ястребиное перо.
П. Васильев
Они уже ходили смелыми,
С февральским запахом чернил,
Они уже считались зрелыми,
А я еще перо чинил.
А я еще гусей отлавливал:
Я ловко прятался в стогу
И гусакам лепешки стравливал,
Чтоб ни «га-га» и ни гу-гу.
И находил во дни былинные
Под Панюшовскою горой
Среди гусиных журавлиные
И ястребиные порой...
Я не в селе теперь, я в городе,
И убивает наповал,
Что не купался в речке Сороти
И в Кишиневе не бывал.
Но, каждый вечер, в час назначенный,
Я сам себя к столу гоню,
Беру из пачки той заначенной
Перо и лезвием чиню.
И обнажаются все доблести,
И мир становится иной,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И все сомнения и горести
Меня обходят стороной.
А мне и впрямь все это по боку,
И я гляжу, гляжу во тьму,
Туда, где Блок идет по облаку,
И нету лестницы к нему.
* * *
И Люксембургский, в частности? Сюды
Забрел я как то...
И. Бродский
Пронзительна сентябрьская смелость!
Еще вчера — зеленые плоды,
А нынче столько снегирей расселось,
Что изогнулись арками сады,
И я вхожу сюда, верней, сюды,
Как одному за океаном пелось,
Не потому что слова не имелось,
А потому что капелька звезды
С ресниц упала на стихотворенье,
И так легко образовалось «ы»,
Что эту легкость наблюдая, мы
Изумлены. Но только на мгновенье.
Родная речь. Отечества дымок...
И все. Конец. И щелкает замок.
* * *
Не присягал ни волку, ни царевне,
Центральный гроб не оросил слезой.
Что мне Москва, когда в моей деревне
У деда Сашки дом сожгло грозой.
Что с этим горем съездовские страсти?
Мы знали и почище егерей!..
В моем краю все реже слышно «здрасьте»,
И нищих прогоняют от дверей.
А будущее... Все в одной примете:
В колодце воду достают вожжой —
Коней свели, а цепь украли дети,
Обкуренные мертвой анашой.
Мне так их жаль. Москву не жаль, заразу,
С ее Кремлем, похожим на печать,
Или перчатку, что таит проказу:
И мерзнет кисть, и страшно надевать.
* * *
Они еще придут. Войдут и в дом, и в храм.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
О, истина, темны твои чертоги.
И воронье, жирея по буграм,
Сомкнет круги и сядет у дороги,
Которую мы вымесим кирзой
И растревожим орудийным гулом;
И ветры будут течь по нашим скулам,
И глаз, набитый бурей и слезой,
Не отличит чужое от родного.
И наши души, вымотав себя,
Оковы притяжения земного
Легко порвут.
Любимая, тебя
Скиф приручит. Могильные курганы
И тяжесть плит покроет землю ту,
Где вызрели такие ураганы
В такую ширину и высоту,
Что не понять — кто совершал тайком
Тот злой посев, какою злою ночью.
О, посмотреть бы хоть одним глазком.
Воочью.
* * *
Здесь гуси и утки вразвалочку ходят,
Здесь всякий петух — вестовой,
Здесь шмель со шмелихою шашни разводят
И лезут в цветы с головой.
Здесь пахнет укропом, ботвою, овсами,
Вьюнком, что ползет в борозде,
Здесь птицы такими поют голосами,
Каких не услышишь нигде.
Так что же мне надо, так что же я, маясь,
Живу, как в потемках бреду,
Какую такую великую малость
Ищу и никак не найду?
ЛЕСОПОВАЛ
Раскурю «косяк» — часовой нам свой! —
Подопру косяк, подышу травой.
Поплывет барак (весела трава!)
Хорошо-то как!.. И пойдут слова.
То хвоей горчат, то крапивой жгут,
То щепой торчат, то совьются в жгут.
Перекроют дых, собирай-сгребай,
Голой правды в них непочатый край.
Я беру слова, подношу к губам...
Подтянули план к сорока кубам!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Мы берем его не осиною —
Корабельной сосною красивою!..
Пью из чайника. Брага спелая!
У начальника женка белая,
Ликом чистая, зубом частая,
Голосистая да сисястая.
Над брусникою нагибается,
Во весь сладкий рот улыбается.
Из-под темных век два огня плывут:
Не тебе, мол, зэк, гулеванить тут.
Ой, пророчица! Мне ж без надобы,
Мне ж не хочется... А ведь рада бы!..
У начальника нету чайника! —
Есть пять тысяч душ и лихих к тому ж.
Он в заботах весь, не горазд любить...
Корабельный лес!
Век не вырубить!
* * *
Судьбы моей суровый матерьял
С заплатами соломенного цвета…
О, знать бы, кто меня на прочность проверял,
И сна лишал,
И не давал ответа.
Водил смотреть, как через край стрехи,
Снопы лучей швыряет солнце в окна,
Как зноя летнего тягучие волокна
Качают острых тополей верхи.
Подсказывал, мол, вот где скрыто все,
В огромном диске яростного света!..
Сармат-кузнец, когда приметил это —
Ось отковал и вставил в колесо!
Тележное — со скрипом и подпрыгом,
Оно свело кочевника с ума…
И покатилось солнышко по ригам,
Ссыпая золотишко в закрома.
Вставали тени и ложились криво.
Дышали многоярусно стада.
Пластая крылья, прижимались к гривам,
Добычу настигая, беркута,
И замирали в развороте гордом,
Нацеливая страшный свой удар.
Дымилась печень, и, кровеня морды,
Саженной рысью волки шли под яр.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
А солнце било это всё с размаху
Лучами света в локоть толщиной,
И, расправляя под ремнём рубаху,
Пел человек, влюбляясь в шар земной.
Я песню эту слышу сквозь эпохи,
И, принимая будущую тьму,
В любом цветке, в любом чертополохе
Я вижу солнце и молюсь ему.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«…ДАЛЬШЕ ЛИШЬ ЗЕМЛЯ…»
Из писем Станислава Золотцева
Владимиру Берязеву
Старые письма — особенная материя, они как бы заключают в себе время, за ними правда, за ними подлинное
сиюминутное событие и живая эмоция переживания, письма есть свидетели неподкупные и именно поэтому часто
их нельзя публиковать целиком, слишком откровенны высказывания, слишком многих ещё живых они задевают. Но
будем милосердными, будем терпимы и вдумчиво внимательны к ушедшему уже человеку. Ведь искренность искупает
всё, когда за искренним высказыванием стоит живая, ищущая правды душа.
Станислав Золотцев был русским писателем, считавшим литературу делом всей своей жизни. И бескорыстное
служение литературе, поэзии, не побоюсь этого слова — красоте, было для него делом чести и высшим смыслом
существования.
Те десять лет нашего постоянного общения наложились на десятилетие работы моей в журнале «Сибирские
огни». Когда мы встретились во второй раз, спустя восьмилетие с последнего советского совещания молодых
литераторов (где он был мастером, а я семинаристом, 1989 г.), я прибыл в Москву с программой возрождения «СО» и
обивал пороги Минпечати и СП России. Это была мрачная осень 1997 года. В коридорах очередного пленума мы и
столкнулись, чтобы уже не потеряться… «На том свете стало гораздо больше родных людей, чем на этом», — так
он написал мне в одном из писем. К сожалению, для меня эта истина тоже становится всё более открытой и
понятной. Вот уже в эту область переместились и Золотцев, и Вишняков, и Кобенков, и Шипилов, и этот ряд будет
только увеличиваться.
Его любовь к Сибири покорила меня раз и навсегда, здесь он нашёл свою жену Ольгу, здесь жили его самые
близкие друзья, здесь продолжает выходить его любимый журнал, где были напечатаны все его основные работы
последних лет.
И эти публикации, я надеюсь, ещё не завершены.
Владимир БЕРЯЗЕВ
<апрель 2000>
Дорогой Володя, здравствуй!
Надеюсь, ты не осерчал на меня за то, что далеко не сразу я отвечаю на твоё посланье, верней, на присланные
мне творения твои и других сибиряков. Их и прочитать-то и осмыслить — время потребно немалое. Наверное, надо
было бы неспешно и спокойно сочинять тебе ответ — отдельно по «Моготе»13, отдельно — по «Знамени Чингиса»14,
отдельно — по Денисенко15, и т. д., внимательно перечитывая «Сиб. огни», «Мангазею» и др. издания, присланные
тобой. Последнее я сделал за минувшие несколько месяцев, что же до неспешного ответа — не получилось, и вряд ли
такое возможно — и в наше время вообще (хотя, признаюсь, ссылаться на время — малодушно в любом, самом
проклятом времени, ибо все времена и прокляты, и божественны одновременно), и в моём жизненном состоянии. В
декабре-январе было у меня два переливания крови, в феврале-марте — в два приёма инъекция в спинной мозг (вместо
пересадки оного, более совершенный метод спасения от белокровия, гораздо менее болезненный и рискованный, и
менее дорогостоящий, хотя и тяжкий во всех отношениях, и — на моём социальном уровне — чудовищных затрат
потребовавший). Вот так через четверть века аукнулась одна ночная вахта у самолёта с, как оказалось, незачехлёнными
подвесками, да и усугублённая нервотрясками последних лет. Состояние в эти месяцы было... ни в сказке сказать,
никакому Кафке не описать, и, как говорят врачи, пройдут ещё месяца три-четыре, прежде чем приду в себя (а надо ли
туда приходить?), да и то, если летом побываю где-то на тёплом море, что дискуссионно, т.к. сел, кажется, в
пожизненную долговую яму... Но — тем не менее: курсировал, как и прежде, меж Псковом, Москвой и изредка
Питером, вместе с коллегами-земляками не давал утихнуть псковской литературной жизни (за минувшие полгода
выпустили три коллективных сборника поэзии и прозы — без всякой помощи администрации), ездил и по области. Из
моих добрых московских событий самым главным было обсуждение в Межд. сообществе пис. союзов СНГ и России
недавно переведённой мною поэмы — с фарси-таджикского, написанной одним моим давним товарищем-таджиком:
вещь грандиозно-трагедийная, которая могла появиться лишь после кровавой гражданской войны, страшно
Роман в стихах. Текст см.: Берязев В. «Могота», ч. I-III // Сибирские огни: № 1, 1998; № 1, 1999; № 1, 2000.
Поэма. Текст см.: Берязев В. «Знамя Чингиса» // Мангазея, вып. 3, 1995.
15
Речь идет о книге Денисенко А. «Пепел» (Стихи и проза. Новосибирск, 2000).
13
14
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
изуродовавшей столь любимую мной страну Фирдоуси и Хайяма (я после семилетнего перерыва в прошлом году
побывал там, в Душанбе и Ленинабаде — и ужаснулся: другая страна! не та, которую я знал 17 лет подряд). Поэма,
какой прежде на таджикском появиться не могло, лирико-философская фантасмагория, её уже напечатали в Тегеране и
в Индии, но на русском она пока только в моей рукописи... Ладно, пишу тебе об этом столь подробно лишь потому, что
ты, полагаю, не в самом лучшем состоянии тоже находишься в связи с операцией на почке, и понимаешь, почём фунт
лиха и чем он отличается от фунта изюма и фунта стерлингов для человека, который не хочет и не может сдаваться
обстоятельствам… <…>
Быть может, я несколько разочарую тебя тем, что не смогу, вопреки твоим надеждам, хоть сколь-либо заменить
Плитченко16 в качестве читателя-редактора-критика. Дело не только в том, что Сашу (да и любого из нас) никто вообще
ни в чём не сможет заменить. И не в моём якобы нежелании «вкапываться» в текст, отнюдь нет, я достаточно въедлив
и скрупулёзен бываю — но лишь тогда, когда в принципе вижу изначальное несовершенство основы произведения,
либо порочность её, или же — отсутствие мира у автора. Когда же он есть, мир, он же — система, или, прости за
обрыдшее словцо, концепция — то, считаю, заниматься «блохоловством» и выявлением различных огрехов надо лишь
в одном случае — когда сидишь рядом с автором, слушаешь его (да, именно слушаешь, стилистика авторского чтения
очень много тут значит, особенно в смысловых акцентах) с его же рукописью перед глазами. Вот тогда отдельные
прорехи и огрехи имеет смысл исправлять, ну, сокращать что-то и т.д., или, напротив, указывать на необходимость
дополнений и углублений темы или образа.
Твои же «Знамя Чингиса» и «Моготу» я воспринял в целом именно как твои, органичные для тебя, для твоего
мировидения вещи. Я принял их, «вошёл» в них, купался в них, и они вошли в меня. Конечно, это очень разные вещи.
Порою мне кажется: прочитай я их, не зная, кто автор — решил бы, что они двумя разными поэтами написаны. Не в
том смысле, что разные почерки (тут-то пристальным взором близость стилистик можно разглядеть, их общий корень),
а в том, что как бы на разных шкалах ценностей измеряются древность и современность. Разные точки отсчёта в
создании как драматургии произведений, так и главных образов. <…>
Конечно, «Знамя Чингиса» воспринимается не то чтобы легче или проще — читается на одном дыхании. Это
более цельная вещь по самой сути замысла и сюжета. Она и не могла быть иной. Другое дело — в произведениях такого
рода, особенно на историческую тему, у автора велика опасность впасть в некую этакую «монолитность» звучания,
которая часто перерастает в монотонность звучания (и движения внутреннего, а то и внешнего сюжета). Ты этой
опасности счастливо избежал: в поэме властвует многозвучие и многокрасочность. Притом, что основной рисунок
стиха, строфики и движения строк — один, да ещё и амфибрахий выбран: но тут-то и проявилось твоё, без всякого
преувеличения, мастерство — дал широчайшую многовариантность звучания этого дивного размера. И каждый новый
метрический ход соответствует историко-психологическому новому повороту текста, это замечательно, Володя, это —
то, что чрезвычайно редко сегодня встречается в крупных поэтических формах. <…>
Вот почему я поверил в твоего Тэмуджина. Не буду тратить много слов, говоря, как отличается он от множества
других (и порой очень достоверных) образов Чингизхана, созданных другими авторами, что прозаиками, что поэтами.
Главное скажу: он гораздо более монгол по сути своей, чем, скажем, у того же И. Калашникова. И — он всё же
совершенно иной по той же нравственно-этнической сущности, чем у... забыл имя монгольского романиста, автора
самого знаменитого романа о нём (кажется, он не из самой, а из «внутренней» Монголии, китайской). Ибо во всём — и
в его плаче, и в строках, воссоздающих «Ясу», и в «Братоубийстве» — автор остаётся русским поэтом.
Да, сибиряком... Наверное, Володя, я иначе бы относился и к этим твоим вещам, и к литературе Сибири, востока
России в целом, если б судьба моя была иной. Не будь в ней двух лет Индии, потом — Памира, Средней Азии, страшного
месяца в Афганистане, множества разных поездок и командировок аж до Курил в советское время (да хоть те же самые
поездки на БАМ взять в 70-е, как много они дали, надо только было уметь видеть), многодневных бродяжничеств вместе
с моим тогдашним другом Мишей Вишняковым по Забайкалью — да, наверное, тогда мне многое было бы непонятно
в том, что ты пишешь. В том, что пишет Денисенко. Это чувство вечности, беспредельного Времени, не разделимого
на века и тысячелетия, чувство, не раз полыхавшее во мне и на забайкальских сопках, и в предгорьях Гималаев, и в
иных краях Азии. Вот чем насыщены и пропитаны твои творения — это воздух той внутренней свободы — нет, воли,
которой действительно у русских поэтов Европы сегодня очень мало наличествует... Твой Тэмуджин — да, версия, ещё
одна версия, но он тем убедителен, что движим этой безмерной волей, а не той логикой, какой его наделяли многие
другие авторы... <…>
Конечно, поразил меня (а мало чем меня можно поразить) Денисенко. Хотя и горько оттого, что вряд ли такая
поэзия будет сегодня принята «коллегами» любых направлений в европейск. России, да и читатель, даже пристальный,
от неё отвык. Проза в книжке Д. ещё ярче мне кажется его стихов... Ну, выберу час, продолжу свои размышлизмы в
новом письме…
<июль 2000>
Не серчай, что не сразу тебе ответил. Тому немало причин. С середины апреля у меня по нарастающей шло очень
тяжкое, мутно-муторное состояние психики — естественная для людей моей натуры реакция на операцию, сделанную
мне в феврале-марте, т.е. на инъекцию в спинной мозг. <…>
16
Плитченко Александр Иванович (1943-1997) — новосибирский поэт и переводчик, член редколлегии «СО».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В Москву уехал сразу после Пушкинских праздников. Они продемонстрировали в этом году нарастающий
декаданс, как в нашем СП, так и в «новых». Вёл празднество стареющий и уже дряхлеющий и шамкающий В. Костров.
Из ярких и сильных поэтов были разве что Евг. Курдаков из Новгорода Великого (ты, м.б., его знаешь, он раньше жил
в Сибири — кажется, в Барнауле) да Вик. Тимофеев из Мурманска. <…> Одно меня обрадовало — что на сей раз я и
мое товарищи прорвали «блокаду» и выступали на празднестве в Святогорье (ведь организацией всего этого и
приглашениями занимаются губернаторские холуи-жириновцы), в прошлом году мы участвовали в торжествах лишь
на городском уровне. Три с половиной года эти «хозяева губернии» хотели изгнать меня с моей родины или, по крайней
мере, заставить замолчать — не получилось. Наша новая организация за два последних года без всякой бюджетной
поддержки выпустила 16 книг — авторских и коллективных, представляешь. Конечно, это требует от меня и от моих
товарищей огромного напряжения, — но ведь недаром в одном из недавних пасквилей в «ЛР» я был обозван
«чудовищно динамичным человеком». Есть в этой шутке доля шутки. Но — кроме шуток — главный итог пяти лет
моей деятельности в Пскове: читательская публика, пусть и не вся, начала читать книги местных поэтов и прозаиков. С
85-го до 95-го ничего не выходило. А ведь, сам знаешь, мало выпустить книги — надо ещё и «раскочегарить читателя»
и, как нынче говорят, «раскрутить» издание. Будешь тут «чудовищно динамичным»...
В Москве был долго, недели три, благо, что там было не очень жарко. Прошла последняя в этом сезоне Приёмная
(единственный орган на Комсомольском,13, который худо-бедно, да всё же работает, всерьёз обсуждает книги, говорит
о художественности, о лит.-эстет. критериях, — хотя всё чаще принимают «голых» журналистов — ведь они «наши»).
О, как осточертела вся эта ганичевская бредятина... <…> Вот, думаю: если лет семь назад из таких ребят, как ты,
составился бы костяк руководства СП — не пребывал бы наш союз в таком ничтожестве, и материальном, и моральном.
Но куда там! эти скучные люди, из цекистских зубров, на старости лет ставшие «архиправославными», моё-то
поколение уже и в кризисные годы не пущали, додержали до того, что и мне, и большинству моих ещё живых
ровесников уже не надо никакого «функционерства» — хочется одного лишь: царапать пером, да и только, ибо времени
осталось мало…
Видно, до конца лета буду в Пскове, разве что на дня два съезжу в Москву. Здесь бытие моё далеко не
провинциально-благостное. За минувшие 20 дней три раза ездил в глубинку области с двумя-тремя коллегами — да,
как ни странно, выступали в совхозных (бывших) и районных библиотеках и в сельских очагах культуры. И, представь
себе, при нынешней-то нищете людской у каждого из нас купили по 50-60 экз. книг. Конечно, это и отдохновение: по
ходу дела и рыбачили, и купались, и в озеро Псковско-Чудское на погран. катере выходили, и даже одну ночку посидели
в плавнях, дожидаясь утреннего гусиного лёта: правда, я не стрелял (настрелялся уже на всю жизнь), но красотища
необыкновенная. <…> А сейчас на подходе Дни города: это День освобождения от фашистов, 23 июля, а следующий
— День святой княгини Ольги, основательницы Пскова. Поэты участвуют во всех этих торжествах, мне на сей раз
особенно эти Дни приятны: будет уже официально исполняться в 300 глоток гимн города, принятый в начале года гор.
думой — на мои слова.
Вот такие дела и события. По существу, лишь недавно почувствовал, что снова могу писать душою, а не только
пером, пришёл в себя после этого вешнего кризиса... <…>
Ну, видишь, какая эпистола получилась. Это потому ещё, что вообще давно-давно писем не писал.
P.S. Две вести из соседнего Новгорода Великого.
1-я — страшная: убит Дмитрий Балашов. В своем деревенском доме. В селе, где его все любили. Ведь это — ещё
не оцененный современниками великий писатель. Историю Руси будут изучать именно по его своду романов. Такие
люди «случайно» не гибнут…
2-я — дивная: на новгородском раскопе нашли берестяной трилистник с начертанными молитвами, — примерно
середины 10 века. Это значит — население Новгородской земли тогда уже было и христианским, и грамотным. Для
меня это событие важнее всех кремлевских и думских…
<август 2000>
<…>Я хотел съездить к крёстной в Воронеж, потом, может, навестить липчан, затем доехать до моря и хоть чуть
побарахтаться в нём. Но куда там — веришь, нет — но попал во взрыв на м. «Пушкинская», т.е. вошёл в вестибюль, и
он грохнул позади меня. Дня два был в безумии шока, потом рванул в Псков, и тут узнаю, что гибнет подлодка, «Курск»,
а в ней — мой крёстный сын, племянник моей старинной доброй знакомой. Так мерзко, больно и тошно, Володя, что и
сил нет. И не можется сесть за большую прозу... <…>
<сентябрь 2000>
На сей раз я буду очень краток: просто груда дел, и на носу отъезд в район. Пишу именно потому, что получил
от тебя «Псковский десант»17. Но не в моей оценке дело. Я получил это письмо утром, 28, в день Успения Божией
Матери. И в этот самый день у меня было выступление в полку нашей десантной дивизии — в полку имени Александра
Невского. И я прочитал ребятам несколько фрагментов из твоей поэмы. Т. е. не целиком, но отдельные строфы из 2, 3
и 4 частей. Аудитория, поверь, не самая литературно-настроенная. Мне даже несколько раз пришлось подчёркивать,
что это не мои стихи — ребятам всё равно, кто им читает — Пушкин, Золотцев, Берязев или Гребенщиков. Но
17
Текст см.: Берязев В. «Псковский десант» // День и ночь, № 3-4, 2001.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
воспринимали они твои стихи из этой поэмы — затаив дыхание. Не в словах дело, Володя — в лицах и глазах этих
ребят, которые уже никому не верят.
Редко я так радуюсь за товарищей по перу, как я радовался за тебя в день Успения Богоматери. Поздравляю тебя!
<…> Главное в ином: ты смог воссоздать тот дух героики, который под грязью и мерзостью даже самим этим ребятам
не всегда виден и слышен. Мне об этом писать пока почти невозможно: всё рядом, многих убитых из 6-й роты я знал,
теперь вижу их вдов, и всё во мне так болит, что писать об этом просто не могу: должно пройти какое-то время... <…>
<октябрь 2000>
…только что я — с огромным опозданием вернувшись в Псков — прочитал все твои послания, все материалы,
и срочно отвечаю.
Во-первых: огромное тебе спасибо за оптимально верное понимание моей книги о Маркове 18. Не говоря уж о
том, что здесь всего 2/3 текста, но ты вычитал больше, чем есть в тексте. А, главное, не вычитал того
противопоставления, которое сделал Куняев-младший в своём «Русском беркуте» (повести о П. Васильеве, в «Н.С.»).
Никогда, никогда Сергей и Павел не могли быть врагами. Они были разными поэтами, как должны быть поэты разными.
И самое глупое и пошлое — делать единокровных поэтов врагами после смерти. Тем более таких, каких объединяют
Азия и Старая Русь.
Получил все твои бандероли. Давай, старик, условимся так: я неспешно всё прочитаю. И, скорее всего, как мне
видится сейчас, буду делать не огромные разборы, а небольшие эссе. А в общем, как на душу ляжет. <…>
По приезду из Анапы ночью (зная, что я получил кое-какой гонорар) меня «по заказу» отделали так, что до сих
пор кровь горлом идёт, и мать родная не узнала бы. Словом, сейчас у целебных Словенских ключей в Изборске я
зализываю раны.
Просто безумно завидую тебе, побывавшему в Сев. Казахстане. Одно слово «Жидебай» вызывает во мне бурю
воспоминаний. Это края блужданий моей юности (отчасти с Марковым связанных и с Васильевым). <…>
22 января 2001
Совершенно согласен с твоими соображениями в адрес Комс. пр. 13. Свои мрачные и тягостные впечатления от
декабрьского съезда изложил в последнем прошлогоднем номере «Лит. России». Знаешь, чем прежде всего понастоящему-то вызвана нарастающая последние 5 лет моя неприязнь к ганичевской команде? — вовсе не личными
причинами (я их всегда затыкал за пояс, если требовало общее дело) и даже не полным равнодушием к делам моих
псковичей. А вот чем. Ведь не только от вас я получаю груды книг и журналов, но — на всяких встречах в Москве, в
редких, но всё-таки случающихся поездках и просто почтой. Отовсюду — от Кубани до Мурманска, от Приморья до
Калининграда. Вот, кстати, поделюсь радостью. Есть оч. хороший журнал «Нижний Новгород» в одноимённом граде
на Волге. На съезде я познакомился с его главным редактором, светлоглазым уроженцем Вятки и просто светлым
парнем Женей Шишкиным — запомни это имя. Он подарил мне один из прошлогодних номеров со своим романом19. В
Пскове я прочитал его — до сих пор в потрясении. Думал ли я, что начнут сбываться мои двадцатилетней давности
пророчества, за которые меня долбали и редакторы, и особенно ветераны Вел. Отечественной: я тогда говорил и в
печати, и на всяких собраниях-обсуждениях, что если «Война и мир» создана через почти полвека после 12-го года, то
для хотя бы подступов к такой эпопее о 1941-45 гг. надобна будет гораздо большая дистанция времени. Когда началась
Смута, подумал было: нет, новым писателям будет не до той войны. И вот — в самые последние годы у новых, молодых
ребят, твоих сверстников и даже моложе стали появляться вещи, которые можно назвать именно подступами к
грядущей эпопее о ВОВ. Роман Евг. Шишкина — самый блистательный из этих подступов. История парня из
предвоенной вятской деревни, из-за любовной перепалки попавшего вначале в тюрьму, потом в штрафбат. И деревня,
и зона, и военные страницы — всё «органически чистое», настоящее, без всякой клюквы, без страшилок, но высоко
трагедийное. Я просто ошеломлён — как был некогда ошеломлён, читая первые исторические романы Дм. Балашова:
ощущение было такое, что автор побывал в тех веках. Никогда бы не поверил, что парень, родившийся в конце 50-х,
смог бы так «вживую» показать войну — если б не уровень её осмысления, он — нынешний, именно глазами русского
человека, пережившего вместе с народом и афганскую трагедию, и кровищу 90-х, и, конечно же, вооружённого новыми
документами истории.
Так вот: в той или иной мере я очень часто испытываю подобную радость, читая присылаемые или даримые мне
книги, журналы и др. издания со всей Руси. Ощущение поднимающейся невероятной силищи! И вот беда — она
разрознена, разбросана, талантливые люди не знают друг о друге. Вот чем должен заниматься СП и его руководство —
объединением и консолидацией этих сил, их пропагандой в газетах и журналах центральных, по радио и ТВ (есть, хоть
и малые, возможности для этого). Но — ничего подобного! занимаются самообслуживанием или парадными
мероприятиями... Так что ты прав: надо нам самим браться за дело. Но это уже более под силу твоим сверстникам —
большинство моих, кто жив и не спился, уже всё-таки здорово выдохлись — как твой покорный слуга... <…>
В Пскове на Крещенье пошли настоящие крещенские морозцы. Если будет побольше снега, встану на лыжи,
продышусь в лесу. В Москву поеду числа 3 февраля и пробуду там месяц, до марта. Хочу там дождаться выхода моего
Роман-исследование С. Золотцева о творчестве Сергея Маркова «Искатель живой воды» опубликован в №№
7-8, 11-12 «СО» за 2003 год.
19
Вероятно, имеется в виду роман «Бесова душа».
18
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
романа в «Роман-газете»20, как только выйдет — пошлю тебе. А я всегда, когда наступают морозы, вспоминаю о давних
уже вояжах в Сибирь. Это как-то у меня в памяти сердца живёт воедино: морозы, тайга, сопки с фантасмагорическим
свечением воздуха над ними, молодость, любовь...
4-5 марта 2001
Второй день как приехал, тут ещё зима настоящая (да она по русскому земному календарю и должна быть числа
до 15-го), сразу же встал на лыжи, окунулся в снежную и сине-зелёную красу. Особенно дивно, когда идёшь по реке
часов около 5 вечера, солнце всё заливает, в лыжне дрожит голубоватый свет, купола по обоим берегам золотятся и
серебрятся, и — начинается благовест по обоим берегам к вечерней службе, и звоны стекаются с двух сторон в реку,
плывут надо льдом, и ты сам словно плывёшь в них, в чистейшем звучании — и, хоть медь колоколов в основном новая,
всё равно, остаётся ощущение, что в тебе и вокруг тебя — голос древнеправославных времен, звук Русской
Античности... Вот из-за таких (и порой совсем иного плана, более бытовых, но волшебных) мгновений я и живу во
Пскове. <…>
Очень рад был увидеть своё «Смеющееся заднее число»21, вообще своё имя на страницах «СО». Писал ли я тебе,
что «Завтра» напечатало ровно половину из этого эссе, а «Независимая» — словно сговорившись, по линии обреза —
ровно вторую половину, да ещё и с дикими искажениями. Вот тут ты и говори об объективности как «правой», так и
«левой» московской печати... На том мои отношения с обеими газетами и окончились, чаша переполнилась.
Вообще же я для ряда других газет пишу сейчас много (не скрываю, прежде всего, ради заработка), в основном
— всякие сообщения и размышления о событиях культуры в областях, не ограничиваясь лишь Псковщиной (скажем, в
феврале 3 дня был в Рязани, руководил семинаром совсем юных гениев). Этим и был заморочен все недели московской
жизни в феврале. Видно, стал то ли совсем старым, то ли глубоким провинциалом: после 20 дней пребывания в столице
уже который раз начинаю задыхаться — от всего, в том числе и от ритма жизни, от всеобщей суетни. <…> Суетность
сия отражается на всём и во всём. Говорил я тебе или писал, кажется, что и «наши» и «не-наши» мероприятия в феврале
(я был на двух, на Комсомольской проспекте и в ЦДЛ) просто на этот раз поразили меня — а, вроде бы, ум привычен к
этому, но был поражён просто «классическим» воплощением понятия «тусовка» — своей сугубо «междусобоечной»
сутью. И там, и там — плач на реках вавилонских. У нас: «почему нас не хочет замечать даже новая кремлёвская
команда?!» У них: «нас теперь снова превращают в андеграунд, лозунги Великого Августа преданы, страна идёт к
тоталитаризму» и т.д. Не знаю, Володя, может, я слишком отравлен последними 10 годами активного функционерства,
и происходит в организме некое отторжение от него, от всего, что отравляло жизнь и не давало дышать и писать
свободно, — но, поверь, просто слов нет, как я счастлив, что не должен теперь бывать на этих говорильнях по
обязанности. Уж на что спокойный и выдержанный человек Леонид Бородин, гл.ред. «Москвы» (ваш сибиряк, 11 лет
отсидевший не как диссидент, а как патриот), но и он не выдержал, сказал на встрече на Комс. проспекте: «Я устал уже
колотиться в ваши двери, я устал уже повторять вам: Россия живёт вовсе не той жизнью, какую вы конструируете в
своих программах и декларациях как “красно-коммунистического”, так и “бело-православного” толка!»
Так что я с большей радостью воспринял твоё сообщение о том, что вы намереваетесь провести большое
обсуждение22. Знаешь, это ощущение, Володя, не эфемерно и не иллюзорно, оно вызвано не только желанием души не
жить в безнадёге литературно-общественной и не только тем, что я знаю Берязева — оно даровано мне именно
последними месяцами, когда я «перемалывал» в себе этот огромный пласт сибирских книг вместе с номерами «СО».
Это, если хочешь, почти физическое чувство литературной плоти, плотности, насыщенного объёма Слова… Вовсе не
хочу плохо говорить о двух журналах московских (я имею в виду «толстяков»), с коими хоть как-то дружен — но и в
«Москве» и в «Н. современнике» собственно литературный воздух гораздо более разрежен. Понять можно отчасти:
политика, темы государственности не могут не теснить словесность в центральных изданиях — но очень уж силён
удельный вес суесловия, как экономического, так и, что совсем ужасно, церковно-конфессионального... Вот почему мне
думается, верится, что на той духовно-деловой почве, на которой создаются «СО», возможно проведение такой
литературной встречи, которая не выльется в говорильню, но станет хоть в какой-то мере явлением, единящим и
просветляющим писателей разных направлений... <…>
<…> до сих пор я под сильнейшим впечатлением от твоей «Ойкумены»23. Признаюсь, очень давно не читал таких
произведений, рождённых путешествиями и походами. Главное же — от страницы к страницы нарастающее чувство
Божественного отношения к земле. Ведь по сути демократы были правы, столько раз на все лады повторяя
высказывание великого британца, хоть и извращая его без контекста — что патриотизм есть последнее прибежище
негодяев. Пусть мы в их глазах тысячу раз негодяи, но действительно — дальше некуда, дальше лишь земля, и она одна.
Патриа. Любить людское множество, на ней живущее, очень сложно. Приезжаешь в район, там замок на клубе, где
встреча должна состояться, час ищешь завклубом, она вдрабадан, но начинает бегать, извиняться, устраивает тебя на
ночлег, ты идёшь в лес, на озерко — и вдруг видишь новую часовенку, срубленную из кондовой красной сосны этого
же бора. И лёд на озере блестит, как её куполок, и сосны скрипят, и снег поёт под ногами. И совсем иными глазами
смотришь на нетрезвых мужиков и баб... Не так давно прочитал я очерк своего товарища Володи Степанова, это имя
Речь, вероятно, идет о романе «Камышовый кот Иван Иванович». (Роман-газета, № 4, 2001).
Сибирские огни, № 6, 2000.
22
Речь идет о подготовке к обсуждению журнала «Сибирские огни».
23
Берязев В. «Моя ойкумена» // Сибирские огни, № 3, 2000.
20
21
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тебе ничего не скажет, он отличный журналист, настоящий поэт, при этом донельзя скромный мужик тверской, так вот,
он прошёл на лодчонке по речкам родного Верхневолжья и написал об этом. Ну, ничего вроде бы общего с твоей глыбой
«Ойкумены», ничего, кроме одного — невероятной, отчаянной (иногда кажется — как в последний день жизни),
совершенно религиозной Любви-Веры, любви к земле и веры в неё. Вот это то, что делает твою повесть совершенно
исключительной, далеко ушедшей из ряда «путевых» в Поэзию. <…>
<март-апрель 2001>
<…> Не обижайся, но из тех, кого ты (я понимаю, что это лишь приблизительно, навскидку) назвал в письме из
предполагаемых участников конференции, по моему твёрдому убеждению, мало кто сможет принести пользу общему
делу. Я имею в виду «наших». Просто все 90-е годы я достаточно тесно с ними общался и их читал. Никто из них не
сможет сказать что-либо принципиально новое, или принципиально дельное. Или — принципиально честное. Ни
Аннинский, мечущийся, как заяц, меж «Завтра» и «ЛГ», ни М. Лобанов (тут уж просто возраст даёт знать, я в Приёмной
комиссии вижу и слышу регулярно, какую ахинею он всё чаще несёт, уже и Есенин ему плох, ибо «не очень
православен»). Ни тем паче Валя Курбатов — тут ничего, кроме «боговдохновенной» и выспренней велеречивости
<…>. Понимаю — для «иконостаса», для представительства без таких имён не обойтись. Я предложил бы остановиться
на Золотусском: Игорь очень далёк был от конъюнктуры всегда, и если его в начале 90-х унесло к «демократам», то не
из-за корысти, а потому, что именно занесло, как многих тогда. И у него до сих пор очень свежее мышление. Пойми, не
желчность или что-то личное во мне говорит в неприятии этих имён. Главное — они «обкатаны», затёрты. Нужны более
резкие и попросту более новые имена.
Я вот кого бы предложил. М.б., тебе эти три имени ничего или почти ничего не скажут, но это люди, оч. хорошо
в разной мере прорезонировавшие своим «лица необщим выраженьем», и не только в русской прессе. Это — Сергей
Казначеев, один из самых ярких литературоведов нового поколения. Это — Николай Переяслов, и поэт-прозаик
одарённый, и критик от Бога. Это — Капитолина Кокшенёва, зав, критикой в «Москве», спец по совр. театру и прозе.
Наконец, было б совсем здорово, если б приехал Володя Гусев т. е. Владимир Иванович, не как председатель Мос. пис.
организации, хотя и это само по себе неплохо, но как проф. Литинститута и до сих пор боевой, сильно мыслящий
исследователь... Если в голову придёт кто-то ещё, особенно из др. более-менее крупных и недальних городов, я дам
тебе знать уже из Москвы, буду там весь апрель <…>. Конечно, Володя, это всё субъективные мои советы, м. б. я и не
во всём прав, но это советы не постороннего. Понимаешь, как мне видится главное: чтоб сия конференция не пошла по
накатанной колее, когда все уже заранее знают, кто и что скажет. <…>
<апрель 2001>
От Зеленского мне пришло оч. доброе и душевное письмо. Он предложил мне войти в редколлегию. Я минут
15 размышлял. Пойми, Володя, для меня это, разумеется, честь и радость, войти в лит. братство сибиряков, но я не могу
смотреть на это как на формальность. Вот, я член редколлегии «Роман-газеты» — так и ищу для них яркую прозу. Я
член редколлегии журнала «Встреча» (Культ-просвет. работа) — так им обеспечиваю лит. страницы: скоро, кстати,
будет номер с большой подборкой сибиряков на основе тех книг, что я читал в последнее время. Так и с «СО»: буду
считать своим долгом искать для вас колоритные и незаурядные вещи с предпочтительно сибирско-азиатской
тематикой. Для этого тоже нужно время, которого катастрофически нет. Но я все-таки с большой радостью принял это
предложение. <…>
В последний день месяца псковского я с приятелем поехал в устье Великой, где она впадает в Псковско-Чудское
озеро. Хотя лед ещё стоит, подтаявший, ноздреватый, но целиковый, а снеток уже пошёл на нерест. Вот мы и
побраконьерили малость. И снетковый бог-покровитель нас чуть не наказал, решили мы на обратном пути срезать угол,
чтоб не ехать по крутояру, и рванули по льду через излучину устья. И — сели! Колёса ушли в лёд. Ну, слава Богу,
выскочив, сумели каким-то чудом (главное, не выбросив улова для облегчения машины) вытолкнуть её и докатить до
берега. Что примечательно, в отличие от подобных приключений в давние годы — никакого страха или даже волнения,
но жуткая досада и раздражение на самого себя. Но зато — несколько мешков чистого трепещущего серебра!
24
<июль 2001>
Пишу из Москвы. Надо тебе признаться, кое-кто из вроде бы приличных и не нищих москвичей открылся мне с
малоприятной стороны, когда я предлагал участие в вашем мероприятии, вопросами вроде: «А как там нас примут, на
каком уровне? будет ли вознаграждение за участие? гарантируешь ли ты, что мои шедевры опубликуют в “СО”?» — и
так далее... Да и, думаю, пока хватит. В сентябре, когда и у вас всё окончательно определится, можно будет кое с кем
ещё поговорить. <…> ...знаешь, не хочу плохих прогнозов, но должен заранее сказать, что на 100% не уверен в моем
приезде. <…> …встретился с врачом-гематологом, который меня вел все три года, а теперь он в Мюнстере. Он приехал
из Германии на неделю, обследовал меня и страшно материл за мой образ жизни. Утверждал, что если я не отсеку от
себя абсолютно все главные источники стрессов, то всё моё лечение, стоившее безумных денег, пойдёт уже осенью коту
под хвост. Словом, еду через неделю в Псков, где буду до конца лета. А там — видно будет. Володя, не хочется уходить
от жизни прежней начисто, да и не уйти — жить-то на что-то надо, но одно я решил: никаких нервозных «тусовок». Так
что моё участие в сентябрьской встрече будет зависеть от состояния. Пойми, действительно надо поберечь себя хоть
24
Зеленский Виталий Иванович, на то время — гл. ред. журнала «Сибирские огни».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
немного да ещё хоть немного пожить — не ради существования, а чтоб написать то, что могу лишь я. Но — будем
надеяться на лучшее и на нашу встречу в сентябрьском Новосибирске. <…>
<октябрь 2001>
<…> Очень жалею, что не побывал у вас. Душновато мне в Москве часто, в Пскове же — особенно сейчас, когда
не должен уже «нести нагрузки», бегать по чиновникам — бывает слишком тихо. Раньше спасался Севером, океаном
— теперь нет такой возможности.
…о Форуме молодых писателей России. Это было очень доброе дело. Хотя преобладание «либералов»,
«западников» и иже с ними ощущалось, но всё-таки было много, очень много крепких молодых (это самый молодой по
возрасту участников форум на моей памяти) русских ребят. Мы с Л. Бородиным вели мастер-класс от журнала
«Москва», и к нам валил валом народ от Кушнера и Пьецуха. Спали мы по 3 часа в сутки всю неделю, читали груды
рукописей и публикаций. Вообще Филатов и его фонд правильно сделали, что опирались в проведении этого Форума
на журналы и регионы, а не на писательские союзы. Иначе была бы свара на тему «кто дальше плюнет». <…> Через год
Филатов думает повторить это мероприятие, сделать его ежегодный. Вообще личность он незаурядная и очень
неодноцветная. Я ведь помню его по «Серпу и молоту», заводу, где в 85 г. я почти год руководил (точнее, со-руководил)
лит. объединением. А Филатов был там зам. секретаря парткома. Это уж он потом подался в демократы и дорос до
главы президентской администрации. Я спросил его, почему он ушёл из «эшелона власти». Он ответил, как мне кажется,
искренне: захотелось живым делом заниматься. Наверное, всё-таки отцовские гены сработали. Ведь его отец был хоть
и «пролетарским» поэтом, но всё-таки младшим другом Есенина. Потому и сына назвал Сергеем. И, кстати, если б не
он, не Сергей Александрович Филатов, то в 95-м году, к 100-летию Есенина памятник на Тверском бульваре не появился
бы. <…>
Вчера в Большом зале ЦДЛ было прощание с Проскуриным. Я его знал лично, давно и дружески. И как человека
любил его больше, чем как писателя. Печально. Живых классиков почти не осталось.
<январь 2002>
Это послание я намечал тебе отправить к Новому году, но даже и к Старому Новому не успел. Тем не менее —
и тем более, что ты, как азият, должен особо чтить восточные календари, а ихние Новые годы ещё впереди — так вот:
с наступившим, с минувшим Рождеством, с Крещеньем-Благовещеньем и с наступающей на нас своими копытами
Лошадью.
Декабрь я был в Москве, а на Рождество приехал в Псков. В эти дни у меня пятая годовщина смерти моего отца,
и надо было собрать хотя бы немногих родственников, чтобы его помянуть. Для меня это каждый год тяжкие дни: с
уходом отца что-то самое главное в жизни рухнуло. Не просто круглым сиротой стал на старости лет, а словно бы корни
обрубили мне... Здесь думаю пожить ещё недели две, побегать на лыжах и поработать. Минувший год был таким, что
вроде бы и грех жаловаться: напечатан роман, две больших повести, две небольших и несколько рассказов, книга стихов
и россыпь всякого по мелочи. В былые времена плясал бы от радости. Ныне её не может быть, и не только потому, что
материальная отдача просто мизерна, — резонанс, как в сурдокамере. Хотя более ста писем читательских пришли на
моего камышового котика. Ну, ладно... Последним из полученных номеров «СО» был на сей день пятый. В нём есть
интересные вещи, но четвёртый много ярче. И проза очень хороша — не говоря уж о Шукшине, и поэзия. Поэма Иры
Федоськиной просто очень сильная, по уровню много выше того, что я прежде у неё читал. Кстати, неплохие стихи и у
Ромы Солнцева — тем более любопытно было вспомнить мне, как на Форуме молодых он заявил, что «День и ночь» —
единственный журнал в Сибири. Читая Горшенина о В. Колупаеве, нежданно вспомнил, что 30 лет назад единственный
раз виделся с Виктором в Питере — тогда у меня было жаркое родство с журналом «Аврора», вот там-то, в редакции,
его и увидел, его привёл туда Вадим Сергеевич Шефнер, писатель, которого я безмерно люблю и как человека, а у
Виктора тогда была напечатана маленькая повесть «Зачем жил человек?». Из этой статьи узнал, что Виктор в прошлом
году умер, а на днях умер и Шефнер. На том свете стало гораздо больше родных людей, чем на этом... Повесть Шведова
«Выбор Париса» начата весьма любопытно, но её завершение в № 5 меня огорчило: по-моему, автор сам не знал, что с
героями делать. В пятом же очень хороши стихи Тани Четвериковой, я вообще её обожаю, критика и очеркистика очень
содержательны. Что до В. Ломова, то он (я ведь его уже не первую вещь читаю), несомненно, прозаик одарённый, но
вот беда — очень, кажется, ему хочется переплюнуть европейцев по «интеллектуальности», отчего текст становится
порой сверхвитиеватым. Хотя — дай Бог, если я ошибаюсь. Конечно, не без замирания сердца прочёл стихи Толи
Кобенкова — ведь в 70-х и 80-х он и Вишняков были для меня не просто друзьями, но и самыми интересными для меня
сибиряками в поэзии. Давно Толю не читал. Ещё раз тебе говорю: может, это я виноват, моё изменившееся восприятие.
Но — то же, что и с Мишей... Да, плохо писать мы уже не умеем, слабые стихи у нас уже не могут появляться, но —
чуда в стихах уже нет. У Толи нет ни единой из прежних «картавинок», сучков и задоринок, которые пестрели в его
молодых стихах — но исчезло и обаяние... Хотя я не могу не признать: стихи мастерские, и, наверное, свои поклонники
(дай Бог, ещё и поклонницы) у Толи должны быть и сейчас…
Конечно же — ещё раз спасибо тебе и Зеленскому за «Людей без ангела» 25. Это для меня вещь заветная,
многострадальная, выношенная. За 30 лет множество критико-литературоведческих вещей и вещиц мною написано
25
Сибирские огни, № 4, 2001.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
было и напечатано, просто море, но лишь очень немногие я поместил бы в свою книгу избранного в этом жанре, если б
такую можно было издать. <…>
А на ближайшие месяцев семь-восемь, Володя, мне придётся уйти уже не просто в частный образ жизни,
отключившись уже начисто от писательского круга, но и в своего рода «подполье» (но не «андеграунд»), работая
исключительно ради заработка — т.е. ради отдачи долгов. Иначе так и буду жить в нервотряске, словно лягушка под
током. Ничего не поделаешь — надо расплачиваться за то, что живу. Тем не менее: мечта побывать у вас меня попрежнему очень греет. Если соберёте Съезд26 и будет возможность меня пригласить — буду невероятно благодарен.
10 апреля 2002
<…> Вообще, уж скажу сразу, не в лучшем состоянии я тебе это письмо пишу: как приезжаю в Москву, сразу
же узнаю чохом о том, сколько людей литмира ушло из жизни за истекший период без всяких некрологов. Сегодня
узнал, что умер Ал. Михайлов. Он долго мучался. Я с ним в последний раз говорил, когда он вышел из одной клиники
и собирался в другую, в декабре — он со мной простился... Уходят уже самые близкие в литературе люди. Уже надо,
казалось бы, всем нам понять, что должны мы сегодня хотя бы не обманывать друг друга, но куда там! в столице
отовсюду, из всех углов-закоулков литературного мира, в том числе и из самых «наших», веет трупным запахом,
разложением. Ложь на лжи. Я перестаю воспринимать и «ЛГ» — конъюнктура всё сильнее перешибает собой всё
остальное. <…>
Всё тяжелее, Володя, мне становится соприкасаться в столице со всеми этими людьми и структурами. С таким
миронастроением, как у меня, наверное, жить нельзя. Думаю, Бог поможет. Вот — Ирак: мне плевать на этого Саддама,
он убил двух моих приятелей-поэтов лет 20 назад, но жутко: ведь мы на очереди теперь! И вот пример: на усадьбу моего
приятеля-родственника, что в 25 км. от эстонской границы, явился некий господин Альмери из Таллинна и заявил, что
через год натовские танки встанут у границы и тогда («Я наттеюсь!») ему отдадут землю, до 40-го года
принадлежавшую его деду. Не исключаю, что так оно и будет. Тогда и останется только, что умереть, перегрызая глотки
этим господам… <…>
Вообще, пробыв в Москве всего лишь 10 дней, уже сладостно мечтаю о том, что к маю уеду в Псков и зароюсь
там в садово-огородную страду. Такое чувство, что за эти дни кровеносные сосуды переполнились отравой... Видно, в
этом году у меня будут лишь две радости: псковская книжка, которая вот-вот должна выйти, да то, что вы будете моего
Маркова печатать. А третья радость — лишь земля в буквальном смысле, садово-огородные заботы. Вот до чего дожил.
1 июля 2002
Володимир-князь, исполать тебе! (а, между прочим, знаешь ли ты, отрок, откудова взялось у нас енто самое
«исполать», а? Из эллинского (ещё не греческого, но уже христианизировавшегося языка) — «Испола эти!» — то есть,
«Многая лета!». Чаще всего так приветствовали базилевса, императора: «Испола эти, деспота!» — «Многая лета,
владыка!» — сегодня в евхаристии сей оборот ещё существует. Словом, не путать с «мать ети»...). <…>
...А пишу я тебе, придя из «похода по местам боевой славы», на ту окраину города, где когда-то я в отрочестве с
мальчишками из нашей и окрестных деревень бывал в ночном, туда мы гоняли колхозных и совхозных лошадей на
ночные паствы. Там лет 10 подряд всё было страшно обезображено бульдозерами-экскаваторами, велись всякие
промразработки, но потом затихло это, и лет за 10 последних природа самовозродилась — и снова буйство трав и цветов
и кустарников, и даже что-то вроде рощ, каких прежде не было. Урочище! Так вот, с восторгом я обнаружил там в этом
году заросли трав, надобных мне для моих чайных сборов. И сегодня пришёл, сгибаясь под тяжестью рюкзака, в
котором мешки с иван-чаем, душицей, мятой нескольких видов, зверобоем и ещё несколькими целебнейшими
сокровищами. Ещё пять-шесть таких походов — и моя кладовая травная будет готова к зиме.
Я уже два месяца в Пскове и, видно, пробуду здесь как минимум всё лето, если не дольше. Разве что съезжу в
Москву на несколько дней взять внука, если дочка со мной в том согласится. <…> В отличие от даже прошлого года,
когда хоть кое-какие обязанности оставались, в приёмной, в литфонде и т.д., — теперь я веду уже совершенно
уединенный образ жизни. Скажешь: наслаждаюсь волей, — да, и это тоже. Но несладкое наслаждение: сказать, что
живу на хлебе и воде — не сильно преувеличить. Почти так. Да ещё всякий подножный корм от родственников и
немногих приятелей, на чьих дачах, фазендах и деревенских усадьбах регулярно бываю и тружусь. Как специалиста
меня и мои немногие родичи, и приятели ценят не меньше, чем как писателя, если не сказать сильней. И картофельная
страда, и садовые дела — всё это они стараются проводить при моём участии. Ну, а основное время — пишу. И с каждой
неделей всё более чувствую, что именно такой образ жизни должен был вести все 90-е годы. Сейчас намного меньше
сил и здоровья. Но именно поэтому неотвратимо ясно: всё, край, больше нельзя себя тратить ни на что, кроме того, что
замышлял писать уже многие годы... Странная новизна: действительно нечто вроде наслаждения, по крайней мере —
жажда прежде всего писать, — а когда и где будет напечатано, и будет ли вообще — это как-то почти совершенно не
волнует.
Мой замысел относительно работы о Бродском и Кузнецове не отменён, более того, он и «внутри» и даже на
бумаге тщательно прорабатывается. Видишь ли, я нечасто прислушиваюсь к мнениям других относительно того, что и
когда писать и печатать — из критики-публицистики, разумеется. Но вот тут два совершенно разных читателя моих (и
Имеется в виду IV Съезд писателей Сибири (он пройдет в ноябре 2002 г. в Новосибирске; Станислав Золотцев
будет вести одно из мероприятий Съезда — «круглый стол» поэтов).
26
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
в немалой мере коллеги) из двух разных городов, прочитав «Людей без ангела» и узнав от меня этот замысел, каждый
по-своему мне дали совет — чуть позже. Сейчас, сегодня, в эти дни такая работа вызовет лишь два-три оскорбительных
оклика с обеих сторон. Через совсем недолгое время та читательская аудитория, что у нас есть, дозреет до
квалифицированно-спокойного восприятия таких работ. Скажем — чуть менее политизированного. Вот так одни сейчас
не могут читать Астафьева и, к примеру, Искандера (даже прежнего), другие — Белова и Распутина. Примерно через
год-полтора это уже почти пройдёт. Поскольку оба этих моих советчика являются в моих глазах неплохими
прогностиками, я решил это чуть отложить. Тем более что и по моему рабочему графику такая работа сейчас не совсем
к месту: «набрякли» во мне несколько повестей и рассказов, да и в глуби души пищат пять-шесть стихотворений,
желающих родиться. И кое-что ещё. Вдобавок, в мае по заказу одного солидного культурологического журнала написал
огромное эссе на тему духовности в русской литературе XX в. Из суеверия не сообщаю, где и когда. Ибо там среди
новейших явлений сказал ряд добрых слов о твоём «Псковском десанте». Выйдет — сообщу. <…>
30 августа 2002
У нас получился добрый, но несколько скомканный последний телефонный разговор: у меня на плите варились
сразу несколько варений и стояли готовые, но незакатанные банки с соленьями, — да, такова моя прекрасная проза сего
года, т. е. лета, она же и поэзия, и драматургия. А сведения, тобой сообщённые, весьма серьёзны, и вот сегодня,
вернувшись из лесов-полей-огородов уже с мешками брусники-голубики и придя в себя, в цивильное состояние, я
решил тебе написать некоторые свои соображения — относительно ваших планов на ноябрь27. М. б., они тебе покажутся
излишне тревожными, но, поверь, за минувшие 10 с лишним функционерских лет (не говоря уже о годах сугубо
советских) столько раз я наобжигался на молоке, что теперь дую не только на воду, но и на водку. Дело, вами
замысленное, требует великого множества предосторожностей, и тут ничьи советы не могут быть лишними. По крайней
мере, мне хотелось бы, чтобы ты, даже не соглашаясь со мной, держал мои слова в арсенале.
1-е: разумеется, я вас горячо поддерживаю в вашем решении основать Сибирский СП. М. б., моё отношение
было б несколько менее твёрдым, не побывай я у вас в марте28. Но побывав и, скорее, почувствовав, ощутив интуитивно
сообщество собравшихся на те торжества, чем осмыслив, но потом за минувший месяцы и не раз мыслями возвращаясь
к ним, я пришёл к достаточно твёрдой убеждённости, что вы сможете в принципе создать силу, способную стать
общероссийской литераторской структурой. Говоря ещё официознее — организацию федерального уровня (ради чегото сугубо «регионального» и заводиться не след). По крайней мере, создать основу — нечто вроде вощины пчелиного
сота — для грядущей консолидации общерусских литературных сил на совершенно иных нравственных и
организационных принципах, чем те, по коим существуют лит. тусовки, именующие себя сегодня писательскими
союзами. Думаю с уверенностью — сможете.
Тут некое отступление личностного плана. Володя, полагаю, кое-что зная обо мне, ты сам понимаешь
естественность моего уже «ветеранского» некоторого не то скепсиса, не то полуравнодушия ко всем этим делам. То
есть — лично мне, для моей конкретной жизни писателя уже никакие Союзы писателей не нужны. Особенно в их
нынешнем виде. Журнально-издательский круг общения — да, нужен, ибо по-прежнему хочу печататься. Но он есть.
Есть и дружеско-творческий круг, где Берязев один из основных людей. И всё это не имеет никакого отношения к СП.
Другое дело — всё это «мясо» стало нарастать на «кости» ещё лет 30 назад именно потому, что тогда была могучая
система межписательских связей внутри могучего тогдашнего СП. Нынешним молодым нынешние СП в этом никакой
помощи оказать не могут. И я прекрасно понимаю, что, если так дело пойдёт, лит. жизнь страны раздробится до
молекулярного состояния. Новым поколениям (уже и не твоему, не говоря о моём, и даже не тем 30-летним, кто хоть
во младости успел вдохнуть державный дух) необходим новый Союз, чтобы с его помощью ощутить себя писателями,
необходимыми государству, обществу, стране и народу — а не «тусовке», пусть даже и с каким-то читательским кругом,
и даже не серьёзной читательско-писательской аудитории, группирующейся, скажем, вокруг «СО», нет — а именно
чтобы писателем России себя ощутить. Тут все слагаемые и все компонент должны работать — и организационноадминистративные и художественно-творческие — воедино... Вот в чём я вижу единственно возможную цель создания
нового Союза. До всего остального я уже не охотник: навидался и огромных помпезных учредительных съездов и
прочих форумов, кончавшихся либо ничем, либо очередным конфузом, а то и позором и профанацией.
И в том я ещё убеждён, что высказал в финале моей апрельской стать в «ЛГ»: такой Союз будет настоящим
только в том случае, если в его деятельности будет принимать участие государство. Предвижу не только «демократов»,
но и таких, как ты, людей, вопросы типа: но ведь гос-во — это и диктат, и какая-никакая цензура и пр. Верно. Вот тутто и предстоят нам всем задачи, сравнимые с прохождением через игольное ушко. Задачи, для выполнения которых
нужна уже сейчас и дальше будет нужна тончайшая и основательнейшая, мощная и всеобъемлющая юридическая
проработка. Проработка, разработка и подготовка как конкретных официальны документов (Устав, программа и пр.),
так и доктрины нового СП в целом. Нужны будут как зубры юрисдикции для такой работы, так и зубры
бюрократическо-чиновничьего мастерства.
Ибо — если вы объявите, что создаёте Сиб. СП как составную часть нынешнего СП России — в него, мне
кажется, не войдут не только ребята а ля Кобенков, но и гораздо более русские по убеждениям. Хотя бы и те, кто,
подобно мне, знает, что такое Комс. проспект. А если вы объявляете о создании совершенно независимого Сибирского
27
28
Речь идет об основной задаче предстоящего IV Съезда — создании Ассоциации писателей Сибири.
С. Золотцев был в Новосибирске на праздновании 80-тилетия журнала «Сибирские огни».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Союза — полетят стрелы из Москвы (и не только от Ганичева и К о, но и от Гусева, и от СРП, в коем и Юра Поляков
ныне). И зарегистрировать, а тем паче реально утвердить новый Союз как общефедеральную структуру эти люди не
дадут, будут обвинять в сепаратизме, в раскольничестве, ставить палки в колёса и в другие части тела. А и
зарегистрировать, и утвердить надо будет именно как федеральную структуру — со всеми соответствующими
полномочиями — чтобы, к примеру, вступать в неё могли бы и люди из Орла, и из Мурманска, и из других государств
вообще. Тут, разумеется, вам надо будет воздействовать на глав регионов елико возможно, на их помощников, дабы
они могли убеждать и Минюст и более властных людей в необходимости этой организации как «партии нового типа»
(почти не шутка). В какой-то мере может быть полезен МСПС (С. Михалков), надо будет прозондировать, но очень
осторожно, там с большой охотой околомихалковские ребята потащат тут же одеяло на себя... Словом, Вова, тут очень
крепко необходимо обмозговать и процедить сквозь сито деловых обсуждений уйму проблем, но надо, и, м. б., даже
лучше будет чуть отложить Съезд, нежели провести его и всё продекларировать — а потом всё «получится хуже, чем
как всегда». Хотя, повторяю тебе, всей душой я хочу, чтоб у вас получилось. Хочу опять-таки не только рассудком, но
и душой, хотя бы потому, что и Кобенков, и Вишняков, и ещё несколько моих лит. сверстников — это реальная часть
моей судьбы человеческой, и мне очень горестно, что время нас вот так разметало... <…>
Ну, вот, основное сказано. Остальное — либо позже, либо при встрече. Откровенно скажу, хотелось бы мне здесь
просидеть весь сентябрь и даже до поздней осени, до неизбежных осенних непогод (хотя, судя по всему, и осень эта
будет доброй). Но если ты точно дашь мне знать, когда будешь в Москве, обязательно подъеду туда. Буду рад с тобой
повидаться. <…>
Финальные аккорды этого лета просто волшебны: конец августа, а я меж трудами праведными по пять-шесть раз
на дню залезаю в речку. И не скажу, Володя, что так уж много написал этим летом, хоть и немало — а просто: так
вольно мне точно с лета 85 года не жилось и не творилось. Лишь к концу лета стал ощущать, насколько ненормальной
и ненатуральной для себя жизнью жил все 90-е годы. О том не жалею, но к былому сумасшествию уж не вернусь, даже
впроголодь живя. Хотя пока что вошёл и в материальный ритм: мне из-за океана перегоняют по эл. почте стихи двух
поэтов из Канады. Каких — скажу позже, с каждым история просто фантасмагорическая, один еврей, другой индеец...
ладно, остановлюсь, чтоб не сглазить.
Сегодня Ситцевый, 3-й Спас, Володя, он же Ореховый и Хлебный. Мой триптих об августовских Спасах не зря
завершается «...и верится в спасенье». Столько ужасов вокруг, а почему-то верится.
19 января 2003
На Рождество и до Старого Нового года «бысть зима всех лютых зим лютейша», а на Крещенье — развезло всё,
не только людей, словно сама зима устала от количества выпитой людьми водки. Но целый месяц Господь бил нам по
суетным языкам, чтоб не болтали об исчезновении лютых морозов и высоких снегов, и, что, мол, мы всякими
«парниковыми эффектами» что-то на земле изменили. Ни хрена мы не можем изменить, разве что на время что-то
напортить, а для Планеты мы по-прежнему всего лишь мошки. Читаешь псковские летописи 14-16 веков: через год
зимой наводненье, летом град или снег... Вот так. Меня же совершенно пушкинско-свиридовская метель целые сутки
держала взаперти в деревне неподалёку от эстонской границы. Там пробыл несколько дней, общаясь с последними сето
(я тебе рассказывал, по-моему, об этой малой угро-финской народности, о «полуверцах», из которых один из моих
прадедов происходит). Одна петербурженка, давно уже там живущая, создала музей их быта и культуры. Как в мир
начального детства своего вернулся: вся утварь, от жерновов до люльки, подвешенной к потолочине, всё, что было
предметами повседневья, теперь — экспонаты музея. И думается порой: а сам я — не экспонат ли уже?.. Но время
делает своё: там чувствую себя как дома в детстве, а вернулся в Псков — с наслаждением залез в ванну и зажег газ. Ибо
намёрзся, выбегая в 25-градусный мороз «по крайней физиологической необходимости». А в общем — дивно: Старый
(а для меня это — настоящий с детства) новый год встретил в избе, в обществе, певшем и древнерусские, и советские
песни, и древние напевы православных финноугорских предков моих, и даже одну польскую, что порадовало
восьмушку моей крови, унаследованную от шляхтичей Корженевских (из сего рода, между прочим, вышел Юзеф
Конрад К-ский, ставший одним из лучших английских стилистов, Джозеф Конрад)...
Как ни странно, несмотря на неслужебное бытие, времени в Пскове катастрофически не хватает. Работаю на двух
русских и одной латинской пишмашинках, а работается очень медленно. При всём том, что по-прежнему полно здесь
всяких провинциальных мерзостей, радуюсь некоторым добрым явлениям. Грядущий юбилей города как-то оживил
жизнь, заставил власть хоть немного понять, что, кроме культуры, хвастаться нечем. В результате чего мэрия внесла
меня аж в «Золотую летопись добрых дел Пскова», предложила к юбилею издать книгу моего избранного на псковские
темы, завтра выступаю на радио, потом на ТВ... Однако, глядя на существование обеих пис. организаций, всё сильнее
убеждаюсь в том, что зародилось в мозгу и в душе, когда был у вас: никакого толку не будет уже никогда от этого
старого СП, и надо готовить некий универсально-державный ход обновления писательской жизни. В этом смысле
создание вашей Ассоциации, как мне думается, может стать началом этого движения... Только пока мне трудно
представить, кто в Москве и в Питере сможет это по-настоящему взять в свои руки. Продажность разъела даже очень
стойких. <…>
Ладно, это всё суета. Ты очень обрадовал меня своими сообщениями: и о ежемесячном выходе журнала, и о
других делах. И, конечно же, о том, что напечатаете моего «Искателя живой воды». Пойми, Володя, для меня это не
просто заветный — заветнейший труд. Одна из тех вещей в жизни, что называется словом «долг». <…> Но вот у меня
какой замысел есть ещё. Я его в любом случае буду осуществлять, но от твоего ответа зависят некоторые акценты в
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
этой работе. Я же говорил тебе: вышла в «МГ» огромная книга дневниковых записей Г. Свиридова, «Музыка как
судьба» — она лично для меня стала самым большим событием в духовной жизни последних лет. Там — далеко не
только о музыке, это прежде всего книга о судьбе России и народа в XX веке. Очень бы советовал тебе её хоть через
Воланда достать — Бог простит. К сожалению, она у меня одна, это уже раритет, мне подарил её А. Белоненко, её
составитель и президент Нац. Свиридовского фонда, племянник Свиридова. Так вот, я хочу написать или одну большую
статью — или их цикл, т.к. все мои размышления над этой махиной даже при большом лаконизме в одну статью не
поместятся. Подумай. Мне кажется, это будет очень необходимая нота в звучании журнала...
15 августа 2003
<…> У меня лето прошло чуть более суетно, нежели прошлое: 1100-летие Пскова и меня коснулось, как я ни
уходил от всяческой публичности. В отличие от питерского кошмара (там простому люду не было жизни в те дни) наши
празднества были для народа. Ибо никаких «больших» людей не присутствовало, ни президента, ни его челяди. Было
множество представлений под открытым небом, с приезжими и местными народными ансамблями даже и из Сибири, и
из Шотландии. Каждому из 2 тыс. официальных гостей вручался пакет, где была и моя книжка. В общем, у меня доброе
ощущение. Когда и отвязные пацаны во дворе говорят: оказывается, мы 1100 лет живём; оказывается, гимн города —
это ваши стихи, — это радует. Поэтому писалось не очень. За прозу так и не сел, видно, осенью. Написал, наконец,
давно замышленный очерк о величайшей книге, изданной в прошлом году — о книге мемуарно-дневниковоэпистолярного наследия Г. Свиридова29. Присылать ли вам? И ещё: на будущий год — 220 лет Денису Давыдову, у меня
о нём есть статья, мне думается, это имя, которое должны знать всерьёз юные поэты мужеского пола, а не по фильму и
романсам. Кроме подёнщины проклятой, которая меня уже убивает (а больше зарабатывать нечем, кроме знания
языков), нежданно в мае-июне выскочило из меня десятка два стихотворений разного размера. В основном очень
плохие, — видно, «лирическое вещество» во мне с возрастом истаяло уже почти до дна души, но из них 2-3 близки к то
ли безумию и шизе, то ли к гениальности... Начинаю большую статью о прозе, где буду использовать и Казанцева
последний роман, и Кириллина, и Вторушина и др. сибиряков, но в основном европейцев, только из областей. Эссе моё
на тему «кем были и кем стали Вишняков-Кобенков-Казанцев» (а заодно как бы незримо и Золотцев)30 пока откладываю.
Трудно выбрать соответствующую тональность, чтобы никого из моих старых товарищей не обидеть. <…>
<декабрь 2003>
Представь себе: на другой день после нашего разговора с утра звонит мне Сашка Казанцев: он приехал в Москву
с выводком своих юных (и просто малышовых) литературных питомцев, от 8 до 15-16 лет, и в МСПС была презентация
огромной и роскошно изданной книги стихов и прозы и, что особенно великолепно, рисунков юных томичей.
Презентацию вёл Валя Устинов, был и Генка Иванов, а ещё приехали Любовь Михайловна (библиотекарша их главная)
и Серёжка Максимов, конечно, с гитарой. Я приплёлся туда после переливания крови, по дороге думал, что помру, но,
посидев там и даже выступив, ожил: настолько было всё сердечно. И потом ещё часок просто уже за чаем посиделипоговорили. В общем, я рад был этой встрече — и остро ощутил ещё раз, как не хватает мне Сибири... <…>
Сегодня опять во Псков, где должен прожить теперь месяца два спокойно. А какой там покой: если до середины
января не положу на лапу тысячу баксов чиновнику из Псковимущества, потеряю квартиру. Оказываются, 7 лет назад,
после смерти отца, который мне её завещал, я вступил во владение, не соблюв целого ряда юридических формальностей
(о коих и знать не знал, и никто из чиновников мне тогда о них не сказал). И получается, что все эти семь, уже 8 лет —
квартира юридически не моя. Показываю гору коммунальных платёжек, спрашиваю: так кто ж это платил, если не я.
Отвечают: выходит, что ваш покойный отец! Вова, никакой Гоголь вместе с Кафкой и Булгаковым до такого сюжета не
додумались бы. Нет, всё же страна чудес! И занять уже не у кого, после того, как влез в долги, чтоб заплатить клинике
крови, и в кармане тысяча рублей, чтоб встретить Новый год. Можно, конечно, решать это всё через суд, но это займет
не менее полугода, а такое соприкосновение с Фемидой пустит в распыл все результаты моего лечения. Так что если
случайно встретишь где-либо на Красном проспекте31 какого-нибудь знакомого олигарха, убеди его спасти любящего
Сибирь псковского пиита. Если всерьёз, то без Пскова мне смерть. Москва окончательно стала городом, не
совместимым с моей жизнью…
22 марта 2004
В телефонном разговоре, даже не кратком, не сказать всего, что хочется, а потому решил написать. Посылаю
тебе свою эссеюшку о Юре32: тут собственно не рецензия, а размышления над судьбой поэта. Но уж очень меня обозлил
идиотский широковский отклик в ЛГ. Когдатошний мой собутыльник и приятель совершенно охренел, утрачивает
чувство реальности во всём, халтурит откровенно. И это вообще показатель того, что происходит Москве. Тебе,
пожалуй, это было не очень заметно, у тебя был ведь такой «налёт» на столицу, что ты, по-моему, пребывал всё время
в эйфорическом состоянии. Я же вижу, как она уже не год от года, а месяц от месяца становится густонаселённой
пустыней. Не хочу об этом говорить, травить себе и без того растравленную душу, одно замечу: озверевают и
Очерк о книге Свиридова («Духовный подвиг исполина») опубликован в № 3, 2004 «СО».
Эссе «Нас было много на челне…» будет все-таки написано и опубликовано в №№ 2-3, 2007 «СО».
31
Центральная улица Новосибирска.
32
См. «Хранитель света» (о кн. Ю. Кублановского «В световом году») // Сибирские огни, № 6, 2004.
29
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
оскотиниваются уже даже те люди, что ещё лет 5-6 назад казались одетыми в русскую духовную броню. Фашистское
это государство ломает и лучших. Вот и становится Москва для меня не то «густонаселённой пустыней», не то некоей
скотобазой, где мечутся взбесившиеся животные, бодая друг друга насмерть, причём среди разлагающихся трупов уже
павших других животных... Слава Богу, возраст и доброе своё дело делает: научил быть более сдержанным и таить в
себе свою боль. <…>
Впервые, Володя, впервые в моей более чем зрелой жизни не хочу думать на тему «что дальше?», что-то
«планировать» и т.д. Напланировался... Хочу просто жить, радоваться жизни остаток лет моих, жить и работать, а там
— приму всё, что Он даст. Если б не нищета, не необходимость постоянно думать о куске хлеба (даже без масла),
вдобавок расплачиваясь с новыми долгами — меня можно было бы назвать счастливейшим человеком. Ибо, подобно
завядшей листве под зиму, с меня спали последние былые желания амбициозно-литераторского плана. Писать — да,
очень хочу, и пишется, слава Богу, и печататься, разумеется, тоже хочется, хотя и здесь «зуда» уже никакого нет. Но
всё прочее — премии, шум, звания и пр. — Боже упаси. Вот почему с грустной и горькой улыбкой смотрю на
большинство московских коллег: ребята ведут себя, словно лягушки под током, даже те, кому бы пора думать о душе,
о мире ином. Нет же, прыгают <...>: хочу на эту должность, хочу вот эту премию, хочу трёхтомник! и т.д.
Знал бы ты, как мне радостно, что я свободен от всего этого...
16-17 мая 2006
И не скрыпи ты зубьями, ну, не скрыпи: мол, почему не e-mail-ом письмо посылаю. Первоначально так и хотел.
Но основную часть мая, т.е. когда стал чуть свободней, сбросив страшную глыбищу своей халтуры, я или выступал на
разных победно-патриотическо-художественных мероприятиях, либо вёл страду на огородах-садах, либо лежал после
неё в простудном бреду. А сейчас, когда собрался написать, все мои «емельки» в ауте: две библиотекарши-поклонницы
уехали в командировки, один приятель-писатель тоже свалился с температурой после страды. Остался ещё один эл.
адрес, но он в храме, там меня любят, но в такого рода письмах не обойтись без «скоромных» слов и оборотов, и такие
тексты церковным матушкам не очень удобно давать. <…> Лишь сегодня, перечитав ещё раз твой «Звонок Пифии»33,
причем в пригородном поезде, ощутил, что во мне окончательно вызрели такие суждения, которые могу предать бумаге
и отправить автору. <…>
А в сущности, суждения мои, именно потому, что они вызрели, сформулировать могу на сей раз достаточно
кратко, если не лаконично. Поэма в целом — симптом и символ твоего кризиса. Не пугайся этого слова: ведь кризис
есть необходимая часть любого роста и развития. Эту вещь, согласись, лет 5-6 назад ты бы и не помыслил написать.
Такие звонки человек получает, говоря пушкинской строкой, на переломе наших лет. Этот кризис — свидетельство
того, что ты и сей твой герой (который мне кажется каким-то удивительно-инфернальным образом перелезшим в поэму
из «Моготы») окончательно вошли в суровую зрелость, где уже нет и не может быть места былым иллюзиям
относительно природы человеческой. <…> Ты не мог не дойти до этой поэмы. Для меня, Володя, говорю, стало ясно
окончательно лишь сегодня: она подтверждает как естественность, натуральность твоего дарования, так и его уже
немалую отшлифованность культурой слова. Это — порой «искрой» проскакивает — как знак качества. Пример в
эпилоге: не знаю, хотел ли ты или нет, но получилось так, что продолжение строки, анжамбеман, переросло в цитату:
«рассказанное здесь — имеет место / быть иль не быть, кому какое дело…». Так вот, хотел ты того или нет, но здесь
«быть иль не быть» стало открытой цитатой и несет на себе огромную историко-культурную нагрузку, всё, что
наслоилось в эти слова за века. И таких примеров, где слово, кажущееся случайным, оказывается единственно точным
и включает в себя ряд дополняющих смыслов, в поэме множество, и они придают ей небывалую для прежнего твоего
творчества эмоционально-семантическую весомость… Понимаешь, к чему это говорю: какую-то из твоих азийских
баллад (кроме «Тобука», это твоё тавро) ты мог бы не написать, ход твоего развития остался бы тем же, без лакуны. А
эту вещь ты не мог не написать, должен был родить… этот «Звонок» — поверь, есть завязь твоего нового периода и
многих будущих вещей. Может, он потом и будет в сравнении с ними выглядеть бледнее, но такова судьба и любого
цветка…
Но коль скоро ты решил опубликовать, и поэма появилась в этом виде, то именно вследствие такой её
насыщенности и жёсткой напряжённости видны её… что? недостатки? да нет, пожалуй, более резкое, но точное слово,
однако я прошу тебя принять его не в литературном смысле, а, что ли, в геологическом — провалы. Не неудачи, а
именно проваливающиеся её места. Вова, тут, конечно, могут быть, как всегда, два подхода. Один —
профессиональный, взгляд человека литературы, коллеги, тоже уже давно отданного искусству поэзии. Другой —
взгляд читателя, даже и очень ква-ква-ква-лифицированного. Этот пипл тоже не все схавает, но и ему кое-что кажется
провальным хотя бы с высоты его читательского опыта. А именно: главное — облегчённое решение пиковой точки, на
даче. Рыба прогнившая — конечно, сильный ход, и ты правильно усилил его для «недогадливых», указав евангельский
смысл символа. Но вот беда: ты меня уже убедил в подлинности твоего героя, и я смотрю его глазами и вижу — нет,
даже этого маловато для его потрясения и бегства. И все дальнейшее — мало мо-ти-ви-ро-ва-но! И воспринимается во
многом не то что как условность, но тут уж иначе не скажешь — на веру. А мы, читатели, хотим всё пережить вместе с
героем… <…>
Весь вопрос — вопрос веры. Верит ли он звонку — или не верит. Не мозгами — сердцем… Конечно, говорю, в
эпилоге сильный ход тоже сделан, ты им как бы «снимаешь» отчасти остроту этого вопроса, но лишь отчасти, для ума…
33
Берязев В. «Звонок Пифии» // Сибирские огни, № 1, 2006.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Конечно, эпилог, особенно его последние две строки, очень впечатляет. Как говорил Штирлиц, запоминается последняя
фраза. Ну да, запомнил накрепко. Но ведь, уходя из дому, хочешь не только красивое крыльцо запомнить, но и то, и
тех, что внутри… А в целом-то, Володя, я толкую о красоте стиха. Провалы — провалы этой красоты, в коей ты
умудрился выдержать даже такой насыщенный кошмарами текст. Где ты уходишь от мотивировок (жёстче скажу —
робеешь), где заменяешь показ изнутри духовных борений бездуховного человека скомканным словоговорением — там
в красоте провалы.
Мне думается, тебе следует, отложив на время, всё-таки дописать, именно дописать — не переделать, не
переработать — эту вещь.
Вот основное, что хотел сказать. Можно, конечно, и рукой махнуть, мол, что вышло — то вышло. Но, Володя,
если б я так рассуждал, у меня не было бы ни «Соколиной баллады», ни многих моих «паспортных» вещей. Все они —
римейки, написанные окончательно со второго, а то и третьего захода. Дерзни, а?! <…>
Может, ты видел в первом майском номере «ЛГ» письмо псковских тружеников культуры министру культуры.
Оно ещё в феврале мной составлено было. Вот — реальность моей жизни нынешней. У власти в области теперь такие
братки, что подобного ещё не было. Грядущий Пушкинский праздник впервые пройдёт без псковских писателей. Зато
приглашены Кибиров и Гандлевский + Макаревич и ещё что-то рок-попсовое. Такого позорища ещё не было.
Но — держимся. Еду окапывать яблони.
Пиши, звони!
Всем добрым людям — поклон.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юрий КАБАНКОВ
ЖИВЫЕ МОЩИ И МЁРТВЫЕ ДУШИ
ПРАВОСЛАВНОГО АТЕИЗМА
…И улыбка познанья играла
На счастливом лице дурака.
Юрий Кузнецов,
«Атомная сказка»
В конце июля 1852 года, в год смерти Н.В. Гоголя, увидела свет книга «рассказов из народной жизни» под
названием «Записки охотника». Автором книги был молодой литератор, примыкавший к кружку В.Г. Белинского, ещё
не именитый тогда Иван Тургенев, незадолго до этого «сосланный» в своё родовое поместье Спасское-Лутовиново за
написание и опубликование статьи по поводу «безвременной кончины» Н.В. Гоголя. В статье автор в духе
революционно-демократической идеологии, господствовавшей тогда в умах «прогрессивной» молодёжи, косвенно
возлагает (как это было и в случаях с Пушкиным и Лермонтовым) некую вину за «трагическую смерть гениального
художника» на самодержавную власть, а также на «опору кнута и угодницу деспотизма» (Белинский) Православную
Церковь. Цесаревич Александр, будущий «Освободитель», писал 28 апреля 1852 года Николаю I, пребывающему в
заграничном путешествии: «Арестование Тургенева за напечатание в Москве статьи о Гоголе наделало здесь много
шума — я, как ты знаешь, до так называемых литераторов также не большой охотник, и потому нахожу, что урок,
данный ему, и для других весьма здоров...» [1].
Не будем сейчас говорить о действенности «урока» или же о том, насколько здоровы были едва проклюнувшиеся
ростки нигилизма и диссидентства в неокрепших, но «ищущих правды» умах. Не станем распространяться о ереси — в
широком понимании — «как рассудочной односторонности, утверждающей себя как всё» (П. Флоренский), то есть
идеологии, неистово отстаивающей некие преимущественные права индивида в пику долженствованию трезвого
сознания ответственности и обязанностей части перед Целым (см., например, статью А.С. Пушкина «Об обязанностях
человека» [2:172-173]). Отметим, однако, факт, имеющий непосредственное отношение к нашей теме.
В книге «Записки охотника», выпущенной в свет в 1852 году, отсутствовал рассказ, определяющий сокровенные
ценности тургеневского сознания того времени. Этот рассказ, являющийся, по сути, апологией Православия, был
впервые опубликован лишь в 1874 году в литературном сборнике «Складчина», составленном из трудов русских
литераторов в пользу пострадавших от голода в Самарской губернии [3:65-79]. Рассказ имел огромный успех — и в
России, и в странах Европы: Л.Н. Толстой, тогда ещё не начавший «бодаться с дубом», то бишь с Православной
Церковью, включил его почти без сокращений в свой, тогда ещё не изданный, «Круг чтения», содержавший избранные
«мысли многих писателей об истине, жизни и поведении» [4:85-91]. «И в России, и здесь, — писал из Парижа Тургенев
П.В. Анненкову 4 апреля 1874 г. по поводу этого рассказа, — от разных лиц получил хвалебные заявления — а от Ж.
Занд даже нечто такое, что и повторить страшно: “Tous nous devons aller a l,ecole chez Vous”» (“Мы все должны идти к
Вам на выучку”).
Рассказ назывался «Живые мощи» и предварялся — в качестве эпиграфа — строчками Ф.И. Тютчева: «Край
родной долготерпенья — край ты русского народа!» [5:208]. Ежели вспомнить, что в этом стихотворении говорится о
том, что «Не поймёт и не заметит / Гордый взор иноплеменный, / Что сквозит и тайно светит / В красоте твоей
смиренной», — стоило бы изумиться тому, что могла увидеть сполна эмансипированная Аврора Дюдеван (она же
Жорж Санд) в смиренной красоте «Живых мощей».
«Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая — ни дать ни взять икона старинного письма; нос
узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать — только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются на лоб
жидкие пряди жёлтых волос. У подбородка, на складке одеяла, движутся, медленно перебирая пальцами, как
палочками, две крошечных руки тоже бронзового цвета. Я вглядываюсь попристальнее: лицо не только не безобразное,
даже красивое, — но страшное, необычайное. И тем страшнее кажется мне это лицо, что по нём, по металлическим
его щекам, я вижу — силится.... силится и не может расплыться улыбка» [6:327-328].
Хотя — справедливости ради — вспомним, что чуть позже в своей речи о Пушкине И.С. Тургенев воспроизвёл
такие слова Проспера Мериме: «Ваша поэзия ищет прежде всего правды, а красота потом является сама собою; наши
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
поэты, напротив, идут совсем противоположной дорогой: они хлопочут прежде всего об эффекте, остроумии, блеске, и
если ко всему этому им предстанет возможность не оскорблять правдоподобия, так и это, пожалуй, возьмут в придачу»
[7:216]. Но всё это — повторимся — позже.
Покуда же — как ни странно, не до, а после выхода в свет «Записок охотника» — начинается «цензурная
история». Ведь даже арест и «ссылка» автора в родовое имение не стала для цензора препятствием к дозволению выхода
книги. Цензор «Записок» В.В. Львов книгу «не только пропустил, но с восторгом читал несколько отрывков в кругу
близких друзей» [8:8].
В.В. Львов был старинным другом нашего первого в XIX веке философа западной ориентации, автора
«Философических писем» и «Апологии сумасшедшего» П.Я. Чаадаева, который походя отказывал своему отечеству не
только в истории, но и в религии — по причине принятия Русью христианства из рук Византии, а не Рима. Как мы
помним (хотя бы по фильму Андрея Тарковского «Зеркало», столь чтимому нашей передовой интеллигенцией),
Пушкин, возражая Чаадаеву, писал 19 октября 1836 года (подлинник по-французски): « <...> и (положа руку на сердце)
разве не находите Вы чего-то значительного в теперешнем положении России? <...> Я далеко не восторгаюсь тем, что
вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблён, — но клянусь
честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших
предков, такой, какой нам Бог её дал» [9:372].
Легко представить, что Львов читал Чаадаеву ещё не изданные «Записки охотника», и кто знает, что ощущал
Чаадаев, через два с половиной года читая тютчевский отзыв на крымскую агрессию столь милого его сердцу Запада:
«Ложь воплотилася в булат; / Каким-то Божьим попущеньем / Не целый мир, но целый ад / Тебе грозит
ниспроверженьем... / Все богохульные умы, / Все богомерзкие народы / Со дна воздвиглись царства тьмы — / во имя
света и свободы! (курсив мой. — Ю.К.) / <...> О, в этом испытанье строгом, / В последней, в роковой борьбе, / Не
измени же ты себе / И оправдайся перед Богом...» [5:205]
Задача, достойная нынешних времён, если вспомнить (вернее, не забывать!) бомбардировки православной
Сербии, отторжение Косово и манипулирование православными — в своих истоках — Украиной и Грузией.
А тогда, в апреле 1852 года, цензор (страшное слово для нынешних подражателей Чаадаева!) мечтал о появлении
произведений, способных «представлять современные вопросы в истинном свете их». Его привлекали сочинения
оригинальные, написанные «русским языком, чистым, лёгким и правильным», в которых «русская жизнь, русские
характеры, одним словом, всё русское являлось как практическое нравственное учение, почерпнутое из родных начал»
[10].
«Всё русское, почерпнутое из родных начал», конечно же, есть «православное», о чём цензор (!) не решается
говорить напрямую, опасаясь «журналистской молвы», правившей бал в тогдашнем общественном мнении; опасаясь
прослыть ретроградом и пособником записного патриота российской словесности Фаддея Булгарина, донимавшего ещё
Пушкина не хуже осенней мухи.
27 апреля 1852 года, за день до написания письма цесаревичем Александром императору Николаю I, И.С.
Аксаков писал своему отцу о неблагоприятных толках, вызванных в правительственных кругах славянофильским
(отнюдь не «революционно-демократическим»!) «Московским сборником», также пропущенным к изданию цензором
Львовым, который «думал, что если достанется за что, так это за статью (И.С. Аксакова. — Ю.К.) о Гоголе, и не потому,
чтоб она в себе что-нибудь заключала, а потому, что она является в то время, как Тургенев сидит на гауптвахте, и
[потому, что] так резко противоречит фельетону Булгарина, выражающему, конечно, правительственный взгляд на
Гоголя» [11].
Итак, всё сходится на Гоголе, который, оставив этот мир, становится вдруг «живее всех живых», который в
«Духовном завещании» своём призывал: «Будьте не мёртвые, а живые души. Нет другой двери, кроме указанной
Иисусом Христом, и всяк прелазай иначе есть тать и разбойник» [12:380].
Никто не хочет прослыть разбойником, но дверь, указанная Христом, уже тогда представлялась просвещённому
французским Просвещением уму не более, как нарисованной на стене — вроде театральной декорации: сколько ни
стучи — никто не откроет.
«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему
мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18, 6).
Соблазняющим в нашей ситуации оказывается не кто иной, как «неистовый» Виссарион Григорьевич Белинский,
который ещё в 1847 году, только что прочтя гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями», пишет ему из
тогдашнего Зальцбрунна с такой неистовой, ослепляющей яростью, какую можно встретить разве что в так называемых
«Философских тетрадях» В.И. Ленина, где будущий вождь революции, конспектируя немецких философов, делает
такую, например, пометку на полях: «Боженьку пожалел, сволочь идеалистическая!!!»
Так вот, Белинский остолбенело пишет тому, кого ещё недавно собственноручно произвёл в родоначальники им
самим выдуманной «натуральной школы», тому, кого подавал читающей публике как некий «образец и пример критики
и обличительства»; это с его лёгкой руки пошла писать губерния о сумасшествии Н.В. Гоголя:
«...Или Вы больны, и Вам надо спешить лечиться, или — не смею досказать моей мысли... Проповедник кнута,
апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских (? — Ю.К.) нравов — что Вы
делаете?.. Взгляните себе под ноги: ведь Вы стоите над бездною... Что Вы подобное учение опираете на православную
церковь — это я ещё понимаю: она всегда была опорою кнута и угодницей деспотизма; но Христа-то зачем Вы
примешали тут? Что Вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью? Он первый
возвестил людям учение (внимание! — Ю.К.) свободы, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
истину своего учения. И оно только до тех пор и было спасением (курсив Белинского. — Ю.К.) людей, пока не
организовалось в церковь и не приняло за основание принципа ортодоксии. <...> Но смысл учения Христова открыт
философским движением прошлого (XVIII-го, напомню. — Ю.К.) века (курсив мой. — Ю.К.). И вот почему какойнибудь Вольтер <...> больше сын Христа (! — Ю.К.), плоть от плоти его и кость от костей его, нежели все Ваши попы,
архиереи, митрополиты и патриархи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете? А ведь всё это теперь вовсе
не новость для всякого гимназиста...» (курсив мой. — Ю.К.) [13:182].
В том и беда, что такая перевёрнутая оптика становится нормой мировосприятия для всякого гимназиста или
студента, что это не новость и для тридцатилетнего Ивана Тургенева, уже написавшего вчерне «Живые мощи» и
отложившего рукопись в долгий ящик — неровен час, заподозрят в патриотизме булгаринского склада, а то и в
«обскурантизме и мракобесии»!
В сопроводительном письме И.С. Тургенева к Я.П. Полонскому от 25 января 1874 года, напечатанном в
«Складчине» в качестве предисловия и автокомментария к рассказу «Живые мощи» говорится: «Всех их (рассказов. —
Ю.К.) напечатано двадцать два, но заготовлено было около тридцати. Иные очерки оказались недоконченными из
опасения, что цензура их не пропустит (курсив мой. — Ю.К.); другие — потому, что показались мне не довольно
интересными или не идущими к делу (? — Ю.К.). К числу последних принадлежит и набросок “Живые мощи”» [6:784],
где уже, заметим, содержалось то, что мы можем по праву назвать апологией Православия.
«— А то я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного я знаю их, этих самых
молитв. Да и на что я стану Господу Богу наскучать? О чём я Его просить могу? Он лучше меня знает, чего мне
надобно. Послал Он мне крест — значит, меня Он любит. Так нам велено это понимать (подчёркнуто мною. — Ю.К.).
Прочту “Отче наш”, “Богородицу”, акафист “Всем скорбящим” — да и опять полёживаю себе безо всякой думочки.
И ничего!» [6:331]
Замечательное русское восклицание «ничего!», которое, по преданию, заставило Бисмарка сомневаться в
целесообразности любого «Drang nach Osten». Это когда после его визита в Петербург на его кибитку среди российских
снегов напали волки, и русский возница, истово погоняя лошадей, приговаривал, повторяя это странное, ничего не
означающее русское слово «nitchevo!»: «Ничего, барин, ничего!»
Это восклицание, содержащее в себе надежду на заступничество Свыше, веру в Промысел Божий, в сознании
православного человека означало, в конце концов, свою противоположность, то есть «всё», «кафолон»*, некую полноту,
Божественный Покров, омофор; это слово, переосмысленное мёртвой душой, сиречь новым, прогрессистским
сознанием стало означать в линейной своей парадигме именно то, что оно для нас, нынешних, и означает: «nihil»,
«ничто».
С этим «ничто» Тургеневу предстоит столкнуться через несколько лет после выхода «Записок охотника». В
образе Базарова вопрос о нигилизме будет поставлен, но, конечно же, не разрешён. (Как иронически сказано по иному
поводу современным поэтом: «Вопрос стоит, но не решается, / Вопрос решается, но не стоит» [Вл. Тыцких]). Как не
будет он до конца разрешён ни — впоследствии — Н.С. Лесковым, скажем, в романе «На ножах», ни даже Ф.М.
Достоевским в «Бесах» (романы пересекались в одних и те же номерах «Русского вестника» на протяжении всего 1871
года). Да и как он мог быть разрешён, когда «любовь — это форма, а моя собственная форма уже разлагается»** [14:176],
— говорит, умирая, нигилист Базаров «холодной красавице» Одинцовой, которую, как ему представлялось, он «любил»,
а «формы» которой — «хоть сейчас в анатомический театр» [14:72].
То, что «Бог есть любовь» (и уж никак не «форма мышления»), — уже тогда подвергалось жесточайшей
обструкции (ряд значений латинского термина «obstructio» — помеха, преграда, закупорка).
«Православный атеизм» это, конечно же, прежде всего, желание русского человека «заставить Бога работать» —
на себя, как Он «работает» на «христианском» Западе, как работает вода на водяной мельнице. Не служить этой
Высшей, Абсолютной Ценности, а использовать Её для своих земных нужд и потребностей. Примерно так, как это
выражено в одном стихотворении времён безоглядного энтузиазма наших первых пятилеток: «Человек сказал Днепру:
/ Я стеной тебя запру! / Будешь ты с вершины прыгать, / Будешь ты машины двигать!»
Парменид, помнится, говорил о том, что невозможно отрицать то, чего нет. Но, открещиваясь от «ломового»,
писаревского нигилизма и приняв — напрямую — эстафету от «христолюбивого» Белинского, русская интеллигенция
начала XX века оказалась той закваской, без которой невозможны были бы обе революции, как невозможно было бы
«утверждение в бытии» носителей нового нигилизма — большевиков.
Согласно целому (греч.).
«Раньше, чем начать деятельность самообеспечения, человек был способен к отрешённой свободе — к тому,
чтобы допустить в своем присутствии и своим присутствием всем вещам быть как они есть, — говорит
современный философ В. Бибихин. — [...Человек] осуществляется, когда возвращается к тому, чем был с самого
начала (т.е. выполняет свою изначально заложенную функцию стремления к Целому. — Ю.К.). Он уходит от
навязывания своего образа миру не переходом на машинную фиксацию данности с помощью датчиков (или
препарирования земноводных. — Ю.К.), а восстановлением своего существа, которое не форма (курсив мой. —
Ю.К.)» [15:242].
*
**
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Зинаида Гиппиус, вспоминая в Париже о посиделках в «Религиозно-философском обществе», приводит слова
одного из докладчиков: «Силы церкви не неизвестны... Они слабы: широты замысла, веры низводящей Духа в них нет
(здесь и далее пунктуация З. Гиппиус. — Ю.К.). И самое главное — они в христианстве видят и понимают один только
загробный идеал, оставляя весь круг общественных, земных интересов — пустым. Единственно, что они хранят как
истину для земли, — это самодержавие... с которым сами не знают, что делать» [16:77-78].
Подчеркнём ещё раз желание отвратить от Неба внутренний взор сотериологически настроенного сознания,
желание видеть в Церкви некий райсобес, а не сообщество верующих, устремлённых к спасению, — и ныне живущих,
и уже перешедших предел земного существования. Истинное призвание христианина заключается в исполнении
заповедей, главной из которых является двуединая заповедь любви к Богу и любви к ближнему (Мф. 22, 37-39; Мк. 12,
30-31; Лк. 10, 27). «Православный атеизм» во все века стремится нарушить и разрушить заповеданное двуединство, то
есть энергетическую вертикаль любви к Богу перевести в плоскость долженствующей быть любви к ближнему.
Результат всегда плачевен: горизонтальный вектор, лишённый Божественной энергии, «не срабатывает». Потому-то
Ф.М. Достоевский в предполагаемой дилемме «Христос или истина» выбирает Христа, который и есть «Путь и Истина».
Вернёмся, однако, к Зинаиде Гиппиус как «типичному представителю православного атеизма»: «...деятелям
церкви больше, чем кому-либо, приходится быть свидетелями совершенного разорения народа. [Признаем, что] церковь
не покидала народа в трудные времена. Но оставаясь сама безучастной к общественному спасению, она не могла дать
народу ни Христовой надежды, ни радости, ни помощи в его тяжком недуге. Его бедствия она понимает, как
посылаемые от Бога испытания, перед которыми приходится только преклоняться» (курсив мой. — Ю.К.) [16:77-78].
О том, что смирение есть качество опыта, нашего земного опыта, что оно есть призвание и возможность прочесть
и воспроизвести, а не переиначить на свой индивидуальный лад Божественную партитуру, — обо всём этом
предшественники нашего «нового нигилизма», как окончательно секуляризированного сознания, — подозревать не
желали. А кто и желал — опасался цензуры и обструкции со стороны братьев по разуму. Художественная интуиция
молодого Ивана Тургенева воспроизвела то, что так хотелось — следуя «духу времени» — отвергнуть и переиначить
рационализированному сознанию.
«— И не скучно, не жутко тебе, моя бедная Лукерья?
— А что будешь делать? Лгать не хочу — сперва очень томно было; а потом привыкла, обтерпелась — ничего;
иным ещё хуже бывает.
— Это каким же образом?
— А у иного пристанища нет! А иной — слепой или глухой! А [я], слава Богу, вижу прекрасно и всё слышу, всё.
Крот под землёю роется — я и то слышу. И запах я всякий чувствовать могу, самый какой ни на есть слабый! Гречиха
в поле зацветёт или липа в саду — мне и сказывать не надо: я первая сейчас слышу. Лишь бы ветерком оттуда
потянуло. Нет, что Бога гневить? — многим хуже моего бывает. Хоть бы то взять: иной здоровый человек очень
легко согрешить может; а от меня сам грех отошёл» (подчёркнуто мною. — Ю.К.) [6:330].
Вспомним о том, кто первым исповедал Иисуса Христом и Сыном Бога Живого. Не интеллектуалы-фарисеи, а
неграмотный рыбак Симон, названный устами Спасителя Петром: «И Я говорю тебе: ты — Пётр, и на сем камне Я
создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её» (Мф. 16, 13-19).
«Ибо написано: “Погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну” (Ис. 29, 14). Где мудрец? Где
книжник? Где совопросник мира сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею
мудростию не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих.
<…> Потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1 Кор. 1, 19-25).
Потому, что «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (курсив мой. — Ю.К.), и немощное мира
избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы
упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом» (1 Кор. 1, 27-29).
Эта плоть, хвалящаяся пред Богом, так же, как и скучающие «тварные интеллекты» Оригена, отпавшие от
Творца, — всего лишь «…безводные облака, носимые ветром; осенние деревья бесплодные, дважды умершие,
исторгнутые; Свирепые морские волны, пенящиеся срамотами своими; Звёзды блуждающие, которым блюдётся мрак
тьмы на веки. <…> Это — ропотники, ничем не довольные. Поступающие по своим похотям (нечестиво и беззаконно)
<…> Это — люди, отделяющие себя (от единства веры), душевные, не имеющие духа»*** (Иуд.1, 12-19).
«…невольно приходишь к заключению, — «недоумевает» епископ Феофан (Затворник), — что умность и
лукавство одно и то же. В области веры апостол говорит: “Мы ум Христов имеем”. Чей же ум вне области веры?
Лукавого. Оттого и отличительною его чертою стало лукавство» [17:91].
За всяким отрицанием Бога стоит желание, чтобы Его не было (Тертуллиан). «Православный атеизм» — это
застарелая ересь, идущая ещё от евангельских времён через гностицизм и арианство к «богословию», скажем, позднего
Л.Н. Толстого и далее — к «оправданию зла» М.А. Булгаковым в «Мастере и Маргарите». Это ересь, стремящаяся (в
«лучшем» случае) представить Христа «как просто человека», не только имеющего личные грехи, но и даже (в
«худшем» случае, как, например в сугубо апокрифичном «Евангелии детства») способного творить зло. Сознание
У индивидуальности нет лица, поскольку индивид стремится отличиться от других так же, как все. Личность
не тщится выделиться, потому остаётся собой, отличной от других.
***
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«православного атеиста» более склонно внимать мифам и апокрифам, нежели самой Благой Вести, поскольку она не
даёт желаемого простора праздному человеческому любопытству, не даёт возможности оправдания собственного зла.
Но главное, что раздражает интеллектуальные рецепторы умствующих и мудрствующих — вопрос о смерти: о
запредельном и вечном и потому неисчерпаемом посредством нашего тварного разума. «Услышавши о воскресении
мёртвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время» (Деян. 17, 32 (Базаров: «Умру
— лопух вырастет».)
Для того чтобы внять — вместить в себя невместимое, не обязательно быть богословом, философом или
романистом — достаточно тишины и молитвенного одиночества, чтобы прислушаться и очнуться: «Но забыли мы, что
осияно / Только Слово средь земных тревог, / И в Евангелии от Иоанна / Сказано, что Слово это — Бог. / Мы ему
поставили пределом / Скудные пределы естества, / И, как пчёлы в улье опустелом, / Дурно пахнут мёртвые слова»
[18:312].
И дабы не растекаться мыслью в скудных пределах нашего естества, вспомним о смертном исходе наших
«героев»: одну смерть — как бесконечное мучительное падение «во тьму внешнюю», и другую — как заповеданный
Христом переход в иной мир, в вечность, в то самое Царство Божие.
«Базарову уже не суждено было просыпаться. К вечеру он впал в совершенное беспамятство, а на следующий
день умер. Отец Алексей совершил над ним обряды религии. Когда его соборовали, когда святое миро коснулось его
груди, один глаз его раскрылся, и, казалось, при виде священника в облачении, дымящегося кадила, свеч пред образом
что-то похожее на содрогание ужаса мгновенно отразилось на помертвелом лице» [14:177].
«Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась. Смерть пришла-таки за ней... и “после петровок”.
Рассказывали, что в самый день кончины она всё слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви считают
пять вёрст с лишком, и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шёл не от церкви, а “сверху”.
Вероятно, она не посмела сказать: с неба» [6:337].
27 (14) сентября 2008,
Воздвижение Честного и Животворящего
Креста Господня
Споспешествующая литература
1.
ЦГАОР, ф. 728, оп. 1, ч. 2, ед. хр. 2056, л. 212.
2.
Пушкин А.С. Собр. соч. в 10-ти тт., т. 6, Критика и публицистика. — М.: Художественная литература,
3.
Складчина. — СПб., 1874.
4.
Толстой Л.Н. Круг чтения, т. 1. — М.: Издательство политической литературы, 1991.
5.
Тютчев Ф.И. Стихотворения. — М.: Художественная литература, 1972.
6.
Тургенев И.С. Соч. в 3-х тт., т. 1. — М.: Художественная литература, 1988.
7.
Тургенев И.С. Собр. соч. в 12-ти тт., т. 2. — М., 1956.
8.
Львова Е.В. Из воспоминаний об И.С. Тургеневе и его писем. — «Новое время», 1910, 25 декабря, №
9.
Пушкин А.С. Собр. соч. в 10-ти тт., т. 9, Письма — М.: Художественная литература, 1977.
10.
ЦГИА, ф. 772, оп. 1, ч. 1, ед. хр. 2614, 1851 г., л. 1-9 об.
11.
И.С. Аксаков в его письмах, ч.1, т. 3 — М., 1892. — с. IV.
1976.
12497.
12.
Гоголь Н.В. Духовное завещание // Н.В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями. — М.:
Советская Россия, 1990.
13.
Белинский В.Г. Письмо к Н.В. Гоголю // Русская критика. — Лениздат, 1973.
14.
Тургенев И.С. Соч. в 3-х тт., т. 3. — М.: Художественная литература, 1988.
15.
Бибихин В.В. Язык философии. — М.: Языки славянской культуры, 2002.
16.
Гиппиус-Мережковская З.Н. Дмитрий Мережковский // Серебряный век. Мемуары. — М.: Известия,
1990.
17.
Феофан, епископ. Мысли на каждый день года по церковным чтениям из Слова Божия. — М.: Издание
Московской патриархии, 1991.
18.
Гумилёв Н.С. Слово // Стихотворения и поэмы. — Л.: Советский писатель, 1988.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Виктор ПЕТРОВ
БАКУНИН И АНТОНИНА
Эта история любви «апостола анархии», трижды приговорённого к смерти бунтаря, сосланного из
крепостного заключения на вечное поселение в Сибирь Михаила Александровича Бакунина и юной девушки,
оказавшейся в Томске, как ангел прекрасной полячки Антонины Ксаверьевны Квятковской — лежит за
пределами научных статей и учебников. И не то чтобы о ней замалчивали, ее просто не замечали. Вернее, не
хотели замечать. Такая уж сложилась в отечественной литературе традиция, что если речь идет о
революционере, то либо его сердечная жизнь вовсе не принимается во внимание, либо возлюбленная его
представляется партнером по общему делу, а семья видится подобием некоего треугольника, партийной
ячейки: он, она и идея, объединяющая их.
Исследователи жизни М.А. Бакунина никак не хотели поверить, что европейски известная,
незаурядная личность, герой Пражского и Дрезденского восстаний, друг Александра Герцена и товарищ
Карла Маркса, проведший восемь лет в саксонских, австрийских, чешских, российских тюрьмах, чудом
освобожденный из заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, где к 43-летнему
возрасту его львиную шевелюру и могучую бороду подернула проседь, а от цинги выпали почти все зубы, вдруг
страстно, беззаветно и на всю жизнь полюбил 17-летнюю, маленькую, едва достающую ему до богатырской
груди девушку, бедную жительницу далекого сибирского города. И уж совершенно не связывали с Антониной
творческий взлет этого русского гения в последние годы его легендарной жизни, когда он, став вождем
Анархического интернационала, объявил войну марксизму и победил…
Весной 1857 года Михаил Бакунин, лишенный дворянства и всех гражданских прав, поселился в Томске. Он не
пошел в дома ссыльных декабристов и петрашевцев, не стал заводить знакомств с местными вольнодумцами, но тихо
и мирно поселился в съемной квартире стариков Бордаковых, простых обитателей, обывателей этого губернского
города. В кармане у него было 375 рублей серебром, в судьбе — никакой достойной его натуры перспективы. В
дальнейшем — деньги таяли, росли лишь долги. Служить мелким чиновником, что высочайше позволялось ему
императором Александром II, он не собирался, иронически замечая в письме к Герцену: «Мне казалось, что, надев
кокарду, я потеряю свою чистоту и невинность».
Так прошел год. Со стороны могло показаться, что этот мощный политический вулкан потух, но Михаил
Александрович затаился, он вслушивался в себя, медленно и неуклюже возрождаясь к жизни. Для новых свершений
нужны новые силы. Словно засадный полк он ждал сигнала к атаке, и этот сигнал неожиданно прозвучал. Он оказался
не политическим призывом, не выстрелом, не армейской командой «вперед!», а взглядом, полным внезапной любви.
На южном склоне Воскресенской горы, этого исторического центра города, именно там, где некогда, еще при
царе Борисе Годунове, казаки поставили деревянный кремль, высился европейского вида католический костел,
построенный ссыльными поляками. Бакунину понравилось это место. Чисто, тихо, спокойно. Прямо островок Европы.
С площадки, на которой лишь недавно воздвигли стрельчатую колокольню, открывался вид на весь город и далее — на
реку Томь и волною лежащий за нею ленточный бор. Простор был пронизан мартовским солнцем. Михаил
Александрович, грузный и потный, прошел по булыжной мостовой и остановился так, чтобы видеть идущих на службу
прихожан. В своей боевой юности он немало потрудился для освобождения Польши, мечтая соединить славянские
страны в единую, мощную Федерацию. Бакунин улыбнулся прошлому, и в тот же миг он увидел молодую женщину в
черном платье и платке, из-под которого выбивались светлые кудряшки. Потом он узнает, что она носит траур по бедной
своей родине, поруганной и завоеванной Польше. Девушка эта показалась ему неземным, сияющим цветком. Чувство,
пробудившееся в зрелом сердце, он вначале принял за революционное воодушевление, но сразу же понял, что впервые
за всю свою такую непутевую, но яркую жизнь, он полюбил женщину. До этого у него интимной жизни не было. Весь
он принадлежал Революции.
Михаил Александрович так и простоял на булыжной мостовой до конца службы, а затем последовал за своей
избранницей, которая шла вместе с матерью и сестрой Софией, на край города, к Лагерному саду, где в Отечественную
войну 1812 г. формировался сибирский полк. Оставаясь незамеченным, он проводил женщин до самого дома, заодно
узнав, что живет в нем обедневший дворянин из Могилевской губернии Ксаверий Квятковский, который служит у
золотопромышленника Асташева.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
План действий у Михаила Александровича созрел мгновенно. Он устроился домашним учителем иностранных
языков к дочерям Квятковским и за короткое время покорил девушек страстными рассказами о Европе, о свободе,
революции. Антонине он нашептал своим сочным и чарующим голосом картину их будущей полной приключений и
любви жизни в Италии. Справедливости ради скажу, что поначалу не Антонина, а её старшая сестра София обратила
пылкое внимание на необыкновенного учителя. Биограф Бакунина Н. М. Пирумова замечает, что София была ближе по
духу великому анархисту, имела определенную склонность к интеллектуальной жизни, что она могла стать его боевой
подругой, поскольку уже в Томске восхищалась революционерами, а героем её был Джузеппе Гарибальди, геройобъединитель Италии.
Но любовь не выбирает, логика ее непостижима. «Антони, Антося — единственная, любимая!» — заклинал
Бакунин. И Антонина Ксаверьевна ответила ему любовью, равной по силе его чувству. Всё, что делал Бакунин, он делал
всем своим существом, цельно и неистово: «Я полюбил её страстно, она меня также полюбила…, я отдался ей весь, она
же разделяет и сердцем, и мыслью все мои стремления…». И в Сибири, в обычной, почти обывательской жизни, он
оставался верен своему рыцарскому девизу: «Хранить святое чувство бунта». В Европу, к другу Герцену полетело
письмо, больше похожее на телеграмму, на поэтические строки из гениального стихотворения: «Я жив, я здоров, я
крепок, я женюсь, я счастлив, я вас люблю и помню и вам, равно как и себе, остаюсь неизменно верен».
Но отец невесты против женитьбы. И не главное, что жених перешагнул рубеж сорокалетнего возраста, а невесте
семнадцать, не важно даже, что он ссыльнопоселенец, таких в Сибири много, препятствие в том, что он без денег, без
работы, без средств к существованию. Свадьбе не бывать!
И вот в этой отчаянной ситуации неожиданно пришла помощь. В Томске проездом оказался генерал-губернатор
Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев (1809-1881), приходившийся Бакунину по матери троюродным
братом. Шло лето 1858 года. Н.Н. Муравьев блистал в лучах расширяющейся славы. В конце мая этого года он подписал
Айгунский договор с Китаем, установив границу России по Амуру (через два года, благодаря его усилиям, к России
будет присоединен Уссурийский край). За заслуги перед Отечеством ему был пожалован титул графа Амурского. И
этот блистательный дипломат, генерал и вельможа первым делом наносит визит своему опальному дальнему
родственнику. Такое было возможно лишь в переломное время, а оно как раз и наступало — отмена крепостного права
(1861 год).
Граф Н.Н. Муравьев явился в бедный, почти вросший в землю одноэтажный домик, который Михаил
Александрович приобрел в собственность. В кармане его сюртука был первый номер запрещенного в России
«Колокола». Видно, был повод называть графа то «сибирским ханом», за крутой нрав, то «красным генералом» за
интерес к политическим теориям, как противоречиво его именовали в придворных кругах. Бакунин же в эти годы
называл его — «солнце Сибири» и пророчил в правители Сибирской федерации. В III отделение шли доносы, что граф
Муравьев-Амурский планирует создать Соединённые штаты Сибири. Вот какое было время! Анархист и
государственник оказались в дружеских отношениях.
Вскоре граф со всею своей свитой явился на квартиру Ксаверия Квятковского, затем в дом
золотопромышленника Асташева — и дело о женитьбе было улажено. Он пообещал «золотые горы», представил
Михаила Александровича человеком с блистательной перспективой и… одолжил родственнику денег. Свадьбу
назначили на 5 октября 1858 года. Венчались Михаил и Антонина в Воскресенской церкви. Ещё в 1622 г. казаки срубили
церковь «во имя воскресения Христова». В 1789 г. на её месте поставили каменный собор, который и ныне коронует
Томск. Правда в 1937 году церковь всё же попытались взорвать, но крепка она оказалась, лишь чуть каменную ограду
подпортили.
Поразительным было это венчание! Посажённая мать — мещанка, старушка Бордакова, посажённый отец —
блистательный, прославленный граф Муравьев; жених — 44-летний политический преступник, огромного роста,
крепкого телосложения, с львиной гривой седеющих волос, обширными залысинами и густой бородой; невеста —
миниатюрная миловидная юная полячка, казавшаяся рядом со своим суженым просто девочкой. Вокруг и
простолюдины, и аристократы, ссыльные поляки и беглые россияне, ямщики и чиновники.
Вокруг дома, стоявшего прямо на гребне Воскресенской горы, Михаил Александрович разбил цветник, что было
нелегким делом, особенно в осеннюю пору. Садовник на славу постарался, оба склона горы были покрыты пестрым
ковром цветов. Как только стало темнеть, вокруг дома зажгли плошки. Воскресенская гора озарилась, напоминая издали
пробуждающийся вулкан. Это впечатление усилили фейерверки, сопровождающиеся громкими криками: «Ура!».
Ветхий домик превратился в сказочный дворец. Собравшиеся томичи любовались танцующей под звуки вальса
Шуберта парой — Бакуниным и Антониной. Молодая жена едва достигала своей белокурой головкой до груди мужавеликана, величественного и неожиданно грациозного, с открытым и весёлым нравом. А главное — безумно
влюбленного!
Более романтичного места в этот день на Земле не было. Позднее Михаил Бакунин назовет свою любовь и это
венчание — освобождением. Супружество дало ему необходимую для жизни и подвига свободу и силу. С
благодарностью будет он вспоминать этот домик, первое свое семейное гнездо, а потом узнает, что его снесли и
поставили на этом месте каменное строение жандармского управления. Воистину ирония судьбы!
Но вот поползли слухи. Хорошую сплетню и Михаил Александрович любил. Но те, что накрутили вокруг его
женитьбы, и приводить-то не хочется. Начало всему положил старинный друг его Герцен. В знаменитых его мемуарах
«Былое и думы» о Бакунине в Томске читаем: «… он родился быть великим бродягой, великим бездомовником… Как
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
он дошел до женитьбы, я могу только объяснить сибирской скукой». Да так ли? Много сотворит «бездомовник»? Если
бы не домашний покой, созданный Антониной Ксаверьевной, что стало бы с этим гигантом?
Да и разве скучно было в тогдашней Сибири? В Калуге, пожалуй, тоскливее. Москва рядом, а не укусить. Сибирь
же и тогда была сама по себе. Климат и растительность не хуже южной Канады, а народ, если в городах, то русского
характера, а местные жители, как их тогда называли — «инородцы» — душой льнули к русской душе, жили, как и
предки-славяне, в лесах, на трудной свободе. Чиновничество в Сибири было значительно просвещеннее, чем, например,
в Центральной России. Уже более столетия ссылали в Сибирь самых активных, неуживчивых, «бунташных» людей.
Было с кем дружбу вести. Но не их, а любовь свою выбрал Бакунин.
Биограф Георгий Стеклов в начале ХХ века, развивая герценовский слух, утверждал, что это был типичный для
тогдашних народовольцев фиктивный брак, заключенный исключительно в конспиративных целях, дабы подготовить
побег из Сибири, то есть брак по революционному расчету. В своем исследовании он придал сплетням видимость
правды, перемешивая истину с ложью: «Половой момент в жизни Бакунина не играл никакой роли. Сомнительно даже,
было ли ему вообще знакомо это чувство. Вся энергия этого колоссального организма уходила на работу мысли и на
снедающую его лихорадочную деятельность. Впоследствии жена его довольно открыто жила с Гамбуцци, одним из его
итальянских последователей, и, кажется, все дети ее родились у неё от этого Гамбуцци».
Откуда у ответственных исследователей такие выводы? Они чаще всего основаны на воспоминаниях, прежде
всего, женщин, играющих в революционные игры, которые не хотели признать в Антонине Ксаверьевне равную себе,
а видели в ней лишь женщину, хозяйку. Да, она была великой женщиной, создавшей своей любовью для великого мужа
атмосферу свободы и творчества: «Michel работает, а я читаю да шью» — просто писала о себе Антонина.
Не собираясь опровергать сплетни, предоставлю читателю самому судить о высоких взаимоотношениях
Бакунина и Антонины.
Первое время молодые жили в доме на Воскресенской горе. Им было так хорошо вдвоем, что гостей почти не
принимали. Заходил как-то молодой казак Георгий Потанин, которого Михаил Александрович отправил в СанктПетербург, назвав «сибирским Ломоносовым», в университет, одолжив ему навсегда 100 рублей. А ведь в семье денег
не было, лишь 150 рублей годового содержания как непрощённому ссыльному. Приходил с визитом декабрист
Батеньков, который предложил Михаилу Александровичу купить его библиотеку, поскольку время его ссылки
закончилось. Они условились, чтобы книги из Сибири не вывозить, перепродать их, когда будут покидать этот край.
Бакунин и Антонина с радостью приобрели эту библиотеку. Оба любили читать, хотя и разные книги. Перед отъездом
в Иркутск наведался Николай Николаевич Муравьев-Амурский, и они договорились, что в скором времени, как только
получат разрешение, переедут к нему в столицу Восточной Сибири. Гостей Антонина угощала пельменями и
сибирскими шанежками с молотой черемухой, поила квасом. Алкоголь в этом доме не уважали.
В томском доме у молодых созрел план бегства из Сибири. Из писем М.А. Бакунина этого времени: «Она у меня
молодец, ничего не боится и всему радуется как дитя. Я же буду беречь её как цветок своей старости» (М.Н. Каткову);
«Я прожил в Томске вторую молодость свою, своё возрождение после 8-летней крепостной смерти» (П.П. Лялину); «Я
окреп… женат, счастлив в семействе и, несмотря на это, готов по-прежнему, да с прежней страстью ударится в старые
грехи…» (А.И. Герцену). Это «грехи» европейской революции. Бакунин вновь готов к борьбе, но теперь не один, а с
женой Антониной!
И всё же разлучиться им пришлось, хотя в сердцах своих они не расставались, что отчетливо явствует из их
писем и, главное, поступков. За четыре года ссылки Михаил Александрович увлек своими идеями лишь одного человека
— жену. Это было на него, выдающегося пропагандиста, захватывающего тысячи сердец, не похоже. В иркутском доме
чета Бакуниных стала принимать гостей из местного общества (петрашевцы, чиновники, купцы, путешественники). И
сами они посещали генерал-губернаторские балы, но это скорее для репетиции светской европейской жизни и практики
разговорного французского для Антоси. План побега уже был до деталей ими продуман.
Им предстояло свершить, чтобы встретиться в Европе, кругосветное путешествие, причем, направляясь в
противоположные стороны. Он — на восток, по Амуру, Татарскому проливу, через Тихий и Атлантический океаны,
она — на запад, через Сибирь, Урал, через имение мужа, родовое его гнездо — Премухино — навстречу к нему. Местом
встречи назначали город Лондон, а местом жизни — Италию. На прощание они обнялись и сказали друг другу: «Скоро
увидимся!». Однако лишь первая часть плана быстро и блистательно осуществилась. Михаил Александрович занял 1000
рублей, 200 оставил жене — и 5 июня 1861 г. бежал. Старый конспиратор, он перехитрил береговую охрану, добравшись
на английском пароходе до Сан-Франциско. Ехать по штатам было невозможно. Шла Гражданская война, южане
одерживали временные победы. Симпатии Михаила Бакунина были, конечно, на стороне северян, но он не
останавливался, он стремился в Лондон, торопился встретить Антонину, разрушить Австро-Венгерскую империю и
создать Славянскую федерацию. Одна всепоглощающая любовь и одна идея. Таким был он!
В Европе было тихо. Бакунин пришел в недоумение. Без дела он сидеть не мог, и любимой жены рядом не было.
Хоть в Индию беги и поднимай восстание! Герцен, встретив старого друга в Лондоне и не скрывая радости, что тот
появился без жены (на революцию больше останется!), оставил его тогдашний портрет: «Деятельность его, праздность,
аппетит и всё остальное, как гигантский рост и вечный пот, — всё было не по человеческим размерам, как он сам; а сам
он — исполин с львиной головой, с всклокоченной гривой». В письме из Лондона к Жорж Санд Бакунин
свидетельствует: «… я чувствую себя достаточно молодым. Мне как раз столько лет, как гетевскому Фаусту, когда он
говорит:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Слишком стар, чтоб забавляться пустяками,
Слишком молод, чтобы не иметь желаний».
Стихи эти он приводит по-немецки, но перевод их совершенно прозрачен. Его снедает мука, что Антося все еще
в Сибири. Он понимает, что жена сейчас окружена кредиторами, которых он оставил ей в достатке, что нужны деньги,
а их нет, нужны люди, смелые и решительные, чтобы помочь Антонине Ксаверьевне осуществить свой «побег». И в
этом же письме Бакунин высказывает мысль, которой сам был верен всю свою жизнь: «… после любви высшее счастье
— это деятельность. Человек вправду счастлив, лишь когда он творит». Но только после любви!
Путь от Иркутска до Премухино по дорогам Российской империи был дальше, чем от Иркутска до Лондона через
Сан-Франциско. Иван Сергеевич Тургенев, друг юности, дал 2 тысячи рублей. Да какое сердце могло вынести
неистовую муку Бакунина, который сразу же пишет в Иркутск: «Я жду тебя, Antonie. Сердце мое по тебе изныло. Я
днём и ночью вижу только тебя… Антося, друг неоцененный, приезжай, скорее, приезжай». Бакунин прекрасен не
только в революции, но и в любви. Потому-то он и «апостол анархии», что прежде — апостол любви.
В Иркутске родные нашептывали: «Да кто ты, а кто он! Пожалуй, уж революции стряпает! Ты ж его только
стеснишь… считай, что брошенная». Покинутой жене, юной и совсем неопытной, все вокруг сочувствовали.
Советовали выбросить из сердца «сумасшедшего мужа». Кредиторы доводили до слёз, до обмороков. Что может
предпринять в такой ситуации молодая жена? Это почуял Бакунин, написав в следующем, еще более отчаянном письме:
«Неужели ты ещё в Иркутске! Боже мой! Неужели и в эту минуту ты в Иркутске!.. Плюнь ты в глаза тому, кто станет
говорить тебе, что ты стеснишь и свяжешь меня, — мне нужно твоей тесноты, твоей связи — с ними я буду свободнее,
покойнее, сильнее. Я люблю тебя, Antonie. Итак, друг, верь и никого не слушай… Ей-богу, ведь страшно подумать —
мы полтора года в разлуке, и я не знаю теперь еще, где ты?»
Свершилось: 12 ноября 1862 г. Антонина Ксаверьевна Бакунина выехала из Иркутска, а 12 декабря приехала в
Премухино, где её встретили по-родственному тепло и полюбили. В начале следующего года она получила заграничный
паспорт, добралась до Лондона, вошла в квартиру к Герцену. Кругосветное путешествие завершилось, но мужа в
Лондоне не оказалось, он перед самым её приездом, в конце февраля уехал в сторону Польши, совершать революцию.
Герцен пошутил: у Мишеля — «революционный запой по-русски!». Александр Иванович ей совершенно не понравился,
впрочем, как и она ему. Поначалу он таил место пребывания Бакунина, но устоять перед этой хрупкой, крохотной, но
напористой и сильной духом женщиной не смог.
Влюблённая пара, муж и жена, революционер и домохозяйка, они встретились и поселились на окраине
Стокгольма, в живописном уголке королевского парка в двухэтажном дачного типа домике. Их появление вместе
производило на шведских, финских и польских соратников по революционной борьбе, да и на всех остальных —
ошеломляющее впечатление. Обаятельный, речистый русский богатырь, огромный и кудлатый, с красивым,
светившимся незаурядным умом лицом — и хрупкая, очаровательная женщина-подросток, гордая полячка, порывистая
и восторженная. Они были такими разными и так подходили друг другу!
Осенью они уехали в Англию, затем через Брюссель, Париж и Женеву — в Италию. Как и мечтали. Всё Антонине
было интересно. Она открывала для себя мир Европы, а Бакунин сопровождал ее по музеям и театрам. Во Флоренции
Бакунины сняли небольшую и уютную квартирку. Жили они душа в душу. На острове Капри посетили супруги дом
прославленного Гарибальди. Антонина Ксаверевна рассказала, что есть у него жаркая поклонница, ее сестра София,
которая в то время уже была женой иркутского адвоката. Джузеппе Гарибальди подписал Софии свой портрет, и тот
был отправлен в далекую Сибирь.
Часто у Бакуниных гостили русские путешественники, и не только революционеры. Ученый Л.И. Мечников,
художник Н.Н. Ге, Наталья Бакунина-Корсакова, жена брата Павла, которая бесконечно рисовала Мишеля и Антосю.
Сейчас эти наброски хранятся в тверском государственном объединенном историко-архивном литературном музее.
Когда гостей не было, Бакунин работал, беседовал с повстанцами, революционерами, карбонариями, создавал вечную
теорию анархизма, а молодая его жена вела хозяйство.
В родовое имение Премухино они слали милые письма, показывающие, какая замечательная гармония
сложилась между ними. Из письма М.А. Бакунина: «Потекла наша правильная жизнь, и мы оба ею довольны. Я серьезно
принялся за работу. Поутру пишу письмо к Герцену, вечером мемуары. Милая Антося с своей стороны серьезно
принялась за хозяйство, покупает, распоряжается и пишет счеты. Вчера после обеда варила варенье…». Из письма А.К.
Бакуниной: «Поселились на самом краю города… на прекрасном месте, с воздухом чистым… Несмотря на холеру,
начинающую хозяйничать в Неаполе, мы здесь не скучаем и не робеем и благодаря знакомой даме, предлагающей нам
нередко свою ложу, ездим довольно часто в театр…». Заглянем вечерком в гостиную к Бакуниным. Л. И. Мечников
свидетельствует: «Гостиная убрана совершенно по-буржуазному, прилично. Грозный революционер в черном сюртуке,
которому он, однако же, умеет придать живописный и до неприличия неряшливый вид, мирно играет в дурочки со своей
Антосей…».
Расставались они ненадолго, очень скучали и тянулись друг к другу. Когда по революционным делам (перевод
«Капитала», за который обещали заплатить) Михаилу Александровичу надо было уехать в Локарно, а денег не было
совершенно, Антонина готова была приехать к нему как только он устроится. В 1868 году у неё родился ребенок, она
ждала второго — и поехала к мужу! А вот как сам Михаил Бакунин рассказывает о своих переживаниях в письме к
Огареву от 2 октября 1869 года: «Вообрази себе ее положение — она на море с полуторагодовалым ребенком, с
восьмимесячной беременностью и с замечательным расположением к морской болезни. Целые сутки провела она на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пароходе в Гаете неподвижно и при страшной качке. Она приехала ко мне измученная и больная. Ребенок ее тоже болен.
Теперь она отдохнула…». Детей Михаил Александрович любил нежно, возился с ними, радовался им.
Думаю что читателю и без авторского комментария ясно, что семейная жизнь удалась на славу! Почти 20 лет, до
самой смерти Михаила Александровича, они жили вместе. Антонина Ксаверьевна создала все условия, чтобы Бакунин
шел к своей цели, которой она, как пишут биографы, якобы не понимала и не разделяла. В эти годы М.А. Бакунин
разгромил Интернационал Карла Маркса, создал теорию анархизма, основал свой «Альянс», лично участвовал в
лионском восстании и пытался, уже смертельно больной, участвовать в болонском восстании…
Летом 1876-го он переехал в Берн, где и умер 1 июля этого же года.
Антонина Ксаверьевна Бакунина-Гамбуцци похоронена на неаполитанском кладбище, на аллее Доброй Смерти
(Viale della Buona Morta). На ее могиле нет дат. Неаполитанский адвокат Карло Гамбуцци после смерти Бакунина стал
ее вторым мужем. На этом же кладбище могила Бакуниной Марии Михайловны (2.2.1873 — 17.4.1960) с надписью на
итальянском языке: «Дочь революционера-анархиста М.А. Бакунина». Есть и ещё могила — Бакуниной Ангелины в
семейном склепе Бакуниных-Гамбуцци и Одардо Янситу с надписью по-итальянски: «Пример редкой добродетели». На
могиле Михаила Бакунина в Берне нет надписи. Но я отчетливо вижу написанные им когда-то слова: «Я жив, я здоров,
я крепок, я женюсь, я вас люблю и помню…».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Николай КОНЯЕВ
СЕУЛЬСКАЯ АТЛАНТИДА*
Глава 2. Лесопункт. Первое десятилетие.
Берега р. Сеульской окаймлены строевым лесом, сосновым и мешаным, с
господством кедра; последний достигает в диаметре свыше аршина. Близ устья
есть значительный чистый кедровник, а по р. Васпухольской — значительный
сосновый бор. По обе стороны р. Сеульской, т.е. к р. Ендыру и к р. Ковинской, —
болота, на которых острова и гривы, и даже значительные, покрытые
строевым лесом кедра и ели, а к р. Ковинской — сосною. В верховьях р. Сеульской
болот мало и лес молодой, по бывшей гари…
А.А. Дунин-Горкавич.
Тобольский Север
Обустройство лесов Ханты-Мансийским леспромхозом в верховьях реки Ендырь началось в июле 1946-го.
Вероятно, в это же время было начато обустройство лесов и в бассейне Сеульской. Но первую серьёзную «разведку»
сеульских лесов на предмет ценности и возможности их эксплуатации на рубеже XIX — XX веков провёл неутомимый
Дунин-Горкавич. Сеульскую речку он прошёл от устья до истока. И вот что он увидел: «В лесах бассейна р. Сеульской
древесные породы встречаются в следующем отношении: ели с пихтой 0,4, кедра 0,3, берёзы с осиной 0,2 и сосны 0,1
общего количества. Толщина строевого леса следующая: деревья ниже 6 верш. составляют 3/8, 8-9 верш. — 2/3 и 10
верш. — 1/8 всего леса. Лесные гривы занимают третью часть общей площади» 34.
Сеульский лесопункт начал свою деятельность в 1949 году. Как и в большинстве (если не во всех) лесопунктов
Ханты-Мансийского леспромхоза конца 1940-х — начала 1950-х здесь широко применялась колхозная тягловая и
рабочая сила. Причем, сезонники не просто отбывали «трудовую повинность», а отбывали, можно утверждать, «с
песнями», ибо какое же социалистическое соревнование на лесоповале могло быть без «Дубинушки». Без «Дубинушки»
двуручной пилой и топором да измождённой конягой невозможно было дать и обязательного плана, не говоря о
сверхплановости. В заметке «Слово не расходится с делом» секретарь парторганизации колхоза «Заря новой жизни» В.
Звягина рапортовала: «Работающие на Сеульском лесопункте колхозники артели “Заря новой жизни” вызвали на
социалистическое соревнование здесь же работающих членов артели “Равнина”. Обе бригады лесозаготовителей
обязались выполнить сезонный план заготовки и вывозки древесины к 23 февраля»35.
О первых шагах молодого лесопункта в начале 1950-х появлялись очень противоречивые сведения. В кратких, в
несколько строк, сообщениях можно прочесть, к примеру, о том, что Сеульский лесоучасток по состоянию на февраль
1953-го являлся самым отстающим в Ханты-Мансийском леспромхозе, сезонный план по заготовке леса он выполнил
только на 60%, а по вывозу и того меньше. Что директор леспромхоза Сергей Алексеевич Комиссаров (будущий
секретарь окружкома партии, председатель окрисполкома, начальник управления топливной промышленности
Тюменского облисполкома, в 1951-1955-м возглавлял Ханты-Мансийский, а в 1957-1959-м — Урманный леспромхозы)
безответственно относится к подбору руководящих кадров. В другом случае прочтём: «Успешно трудится на
подучастке Пелик Сеульского лесопункта бригада лесорубов под руководством Кальдикова Николая Николаевича» 36
(того самого Кальдикова — начальника Майковского лесопункта), или: «возчик Чимдэ выполнил дневную норму на
300 процентов», а товарищи «Нану и Бородин вырабатывают по две нормы в день…» 37.
Контора Сеульского лесопункта находилась в посёлке Рейд Троицкого сельсовета (Нижний Сеуль) на
расстоянии от Ханты-Мансийска санным путём 140-150, водным — 228-240 километров. Движение катеров по
Сеульской речке до Рейда было возможно примерно до 1 августа, а после спада воды добирались на мотолодке или от
Продолжение. Начало см. в № 3 за 2009 г.
Дунин-Горкавич А.А. Тобольский Север. Т. 2: Географическое и статистико-экономическое описание страны
по отдельным географическим районам. – М., 1996. С. 249
35
«Сталинская трибуна», 1952, № 4.
36
«Сталинская трибуна», 1953, 18 октября.
37
«Сталинская трибуна», 1954, 17 марта.
*
34
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
п. Луговского по тропе через Матку, Востыхой и Ягурьях. Естественно, по тропе нельзя было доставить на Рейд и в
Тавотьях потребное количество продуктов питания, сена, овса, фуража, стройматериалов, поэтому после спада воды
завоз необходимых грузов производился в основном мотолодками.
Подучасток Пелик находился в верховьях Сеульской. Я пытался выяснить происхождение этого названия.
Единственным обнаруженным мною «ключиком» к разгадке топонима стала фамилия вогульских рыбаков и охотников
из юрт Тимка-Пауль, что в вершине Тапсуя, — Николая и Тимофея Пеликовых. В самом начале XX века Николай
Пеликов арендовал у Атымьевских инородцев зверопромышленные места в верховьях речки Атымьи, где имел
промысловую избушку, в которой зимовал. «Осенью 1900 года он с двумя товарищами добыл с собаками и скрадом 60
оленей, 1 лося и 21 соболя»38, — как всегда феноменально точен в подсчётах Дунин-Горкавич. В пользовании Пеликова
была речка Позорья (Посырья — в современном произношении) в верховьях реки Пелыма, с юртой, двумя работниками,
парой оленей и пятью охотничьими собаками. Ныне это место относится к территории Свердловской области. А второй
Пеликов — Тимофей — арендовал у меньше-кондинских инородцев промысловые места, расположенные в верховьях
небольшого притока Малой Конды — речки Еыт-Я, где также поставил промысловую избушку в 20 верстах к юговостоку от своей юрты. Не исключено, что если не сами удачливые вогульские охотники-предприниматели, то их
наследники со временем перебазировались в девственные леса и воды бассейна Сеульской или её притока
Васпухольской, и их новая промысловая избушка дала название будущему подучастку.
Тёплые воспоминания о рабочих Сеульского лесопункта конца 1952-го — начала 1953-го оставил Фёдор Нечаев:
«Запомнилась поездка в Сеуль, где довелось прожить много дней. Здесь всю зиму рабочие местного лесопункта от
Ханты-Мансийского леспромхоза вели заготовку древесины, а сплавщики Нижне-Обской сплавконторы рубили, как
дома, “глухари”, углы их связывали вицами (они были высотой более метра) и наполняли их круглым лесом. Отлично
работали бригады двух тёзок — Фёдора Ратушина и Фёдора Барыкина. Брёвна им подвозил на лошади Иван Лежнёв.
Они всю зиму и весну работали с большим напряжением, дружно ворочали брёвна под команду Барыкина: “Раз-два,
взяли, молодчики, нажали!” (оказывается, не только знаменитой “Дубинушкой” сопровождалось разворачиваемое
повсеместно социалистическое соревнование. — Н.К.) Любо было смотреть на дружную работу сплотчиков. А ведь
Барыкин с Лежнёвым тоже были спецпереселенцами. Молодыми парнями их с Южного Урала сослали вместе с
родителями на Север как кулаков. Они дома были хорошие труженики и здесь построили себе добротные дома, имели
скот и жили зажиточно, так как умели по-настоящему работать…
На рейд сплава я приехал, когда разлились реки и протоки. Сплавщики сформировали плотокараван и с помощью
катера с историческим названием “Аврора” погнали его на рейд Поснокорт, что в Микояновском (ныне — Октябрьский.
— Н.К.) районе. Попросился и я в этот своеобразный маршрут… Мы гнали плоты почти круглые сутки. Приткнём их к
берегу на час-другой, сварим горячий обед, закусим, отдохнём и снова в путь. Главным плотогоном у нас был Алёша
Голованов (вероятно, здесь автора подвела память: Голованова звали не Алексеем, а Александром Григорьевичем. —
Н.К.), низкорослый, щупленький мужичок, который, несмотря на свою малую силу, делал всё хорошо и ловко…» 39.
Лесоучасток периода 1952-1954-х представлял собой несколько жилых домов, продовольственный склад,
контору, детский сад, медпункт, столовую, мужское и женское общежития на берегу речки Сеульской. Почта сюда, так
же, как в Ягурьях, из Троицы поступала в основном со случайными попутчиками раз в полтора-два месяца. Впрочем, о
том, в каких условиях жили и работали первые лесозаготовители Сеуля, расскажет акт, подписанный в декабре 1954-го
председателем рабочего комитета профсоюза леспромхоза В. Ростовщиковым:
«…Общежития рабочих: оконные рамы одинарные, вместо вторых рам окна наполовину забиты досками и
внутрь положено сено. Тепла не прибавилось, но света значительно убавилось.
Двери в домах просвечивают насквозь, а тамбуров нет, поэтому холодный воздух проникает в квартиры.
В общежитиях не хватает тумбочек; в ряде секций их вообще нет. В мужской секции № 2 проживает 21 человек.
Здесь нет ни одной тумбочки и установлено всего 8 коек, остальные — двойные топчаны.
Из-за того, что нет табуреток, люди вынуждены сидеть в верхней одежде на койках. Вешалки и умывальники не
оборудованы.
Нет на лесопункте парикмахерской; не созданы мастерские бытового обслуживания, хотя в них большую нужду
испытывают молодые рабочие-одиночки, которым некому отдать постирать бельё, починить одежду.
Строительство клуба по вине руководителей лесопункта и леспромхоза срывается, кино демонстрируется в
женском общежитии…
Радиофикация и электрификация лесопункта также сорваны.
Детский сад, открытый в этом году, не оборудован, рамы одинарные. В садике нет книг, игрушек.
Из 69 лошадей на лесопункте работают всего 32. Из них 28 запрягаются в сани, а 4 лошади из-за отсутствия саней
— в подсанки…
Не хватает дуг, подсанок, варовины. Только по этой причине многие рабочие лес возят без подсанок.
В результате такой организации труда вместо 360 кубометров леса ежедневно лесопункт вывозит не более 120150 кубометров».
Не лучше обстояли дела и в Пелике:
Дунин-Горкавич А.А. Тобольский Север. Т. 2: Географическое и статистико-экономическое описание страны
по отдельным географическим районам. – М., 1996. С. 283.
39
«Ленинская правда», 1990, 12 июля.
38
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«В красном уголке на подучастке Пелик сквозь жердяной потолок просвечивает небо, на полу от резкой
перемены температуры намёрзли кочки льда…» и т.д.
Не все рабочие мирились со скотскими условиями быта. И здесь находились люди, которые хотели жить почеловечески. В 1953-м рабочий Павел Дундин, не дожидаясь милости начальства, оборудовал в общежитии красный
уголок, где имелись: баян, гармонь, радиоприёмник и даже библиотека из 270 наименований книг. И не важно, что
половина из них принадлежала перьям Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина. Важно, что другую половину книжного
фонда составляли произведения Пушкина, Гоголя, Некрасова, Шолохова… Зашедший в дундинский красный уголок
рабочий мог полистать подшивку районной и окружной газеты. Через год примеру Дундина последовали Данилов и
Корякина, организовавшие в достроенном к тому времени клубе музыкальный, хоровой и драматический кружки.
И всё же лесопункт самоутверждался. Как закономерный результат трудного, несколько, может быть,
затянувшегося становления — первое серьёзное признание, последовавшее в ноябре 1954-го: коллективу присудили
Всесоюзную премию в размере 7000 рублей за перевыполнение плана по заготовке и сплаву леса по итогам работы за
октябрь.
Здесь уместно будет сказать несколько сочувственных слов о незавидной участи большинства первых
начальников новых лесопунктов. Мы уже прочли весьма нелестное высказывание «Сталинской трибуны» об одном из
первых начальников леспромхоза Комиссарове. Не избежал сей участи и Николай Иванович Седов. Теперь уже не
«Сталинская трибуна», а районная газета «Знамя коммунизма» беспощадным пером секретаря горкома партии А.А.
Калачёва «приговаривала» не справившихся с планом по кубатуре руководителей лесопункта: «Хуже всех показатели
у Сеульского лесопункта (начальник Седов, секретарь парторганизации Таран (Артемий Иванович. — Н.К.)).
Полугодовой план выполнен лишь на 60%... Седов оказался плохим организатором. Таран оказался беспринципным
партийным организатором. Больше того, Седов и Таран оказались «обещалкиными» перед рабочими, не выполнили
большинство пунктов коллективного договора» (1957, 17 июля).
Критика Калачёва формально была правильной. В январе 1958-го вопрос о выполнении государственного плана
Сеульским лесопунктом рассматривался даже на бюро горкома партии. Из опубликованного районной газетой
сообщения можно сделать вывод, что в плане жилищно-бытовых условий на лесопункте практически ничего к лучшему
не изменилось: «На лесопункте царит бесхозяйственность. В общежитиях грязно, тесно, не хватает скамеек. Плохо
организована торговля и общественное питание. Пекарня и детский сад иногда по 2-3 дня не работают из-за отсутствия
дров («в лесу» не хватало дров! — Н.К.). На мастерском участке Тавотьях до последнего времени не было бани, рабочие
были вынуждены ездить в Сеуль. Постельное бельё в общежитиях меняется не регулярно. В прошлом году уволено за
нарушения трудовой дисциплины и самовольно покинули работу около 80 человек… (Причём, по утверждению
тогдашних сотрудников милиции Самаровского района, в Сеульском лесопункте по вине ответственного за прописку
председателя Востыхоевского сельсовета особенно часто нарушался паспортный режим. Многие прибывшие по
оргнабору вообще не прописывались по месту работы, а при увольнении покидали район, не снявшись с учёта. Можно
только предположить, сколько среди этих уволенных и самовольно покинувших было не в ладах с законом «перелётных
птиц». — Н.К.) В запущенном состоянии массово-политическая и воспитательная работа. Воспитатель Плотников (он
же — секретарь партийной организации лесопункта. — Н.К.) сам не является примером для рабочих. Стенная газета не
выпускается, лекций и докладов не читается. Ни на одном из участков нет красного уголка (надо полагать, с отъездом
Дундина красный уголок был заброшен. — Н.К.), негде демонстрировать кинофильмы. Радиоприёмники не
работают…»40.
Бюро горкома объявило Седову строгий выговор и обязало в течение месяца добиться «коренного улучшения
дел», а партийной ячейке предложили самостоятельно решить вопрос о «товарище Плотникове». Но уже в марте 1958го районная газета вновь сигнализировала о неблагополучном положении дел в Сеульском лесопункте: «Лесопункт
располагает всем — имеется достаточное количество тягловой и рабочей силы, необходимые механизмы… Загляните
в рабочее время в конюшни на мастерском участке Тавотьях и Пелик: увидите десяток, а то и полтора лошадей, которые
простаивают… Кроме больных, в общежитиях… в рабочее время находятся без дела до 20 рабочих. Одни не знают, что
им делать, так как не получили наряд, других сняли из одной бригады, и они ждут, когда их направят в другую, третьим
просто нечего делать в лесу — мастер не обеспечил работой. К местам работ рабочие доставляются поздно, а домой
возвращаются рано»41.
Обратите внимание: в газетных публикациях тех лет люди зачастую не назывались даже по имени-отчеству, а
вот так: Седов, Таран, Комиссаров… Уже в одной этой «мелочи» кроется отношение к человеку как бездушному
рабочему механизму, «винтику и гайке» технологической цепи, призванному обеспечить план по кубатуре. Даже к
технике относились уважительней. Трактора, автомашины, электростанции в приказах и иных леспромхозовских
документах именовались не только по «фамилиям»: «ТДТ», «ЗИС», «ПЭС», а по «именам и отчествам»: если «ТДТ»,
то непременно ТДТ-40, если «ЗИС», то «ЗИС-5», если «ПЭС», то «ПЭС-12/200»…
В состав лесопункта в 1957-м входили два постоянно действовавших мастерских участка: Рейд и Тавотьях. (По
мнению автора «Географических названий Урала» (Свердловск, 1980) А. Матвеева, название «Тавотьях» произошло от
хантыйских слов «тов» — лошадь и «ях» — народ, что в дословном переводе означает «место, где люди (народ) имеют
лошадей». «Тов» в русском произношении со временем трансформировалось в «тав»: «Тавотьях»). На
40
41
«Знамя коммунизма», 1957, 22 января.
«Знамя коммунизма», 1958, 21 марта.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
механизированном участке Рейд вывозка древесины к сплаву осуществлялась хлыстами с кроной тракторами С-80 и С100 волоком. Правда, тяжелые С-80 и С-100 использовались не в полной мере — они проваливались и тонули весной и
осенью в многочисленных ручьях и болотах. На нижнем складе производились разделка хлыстов электропилами и
зимняя сплотка на берегу Сеульской. Здесь хорошо себя зарекомендовала малая комплексная комсомольскомолодёжная бригада из 4-х человек (Суцесс, Ярков, Торопов) во главе с заместителем секретаря комсомольской
организации лесопункта Виталием Трофимовичем Самолововым.
Обустройство мастерского участка Тавотьях в верховьях речки Сеульской в сорока километрах от Рейда
началось с весны 1957-го. Начиналось с временного палаточного лагеря, а летом по обоим берегам реки возникли
первые бараки. Летом лесозаготовители возвели десять двухквартирных жилых домов. С осени 1957-го до весны
следующего года предполагалось возвести ещё 5 двухквартирных домов, магазин, пекарню, детсад, столовую, красный
уголок, электростанцию и радиоузел. Планировались торговый склад, медпункт и клуб. Первыми новосёлами в
Тавотьяхе были плотники Александр Иванович Белов, Алексей Иванович Васильев, Петр Сергеевич Евдокимов, Иван
Дмитриевич Кривобоков, Анатолий Иванович Сиюткин…
Строительство затягивалось из-за задержки в подвозке кирпича (его доставляли из Ханты-Мансийска),
отсутствия запасных частей к пилораме и электростанции… К августу 1958-го не смогли достроить даже необходимые
пекарню и столовую, а помещение магазина больше подходило для временного склада… Клуб же, о котором, судя по
обращениям в районную газету, мечтали наиболее продвинутые в культурном отношении тавотьяховцы (учителя
начальной школы, служащие леспромхоза и ОРСа) был более-менее обустроен в 1959-м.
В Тавотьяхе формировались плотокараваны для ожидавших их на Рейде барж. Древесина для зимней сплотки на
берег круглогодично вывозилась на лошадях летом по кругло-лежневым, зимой — по обыкновенным саночным дорогам
на расстояние полтора-два километра. Здесь была на хорошем счету комплексная бригада из 4 человек во главе с
Анатолием Ивановичем Сиюткиным. На подучастке Пелик работы производились сезонно, древесину вывозили по
поливным дорогам на санях СЛЗ-3. С мая 1957-го Рейд переводил в Тавотьях необходимое количество рабочих и
лошадей для строительства участка и заготовки леса.
С 1 июня 1957-го лесозаготовки планировали производить бензопилами «Дружба». Эти бензопилы в лесопункте
начали осваивать ещё в сентябре 1956-го и убедились в их несомненном преимуществе перед электропилами К-5.
Однако, по сообщению газеты «Знамя коммунизма», на начало 1958-го «в Ханты-Мансийском леспромхозе 59 из 95
пил “Дружба” лежали на складах, а в Сеульском лесопункте ни одна не работала» (1958, 1 февраля). С июля стали
внедряться валочно-трелёвочные бригады. Имелись ведомственная радиостанция и почтовое агентство.
Органы местной власти в то время, похоже, совершенно самоустранились от помощи в обустройстве
лесопунктов. В феврале 1958-го рабочие Сеуля жаловались в редакцию районной газеты на председателя
Востыхоевского сельсовета, на территории которого находились лесоучастки Сеуль и Тавотьях: председатель если и
заглядывает в Сеуль, то делами участка не занимается, отвечает людям: «У вас есть депутат, с него и спрашивайте».
В 1958-м в Сеульском лесопункте ещё раз поменялось руководство. Секретарём партийной организации был
назначен Голованов, председателем цехкома профсоюзов — Лев Иванович Голосной, а начальником — опытный
мастер леса Дмитрий Иванович Дубровин. Летом этого года лесоразработки производились только на мастерском
участке Тавотьях с гужевой вывозкой на волокушах к берегу, а по мере отдаления лесосек — по кругло-лежневой
дороге. В заметке «Как мы готовимся к весенне-зимнему сезону» главный инженер леспромхоза О. Высотский
обнародовал согласованную с Дубровиным программу: «На мастерском участке “Рейд” намечено производить вывозку
древесины тракторами С-80 из урочища “Перешеек” за 3,5-4,0 километра на нижний склад р. Сеуль вблизи посёлка. В
целях размещения работников и обеспечения их работой комбинат “Тюменьлес” дал указание леспромхозу принять
“Рейд” от Нижне-Обской сплавной конторы и в дальнейшем своими силами производить все сплавные работы. На этот
участок с открытием навигации направлены тракторы…»42.
Дубровиным был осуществлён переход на новую технологию, организована валка леса только бензопилами
«Дружба». Он создавал собственную базу для ремонта техники: при нём был построен бокс, слесарная мастерская,
оснащённая токарным и сверлильным станками, сооружена кузница, подготовлен к работе электросварочный аппарат…
К осени 1958-го Дубровин создал на двух мастерских участках девять малых комплексных бригад по семьвосемь человек в каждой, три из которых работали на базе трактора С-80, остальные — на конной вывозке. Все бригады
были разбиты на звенья. Трелёвка древесины производилась при помощи лебёдок, была организована хлыстовая, с
кронами, вывозка и одиночная валка леса. Задание мастерам он стал выдавать с вечера, с них же требовал выполнение
суточных графиков. В Тавотьяхе в это время работало шесть малых комплексных бригад общей численностью двадцать
шесть человек. Ежедневной нормой укладки в штабеля для них стало 110-120 кубометров деловой древесины. Прямые
затраты на сплотку «глухаря» объёмом 30 кубометров по дубровинской поточной технологии в апреле 1959-го
составили 105 рублей. Это был очень хороший показатель не только по лесопункту, но и по леспромхозу. В Тавотьяхе
ежемесячно отличались бригады Виталия Самоловова и Петра Сергеевича Евдокимова. В феврале 1959-го в бригаду
Самоловова в Тавотьях с Рейда были переведены молодые ребята Василий Иванович Толстогузов (один из сыновей
знатного сеульского охотника) и Сергей Корюкин. О бензопильщике Василии Толстогузове уже через месяц заговорили
как о передовике, а бригаде Самоловова было присвоено звание Бригады коммунистического труда. Добавило
42
«Знамя коммунизма», 1958, 13 июня.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Дубровину уважения и авторитета и то обстоятельство, что своего демобилизованного из армии сына Геннадия он
осенью 1960-го принял в лесопункт простым рабочим.
В месяц переезда нашей семьи в Сеуль, т.е. в июне 1959-го опытнейший мастер сплава Фёдор Сергеевич Ратушин
принял от ассов своего дела — мастеров лесозаготовок Николая Николаевича Кальдикова и Николая Васильевича
Овсянникова 34 человека и, благодаря грамотной расстановке людей на зачистку «хвоста», пикеты по разбору «пыжей»
и заторов, обеспечил своевременную сброску древесины в воду, успешный молевой и плотовой сплав. Другими
словами, в срок и эффектно поставил точку в завершающей фазе круглогодичного производственного процесса. После
чего Кальдиков, а затем и Ратушин были, как всегда, практически на всё лето командированы в Нижне-Обскую
сплавную контору рейда Поснокорт для сдачи древесины.
По итогам работы за декабрь 1958-го Сеульский лесопункт был признан победителем в социалистическом
соревновании по леспромхозу, а по итогам работы за июль 1959-го решением бюро горкома партии и исполкома
райсовета признан победителем соцсоревнования по леспромхозам округа. Эти результаты были первыми победными
шагами Дубровина и его сеульской команды — секретаря парторганизации Кальдикова и председателя цехкома
профсоюза Александра Ивановича Белова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир ЯРАНЦЕВ
«ДЕЛО МОЕ — ДУША…»
Апрельский дневник
Дневник для литератора — жанр комфортный, жанр-отдых. Писатель тут копит силы, набирает форму для
следующих своих полноценных созданий. Отдохнуть он тут может и от своего заглавного амплуа, и даже сменить его.
Как это произошло с критиком Андреем Немзером. Выпускал он с 2002 года свои «Дневники читателя», где годовые
обзоры лит. процесса заменял собранием рецензий на книжные новинки, и вдруг почувствовал перерождение: из
критика стал превращаться в «читателя», а потом и вовсе в литературоведа. Благо хоть не в «лит. журналиста» — что
терпимо, но несимпатично. Уж лучше быть в литературе свободной птицей, «литератором, которому есть дело до всего
в литературе». Только не критиком, от которого ждут «пошлого и бесплодного “одобрямса”», толерантности к
масскульту и всякому «новаторству», что грозит тупиком и истощением литературы. Так что не ждать нам, видимо, в
предстоящем году очередного «Замечательного десятилетия» от того, кто все чаще посматривает назад, в замечательное
столетие нашей литературы. Вот и получилось, что «Дневник читателя» А. Немзера за 2008 год (посвящен литературе
2007 года) более чем на половину отдан писателям прошлого, далекого и близкого, от Бомарше и Хвостова до Глазкова
и Тарковского.
Потянуло «блудного сына» литературоведения (диссертация по русскому романтизму XIX века) в родные места
и времена, к благоуханному «гоголевскому периоду» в нашей литературе. Как сам Гоголь когда-то, приехавший из
Украины в Санкт-Петербург, а оттуда в Рим, вернулся-таки в 1848 году на свою великорусскую родину, в Москву. А.
Немзер так же превратился из критика в читателя текстов до 1991 года, как Гоголь из писателя, автора «Ревизора» и
«Мертвых душ» (далее — МД) в христианина, автора «Выбранных мест из переписки с друзьями» (далее — ВМ).
* * *
В книге «Памятные даты» (М., 2002) А. Немзер пишет о Гоголе, мечтающем об «исчезновении всего им
написанного», т.е. того, что «ныне стоит на наших полках». Исполняя эту мечту, он безжалостно кроит это, «полочное»
— «Тараса Бульбу», «Портрет», «Ревизора». Во имя чего или кого? Во имя Читателя с большой буквы: «Сочинитель и
верит в него, в его строгий вкус, высокую взыскательность, духовную требовательность — и в то же время не верит».
Утвердив своими шестью «Дневниками читателя» за собой эту высокую должность, А. Немзер отождествляет себя с
гоголевским идеальным Читателем. Тем, которому не нужна вся эта «чепуха» вроде «Вечеров», «Арабесок» и второго
тома МД и чьи «затраты духовных сил» должны быть адекватны гоголевским.
В отсутствии Гоголей в нынешней литературе амплуа гоголевского визави не худшая роль. Хотя, может быть,
все это наши фантазии, и «Читатель» в «памятной дате» и в заголовке книги — разные люди. Когда имеешь дело с
Гоголем, возможны любые сюжеты и экивоки.
* * *
Быть читателем Гоголя и впрямь нелегко. Просто смеяться, просто ужасаться или взаимосозерцать не
получается. Тянет объяснить все это. И чем проще, тем лучше. Борис Соколов, автор книги «Расшифрованный
Гоголь» (М., 2007), уже на второй странице пишет: «Думаю, что на самом деле Гоголь страдал какой-то формой
шизофрении…» и депрессией, связанной с затяжным творческим кризисом. Виной всему — греховность его главных
произведений, «Ревизора» и МД, явно написанных под диктовку демонов. Впрочем, поправляется автор, «над душой
Гоголя стоял кто-то, пострашнее Вия».
Над душой самого автора книги стоит В. Розанов, главный гоголефоб века. «Только Гоголя и ненавижу. Из него
тьма»; «Он отец русской тоски в литературе»; «он показал Россию бездоблестной — небытием» (В. Розанов). Не будь
революции, которая только и «оправдала Гоголя», не видать бы автору МД пощады от автора «Опавших листьев».
Сам Б. Соколов особой «революции» своей так громко названной книгой не совершает. Даже наоборот, весьма
традиционен: «Вий» — значит, надо писать о народной демонологии с Бабой-Ягой и ее мужем Велесом (Вием?) в
качестве прототипов Панночки и ее отца, «Тарас Бульба» — значит, речь пойдет о «польско-казачьих войнах» и предке
Гоголя полковнике Остапе Гоголе. В главах о «Ревизоре» и МД автор так много и длинно цитирует, что становится,
подобно Хлестакову и Чичикову, фантомным. А. Лосев и Ю. Лотман, А. Воронский и В. Набоков, Ю. Манн и В.
Кожинов, да и сам Гоголь, просто заслоняют Б. Соколова. То и дело читаешь: «Гоголь писал С. Шевыреву…» или Н.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Языкову, или Н. Прокоповичу, или А. Данилевскому, или «жаловался В. Жуковскому», или «сообщал П. Плетневу». То
и дело натыкаешься на: «А. Воронский писал…», «И. Золотусский писал…», «В. Розанов утверждал…», «И. Ильин
отмечал…», «Д. Мережковский охарактеризовал…», «А. Белый первым подметил…», «В. Кожинов особо отмечал…».
А где же сам Б. Соколов, его утверждения, характеристики, первомысли и первомнения? Остался где-то в тени
авторитетов.
* * *
Нашлось у Б. Соколова место и для А. Синявского-Терца и его книги «В тени Гоголя», недавно переизданной.
В свою очередь, весь текст терцевской книги оказался в тени ВМ Гоголя, однобоко истолкованных. Для А. Терца они
— квинтэссенция и творчества и личности Гоголя. Ими можно измерять и поверять все, что он сочинил прежде. Так у
него и пишется: «”Записки сумасшедшего” служили черновиком для более разработанной поздней фантасмагории»
ВМ.
Стоило ли тогда писать о «Ревизоре» и МД, если с их автором все ясно? Но и запас лит. желчи и язвительной
изобретательности ведь надо же куда-то девать? Так и получилось, что пушкинская «истинная веселость» Гоголя, по А.
Терцу, преобразилась в «гипноз», «колдовство», опьянение с последующим тяжким похмельем «покаянных слез». А
МД — не эпическая поэма русской жизни, а «видимый отпечаток какого-то душевного обстоятельства автора»,
свидетельство его глубокого «разложения». «На художника, контролера, христианина, человека, деятеля», — добавляет
А. Терц. И даже забывает на миг о своей язвительной роли: «карикатурная фигура», Гоголь в то же время и «образец
гармонической личности человека». То-то и оно: все, кто берется писать о Гоголе честно, не фиксируясь на его
«демонизме», робеют перед окончательными выводами. Как в немой сцене «Ревизора». И тогда «посторониваются и
дают дорогу» Гоголю и его творчеству самые рьяные его критики.
* * *
Монографии о Гоголе тем толще, чем упорнее автор в стремлении распутать гоголевский клубок. Мало кто из
них при этом не грешил ссылками на Василия Розанова — этого поистине гоголевского персонажа. Коробочкой ли,
Плюшкиным, он всю свою творческую жизнь копил вместе с монетами нумизматическими монетки литературные, в
том числе с профилем Гоголя. Затем все это скромное наследство превратилось в звонкую монету расхожих
антигоголевских цитат.
Хронология розановского гоголеведения длится с 1891 по 1918-й. Исходным для В. Розанова оказалось
сравнение в Пушкиным, «символом жизни» и «здорового развития»: «течение речи» у Гоголя «безжизненно», хоть и
«неизгладимо»; «новой литературе» надо вернуться к Пушкину, «поборая его» (предисловие в «Легенде о Великом
Инквизиторе»). В юбилейном для Гоголя 1909 году он заколебался было между «плюсом» и «минусом»: «Сила Гоголя
и власть его над читателем проистекает из изумительного чувства им русского слова» («Гоголь и его значение для
театра»); но и: «Памятник воздвигают созидателю, а у Гоголя — «пустыня, ничего» («Отчего не удался памятник
Гоголю?»). В 1913 году В. Розанов уверенно идет в «минус»: «Гоголь — всё. От него пошло то отвратительное и
страшное в душе русского человека, с чем нет справы… Его можно победить только правдою» («Сахарна»). В 1918
году, накануне смерти, В. Розанов облагораживает Гоголя сравнением с Петраркой: «Мне мелькает мысль о сходстве
исторической роли Гоголя с ролью Петрарки. Оба они тяжелым вздохом вздохнули об античном мире» («Гоголь и
Петрарка»).
И все это при том, что еще в 1909 году он понял, что «Гоголь остается темен и темен» и чем рациональнее
пытаешься его объяснить, «тем дальше от действительности». Он — «сама “запутанность”, “икс”, которого
рассматривать мы никак не можем».
* * *
Иррациональное постижение Гоголя намного ближе его духу, чем научное. И в этом В. Розанов знал толк: «Чем
же я одолел Гоголя (чувствую)? Фаллизмом. Только. Ведь он совсем без фалла. У меня вечно горячий. В нем кровь
застыла. У меня прыгает. Посему я почувствовал его. Посему — одолел» («Мимолетное. 1915 год»). А еще он называл
Гоголя «универзом», «атомным («чувствующим первые стихии душ человеческих») писателем», изобразителем
«протозоа русской действительности».
Сила Гоголя в бессилии его истолковать.
* * *
Те же, кто любит потяжелее, откроют Михаила Вайскопфа. Его «Сюжет Гоголя» (М., 2002) фундаментален,
как гоголевский план МД, и специфичен, как любая научная ересь.
Зато можно понять, в какую эпоху, пропитанную теософией, масонством и трудами Юнга-Штиллинга,
Эккартсгаузена, Беме и т.д., довелось жить и веселиться Гоголю. Автор, однако, лишает свою книгу глав о гоголевском
смехе. Наоборот, читателю придется нахмуриться, вчитываясь в такие, например, параграфы: «Путешествие за
гнозисом», «Декапитация», «Сатанинский отец» и проч. Да и до смеха ли тут, если речь идет о «богомильских
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
источниках сюжета “Вечеров”» или «романтической софийности как живом бытии идеи, разлитой в красоте» одной из
героинь.
Но не торопитесь восклицать: «Скучно на этой странице, господа!» Ту же «Повесть о том, как поссорился Иван
Иванович с Иваном Никифоровичем» (далее — ИИ и ИН), откуда взяты эти чуть переиначенные слова, М. Вайскопф
анализирует совсем не скучно. Панегирики Гоголя обоим Иванам он возводит к «сравнительному жизнеописанию»
братьев Гракхов Плутарха. А жилище ИН уподобляет знаменитой платоновской пещере, только видоизмененной в
«жилище демона». Уговоры ИИ продать ему ружье толкуются как попытка «воздействовать на демона красноречием»,
которое «стреляет в обратную сторону»: вместо ружья ИИ получает от ИН обидное «гусак». «Битва за слово, за имя…
переключается в битву за освобождение» ИИ своих «земли и рода от демона-захватчика», т.е. начинается тяжба.
А между учеными-гоголеведами — своя, пусть и заочная. Потому что Юрий Манн, например, видит в этой
«Повести» обратное — «нефантастическую фантастику». «У Гоголя фантастика ушла в стиль», а в речи повествователя
появился «алогизм» («Поэтика Гоголя», Л., 1988).
* * *
Замечательно начало «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Откуда
ни возьмись, является голос автора и начинает нахваливать бекешу ИИ. На ярмарке он, на сцене балаганчика, в театре,
цирке или на базарной площади — неясно, главное, что на публике. Наедине с собой он может написать только ВМ.
«Повесть» кажется чисто балаганным произведением, с той ложью, которой не избежать публичному говоруну. И
«убрать» эту ложь, не поверить ей нельзя — это значит «убрать» и рассказчика, и ИИ с ИН, и их тяжбу.
А тяжба эта столь же бессмысленна и бессвязна, как и попытка рассказать об ИИ и ИН: «ИИ очень сердится.
Если ему попадет в борщ муха… ИН чрезвычайно любит купаться… и очень любит пить чай» «по горло в воде»; «ИИ
бреет бороду в неделю два раза; ИН один раз. ИИ несколько боязливого характера. У ИН, напротив, шаровары в таких
широких складках, что если бы раздуть их, то в них можно бы поместить весь двор с амбарами и строением». По рельсам
этого «неправильного» рассказа катится и весь последующий абсурд: «глупая баба», прислуга ИН, выносит
«проветривать» в числе прочего ружье; ИИ хочет выменять его на два мешка овса и бурую свинью; ИН называет его не
свиньей, а гусаком; ИИ объявил, что «я знать вас не хочу»; ИН обещает, что при встрече «я вам, ИИ, всю морду побью».
Смех катится, «Повесть», кажется, не требует усилий. Смех порождает смех, остановиться трудно. Клоуны,
рыжий и белый, должны вот-вот побить друг друга. Но вместо цирка в конце «Повести» появляется церковь. Пустая, с
«неприятными свечами», «при пасмурном… больном дне», с состарившимися, но все еще полными надежд засудить
друг друга ИИ и ИН. Эти нездоровые церковь, свечи, день, старики-кляузники бросают «больной» отсвет на смешное,
чересчур смешное начало «Повести». И кажется тогда, что и смех — это род болезни, отнюдь не телесной. В церкви
ведь не смеются, там возвращаются к началу. Началу начал.
* * *
В ВМ — произведении-церкви, где смеяться кощунственно, одна из первых глав как раз о болезни. Это письмо
III так и называется: «Значение болезней». Автор «Повести о том, как поссорился…» благодарит свои недуги: «Не будь
тяжких болезненных страданий, куда б я теперь не занесся, каким бы значительным человеком вообразил себя!..
Смиряюсь я всякую минуту и не нахожу слов, как благодарить небесного Промыслителя за мою болезнь».
Самой главной болью Гоголя был его смех. Но за него-то, видимо, он и благодарит Бога. Своих больныхсмешных героев, наследников ИИ и ИН, он хотел вылечить МД, но сумел построить только «больницу» I тома поэмы.
По крайней мере, напутствие им оставил: «Принимайте же вы покорно всякий недуг, веря вперед, что он нужен.
Молитесь Богу только о том, чтобы открылось перед вами его чудное значение и вся глубина его высокого смысла».
ИИ и ИН, кажется, не спасет уже и церковь. Двенадцать лет они ведут тяжбу о «гусаке», который и стал их общей
«болезнью». Смех застыл на губах, стал гримасой.
* * *
За каждым гоголевским животным скрывается самое главное — черт. В самом начале «Ревизора» появляются
«две необыкновенные крысы, черные, неестественной величины». «Пришли, понюхали — и пошли прочь».
В отличие от «Вечеров», в реалистическом «Ревизоре» они перешли в сон Городничего. Но ведь и явление
мнимого ревизора Хлестакова для Городничего и всего города — тоже ночной кошмар, сон. Две бесовские крысы
тождественны Хлестакову и его слуге Осипу. Оба прожорливы «неестественно»: один набрал взяток на полторы
тысячи, готов жениться сразу на двух, жене и дочери Городничего, и даже в сцене вранья ненасытен — мало ему
«управлять департаментом», «завтра его произведут в фельдмаршалы», мало ему быть с «Пушкиным на дружеской
ноге», надо быть еще автором «Женитьбы Фигаро», «Фрегата Надежды», «Юрия Милославского» и т. д. А жадный
Осип уговаривает скорее уехать, чтобы сберечь добро.
Да и сам театр, театральное искусство, ассоциируется с прожорливым животным-бесом: от Хлестакова осталась
фикция, фантом в квадрате. Он — ревизор, да и то мнимый. «В канцеляриях таких называют пустейшими», —
характеризует сам Гоголь в «Замечаниях для господ актеров» своего героя.
Театр — искусство «пустейших».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
В «Выбранных местах» дан проект антихлестаковского театра: «Это такая кафедра, с которой можно много
сказать миру добра». Он может стать «ступенью к христианству», если «будет обращен к своему высшему назначению»
— «живым представлением высокого подвига человека весь насквозь просвечивается зритель», возбужденный
«чувством долга», а не «пустейшим смехом».
Но если Гоголь и шел дальше «Ревизора», то другие увидели в нем прикладное значение. Особенно после того,
как пьеса понравилась Николаю I. Он «даже велел министрам ехать смотреть “Ревизора” и напомнил о нем в поучение
наследнику, отсылая того в инспекционную поездку по России». М. Вайскопф, процитировавший это, поторопился
назвать «Ревизора» «жандармской пьесой», додумавшись до того, что ревизоры посылаются III-м жандармским
Отделением, которое и разрешило спектакль.
Тогда уж и Гоголь Николай I. Он сам эту пьесу и запретил, по сути, отрекшись от нее. Сам себе царь и жандарм.
* * *
Проза Гоголя — его театр. А сам он не писатель, а актер. Особенно в «Петербургских повестях», чьи герои —
«маленькие люди», переселившиеся из Диканьки и Миргорода в хладный Петербург. Только актер может
профессионально сойти с ума, чтобы не пасть жертвой города. Художнику Пискареву из «Невского проспекта» лучше
потерять рассудок, чем перенести обман с прекрасной незнакомкой. Майору Ковалеву из «Носа» легче увидеть свой
нос в мундире статского советника, чем самого себя. В художнике Чарткове из «Портрета» изображение ростовщика со
страшными глазами производит помешательство на коммерческой почве и смерть. Башмачкин из «Шинели» помешан
на шинели, а после смерти — на мести. Заключает цикл произведение с ключевым словом в названии: «Записки
сумасшедшего» о сумасшедшей любви Поприщина к дочке «нашего директора». Автор тут сам выходит на арену,
лицедействуя в образе титулярного советника, знакомого с собачьим языком и становящегося испанским королем.
Весь этот хоровод безумцев напоминает галерею типов из МД. За всеми ними стоит даже не столько Гоголь,
сколько сумасшедший Петр I, «автор» Петербурга. К счастью, почти все они сумели превратить свое безумство в
праздник фантазии.
* * *
Поприщина соблазнила теплая Испания. Лучше быть там королем, чем здесь, в Петербурге, титулярным
советником. Другая иностранность повести: луна, которая «делается в Гамбурге» «хромым бочаром». Хаос в голове
Поприщина — «экстракт» того, что варится в голове, очевидно, каждого героя «Петербургских повестей». Ведь и
Башмачкин может полагать, что «мозг… приносится ветром со стороны Каспийского моря». И Пискарев, что «женщина
влюблена в черта». И Чертков, что «честолюбие оттого, что под язычком находится маленький пузырек и в нем
небольшой червячок величиною с булавочную головку». А уж Ковалеву совершенно точно должно было быть известно,
что «на луне… теперь живут одни носы».
«Записки сумасшедшего» — повесть не петербургская, а «лунная». В ней — счастье освобождения от мозгов,
пространства и времени.
* * *
Знал бы сам Гоголь, что его день рождения будут отмечать не в марте (по «старому стилю»), а в апреле (по
«