close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

1589

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Константин СТРОФ
ТРИЗНА ПО ГЕНЕРАЛУ
Рассказ
1.
— Ну как он?
— Думаю, осталось немного, — шепотом произнесла Франя. Она стояла на пороге в твидовом платье и
серых туфлях. Ее томный взгляд не выражал ничего, делая законченным образ героини немого кино.
В тот самый момент из комнаты за ее спиной сквозь щель приоткрытой двери донеслось кряхтение и
надрывный кашель. Через некоторое время кашель утих, перейдя в редкое икание, и послышался недовольный
низкий голос, поставленный, привыкший исключительно повелевать, но до смешного гнусавый:
— Франя, кого еще там нелегкая принесла? С кем ты разговариваешь, блудливая бестия?
— Дорогой, это Герман, — Франя повернула голову к комнате и, желая быть на сей раз услышанной там,
повысила голос.
— Какой, к черту, Херман? Только интервентов еще не хватало. Гони его в шею.
Франя плавно переместилась в другой конец прихожей и заглянула в комнату, спрятав за дверью голову,
мясистым задом призывно глядя в коридор. Герман, не разуваясь, беззвучно подошел к ней и, не заботясь о том,
чтобы оставаться незамеченным для обитателя комнаты, положил руку на обтянутую платьем выпуклость.
Телодвижений возражения со стороны плоти не последовало. Тем временем голова на другом конце не
отвлекалась, пытаясь что-то объяснить.
— Ладно, пусть войдет, — послышалось наконец из-за двери. — Только быстро, наступательным аллюром,
а не парадным расхлябанным маршем. И не таким прикурить давали.
Теплая трепещущая масса под рукой Германа неожиданно пропала вместе с хозяйкой, вошедшей в
комнату. Раздосадованный Герман остался один в прихожей и во всей безрадостной реальности. Вдруг дверь
немного приоткрылась, из нее высунулась женская чуть заплывшая рука. Указательный палец с безобразным
перстнем отделился от остальных четырех и поманил к себе. Кроме Германа в прихожей никого. Выходит — его.
Обладательницы этого комплекта видно не было. По логике вещей, это должна была быть Франя, хотя Герман и
не знал точно, как выглядит ее отдельно взятая рука. Он на мгновение зажмурился, пытаясь мысленно приставить
к ней эту не такую уж соблазнительную конечность. Образ отказывался оформляться. Герман открыл глаза и
осторожно наклонился, с уже гораздо большим интересом пытаясь разглядеть — настоящий ли камень в перстне.
Он был отнюдь не знаток, но ему почему-то казалось, что при близком рассмотрении можно найти какие-нибудь
надежные отличительные знаки. Тем временем, почувствовав, очевидно, на себе теплоту его дыхания, к пальцу,
обладателю сомнительной драгоценности, присоединились остальные, и раскрытая пятерня начала нетерпеливо
шарить в воздухе. Нашарив Германов нос, она грубо ухватилась за него и рывком втащила за ним всего Германа
в комнату.
На огромной кровати царских времен, высоко на подушках, жуя культю потухшей сигары и сопя, лежал
тучный генерал. Вид он имел сердитый. Пепельно-серая кожа его оплывшего лица создавала впечатление сильно
запыленной от длительной неподвижности. Герман обиженно потирал пострадавший нос, когда пропавший
между огромными щеками генеральский рот вместе с очередным приступом кашля выплюнул обслюнявленный
огарок и в коротком перерыве между потрясающими грудь толчками изверг пренеприличнейшие ругательства.
Часть из них, неразборчивая, по-видимому, относилась к половой ориентации пришедшего гостя. Кашлевые
толчки стихли, но генерал почему-то сразу перестал говорить. Потрескавшиеся губы, похожие на устриц,
показались из-за красных бульдожьих щек и нервно задвигались, ища что-то.
— Франя, где мой табак? — раздраженно проговорил генерал.
Франя без тени брезгливости подняла с ватного одеяла размокший огарок и осторожно вставила его на
прежнее место, после чего эффектно очерченная, но наспех прорисованная Франя вернулась на место и встала у
двери, сложив руки на округлом животике. Во взгляде ее по-прежнему светилась улыбка, барабан проектора
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стандартных эмоций застрял в одном положении. Один вид улыбки на все случаи жизни. Универсальная. Но до
невозможности милая.
Генерал продолжал свое горизонтальное существование с отрешенным выражением лица, а через минуту
— уже закрыв глаза, которые так и не успели до конца разлипнуться. О том, что он еще жив, можно было понять
только по детским хоботковым движениям губ, сосущих почерневший окурок «дойче-вахте», да по редким
рефлекторным толчкам грудной клетки, на которые он уже не удосуживался отвечать кашлем.
— Дорогой, это Герман, — ни к кому, собственно, не обращаясь, повторила Франя.
Вместо ответа генерал кашлянул, громко булькнув чем-то внутри. Многострадальный сигарный уродец
снова вылетел, на этот раз — на пол.
Генерал скривил одну половину лица, как делают при громком боковом звуке, и повернул голову. Из-за
жирной шеи этого оказалось недостаточно, и он недовольно засопел. Но поворачивать туловище не стал.
— Ходи сюда, отрок. У меня последнее время что-то неважно с глазами, — слукавил он.
Беспокойно пошамкав губами и посмотрев по сторонам, генерал недовольно нахмурился.
— Франя, где же ты, вавилонская блудница? Куда там запропастилась моя цигарка?
Франя торопливо собрала в складки подол и, обогнав Германа, подбежала к кровати, подняла с ковра
огарок, аккуратно стряхнула с него пыль и нежным движением снова вернула его в заскорузлый рот. На этот раз
противоположным концом. Герман тем временем осторожно, ровно настолько, чтобы не казаться откровенно
наглым, подошел к изножью кровати.
Генерал уже опять закрыл глаза. Когда же он открыл их снова, то недовольно нахмурился одной половиной
лица. Упорное одностороннее предпочтение мимики навело Германа на мысль, что это какой-то непроходящий
паралич. На самом деле это была обыкновенная лень.
— А, это ты, сопляк, — от ощущения значимости предстоящей речи генерал, казалось, воодушевился, даже
задвигалась вторая половина лица. — Что, рядовой, опять прискакал за денежками? Ну давай, не стесняйся. Ну
что ты, что ты, не стоит… Что, местные кредиторы уже не дают? Да, пожалуй, это не наши, петербургские. Эти
деньгам счет знают. И прохвостов видят насквозь.
— Дядя, я не... — начал Герман, но генерал резко оборвал его.
— Обращаться по уставу! Будет еще каждый плут меня на свой манер величать. Да еще у меня в штабе.
Будто они вместе со мной да с Николаем Николаевичем, долгих лет, кстати, батюшке, на Петроград наступали. А
пусть вот выкусят, штатские орлики! Соколики. Гуси-лебеди, мать их туды!
Генерал замолчал. Его сизое лицо залил густой девичий румянец. Он снова с остервенением выплюнул
сигару и уставился в окно. Только бесноватые глаза продолжали вращаться по инерции.
2.
Наступила пора свету покинуть этот неприветливый скучный край. Берлинское небо на прощание начало
загустевать, постепенно меняя цвет. Франя и Герман ушли в кухню, чтобы поесть и остаться наедине. Разговор с
генералом так и не удался. Хотя, если говорить напрямоту, Франя была уверена, что Герману и сказать было
нечего. Нельзя же было выдать, что гость явился на его похороны.
Небольшая разношерстная эмигрантская община в Берлине жила бедно, что, впрочем, было обычно среди
подавляющего большинства всех сбежавших из России и попрятавшихся по разным углам послевоенного мира.
Обитатели квартиры номер двенадцать дома сорок восемь по улице Короля Вильгельма, несмотря на прежние
чины и заслуги (в том числе и Франины — несомненно, более результативные, нежели исторические),
исключением не были. Генерал стремительно сдавал. Звать врача к себе на дом по нескольку раз в неделю Франя
была не в состоянии. Лишних хлопот добавлял и сам генерал, несколько раз отказывавшийся быть
обследованным, требуя непременно русского врача. Доктору Бергеру приходилось довольствоваться
исключительно данными внешнего осмотра капризного пациента, каждый раз подозрительно разглядывающего
его и не отвечающего ни на какие вопросы. Благо, доктор был совершенно спокойным прагматичным
иностранцем. И на единственное предложение генерала «зашить Фране чресла» никак не отреагировал. При
последнем визите доктор Бергер сказал, что генералу, очевидно, осталось совсем мало. От безвыходности Фране
пришлось удовлетвориться этим довольно неточным прогнозом. Оплачивать вызовы на дом она больше не могла.
Недолго поразмыслив, Франя начала звать оставшихся в живых родственников на похороны никак не желающего
отдавать концы генерала уже заранее…
Кухня, на которой они сидели, уже залилась красным предсмертным светом. Вечер цвел. Небо было ранено.
По самому его краю сквозь ровную круглую дырку проглядывало багряное неоднородное нутро.
Франя взглянула на своего любовника, алчно пожирающего пустую тушеную капусту. Его рот был мясист
до отвратительности. Франя почувствовала некий прилив жара. Так с ней всегда бывало, когда ее возбуждал
какой-то мужчина. Противоположный пол она любила всякого возраста и сложения, но предпочитала быть взятой
мужчинами с легкими внешними изъянами. Особенно если они вызывали жалость. Только бы без излишнего
самоуничижения. Это наводит нестерпимую скуку. Герман между тем продолжал молча поглощать дармовую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пищу. Его безобразные губы лоснились от жира и в вечернем освещении казались двумя копошащимися червями
сладострастия.
Франя вздрогнула. Генерал вывел ее из пряного мира растопленной неги и щекотливых мыслей своим
фирменным хрипом с бульканьем. «Что-то давно его не было слышно. Может, сдох и опять ожил. Надо уже и
честь знать», — подумала она, недовольная, как любой человек при насильственном пробуждении. Она осмотрела
их убогую кухню, настолько невзрачную, что вы даже не найдете здесь ее описания, затем опустила взгляд вниз,
увидела свои руки. «Боже, как я состарилась. Ногти такие грязные». Она нервно сжала руки в кулачки и
отвернулась к окну.
Она вспомнила, как ее, еще девочку, увидел в Киеве на набережной генерал, тогда всего лишь лейтенант,
уже немолодой, но такой стройный, с властным взглядом… А как на нем сидел мундир, хромовые сапоги блестели
на солнце черным огнем, а руки — в белых перчатках… Она видела военных и раньше, но когда он обернулся и
захромал, так как одна нога оказалась значительно короче другой, у нее внутри что-то сжалось — и она поняла,
что готова идти за ним хоть на край света. Он говорил, что бросит жену, что его обязательно повысят до
полковника, что они будут жить зимой в Крыму, а летом уезжать в Петербург, что она узнает, что такое Европа.
Но это мифическое слово не спешило ей открывать свое значение. А когда решилось, то предстало пред ней
разрушенными послевоенными городами со странными домами и людьми, говорящими на непонятных языках;
Петербург к тому времени уже стал Петроградом и был, как говорили, совсем не тот, что раньше; а жена, правда,
теперь уже генерала, сама сбежала в Аргентину с каким-то аферистом. Не успела Франя порадоваться, как ее
жизнь в один момент совсем скомкалась, всех зачем-то стали убивать, даже царя с детками; Петербург, который
уже и не Петербург, оказался дальше Америки, а генерала, чьей боевой подругой она теперь гордо звалась, вдруг
ненавязчиво попросили из патриархальной, почесывая затылок мушкой маузера. Генерал погрозил кулаком
бесстыдным, бескультурным, безбожным, но почему-то все-таки победившим врагам, затем повернулся, взял
Франю за руку, — и они, не мывшиеся в спешке отступления уже несколько недель, пошагали через польскую
границу. Проводник взять выдаваемый за золотой канделябр в качестве оплаты отказался, потребовав доллары.
Узнав, что никаких долларов у генерала нет, он развел руками, но, подумав, с сальной улыбочкой покосился на
Франю. Только после того как срывающимся голосом генерал пригрозил его пристрелить и надругаться потом
над телом, проводник взял подсвечник, но все равно всю дорогу многозначительно подмигивал Фране, которая в
своей подавленности даже не заметила, как тот весьма мило косит одним глазом.
А потом шнапс, самый дешевый, ведрами. И часы пьяной болтовни о возмездии, боге, возрождении и
отчизне. Вместо генеральши — должность жены безнадежного разжиревшего алкоголика…
А теперь — вот эта кухня, это небо каждый день, Герман, не прекращающийся даже по ночам булькающий
кашель за стеной и нетерпеливый стук в дверь…
3.
Сестра генерала, Катерина Осиповна, немолодая сухопарая женщина, с дряблой морщинистой шеей,
выдававшей в ней даму, предпочитающую не молчать, и переспелую истеричку, вот уже две минуты стучала в
обшарпанную дверь с жестяной табличкой «12», не получая ответа. Кнопки звонка не было — вместо него из
оштукатуренной стены торчали два причудливо извивающихся проводка (Герман уже давно снял и обещался
сделать, но, по-видимому, даже не представлял как). Катерина Осиповна в очередной раз особенно нервно
стукнула по облупившейся поверхности двери и, пискнув от боли, прижала к губам ушибленные костяшки
пальцев. А боль, оказывается, в Германии все та же самая.
Несмотря на годы, прожитые в эмиграции, Катерина Осиповна никак не могла привыкнуть к европейскому
укладу жизни. А еще она была почему-то твердо уверена: чтобы не потерять лица на чужбине, надо постоянно
демонстрировать достаток семьи, поэтому, собираясь к генералу, она надела шубу до пола (единственную,
которую удалось спасти) и, разумеется, в ней моментально упрела. Пот покачивался на низком лбу крупными
каплями и медленно стекал на толстый пористый нос; платка у нее при себе не было, приходилось смахивать
прямо ладонью. Вторая рука, которой она удерживала за шарф нездорового вида девочку лет шести, тоже сильно
вспотела, оттого шарф казался скользким. Катерина Осиповна уже начала понемногу нечленораздельно ругаться,
жалея, что так тепло оделась, — и наплевать, что подумали бы эти проклятые немцы, — когда щелкнула задвижка
двери. Но распахивать ее перед сестрой генерала никто не торопился.
Девочка, слегка придушенная непогрешимой рукой матери, удовлетворенно вздохнула.
— Что не здороваешься, самоназванная невестка? — зычным голосом сказала Катерина Осиповна месту,
где молча, скрестив за спиной руки, стояла Франя, и нетерпеливо скинула шубу на потертое кресло в углу,
закрывающее собой неопрятную дырку в полу. Оказавшись на свободе, девочка слегка порозовела и бессильно
опустилась рядом с шубой.
— Вообще-то это не я пожаловала в гости. Я у себя дома — и привыкла, чтобы стоящие на моем пороге со
мной здоровались первыми и обращались ко мне хотя бы в соответствии с простыми правилами приличия. К тому
же вы приехали рано, я приглашала вас завтра, — в безразличных тонах проговорила Франя.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я его сестра и имею здесь прав больше, чем какая-то самозванка, поэтому я прихожу к своему брату,
когда считаю нужным, — лицо Катерины Осиповны приобрело победоносное выражение.
— Не думаю, чтобы генерал с этим согласился, если бы еще соображал, — все так же ровно сказала Франя.
И презрительно оглядев это бесполезное ископаемое царской России, добавила очень тихо: — К тому же… я тебя
и эту твою замученную крыску терплю исключительно из-за того, что он все еще жив.
Подозрительно лунообразное девочкино лицо всхлипнуло, а Катерины Осиповны — мгновенно залилось
краской. Тяжело задышав, она неожиданно сипло выдавила:
— Что?! — Слюна мелкими каплями брызнула из бледных, похожих на двух перепончатых личинок губ на
пол квартиры двенадцать. За этим, очевидно, должна была последовать шипящая женская перебранка, но тут на
поле битвы подоспел раскрасневшийся от обильной еды Герман.
— Что, еще не закончилась охота на ведьм? — слизнув с пшеничного уса кусочек бурой капусты, весело
забасил он. — Как здоровье, тетушка? И что вы все с Франечкой не поладите? Не чужие же, да еще когда такое
за плечами...
— А ну, в сторону, блудодеи, — Катерина Осиповна победоносно задрала нос, словно ничего не услышала.
Ее голос, усиленный красным лоснящимся лицом, моментально заставил Германа умолкнуть. — Будто я не вижу,
что здесь творится. Только смерти его вам и не хватает. Тьфу!
С этими словами она направилась мимо них в комнату генерала, протащив за собой запинающуюся
девочку. Неожиданно из старинных часов выскочила похожая на какую-то гадкую рептилию кукушка. Часы давно
не били, а вот она по-прежнему выскакивала каждый час с омерзительным звуком. Катерина Осиповна
шарахнулась в сторону, дернув за собой захрипевшую дочку, перекрестилась и гневно посмотрела на Франю с
Германом, словно это они наслали эту химеру на нее.
Катерина Осиповна пробыла в комнате генерала совсем недолго. Судя по звукам, доносившимся до кухни,
она его разбудила, а он ее не узнал или совсем не желал видеть. В самом конце ясно прозвучало, что подаяния
она все равно не дождется, а если она келлер и пришла предложить услуги этой девчонки, то та еще слишком
мала не только для его солдат, но и для него самого.
Генерал еще не закончил фразу, а уже послышался гул семенящих шагов — и Катерина Осиповна с
пришитыми вместо глаз стеклянными пуговицами на уже бледном подергивающемся лице выскочила обратно в
прихожую. За стеной Франя, сидевшая на единственном в этом доме венском стуле, давилась беззвучным смехом.
Герман же — на табурете — был само равнодушие.
Один момент ноги Катерины Осиповны были готовы унести прочь ее дрожащую голову из этого вертепа,
где пустились по ветру последние надежды на помощь брата в восстановлении правды и чести их семьи. Но вдруг
эта голова резко закружилась, откуда-то снизу поднялась тошнота. Когда темнота перед глазами понемногу
растворилась, Катерина Осиповна, похожая на чучело макаки, каким-то загадочным образом вспотевшее, окинула
бессмысленным взглядом убранство ненавистной прихожей, уже покрытой густым сумраком берлинского вечера.
Тяжелым булыжником повисло над ней, придавив непрочный череп, ощущение нехватки чего-то. Не успела она
спохватиться, как поняла, что ни шарфа, который она сжимала в руке, ни девочки, надежно помещенной в петлю
шарфа, нет. Катерина Осиповна бросилась испуганно шарить руками в темноте вокруг себя. Но, к ее ужасу,
темнота была пуста. Лишь поднятая ото сна пыль незаметно забивалась под ногти.
Вариант оставался один. Катерина Осиповна, преодолев негодование, на цыпочках подошла к недавно
покинутой комнате, из которой все еще веяло нечестивостью и позором, и как можно беззвучнее открыла дверь.
Через щель она увидела стоящий сразу за дверью в углу комод, а на комоде — пропажу, беззаботно
покачивающую свесившимися ногами. Катерина Осиповна протянула тощую жилистую руку и рывком вытащила
девочку в прихожую.
— Как же я могла!.. Как же нерадива! Оставить ее, беззащитную, с этим опустившимся приспешником
распутства? — шептала Катерина Осиповна, прижимая девочку к себе, вертя ее перед собой, словно в поисках
каких-то следов неизвестного бесчинства или другого безбожного свершения, которых она и вообразить себе
явственно не могла, а если бы и могла, то, разумеется, лишившись при этом чувств.
Немного успокоившись и покрепче ухватив шарф, она вошла в кухню, освещенную тусклым светом однойединственной керосиновой лампы, и недобрым взглядом осмотрела присутствующих. Франя и Герман молчали,
стараясь не встречаться с нею взглядом. Из патефона еле слышно потрескивал Вагнер.
Пытаясь выражать совершенную невозмутимость, Катерина Осиповна заговорила первой:
— Генерал сегодня не имеет желания с кем-либо разговаривать. Со мной, к сожалению, тоже.
— Да-да. Мы так и поняли, — ответил Герман.
Катерина Осиповна мгновенно ощерилась.
— Вы поняли? Вы, значит, поняли? Нет, это я все поняла! Это ваш омерзительный блуд наслал на него
силы бесовьи! — Катерина Осиповна триумфально занесла сморщенный костлявый кулачок. Но, к ее удивлению,
все сотрясания воздуха остались без внимания. Катерина Осиповна бессильно опустила отяжелевшую руку.
— Вижу, христианского гостеприимства нет и в помине в этом доме, — только и смогла вымолвить она.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Франя, еле сумевшая к этому моменту погасить в себе приступ смеха, все-таки не удержалась и негромко,
но явственно хмыкнула.
Гневливо посмотрев на нее, как на пример высшего распутства и бесстыдства, Катерина Осиповна
продолжала тоном, подошедшим бы как верховному жрецу очередной лжерелигии, так и матерой рябой
сутенерше:
— Ко мне, ясное дело, уважения у вас никакого, но ребенка невинного, дитя тяжелых времен, пожалеть
извольте и дайте хотя бы воды.
— Вы ее, может, хотя бы разденете, не в Вологодском уезде будем, — насмешливо сказала Франя, вставая
со стула и направляясь к спиртовке.
— Когда сама родишь, будешь свои хамские советы давать… и то — не мне, бесстыжая, — ответила
Катерина Осиповна, расстегивая пуговицы детского пальто.
— Хватит грубить, Катерина Осиповна, — устало проговорила Франя, поставив на стол тарелку с тушеной
капустой.
Девочка, загипнотизированная ее видом, подвывая, пошла было вперед, но твердая материнская рука
дернула ее назад.
— Если ты думаешь, что кинув нам эту жалкую подачку, ты получишь доверие, то ты сильно
заблуждаешься, новоиспеченная фройла, — высокомерно сказала Катерина Осиповна, и только тогда отпустила
свою капающую слюной дочь. А та, нетерпеливо хрюкая, бросилась к столу и, не снимая шарфа, стала есть,
громко чавкая.
Герман, до сих пор молча наблюдавший происходящее, глуповато осклабился.
— Франя, положи-ка мне тоже. Я что-то снова проголодался.
— Герман, сколько можно? — Франя с формальным негодованием посмотрела на него, но, прикинув, что
ему сегодня еще, может быть, понадобятся силы, пошла к плите, покачивая бедрами.
Но тут Катерина Осиповна в своей обычной бесцеремонной манере вмешалась в ее ухаживания за юным
самцом:
— Ему нужен священник. — Франя подняла брови и обернулась, словно не веря своим ушам. — Ему нужен
священник. Непременно. Священник. Да, его необходимо исповедать и благословить в последний путь.
Непременно, священника… — заладила Катерина Осиповна, точно в экстазе.
— Да ведь старый черт и в бога-то никогда не в-верил… — заикаясь от возмущения, начал Герман.
— Герман, нельзя так говорить, — воспитательным тоном сказала Франя, на мгновение задержав взгляд на
его безобразном заикающемся рте.
— Почему, я же сказал. Сами знаете, что он всегда был тем еще богохульником. Попа бы грохнул, не
задумываясь. Грешил, правда, со вкусом, нечего сказать.
— Не сметь, — повысила тон Катерина Осиповна. — Не тебе, безбожнику, судить праведных бедных
людей. В тебе ни чести, ни сострадания. Мы не можем оставить его страдания напрасными, а душу — не
нашедшей успокоения. К тому же… это лучше, чем выкидывать чужие деньги на какого-то докторишку.
— Какие, к дьяволу, страдания? — возмутился Герман. — Водочные мировые запасы пострадали от него
гораздо больше.
Но тут, к его совершенному удивлению, вмешалась Франя. В ней вдруг ожили уже почти утратившие
надежду ростки старых предрассудков и средневековых страхов, обильно унавоженных во время бесконечных
причастий детства.
— Тихо, Герман. Без священника, и правда, нельзя. Родственники больного, умирающего без последней
исповеди, берут на свою душу великий грех, — как по заученному говорила Франя.
Не ожидая со стороны Франи поддержки этой вздорной бабе, пусть и в таком больном вопросе, Герман
ошарашенно развел руками.
— Да я не говорю ничего такого. Я думаю, что генерал сам будет против.
Франя и Катерина Осиповна, внезапно объединившиеся под действием какой-то загадочной силы,
смотрели на Германа одним надменным недовольным взглядом. Но, несмотря на всю несостоятельность речей
Германа, им все же показалось целесообразным узнать, что скажет по этому поводу сам генерал. Все трое
смотрели друг на друга молча около минуты, а потом встали и, захватив лампу, торопливо пошли в соседнюю
комнату. В кромешной темноте кухни опустошенный Вагнер остался наедине с девочкой, испуганно скоблящей
уже пустую миску.
Генерал спал как ребенок, причмокивая своей бессменной сигарной соской. Скомканное одеяло накрывало
только грудь и огромный живот, бывший лишь частью генеральского тела. С одной стороны от этого мерно
вздымающегося кургана покоились две мраморные ноги, словно одетые в муфты. Стопы у генерала были до
смешного маленькими; посаженные на кривые от бесконечных аллюров голени, отечные, они больше походили
на мясистые копытца. С противоположной стороны доносился храп. В полутьме изголовья было видно, как из
полуоткрытого рта стекает по складке нервно подрагивающей бульдожьей щеки слюна. Катерина Осиповна,
беззвучно вызвавшаяся его разбудить, уже подошла к краю кровати, но в этот момент на генерала напал очередной
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приступ кашля. Да еще задребезжали окна, увидевшие приближающийся трамвай. Все это разбудило генерала, и
он, недоумевающий, подергиваемый толчками, стал озираться на взявшихся из ниоткуда визитеров. Его
заспанные глаза часто мигали. Вдруг он сделал глубокий вдох и, поперхнувшись своей сигарой, захрипел в
приступе, уже больше напоминающем безрезультатную рвоту. Герман, сжимающий в руке лампу, продолжал
стоять как вкопанный, Франя покачала головой, лишь одна Катерина Осиповна бросилась к генералу. Но тот, не
поняв ее намерений, в ужасе оттолкнул ее. Она попятилась к окну, а ей вслед полетел в оболочке желтой мокроты
несчастный огарок.
— Что это еще за демонстрация, а?! — прохрипел генерал.
Все присутствующие, разумеется, кроме него самого, стояли, боясь вымолвить слово. Но генерал и не ждал
ответа.
— Черт вас побери, как посмели?! По какому поводу манифестация? Где ваша депеша? И кто здесь
главный? — Прежде серое лицо генерала моментально побагровело, а его рука вдруг неизвестно откуда извлекла
маузер. Но в этот момент, кажется, он начал что-то вспоминать. — Франька, ты, что ли? Фу-у, как перепугала.
Думал, пришли за мной. Кого это ты привела?
Катерина Осиповна, до тех пор лишь менявшая цвет лица, не дожидаясь, когда Франя начнет говорить,
затараторила:
— Батюшка наш, братец мой милый..
— А-а, теперь я тебя узнаю, — оборвал ее генерал, прищурившись и тыкая в ее сторону вороненым стволом
маузера. — Это ты, бандерша проклятая. Так ты еще и землячка… Мало на родину выпало грехов, так еще и ты,
сука!
Генерал большим пальцем, желтым от бесконечного сонма дымящихся у него за плечами табачных
изделий, взвел курок.
Катерина Осиповна взвизгнула и проворно отскочила в угол. Не находя выхода, она, не сводя глаз с
трясущегося в неуверенных руках пистолета, стала бешено рыть ногами пол, тщетно пытаясь протиснуть
костлявый и бесстыдно увядший зад сквозь стену.
Франя, знавшая, что магазин маузера пуст (патроны она сама продала втайне от генерала еще год назад),
дрожа от смеха, подошла к кровати с другой стороны и нежно вынула из одряхлевшей руки генерала пистолет,
вставив ему в рот заранее приготовленную сигару. Генерал, не заметивший пропажи, довольно засосал.
— Франя, я все понимаю. Даже этот плут… ладно, ты еще так молода. Не будем считать тебя ренегатом.
Но, спрашивается, за каким дьяволом ты пустила сюда эту сводницу? Нет, положительно никому доверять нельзя!
— Мы подумали, что тебе нужно напоследок исповедаться, причаститься, — сказала Франя, уже
привыкшая не обращать внимания на гнусавый лепет генерала.
— Да, это совершенно, совершенно необходимо! Потом может быть уже поздно, — вновь осмелевшая,
подскочила Катерина Осиповна.
Генерал, забывший о дыхании, о котором словами доктора Бергера так много говорила Франя, на сей раз
ее даже не заметил. Его глаза вдруг налились кровью, а голова покрылась пятнами, напоминая ассорти малинаежевика.
— Что-о? Меня? Напоследок?! — Одышка душила его, но с неистовым напором он продолжал говорить.
— Значит, похоронить меня решили? Заживо погребете? Заранее?!
— Ну что вы так разнервничались, — попытался вставить Герман.
Сигара уже давно почивала на полу.
— Закрой рот, слизняк, — проревел генерал. — Франя, избавь меня от этого ничтожества.
— Без причастия никак нельзя, это такой грех, — вмешалась на этот раз Катерина Осиповна.
Генерал мгновенно повернулся. Увидев его глаза, Катерина Осиповна от неожиданности икнула.
— Грех? Проклятая распутница. Ты мне про грех будешь рассказывать? Тогда уж рассказывай, как им
торгуют. Что почем? У-у, упыри проклятые. Присосались к России-матушке, не скинешь. И здесь покоя от вас
нет. Ко мне вот клыки подтачиваете. Попами своими, родину продавшими, прикрываетесь.
Франя уже устала, остальные двое испуганно молчали. А генерал продолжал говорить. Казалось, говорить
он еще может долго.
— Похоронить меня? — тут он погрозил отечным кулаком всем присутствующим. — Черта лысого.
Переживу еще вас всех. Вот только коньячок-с куда-то закатился. Франя… Ф-фр… аня?..
Лицо генерала внезапно подернулось неподдельным ужасом цвета берлинской лазури, и он, не в состоянии
больше выговорить ни слова, конвульсивно вытянул шею над подушками, глотая воздух открытым ртом.
Франя схватила с комода кислородную подушку и направила свой уверенный, не теряющий при этом
грации шаг к кровати. Герман остался на месте. А Катерина Осиповна, заломив руки и издавая нечленораздельные
причитания, заметалась по комнате между ними.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
4.
Иерей Пусский ранним воскресным утром мерил шагами плохо освещенную душную комнатку. Бывшая
когда-то просто невзрачной безглазой комнатой, теперь она именовалась кабинетом. Пусский был погружен в
лужицу скользких копошащихся мыслей.
Жизнь в Германии становится все сложнее и непонятнее. Нынче, как ни старайся, не различить прямой
стези праведности, никому уже не нужной, как прежде. Да еще когда ты католический священник из Кракова. В
этой бойкой практичной стране дела до бога не больше, чем до вшей во вскруженных головах. А уж католичество
здесь совсем не в моде. Как ни крути, но даже при всем желании свои знания во благо людей не применишь.
Ничего зазорного поэтому нет в том, чтобы подумать о военной, к примеру, карьере.
Его закрытые глаза поднялись вверх. В голове звучал услаждающий слух и умиротворяющий разум гул
тысяч марширующих ног. Пусский представил самого себя в этом самодовольно крошащем асфальт лесу сапог,
блестящих кожей. Но неожиданно его собственный шаг растворился и, еле слышно булькнув, исчез в
окружающем гуле. Пусский недовольно открыл глаза.
Подумав, что личные заслуги как-никак выделяют, а возможно, и возвышают, Пусский пошел к зеркалу и
с нежностью оглядел свою благородную наружность. Он еще не привык узнавать себя в гражданском. Сюртук
непривычно четко очерчивал его фигуру. Внешний вид сошел бы, пожалуй, за германца. Вскинув руку к виску,
он выпрямился по стойке смирно. Пробежав глазами по своему силуэту, он мысленно дорисовал на нем форму и
резко отдал честь своему отражению. Вышло до обидного коряво, скованно, да и к чему он выставил так зад, это
как-то по-бабски. Пусский повернулся и попытался рассмотреть в зеркале себя со спины. Вот досада,
действительно — какой огромный зад, как у прачки какой-нибудь. Пусский нервно бросил задранный подол
пиджака и, немного покрутившись на месте, попытался подтянуть его вниз. Добротная ткань сюртука упрямо
отказывалась тянуться. Тогда он подтянул пояс брюк, но стало еще гаже. Это все размер. Так и знал ведь, что мал.
Пусский от досады плюнул. Но, спохватившись, тут же принялся тереть лоснящуюся кляксу на полу носком
сапога, так уродующего вид вполне приличного сюртука. Подошва протяжно скрипнула и оставила на паркете
темный след. Пусский окончательно вышел из себя. Как непроста и как суетна эта светская жизнь…
Он вернулся к зеркалу и попробовал снова. Как непросто добиться нужного росчерка. Ну ничего, еще есть
время поупражняться. Но… стоп. А вдруг война? Выходит — не то. Не то чтобы не хочется сложить голову за
чужую отчизну… Ведь это просто не по-христиански… Политика. Вот это уже лучше. Ментальные битвы не
менее… Можно примкнуть, пока не поздно, к социал-демократам. Или вступить в НСДАП? А что, собственно,
плохого в небольшом национализме… И господа нашего ведь они распяли… А этот Эльбаум, ростовщик,
кровопийца проклятый, такой процент запросил… Не по-людски так с нуждающимися. Не по-христиански.
Хотя… чего тут ждать. Небось у Эльбаума копытца под сапогами. Да и у всех у них. Правду говорят — с нечистой
силой знаются. Пьют, гады, на пасху кровушку младенчиков наших…
Пусский вообразил нежную розовую пяточку младенца, — и вдруг ее протыкает длинный толстый коготь,
пожелтевший и мутный. В задумчивости Пусский снова плюнул, но вытирать на этот раз не стал. Это все
рулетка… Раз брал деньги — были нужны… Сами небось выдумали все искушения, вместе с Люцифером, чтобы
нас потом обирать. Борьба с самим собой, кстати, тоже закаляет. Что же тут плохого?..
Или все-таки социал-демократы? А если просто-напросто стать пастором… простым проповедником. Это,
конечно же, хуже, чем простой уход. Но ведь, если начистоту, это отец хотел сына-епископа. Сам бы и шел. В
любом случае… в Германии (пусть, она и не совсем Германия) возможностей гораздо больше, чем в Польше. К
тому же… подальше от этой непредсказуемой России, где даже неплохие идеи умудряются испоганить. А ведь
были же в свое время возможности, большие возможности. Быть бы теперь Польской империи до Урала. И
переезжать бы, глядишь, не пришлось. Папа денег зажал, не иначе.
Сквозь поток мечущегося сознания настойчивыми поклевками проник естественный, но несвоевременный
позыв. Пусский еще немного потерпел, но потом партия, униформа и прочее были отложены на время в сторону,
а отнюдь не строевой шаг направлен к уборной.
Струя нынче приятно удивила. Долго терпел. На какой-то момент показалось, что можно оторвать ноги от
пола и повиснуть в воздухе на одной упругой струе. Даже можно крутануться вокруг, расставив ноги и одну руку
в стороны. Но вот уже поток ослаб, постепенно превратившись в редкие капли. Скосив взгляд, Пусский увидел
на полке рядом с унитазом растрепанного Пруста. Святой отец застегнулся и раздраженно пнул книгу ногой.
Воистину, запретить надо бы такое глумление. Сначала туманят людям рассудок, сомнения в душу вносят, а нам
потом расхлебывать.
Проходя по коридору обратно, Пусский ненароком заглянул в кухню и остановился, мгновенно перестав
насвистывать. Над огромной кастрюлей с тестом двумя жерновами вращались голые руки Греты, полные, с
ямочками вместо локтей. Грету он нанял для работы по дому и пока не видел причины жалеть об этом. Из-за ее
спины по бокам выглядывали застенчивыми полулуниями исполинские груди. И один только круп глядел в глаза
разомлевшему иерею. Хотя… какому, к черту, иерею? Хватит… Довольно этого бестолкового целибата!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Причмокивая пересохшим ртом, Пусский расставил руки и пошел к улыбающемуся щекастому ангелку. В
этот момент в дверь постучали. Грета подняла голову, а Пусский, ругаясь на латыни, пошел открывать.
На пороге стоял дегенеративного вида губастый юнец, а рядом с ним — нездоровая девочка, с лицом
круглым, как просвирка.
Из сказанного Пусский с трудом понял, что какого-то русского генерала нужно снарядить в последний путь
по полной программе. В первый момент Пусский хотел извиниться и сделать вид, что он не понимает, какое может
иметь к этому отношение. Но, поразмыслив, решил, что генерал и в Африке — генерал, хотя, очевидно, и бывший,
иначе чего это ему приспичило поболтать со Всевышним именно в Германии. Но у генерала наверняка остались
кое-какие связи в местных военных кругах, он может напоследок и ему, скромному начинающему военному (да,
это тебе все-таки не какая-то сомнительная партия), посодействовать. И опять — гул парадного марша. А
руководит им не кто иной…
— Батюшка, батюшка, бежать надо, как бы уже не преставился его превосходительство, — голос молодого
человека нагло вторгся в его девственный горизонт мечтаний. Пусский раздраженно повернулся к говорившему.
Девочка, стоявшая рядом с ним, засунула в рот четыре пальца, но, судя по всему, могла и больше.
— Какой я вам батюшка, молодой пан? И говорите, пожалуйста, по-немецки, я по-русски понимаю плохо.
Я бы из уважения к его превосходительству, конечно, не отказался, имея в виду, конечно, определенную
благодарность для себя. Нет, нет, что-нибудь скромное… Но с чего вы вообще взяли, что он согласится говорить
с католическим священником?
Пусский был готов идти, но, видимо, решил немного поторговаться. Выбора, похоже, у них все равно не
было.
В ответ Герман попытался что-то сказать по-немецки, но после минуты бестолкового перебирания
артиклей и падежей Пусский безнадежно махнул на него рукой и сказал, чтобы ожидали.
Войдя в квартиру, Пусский брезгливо огляделся. Навстречу вышли высокая невротическая дама и еще
одна, молоденькая, с усталыми похотливыми глазами. Видимо, мать с дочкой, хотя и не очень похожие. Не
останавливаясь на деталях родственных взаимоотношений, Пусский поцеловал руку Фране, Катерине Осиповне
отвесив поклон.
— Где умирающий? — голосом, преисполненным сочувствия, сказал он.
Словно в ответ на его вопрос из комнаты донеслись клокочущие нечеловеческие хрипы. Пусский
уверенным шагом проследовал в комнату и аккуратно закрыл за собой дверь.
Оставшиеся проводили его удивленными взглядами, а затем беззвучно переместились на кухню и стали
напряженно вслушиваться в повисшую над квартирой тишину, ожидая — кто в страхе, кто в безразличии —
скорейшей развязки.
Казалось, время тянулось бесконечно долго. Герман уже снова принялся за капусту, по-отечески угостив и
прибежавшую откуда-то сопящую девочку. Франя незаметно чистила ногти. Одна только Катерина Осиповна попрежнему пыталась понять, что происходит за стенкой.
Пусский вышел покрытый испариной, одежда прилипла к спине между лопатками. На его лице уже было
заготовлено отточенное годами выражение скорби.
— Почил, — только и промолвил он.
Катерина Осиповна взвыла, сразу набрав недосягаемую высоту. В этом гуле Франя подошла к Пусскому и
протянула ему руку. Он нагнулся, взял конверт и, быстро убрав его в карман, снова припал к ее руке влажными
губами.
Пусский уже было собрался уходить, но Франя попросила его остаться еще на минуту, чтобы выпить за
покойного, если, конечно, по долгу службы ему не запрещено. Пусский ответил, что по такому поводу никому не
запрещено. Кроме, конечно, всяких дикарей и изуверов.
В кухне уже стояли пять до краев наполненных стаканов. Для шестого места на столе не хватило, поэтому
он стоял на подоконнике, пустой, накрытый толстой горбушкой хлеба. От этого натюрморта вкупе с мрачным
дуэтом Вагнера и Катерины Осиповны Пусский тоскливо сглотнул.
Все встали. Девочка подошла к столу и тоже потянулась за стаканом, но Катерина Осиповна,
поуспокоившаяся к этому времени, ее отогнала. Требовалось, видимо, что-то сказать, но Пусский желал лишь
побыстрее выпить и уйти; эту милую пани можно посетить и в более романтических обстоятельствах. Поэтому
он принялся разглядывать ничем не примечательную кухню. Остальные тоже молчали. Еще минута такого
молчания — и, казалось, отяжелевший воздух будет уже невозможно вдыхать. Только проглатывать. Всех
выручил Герман, шумно осушивший стакан и взявшийся тут же за второй, специально для него налитый. Все
облегченно вздохнули и скорее последовали его примеру, а он тем временем уже подхватил на трезубец вилки
соленый огурец и с хрустом откусил ему голову.
Все присутствующие покрылись румянцем, и, похоже, уже начался бодренький непринужденный разговор,
как вдруг до кухни донесся звук: не было сомнений — за стеной кто-то надрывно кашлял. Он повис в воздухе
между собравшимися, застывшими напротив друг друга. Огуречный огрызок, выпавший из зияющего Германова
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
рта, булькнул в стакане Катерины Осиповны, а побледневший иерей схватился рукой за карман, в котором в
полной сохранности почивал конверт. Кашель повторился.
5.
Генерал проснулся. Страшно хотелось помочиться. Но совсем не хотелось вставать или лезть за судном.
Постепенно надсадное чувство как-то отлегло, преобразовавшись в назойливый дискомфорт, залегший тупым
комом где-то у самого дна. Генерал понемногу забылся. Теперь сильно хотелось девочку. Лучше — девочек.
Именно девочек. Глупеньких и ласковых. Лет эдак двенадцати-тринадцати. В них еще можно что-то разрушить.
Из пустоты будущего, согнав пугливых нимфеток, налетел сильный кашель. Генерал незадолго до этого
уже чувствовал неприятное щекотание на внутренних стенках грудной клетки, но значения этому придавать не
собирался, поглощенный крепковатой аранжировкой. И теперь уже минуту он мучился сильным кашлем,
вытряхивающим из него последние остатки мозгов и газы из ослабевших старых кишок. В памяти была
полнейшая мишура. Какие-то то ли странники, то ли попрошайки, сводницы, даже вроде поп… или
коминтерновский шпион. Нет, это уже перебор…
Скрипнула дверь, и, освещаемые тусклым светом, вошли какие-то люди, весьма сомнительной, прямо
скажем, наружности. Они крались беззвучно, как тени. Погода, очевидно, стоит пасмурная.
Они столпились у генеральской кровати и стали разглядывать его, как кунсткамерный экспонат. Генерал
недовольно нахмурился.
Все молчали. Это продолжалось, должно быть, несколько секунд, но казалось, что время замерло,
окоченело, лишь несвежее дыхание стоявших кругом отогревало его.
Первый звук издали хрящи гортани, испуганно затрещавшие под напором вилки. Дышать на мгновение
стало легче, что-то теплое потекло в рот. Второй откликнулась подушка, она довольно зашуршала, когда чьи-то
нежные женские руки аккуратно положили ее на лицо генералу и сильно прижали. Под тканью наволочки хлопали
вылезшие из орбит глаза. Ничего не стало видно. Снять подушку не представлялось возможным — кто-то,
поскрипывая и что-то шепча, крепко держал генеральские руки. Последними зазвучали глухие обертоны
задумчивых тромбонов. Кто-то, с перерывами на одышку, бил генералу сапогом в живот. С каждым ударом из
слабеющего организма, довольно урча, вырывались в сторону пинающего газы, которые, видимо, и портили ему
правильный ритм. И каждый взмах палочки невидимого дирижера этого занятнейшего оркестра вызывал
гикающий детский смех…
Все устали. Звуки постепенно затихли. Дольше всех не унимался тромбонист, но и его тело в итоге
покинули животворящие творческие флюиды.
Подушка съехала с левого глаза, и последним образом, выхваченным угасающим сознанием, была
странного вида щекастая девочка, свесившая с комода ноги. Она держала четыре пальца во рту, но, немного
попыхтев, затолкала туда всю пятерню. Круглое монголоидное лицо растянулось в довольной улыбке.
Занавес рухнул под искристые аплодисменты единственного зрителя.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Юлтан САДЫКОВА
ДЕРВИШ, ГДЕ ТВОИ ЖЕМЧУГА?
Повесть
Стоянка первая
Турция. Стамбул. Уличный базар. Оживленные торговые ряды.
— Дрон! Живо сюда! Я нашел тут одного претендента! Да! Вон тот нам подходит! Косматый! С бородой!
Телегеничный, должно быть, мерзавец! Или тот, или этот! Тоже бородатый такой, поджарый, сухопарый…
Андрон, будь ты неладен! Ну где ты там?!. Я говорю, вон тот патлатый гондурас нам подходит! Одухотворенный
он какой-то…
Дрон и Андрон — это я. И Андрей, как ко мне обращаются реже всего, — это тоже я. И никакой я не
оператор. Посещал, конечно, в школе кружок молодого фотографа и как-то даже снимал на видео наш семейный
праздник, но дальше этого дело не зашло. И вот, вспомнив прошлое, я немножко приврал в резюме, которое месяц
назад вывесил в поисках работы в Интернете, назвавшись оператором. Просто… если с другой стороны
посмотреть, по остальным фронтам я вообще никто. И достижений тоже никаких.
А все дело в том, что я дикий молчун — никогда не разговариваю. Мама с папой и сестра рассказывают,
что младенцем я орал так, как не пел сам Карузо. А потом скороговорки на слух заучивал и так их тараторил, что
все соседи приходили послушать. И на детсадовских новогодних утренниках был самой словоохотливой, просто
по-рекордсменски разговорчивой «снежинкой».
Но однажды, в день, когда я сам и без посторонней помощи, не вслух, а про себя, дочитал до конца первую
в своей жизни толстую книжку, произошло что-что странное. Это была удивительная книжка, как сейчас помню.
Про стародавние предания народов мира. Мама приготовила по этому торжественному поводу пышки, мы сели
всей семьей за стол выпить чаю… И я обжег губы. И с тех пор молчу. И не считаю нужным это кому-либо
объяснять.
Мама с папой полжизни со мной по врачам бегали, по целителям и гипнотизерам — не помогло ничего, я
так и не заговорил. Они думали, что это или последствия чрезмерно тесного общения с Ирмой, моей сестрой, у
которой с детства постоянные нервные срывы. Или все из-за горячего чая… И никогда не понимали, что просто
так нужно. В конце концов они решили, что если суждено ребенку быть счастливым, он им будет все равно. Даже
несмотря на то, что обжег губы.
Теперь мне двадцать два года, высшего образования, собственного жилья и водительских прав не имею,
живу с малообеспеченными родителями и старшей сестрой и все время ношу на шее блокнот с отрывными
листками и карандашом, чтобы хоть как-то общаться с миром. Папа и мама преподают в школе: папа —
литературу, а мама — историю. А Ирма вообще ничего не делает. У нее четыре года назад случилась несчастная
любовь, с тех пор она выпивает по две бутылочки валерианы в день.
Я всю жизнь учился дома — книгами меня родители обеспечивали. Они в какой-то момент вбили себе в
головы, что раз уж так получилось, что я не разговариваю, я должен стать одним из этих доморощенных ученых,
которые одержимо сидят в тиши опустевших библиотек и учат по истлевшим рукописям никому другому не
понятные закорючки, чтобы потом читать древние священные книги. Мне же всегда хотелось зарабатывать
деньги и путешествовать по странам... И маму с папой с собой всюду возить, и Ирме мир показать…
Но таким, как я, тяжело на работу устроиться. В приличных местах ведь всегда диплом требуют… Нет, я
много где работал: на птицефабрике разделочником, на оптовом рынке в грузовики погружал мешки с фигурными
макаронами или комбикормом, даже полы мыл в Институте педиатрии — не сидеть же сложа руки только из-за
того, что разговаривать не люблю… Но всегда чувствовал, что эти профессии не для меня.
И мне всегда было очень жаль, что никто так никогда и не узнает, как много всего красивого я знаю. Я, всю
жизнь читающий книги, я, молчащий с того самого дня, когда обжег губы.
Меня тянуло все время в высокое искусство, я хотел хоть раз в жизни поучаствовать в создании чего-то,
что несет в себе свет, увидеть процесс творения прекрасного. Однажды я нашел на антресолях видеокамеру.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Старенькую, ви-эйч-эсную еще, любительскую, но мы же и кино снимаем, в общем-то, любительское. Правда,
вон тот импульсивный крупный мужчина в заправленных в носки брюках и полосатой безрукавке — наш Джозеф
фон Штернберг для бедных, почти что гениальный режиссер Анатолий с не менее звучной фамилией РамоновКабанда, любителем себя не считает. Он настаивает на том, что первая половина его фамилии не склоняется, и
приходит в бешенство, когда кто-то об этом забывает. Мне еще с детства казалось, что люди, которых так зовут,
всегда или режиссеры, или академики, поэтому я с первого взгляда проникся к нему восхищением.
А клюнул он на мое резюме потому, что больно уж срочно ему нужно было собрать с нуля съемочную
группу, чтобы по горящим билетам полететь в Турцию на съемки. И снять кино за неделю с минимальными
расходами.
У нас все донельзя малобюджетно. Остановились в многолюдном дешевом хостеле «Рэйнбоу» для
челноков. Съемочная группа — это сам Анатолий, я и рыжеволосая мечтательная гримерша Найра, которая, по
ее словам, до недавнего времени работала в Ульяновске библиотекаршей, а потом решила открыть на улице
Гончарова лавку с бижутерией, пару раз съездила в Турцию за товаром, выучила язык и считает теперь себя
переводчиком. Но с нами она, в первую очередь, в качестве гримера. И только по совместительству переводчик,
исключительно в экстренных случаях. Тут многие по-русски замечательно говорят. Относительно. То есть,
конечно, если не вдаваться в нюансы — замечательно.
Мы снимаем короткометражное немое кино про суфийских дервишей. И актеров экономный режиссер
решил набрать по приезде, из числа аборигенов. По его представлению, главную роль должен играть худощавый,
бородатый, туберкулезно-желтушного вида турок. Они же все аскеты, эти суфии. Голодают, молятся… И видят
то, чего другим не видно.
— Дрон, чтоб тебя! Ты где есть-то, а?!
Иду, уже иду, мой режиссер. Так мы с Рамонов-Кабандой выбираем актера. На базаре. Кстати, он думает,
что раз я молчу — то немой. Что ж, так даже легче, не будет никаких лишних вопросов, не придется ничего
объяснять.
— Дрон, ты не видел Найру? Где там шастает эта опухшая медуза?!
Я мотаю головой и пишу карандашом на листке блокнота: «Не видел». Нам с Найрой нелегко приходится
с Рамонов-Кабандой. Но мы с ней оба думаем, что талантливым людям должно позволяться чуть больше
странностей, чем бездарям. Вот и слушаемся Рамонов-Кабанду безропотно.
— Явилась она… не запылилась! Бижутерию, небось, скупала в обилии! Гусеница ржавая! Чтоб загонять
у себя в Ульяновске за бешеное бабло! Спекулянтка! Чернорыночница!..
— Анатолий, я сейчас совсем не этим…
— Не интересуюсь! Спроси у того козла жопомордого, будет ли он у меня сниматься! Он по-русски ни але.
— У которого, простите?.. У продавца специй или у того, с дынями?
— Да оба они жопомордые!
— Так у кого мне спрашивать, у обоих, что ли…
— Давай с дынями, он с интригой.
Несмотря ни на что, я люблю Рамонов-Кабанду. Непростой человек, упорно следующий своей идее. Когда
он на мое резюме откликнулся, счастливей меня на планете никого не было. Вряд ли он когда-либо сможет понять,
как невообразимо сильно я ему благодарен. Я же сказать этого ему никогда не смогу, а если в блокноте своем или
в личном письме напишу — он меня засмеет и матом трехэтажным обругает… Поэтому я просто все время
улыбаюсь, чтобы ему было радостно. А он, похоже, из-за этого считает, что я слегка с придурью.
— Анатолий, я спросила, он не хочет.
— Анафема! Ты смотри, какой скот, а! Да ему там даже говорить ничего не придется. Молчать со
страдальческим лицом… Ходить и молчать, как яркая иллюстрация дебилии… Как наш Адрон.
Я все слышу, но не обижаюсь. Пусть себе сквернословит. Откуда же ему знать, что я, может быть, очень
даже неглуп. Просто не могу этого показать.
— Он не может, Анатолий, он же правоверный суннит, а вы ему предлагаете…
— Я что — в порно его зову?! Спроси у этого урода: я что — в порно его зову?! У меня же духовное! Это
же авторское кино! Ав-тор-ско-е! А если он потом благодаря мне — в Голливуд?! Или, опа-па, — и золотую
пальмовую ветвь?! Какой дурак не хочет сниматься в кино?! Нет, я его что — в порно зову?!
— Он про суфиев не может… Он говорит, что… это противоречит… Что?.. А, нет… Он говорит, нам надо
у него две дыни купить — тогда снимется…
— Нужны мне его дыни сраные!
— Давайте согласимся, Анатолий! Мы уже два дня по этим базарам ходим… До сих пор никого не нашли.
Что вы нас так мучаете… Две дыни — это же недорого…
— Молчать! Тьфу ты… Вымогатель он гребаный… Знает, игуана ядовитая, что я в тупике. Штаны
последние — и те содрал бы. Ладно… Скажи ему, Найра: ладно! По рукам! На! На! Торгаш чертов!
— Мурат спрашивает, когда снимать начнем…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты смотри, как она заговорила… «Мурат спрашивает»… Передай этому козлу, что Анатолий РамоновКабанда отвечает! Прям тут и начнем, прямо сейчас. Дрон! Андроид, говорю, ты где? Куда ты дел мой рюкзак с
реквизитом? Чтоб тебя! Там костюмы были. Костюмы, говорю… Найра, что ты тычешь в меня этими самыми…
Где одежда? Рюкзак принеси, Дрон. Бесишь! Ненавижу! Где шмотье? Найра, что ты суешь мне тут все?
— Дыни… Договорились же, заплатить нужно…
— За что мне такое наказание! Куда теперь эти дыни, не выкидывать же… Денег стоят… Дрон! Притащил
рюкзак? Что тут за кавардак… Держи дыни. Найра! Рыжая! Передай своему обкуренному стамбульцу… я говорю,
передай этой сатанинской образине, чтоб переоделся! Шмотки вот его новые. Пусть в переодевалке какой-нибудь
или в туалете спрячется — и облачится. Передай! На, Дрон… Держи, говорю, дыни. Подмышками зажми.
— Анатолий, он спрашивает, что за одежда такая…
— Он просто невероятно тупой… И как таких только пускают торговать… Хырка это, хырка! Власяница!
Чертовщина такая, из верблюжьей шерсти. Да-да, а он что думал — дервиши в Праду турецкого пошива
наряжаются?.. Анафема! За что мне это… Дрон! Дрон, говорю! Где посох? Где, я тебя спрашиваю, посох?! Тьфу!
Давай сюда. Что ты такой рассеянный сегодня? Что ты плечиками своими пожимаешь? Птенец выщипанный! Тут
в рюкзаке еще была выдолбленная тыква. Где, я тебя спрашиваю, выдолбленная тыква?! Чудовище безъязыкое!
А, вот она, моя девочка… Все! Отбой! Здесь! Нашел! Все самому, все самому… Ненавижу вас всех, дегенераты!
— А что Мурату делать с высушенной тыквой?..
— Пусть поменьше вопросов задает эта твоя турецкая почемучка! Его задача — спрятаться где-нибудь,
снять свои бабские шлепанцы, раздеться догола и надеть хырку. Дрон, где колпак?.. Дай ему, Найра, еще колпак!
Пусть нахлобучит на свою башку ослиную. Поняла? Передала ему? Потом в руку — четки вот эти деревянные,
на плечо — посох, а потом привесим еще железные цепи и тыкву выдолбленную.
— И где это только вы, Анатолий, все взяли, мне интересно…
— Обойдешься, рыжая! Я полжизни это кино готовил! Не то что вы двое! Авантюристы! Дилетанты!
Шарлатаны!
— Анатолий…
— Пусть эта рожа переоденется и придет в ряды с золотом, поняла? В торгашеские ряды с золотом. Это
место съемок первой сцены. Мы там с Андроном будем ждать у ювелирной лавки «Гюльбану». Она в самом
начале развалов. А этот овощевод-бахчисарай пускай облачится поскорее! Прощелыга! Ты проконтролируй,
чтобы реквизит не свистнул… Хватит мне и без того расходов. Ну что он вылупился? Огородник! Чего стоим-то?
Такси, что ли, ждем?
— Он говорит, ему еще точку с дынями перепоручить надо кому-то… Не может же он отлучиться, бросив
весь бизнес вот так…
— Ты только посмотри на него! Бизнес у него! Пусть пошевеливается! Баклажанник! Живее, живее
собирай свое барахло! Неудачник! Все равно никто у тебя ничего не покупает… Мы были первые. И последние.
Бедные твои родители… Убей себя! Убей себя, самурай! Так ему и передай, Найра! Переведи дословно! Когда
переоденется, подкрась его немного. С такой рожей, наверное, тяжело найти родственную душу, да? Ха-ха! Все!
Мы с болтуном Дроном ждем у «Гюльбану», запомнила?
— Запомнила…
— Андрон, пошли уже, чтоб тебя!
Найра бросает полный сочувствия и нежного участия взгляд на меня, изможденного, нагруженного
камерой и бахчевыми культурами. Ей действительно меня жалко. У нее мягкий грудной голос, огромные темносерые глаза, огненные волосы; она все время в чем-то белом и старомодном, носит пластмассовые жемчуга и
курит тонкие белые сигаретки. В ней столько человечности…
— Дрон! Вот здесь и будем снимать. Ты настроил свою камеру говеную? Настроил, говорю, говно свое
китайское? Тьфу! Ответит он мне, как же… Как же ты бесишь меня, рыба ты гребаная…
Если бы ты, Рамонов-Кабанда, подержал дыни, я бы настроил технику. Но ты разве догадаешься…
— Дай, что ли, подержу пока дыни… А ты настраивай, настраивай… Я пока о замысле расскажу. Ты кивай
башкой-то, если понял, чтоб я как-то чувствовал, что ты в теме… Пока ждем, ты снимаешь крупным планом
золото. Просто снимай все это ювелирное дерьмо. Камера медленно плавает, прямо-таки скользит вдоль
прилавков с золотом. Потом наводишь на торгашеские руки, считающие деньги… Уяснил? Только руки! Руки!
Никаких морд! Только торгашеские руки. И как считают деньги… Шелест-шелест, звон-звон, шелест-шелест,
звон-звон… Сто рук. И золото снимай. А потом, когда садовод наш явится, он меж рядов пойдет с посохом, а ты
рожу его снимай крупно. И как рожа эта на все золото и деньги смотрит. Ох, намучаюсь я с этими бездарями…
Мне буквально пара удачных кадров нужна… Все отснимем, просмотрим и выберем… Один кадрик нужный…
Это ж все время так — в куче дерьма блеснет перламутровая пуговица… Ферштейн? Понял, говорю, попугай ты
дэцэпэшный?
Я киваю. Я показываю поднятый кверху большой палец. Я тебя во всем поддерживаю, Рамонов-Кабанда,
мне твой замысел понятен. Я знаю, о чем ты хочешь сказать своим кино. Я столько мистической поэзии
перечитал… Знал бы ты… Все будет сделано. Я снимаю золото, деньги и руки.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А вот и чебурашка наша идет с гримершей под руку… Найра, чего так долго?
— Мурат не мог найти, где переодеться... Пришлось завернуть в ряды с одеждой. У него там знакомый
работал, и он…
— Не интересуюсь! Я уж думал, вы там решили надолго уединиться! Думал, вот и стало одной «наташей»
больше на стене позора русских туристок… Чего он ржет-то?! Я говорю, чего эта лама лишайная ржет-то?
— Говорит, странные мы. Говорит, так уже веков пять ни один дервиш не одевается…
— Ему откуда знать… Учить он меня будет… Шарлатаны! Я полжизни это кино готовил! Я целую вечность
каждодневно горы книг систематически поглощал. Научную макулатуру всякую перелопачивал.
— Не злитесь вы так, Анатолий…
— Хватит тут рассусоливать! Начинаем! Все! Первая сцена… «Главный герой и материальные блага»…
Ты, Найра, объясни своей дервишеской бездари, что он должен просто идти медленной поступью! Андрон, ты
готов, трещотка? Мотор! Дубль один! Пошел! Взгляд главное, взгляд! Стоп! Тьфу! Найра! Подойди сюда…
— Зачем?..
— Да не укушу я тебя, дурында оранжевобошкая, подойди!.. Ты объясняешь этому дынеторгу, что такое
однозначные эмоции, поняла? Специфика нашего кино такова: все немо! Все должно выражаться лицом. Как в
двадцать четвертом году Даглас Фэйрбэнкс в «Багдадском воре»! Пластика! Мимика! Жестикуляция! Я говорю
слово — ты ему переводишь! И он это на лице изображает. Итак… внимание! Мотор! Найра! Отрешенность! Отре-шен-ность!
Найра с потерянным видом что-то вяло мямлит турку. У меня в кадре совершенно невыразительное и
ничего не понимающее лицо актера.
— Анафема! Вот анафема! Что этот урод делает! Тьфу! Найра! Пусть покажет мне отчужденность! И
индифферентность! Ин-диф-фе-рент-ность! И экзальтированность! Эк-заль-ти-ро-ван-ность!
— Это по-турецки будет что-то вроде…
— Умиротворенность покажи мне, мальчонка! У-ми-ро-тво-рен-ность!
— Это… спокойный и довольный?..
— В могиле своей он будет спокойный и довольный! В сырой земле-матушке! Пусть покажет мне
осуждение! Мудрость! Просветленность ума! Благородство души! Избранность! Он — взыскующий Истину!
— Я не очень… Как бы это… Помедленнее, пожалуйста, Анатолий…
— Да что за черт! Что у него с рожей! Найра, что ты там ему говоришь? Биографию, что ли, убогую свою
пересказываешь? Звезда ульяновских танцполов! Тоже мне! Ты, Ибрагимбек! Или как там тебя! Покажи мне
грусть! Пусть покажет мне грусть!
— О! «Грусть»? Это я знаю, как по-турецки!
— Стоп! Тьфу! Слишком тупое лицо! Натуральный олигофрен! Еще раз! Дрон! Андрон, говорю! Взгляд
снимай! Стоп!.. Тьфу! Бестолочь кроманьонская! Мне же нужен-то только один взгляд… Мы потом вырежем —
и все… Это же одно чертовое мгновение, чтоб вас всех! Неужели так трудно просто правильно смотреть… Во!
Молодцом! Так... Черт! Нет! А ну назад! Заново! Пошел!..
Сколько часов мы провели на этом базаре, снимая первую сцену, один бог знает. Я кассет десять успел
сменить. От невыносимой жары раскалилась моя камера и так напекла мне голову, что я упал в обморок,
разгромив в падении какой-то прилавок с коваными подсвечниками. Продавцы даже не ругались. И камера
отчего-то не разбилась. Работа продолжается.
— Еще раз! Мотор! Да помедленнее ты иди, годзилла никчемная! Степенная, говорю же, плавающая
походка! Так!.. Вот!.. Колени, урод, не задирай! Осанку расслабь! Эсэсовец, что ли, бывший… Мои деды много
ваших поперестреляли! Фрицы проклятые... Медленней! За что мне такое наказание… Во-во... Что-то
вырисовывается. Так… Дрон! Ты в норме там? Или еще шандарахнутый? Камера — скользит! И взгляд снимай!
Взгляд, главное, говорю, снимай! Не понял, что ли? Ты башкой-то, говорю, кивай, если понял! Чтоб я чувствовал,
что ты в теме! Тьфу! Еще раз! Взгляд! Отрешенность! Ин-диф-фе-рент-ность! Умиротворенность! Это все из-за
одной гребаной секундочки… Мы потом все отсмотрим, выберем подходящее… Дрон, ты взгляд, главное,
снимай… А потом наведем на эти самые…
Снимаю, Рамонов-Кабанда, снимаю взгляд. А потом — на торгашеские руки, которые считают деньги,
много денег. И опять — крупно — взгляд. Долго ли все это продлится и получится ли в итоге хоть что-то — не
знаю. Но верю в твою идею, Рамонов-Кабанда. Пусть ты и объясняешь все как-то стихийно и сумбурно, я все
понимаю.
Золото. Ты, наверное, пытаешься сказать, что оно ни к чему герою твоего кино? Твой герой на пути
самосовершенствования. Он преодолевает земные страсти, изгоняет из сердца алчность. Как ты там говоришь?
«Шелест-шелест, звон-звон…» А герою все равно. Он на пути к истине, он на пути к богу.
Ты все придираешься к незначительным мелочам, Рамонов-Кабанда, а главного объяснить не можешь… А
я бы объяснить смог, но говорить не умею… Как ты сказал?.. Посреди всего этого шелеста и звона — нужная
нота?..
Только бы нам ее не упустить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Стоянка вторая
Турция. Стамбул. Площадь Султанахмет.
— Найра! У него же рожа блестит! Все отсвечивает! Вот урод, а! Припудри! Отсвечивает, говорю, все! Не
хватало еще, чтоб сальные железы его ланит отражали нашего Андрона! С камерой и висячим блокнотом в утробе.
Комедия абсурда… Припудри! Сладкого, что ли, пережрал?..
У нас второй съемочный день. И Рамонов-Кабанда сегодня особенно злой.
На этот раз причины его дурного настроения вполне серьезные: в грязном хостеле для челноков, в котором
мы ночуем по пятнадцать человек в комнате, у нас с Анатолием выкрали половину вещей. Произошло это, как
мы предполагаем, накануне вечером, хотя у мошенников в распоряжении была вся ночь, ведь мы с режиссером
были полностью поглощены процессом отсматривания отснятого материала на стареньком кассетном
видеомагнитофоне в каморке администратора хостела.
Рамонов-Кабанда все это время проклинал последними словами меня и мою допотопную камеру, плакался,
что по приезде домой придется полжизни и все деньги потратить на то, чтобы это все оцифровать… Но остался
доволен результатом. Нужно ли говорить, что вся радость его мгновенно улетучилась, когда под утро
обнаружилась пропажа одежды… Не бог весть какая потеря, конечно, но одеваемся мы теперь с ним как
настоящие голодранцы. Я, например, хожу в единственной футболке и несвежих штанах, а Рамонов-Кабанда —
в джинсовом комбинезоне на голое тело, как какой-нибудь техасский фермер. Найра, у которой пока что ничего
не украли, — в белой мужской рубашке, заправленной в бежевые шорты с широким коричневым поясом, в
маленьких белых носочках, в летних ботинках, с косынкой расцветки сафари на шее — рядом с нами просто
королева…
Бедный хозяин хостела, весь посиневший и сморщившийся от праведного гнева режиссера,
размахивающего руками и грозящегося засадить его за решетку и привлечь для этого, если понадобится, силы
Интерпола, бессильно пожимал плечами, оправдываясь, что предупреждал, что его заведение не несет никакой
ответственности за пропажу вещей, и, запинаясь, повторял, что у него четверо детей и жена-инвалид — забот и
так по горло; с этими челноками случиться может всякое, он не виноват…
А проблема в том, что вместе со всей одеждой у Рамонов-Кабанды увели его черный парадный костюм,
который он привез специально для съемок этой сцены. Вдохновленный примером многих знаменитых
режиссеров, Анатолий планировал появиться в эпизодической роли в своем фильме в роли человека из прошлого
нашего дервиша, но вороватые соседи-челноки спутали ему все карты.
А ведь какой эффектный был персонаж — он, в своем черном костюме и дорогих ботинках, должен был
подойти к главному герою, валяющемуся у фонтана на площади, и узнать в нем, в этом дервише, не кого-нибудь
там, а бывшего своего коллегу, работника крупной нефтяной компании, который в один прекрасный день ни с
того ни с сего оставил свою полную денег и удовольствий жизнь и пошел скитаться по улицам в поисках истины,
бога и себя (сценарий, напомню, писал сам Рамонов-Кабанда).
Но в сложившейся ситуации этот аппетитный вариант отпадает сам собой. Поскольку денег у нас ни на что
нет, нам пришлось в экстренном порядке искать среди местных человека, у которого был бы приличный черный
костюм. Поскольку такого тоже нигде не нашлось, Рамонов-Кабанда был вынужден заложить свой золотой
перстень в ломбард и взять-таки напрокат в самом дешевом свадебном салоне более-менее подходящий наряд.
Мурат, продавец золотистых дынь, который у нас в роли дервиша, проявляет чудеса выносливости и
выдержки. Я, честно говоря, был уверен, что после сцены в торговых рядах с золотом мы его больше никогда не
увидим — так уж Рамонов-Кабанда на него кричал тогда… Но Мурату, к моему огромному удивлению, сниматься
в кино понравилось. Сегодня он спозаранку явился на площадь, на которой были запланированы съемки второй
сцены, и терпеливо ждал нас полдня у фонтана, пока мы суетливо решали вопросы с ломбардами и свадебными
салонами. Мурата даже инквизиторские замашки режиссера не пугают, он Рамонов-Кабанде чуть ли не честь
отдает при встрече. А уж когда увидел того в черном костюме — так вообще принялся ковром под ним
расстилаться и землю под его ногами лобызать. И в присутствии Рамонов-Кабанды он почему-то начинает часточасто кивать головой. Вот что значит харизма.
Пока наш дервиш переодевается за деревом, я делаю вид, что настраиваю камеру, а на самом деле
наблюдаю за Найрой.
Она, по-моему, всегда тщательно продумывает свой внешний вид. В этих шортах у нее ноги тонкие-тонкие,
как у насекомого... Настоящая женщина. И как она это делает?.. Даже при полном отсутствии элементарных
бытовых условий — такая элегантная… И все это достигается без лишнего шума, незаметно. Я представляю, как
она сидит тихонько в углу этой грязной общей комнаты, напоминающей тюремные нары, окруженная бойкими
склочными торгашками, и подпиливает ноготочки своих божественных пальцев… Иногда я глаз не могу от нее
отвести. Мне хочется, чтобы в кадре была она, а не турок Мурат в своем нелепом костюме…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Дрон! Сколько можно на тебя орать? О чем задумался, бойскаут? Приготовился, говорю?
Я киваю головой. Просто засмотрелся на Найру. Удивительно хороша. Она припудривает переодевшемуся
актеру лицо и зачем-то подводит ему глаза. Но, поймав на себе мой вопросительный взгляд, улыбается левым
уголком губ и быстрым движением, пока Рамонов-Кабанда не заметил, стирает подводку.
— Ну что, готова там наша бородатая кинодива?
— Сейчас, сейчас, Анатолий… Вот… Теперь блестеть не должно.
— Молодчина, рыжая! Умеешь, когда хочешь, работать. Соберусь помирать — упомяну тебя в своем
завещании. У меня тут мыслишка одна шальная возникла, поделиться хочу: а не перепачкать ли нам актеру
физиономию и одежду грязью?.. Он же бомжует у нас по сюжету! Бездомная дворняга! Трущобная псина! А так
— недостаточно грязный!
— Анатолий…
— Вот я придумал, а? Точно-точно! И как это мне раньше на ум не пришло! Как умно, оригинально и свежо
я иногда мыслю! Сам себе поражаюсь!
— Да… Только мне чуть больше времени потребуется, чтобы сымитировать на лице грязь, Анатолий…
— А чего тут имитировать?
И Рамонов-Кабанда, скинув свой взятый напрокат черный пиджак и засучив с молниеносной быстротой
рукава рубашки, по-богатырски хватает за шиворот нашего актера и в эту же секунду швыряет его в фонтан, как
какую-нибудь невесомую засохшую ивовую ветку. Когда тот вылезает, мокрый, сконфуженный, пришибленный
и по-детски лепечущий что-то Найре своим писклявым голоском, она едва сдерживается, чтобы не разрыдаться.
Какой ужасный человек, какой ужасный человек этот Рамонов-Кабанда… Все просто обескуражены.
У меня пылают щеки, я начинаю торопливо выводить карандашом на верхнем листке своего подвесного
блокнота: «Зачем же…» Но успокаивающим жестом руки Анатолий дает нам понять, что все идет по плану, и,
зачерпывая ладонями из соседней клумбы пригоршни земли, принимается обмазывать ими Мурата и сыпать ему
это все на лицо, волосы, одежду… А потом как ни в чем не бывало моет руки в фонтане, надевает пиджак и
лучезарно улыбается.
Удивительно, что этим наш режиссер решил ограничиться, не стал нокаутировать актера и катать его по
зеленой траве для того, чтобы одежда была запачкана не просто землей, но и растительностью, разнообразно и с
фантазией.
— Готово! Вот так мне больше по душе… Любо, братцы! А теперь поехали… Итак… Внимание!
Навострили лыжи! Актер! Ты! Ибрагимбек! Магомед-Кабулишо! Хаджи-ибн-Тулус! Или как там тебя?.. К
фонтану! Найра! Передай ему, чтобы сел на землю и спиной прислонился к каменным плитам! Переводи! Сидит
и перед собой смотрит! Он отшельник! От-шель-ник! Отверженный! Понятно? Он сам себя отовсюду изгнал…
Из-гнал! Дрон! Сначала даешь общий план, потом медленно приближаешь! Получили мэсседж? Все! Снимаем!
Поехали! Мотор!
Какое же глупое выражение лица у этого дервиша… Ненасытное, скользкое, нахальное, противное… Разве
таким он должен быть?.. Почему Рамонов-Кабанда ничего не предпринимает?..
— Найра! Тьфу! Найра, говорю! Скажи этому мучачо, что он, судя по лицу, страдает острым дефицитом
мозга. Если не прекратит тупить, я его не только в фонтане искупаю — я его до полусмерти изобью! Я же просил…
От-шель-ник! Ски-та-лец! Бро-дя-га! Взыскующий Истину! Обретший понимание того, что вся его жалкая жизнь
была до того момента, как он встал на путь духовного самосовершенствования, сплошным недоразумением!
Неужели так сложно? Тьфу! Ненавижу! Передай это ему…
Наконец-то заметил. Как будто мысли мои прочитал… Только, похоже, Найра не знает, как перевести
актеру все то, что наш режиссер хочет до него донести… Я вообще догадываюсь, что она по-турецки говорит
ненамного лучше меня или Рамонов-Кабанды, — стоит только попросить ее перевести что-то посложнее
элементарных бытовых фраз, она тут же садится на мель. Но теперь уже поздно оправдываться или идти на
попятную. Поэтому Найра, моя красивая рыжая, из кожи вон лезет, чтобы Рамонов-Кабанда ее как-нибудь в
ярости не заколол кинжалом.
— Анатолий, не могли бы вы, пожалуйста, еще раз повторить про недоразумение… Я не совсем продумала,
как это сказать, чтобы Мурату было понятно…
— Что ты сказала? Ондатра облезлая! Только и можешь, что рожи малевать… Фурия гнусная!
— Но… Анатолий…
— Повторяю еще раз! Для тупых повторяю! Выражение лица, соответствующее осознанию того, что жизнь
этого урода до дервишества — сплошное преступление! Уяснила, провинциальная дура? А он смотрит, как будто
дауном родился, и пытается это от общественности скрыть! Тьфу! Интеллект мне нужен в глазах. Ин-тел-лект! И
просветленность! И прозрение! И мудрость! Запоздалая мудрость! И сожаление! И раскаяние! И боль! Переводи
же, чтоб тебя!..
А потом мы снимали эпизод с самим Рамонов-Кабандой. Я должен был держать объектив на дервише,
снимать сверху вниз, как он сидит, обхватив руками свои грязные босые ступни, — и чтобы справа в кадр
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
начинали медленно вплывать чьи-то ноги в черных брюках и черных ботинках. Камера скользит снизу вверх на
лицо подошедшего человека, а это оказывается не кто иной, как Рамонов-Кабанда. Анатолий Рамонов-Кабанда.
Найра одолжила ему свои огромные черепашьи очки, и теперь он просто ослепителен. Настоящий жених
на выданье. Его персонаж, как я уже говорил — бывший сослуживец дервиша, коллега по работе в крупной
нефтяной компании, который проезжал мимо площади на своем авто класса «люкс» (предполагается, что зритель
прочтет это между строк) и каким-то седьмым чувством уловил, что должен подойти к этому бородатому бомжу
у фонтана. Он узнает своего бывшего кореша, пытается дервишу что-то сказать, умоляет того вернуться назад, к
мирской жизни, к работе в компании, к друзьям и товарищам по бизнесу, говорит, что без него все уже не так,
коллектив разваливается на куски, ведь все держалось на его авторитете, а теперь конкуренты потирают злорадно
ладоши и строят козни… Поскольку фильм у нас немой, Рамонов-Кабанда мастерски пускает в ход пантомиму:
расставив ноги на ширине плеч и извиваясь, как будто от сильного шквалистого ветра, протягивает к бомжу руки,
закатывает глаза, закидывает голову, хватается за сердце и шевелит ртом — все, одним словом, в лучших
традициях немого кинематографа…
А дервиш — хоть бы хны. И в ус не дует, самодостаточный босяк.
Но Рамонов-Кабанда как актер бесподобен. Он настойчиво требует от дервиша объяснений и, не получив
их, начинает трясти того за плечи… Содрогаясь в беззвучных рыданиях, пытается задобрить коллегу,
припоминает солнечные деньки былой дружбы, успешные сделки, общих любовниц и совместную рыбалку,
приглашает пообедать в ресторане, тут же, недалеко, на площади, поговорить, обсудить, выпить чаю и кофе. (Это
все Рамонов-Кабанда подробно и в точности изображает. Ну а то, что будет непонятно, мы дадим строкой между
кадрами...)
И тут мы договаривались, что Мурат посмотрит на него сонным, мудрым, спокойным взглядом, медленно
встанет на ноги, наклонится к фонтану, зачерпнет оттуда немного воды, выпьет ее — мол, вот он, мой ресторан,
мой чай и мой кофе — и снова усядется на место. И уставится невидящими глазами в пустоту.
И блистательный актер Рамонов-Кабанда, вернее, его персонаж, будет вынужден признать свое поражение
и уйти ни с чем.
Это было превосходно сыграно. Снимали мы так долго, что у меня на макушке какая-то птица свила гнездо.
По крайней мере, у меня было такое ощущение. Но все эти четыре с лишним часа я не мог сдержать улыбки,
потому что ни Мурат, ни Рамонов-Кабанда никогда еще не показывали себя вот с такой, душевной стороны.
Найра, стоявшая все время за моей спиной, после «Стоп! Снято!» кинулась каждому на шею и расцеловала. И
пусть Рамонов-Кабанда и отшвырнул ее в можжевеловый куст со словами «пошла прочь, курва!», общего
впечатления от съемочного дня это ничуть не испортило.
У нас начинает что-то получаться.
Вечером мы снова садимся втроем в каморке администратора хостела вокруг крошечного телевизора с
видеомагнитофоном и отсматриваем сегодняшний материал. Я — в своих несвежих штанах и единственной
оставшейся футболке, Рамонов-Кабанда — в джинсовом комбинезоне на голое тело. Черный костюм мы сдали
обратно в свадебный салон, и Рамонов-Кабанде по этому поводу даже, по-моему, слегка взгрустнулось —
настолько он был хорош в нем. А рядом с нами — волшебная, сияющая Найра со сказочно уложенными волосами,
в длинной струящейся кремовой юбке и кружевной майке. От нее пахнет мякотью кокосового ореха.
Мы все спим одинаково плохо, на одинаково грязных койках, туалет — один на этаж, и то — дыра в полу
со шлангом. Но при этом она — богиня, а мы — два несчастных погорельца… И это вовсе не потому, что у нее
ничего не украли. Я уверен, все было бы так же, даже если бы у нее осталась одна только зубная щетка.
Я пишу ей в своем блокноте: «Если бы не ты, Найра, я бы давно уже здесь умер». А она улыбается опять
краешком губ, качает головой, берет у меня из рук карандаш и рисует на чистом листке маленький
восклицательный знак. Поди пойми, что это значит…
Рамонов-Кабанда вставляет в видеомагнитофон вторую кассету, и бедный аппарат времен высадки в
Нормандии начинает со скрипом перематывать ее на начало. Минут пятнадцать мы сидим в тишине, слушая
только этот печальный скрип, а потом включаем видео и опять принимаемся отбирать удачные моменты,
записывать, на какой минуте и секунде удачный кадр… Потом следующую кассету… И все начинается заново.
До самого утра мы пересматриваем по нескольку раз сцену дервиша с Рамонов-Кабандой. Он совсем не
телегеничный. Зато как сыграно! И Мурат тоже показал высший класс. Прекрасно воплотил идею режиссера.
Казалось бы, такая нелепица: нефтяная компания, площадь, «вот мой чай и вот мой кофе»…
Но как много средневековых придворных поэтов, купавшихся в золоте и имеющих в распоряжении все
блага мира, в какой-то момент вдруг осознавали свою духовную несвободу, бессмысленность своего
существования и, бросив все, уходили на поиски единственного, что имеет значение... Больше никаких
панегириков в адрес правителей, ублажающих царский слух сладких строф — их новые стихи были наполнены
совершенно иной музыкой. И наш герой — один из таких прозревших. Один из таких путников. И ему все дали
открыты.
Сам Анатолий ничего в своей сцене не комментирует. И смысла ее нам не объясняет, как будто все
элементарно и особого внимания не достойно. А мне она вдруг напомнила старую восточную притчу об одном
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
царе, который, проезжая в пустыне мимо убогого жилища какого-то отшельника, был настолько потрясен всей
этой нищетой, что решил послать к отшельнику своего слугу, чтобы он спросил, как вообще возможно здесь жить:
вокруг ни источников воды, ни растений… Отшельник объяснил царскому слуге, что питается растертой на камне
жухлой травой, и показал ему эту свою привычную пищу. Слуга с усмешкой сказал: «Если ты пойдешь служить
нашему царю, тебе больше никогда не придется есть растертую траву». А отшельник ему ответил: «Если ты
приучишь себя есть эту растертую траву, ты больше никогда не станешь служить царям».
И я так хотел бы поговорить с тобой, Рамонов-Кабанда, о твоем фильме, о его сюжете, который ты ни с кем
не обсуждаешь, посоветовать что-нибудь, добавить, приправить, украсить… Но что я могу?.. У меня руки
связаны. На шее висит блокнот с отрывными листам. На губах — печать. А ты думаешь, что я идиот.
Я так хотел бы все, что знаю, тебе рассказать, Рамонов-Кабанда… Но мне на это никакой бумаги не хватит.
Стоянка третья
Турция. Стамбул. Район Лалели. Хостел эконом-класса «Рэйнбоу».
Сегодняшние съемки, как решил Рамонов-Кабанда, будут проходить прямо здесь, в нашем убогом хостеле.
Еще каких-то три дня назад я поражался прижимистости Анатолия и считал, что эта чрезмерная экономность его
до добра не доведет. А теперь, когда у нас у всех за душой ни гроша, я понимаю, что эта самая прижимистость
нас не только не погубит, но даже спасет.
Изначально режиссерская идея заключалась в том, чтобы сегодняшняя сцена молитвы главного героя
снималась в живописной горной пещере, в которой он поэтично уединился в своем отшельничестве. Но бесплатно
в горы нас повезут вряд ли, поэтому Анатолий решил под свои кинематографические нужды облюбовать
маленький погреб, подвальную кладовку под общей столовой — тесное, темное, грязное помещение, в котором
умещается полтора человека. Совершенно не представляю себе, как он дверь этой кладовки вообще в полу
обнаружил, потому что она спрятана под тусклыми замусоленными половиками… Но как-то обнаружил.
С раннего утра мы вдвоем, я и Найра (потому что у Рамонов-Кабанды вдруг отыскались какие-то срочные
и неотложные дела), выгребаем из кладовки мусор, который тут, похоже, копится с первого дня сотворения мира.
Я столько грязи в жизни никогда не видел, даже когда работал грузчиком на оптовом рынке или уборщиком в
научных учреждениях. Но меня другое удивляет: Найра… Эта идеальная женщина, изысканная и
немногословная, женщина, которой совсем не идет то, что ее здесь окружает, которой пошло бы спускаться по
трапу личного самолета или проплывать по красной ковровой дорожке под вспышками фотокамер, собрала в
пучок свои густые рыжие волосы, сняла и спрятала в карман свои дешевые неброские колечки и браслет из
пластмассовых жемчужинок и вместе со мной драит своими белоснежными руками черную грязь самого
запущенного на свете погреба. Как же она одевается… Тонкое молочное платье с широкими рукавами и
капюшоном, ниспадающим на плечи складками, свободное и летящее, обхваченное в талии широким плетеным
золотистым поясом… На нее все местные таращатся, как на диковинку.
И я.
— Съемочная группа! Группа, говорю! Ну что? Эй вы, придурки внизу! Нак-нак! Пришел вас проведать!
— Да, Анатолий… Мы тут с Андреем неплохо справляемся…
— Неплохо?.. Тут пришел наш Надир-Василь. Актер, говорю, наш притопал. Начинать надо! Долго там
еще копошиться будете, простолюдины?
— В принципе, уже вычистили, Анатолий… А как вы собираетесь снимать? Мурат сюда залезет — и что
дальше?..
— Болтаешь больно много. Ха-ха! Ты посмотри, как вырядилась! Рыжая, что это за мешок для муки на себя
напялила?! И в капюшоне… Ха-ха! Ослепнуть можно. Тебя же порвут на части таблоиды. Ах-ха-ха, я чуть не
обделался! Андрон, ты тоже это видишь?.. Ха-ха-ха! Воздушная тревога! Гуманоиды наступают! Вот убила! Я
просто в ауте!
— Вы так дурно воспитаны, Анатолий, что мне даже… Просто я всегда стараюсь выдерживать свой
стиль…
— Она еще и говорящая! Ха-ха!..
В темноте кладовой я достаю карандаш и пишу в своем блокноте: «Найра, ты не вздумай слушать», — и
показываю ей. Она улыбается краешком губ и стряхивает со лба сбившуюся прядь. Ей очень идет этот свободно
ниспадающий капюшон. На ее лицо сейчас падает сквозь трещины в полу солнечный свет. У нее тонкие черты,
как у герцогинь на старых английских портретах.
Я отрываю новый листок и пишу: «Ты из очень красивой эпохи». Еще листок: «Там намного лучше.
Оставайся там».
Она от души смеется, откидывая назад голову, а потом вдруг становится серьезной и долго смотрит на меня
своими неописуемыми глазами.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Как же жаль, что ты не умеешь говорить… Потому что ты, по-моему, единственный, кого слушать
интересно.
Я пишу: «Я умею. Просто так нужно».
Она поднимает на меня свои тонкие брови:
— Кому?..
Я вздыхаю, вытираю со лба пот, отрываю еще один листок и начинаю мелко, как будто бисеринками,
строчить: «Это очень сложно, понимаешь?.. Когда…»
И у меня ломается карандаш.
Найра качает головой и выходит из кладовки, поднимаясь наверх, к свету. Мне слышно, что там все еще
хохочет Рамонов-Кабанда. Иногда я так его ненавижу, что готов на убийство. Но потом… Каждое его слово
становится для меня священно, я ничего не могу с этим поделать. Харизма…
— Итак! Все! Плебеи, начинаем! Олугбек! Хуснимардан! Ты уже переоделся, голубчик? Найра! Что-то он
отожрался, по-моему. Как раз когда самая аскетичная сцена предстоит. Свинья! Ему щеки нужно впалые сделать!
Поняла?!
— Да, Анатолий, только я надеюсь, что вы не собираетесь мне в этом помогать, как в прошлый раз с
грязью...
— Зубы, что ли, предлагаешь ему выбить все? Думаешь, поможет? Я бы мог…
— Нет, ни в коем случае... Я просто темные румяна нанесу, а вы со светом поработайте.
— Миляга, ты давай свою работу выполняй молча! А что мне делать — это я сам знаю. Передай своему
Рашиду-ибн-Гафару, что он спускается в кладовку, это будет его келья — черная, узкая, душная, давящая, — и,
скрючившись, сгорбатившись, принимается там молиться. Безостановочно молиться! Фанатично молиться! У них
там всякие позы есть во время чтения намаза, но самая эффектная — когда на четвереньки и лбом об землю! Лбом
об землю, уяснила? Я слыхал где-то, что это для них наивысшее выражение покорности богу! Вот так он пусть и
молится! Как будто сутки напролет. Мы потом эти кадры повставляем везде, между разными эпизодами, как будто
это его перманентное состояние — молитва, молитва и еще раз молитва. Передай ему!
— Хорошо…
— А ты, Дрон! Спускаешься с ним вместе в этот чертов погреб! Вслед за мной! Я тебе все скажу! Что ты
вылупилась на меня, Найра? Чего тебе еще не понятно?
— Анатолий, но… Там максимум два человека поместятся! Мне кажется, Андрей как раз сейчас собирался
это вам написать…
— Тьфу ты! Срань господня!
Я точу ножиком свой сломанный карандаш и смотрю на Найру. Как она меня понимает… Мы с ней будто
в одной упряжке. Я столбенею, когда ощущаю ее присутствие рядом. У нее алый рот. Тревожные темно-серые
глаза. Когда она злится, немножко морщит переносицу. Я обмираю, когда слышу ее низкий голос. Я никогда не
устану ею восторгаться.
— Дрон! Вы спускаетесь с Керим-Ахметом в кладовку и закрываете крышку! Потому что там должна быть
полнейшая темень! Никакого дневного света! Для этого я тебе даю вот этот походный фонарь, ты меня понял?
Смотри не разбей, дитя джунглей! Я за него еще не заплатил! Одной рукой ты снимаешь все на свою китайскую
уродину, а фонарь держишь наверху, в другой руке, и светишь так, я повторяю, светишь так, чтобы у этой
дервишеской канальи выглядели впалыми щеки. Ты меня понял, полудурок? Кивни, если понял! Он там пусть
себе молится, оборвыш! А ты снимай! Еще нужно пару крупных планов… Вплотную к лицу молящегося. И как
он руки прижимает к лицу. И общие планы — силуэт, согнутую спину. По-кор-ность! Ус-по-ко-е-ни-е! По-ка-яни-е! О-чи-ще-ни-е! Справишься, сорока ты моя болтливая? Тьфу! Чтоб пусто тебе было! Я должен был сам
контролировать процесс, но в этой выгребной яме недостаточно, черт бы вас всех передрал, места! Так что сам
будешь всем руководить, понял?
Я киваю. Я спускаюсь. Закрываю за собой крышку. Здесь нельзя вытянуться в полный рост, приходится
сгибаться. Долго так не простоять — все начинает болеть. Настоящее испытание.
Мурат поворачивается лицом к той стороне темной стены, с которой, как ему кажется, восходит солнце, и
начинает молиться.
Мои ноги деревенеют, мое левое плечо, на которое давит камера, ноет, а моя высоко поднятая правая рука,
в которой я держу походный фонарь, чтобы создать иллюзию впалых щек актера, немеет. Но в какой-то момент
я перестаю чувствовать все свое тело. Я как будто не здесь. И как будто не я.
Никогда раньше не присутствовал при молитве другого человека. Мне всегда казалось, что ничего более
личного быть не может. Мне даже снимать это стыдно… Мурат не замечает никого, он самозабвенно шепчет
молитвы, приседает, перебирает четки, встает, наклоняется, соединяет на груди руки, поднимает кверху ладони,
прижимается лбом к земле и надолго застывает таким, согбенным…
Моя камера все это фиксирует, но мне хочется вдруг разбить ее на осколки, чтобы она не оскверняла это
прекрасное, божественное и совсем не мое мгновение. Все то, на что я смотрю сейчас через объектив, —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
взаправду. Актер, которого Рамонов-Кабанда какими только именами не называет, никакой сейчас не актер. Это
маленький сухой человек, самый обычный, самый земной, и до меня доносятся его еле слышные рыдания.
Какой тайной силой обладает молитва?.. Так близко к богу в эту минуту находится этот человек, иной,
чужой, другой веры и практически мне не знакомый, а я чувствую, что очищаюсь, стоя рядом с ним… У меня
слезы в глазах. Мне становится легко и свободно дышать. И хочется верить во все хорошее, плохое — прощать и
забывать, а всех злодеев на земле оправдывать… И в этой темной тесной кладовке — спокойно, как нигде в мире.
И вся она залита светом. И быть здесь — радость.
— Эй вы, внизу! Хватит уже! Андрон! Дервиш! Вылезайте уже из своего канализационного люка,
шельмецы! Время вышло. Покувыркались — и хватит!
Никогда нельзя прерывать молитву. Я как-то читал историю об одной мусульманской женщине, которая
читала намаз и вдруг боковым зрением случайно заметила, что ее годовалый сын лезет в горящую печку. У нее
душа ушла в пятки и сердце сжалось от ужаса, но молитвы своей она не прервала. И когда, дочитав намаз, подошла
к печке, вся в слезах, готовая к худшему, — увидела своего сыночка, целехонького и невредимого, играющего в
куче золы остывшими головешками... Той ночью к ней явился ангел и сказал, что она правильно поступила, что
не прервала молитвы, а если бы бросилась к сыну, он бы моментально сгорел в огне.
Я выключаю камеру, стараясь не шуметь, ставлю на пол кладовой фонарь и, оторвав блокнотный листок,
пишу: «Нужно подождать, пока он не закончит»; подчеркиваю тройной чертой «не закончит» и, открыв крышку,
кладу листок Рамонов-Кабанде под ноги.
— Что ты тут мне опять прокладки свои суешь, ехидна мефистофельская?
— Анатолий, не злитесь вы так…
— Что, Найра?.. И долго мне еще этих двух лохов из-под пола выковыривать? Спелись!
Недолго пришлось, недолго. Мы с актером скоро вылезли на свет Божий, хотя, признаюсь, что там, внизу,
несмотря на всю грязь, тесноту и черноту, мне было намного светлее. Рамонов-Кабанда тут же велел Мурату сдать
костюм дервиша до следующего съемочного дня, чтобы ненароком его не умыкнул, а потом поспешил
выпроводить того поскорее за дверь. И когда мы прощались с Муратом в этот раз, я сердечно жал ему руку, как
будто мы теперь друзья и братья и понимаем друг друга с полуслова.
А потом я обернулся и увидел Найру. Мне вдруг захотел крепко обнять ее, такую тонкую, такую белую,
такую старомодную, такую не отсюда… Мы поужинали какими-то дешевыми жареными лепешками, от которых
сводит живот, и пошли гулять по улицам.
Она шла со мной рядом, слева, со стороны сердца, в своем молочном платье с капюшоном, мне был виден
только ее профиль. Как на гравюре. Своим красивым вязким голосом она рассказывала мне о бижутерии, которую
продает в Ульяновске в своей лавке, и о женщинах, которые ее покупают. И курила одну за другой свои тоненькие
белые сигаретки, как будто делает это специально для того, чтобы быть все время окруженной белой дымкой.
Чтобы быть еще более неземной. Чтобы задушить меня окончательно собой. Могла бы не стараться. Что толку —
я и так пропал…
— Андрей, а ты понимаешь, чем мы тут занимаемся?.. Кино это, которое задумал Рамонов-Кабанда… Оно
тебе понятно?..
Я киваю ей и пишу в блокноте на двух листках по диагонали: «Только это слишком необъятно, чтобы об
этом можно было рассказать одним фильмом».
— Да… Да еще и немым… Без слов…
Я вывожу своим карандашом: «Не так уж они необходимы, эти слова».
— А какой у тебя, интересно, голос?..
Я пишу на чистом листке: «Как у Карузо». А потом рву его на мелкие-мелкие кусочки, подкидываю над
собой салютом, и они рассыпаются в воздухе. «Не верь мне».
Она смеется каким-то грудным смехом и, бросив недокуренную сигарету, протягивает мне руку.
— Сколько дней нам осталось, Андрей?.. Я тебя научу за это время говорить.
Я пишу ей: «Я умею, Найра».
Она вдруг грустнеет, поворачивается ко мне лицом, как молящийся человек — к стороне, с которой
восходит солнце, поднимает на меня свои глаза, огромные, подернутые печалью и полные мольбы, смотрит так
долго, что мне становится холодно. А потом — жарко… На этой улице пахнет всеми восточными сладостями
одновременно.
Ее низкий шелковистый голос совсем истончается, когда она говорит искренне и с чувством. И такая она
настоящая.
— Ничего я в тебе не понимаю… Ты никогда не объяснишь мне, что с тобой произошло, Андрей?..
Я пишу на следующей странице: «Ты очень красивого сейчас цвета».
— Зачем ты мне сейчас это говоришь?.. Просто нелепая мелодрама какая-то… Я могу тебе помочь! Я хочу
тебе помочь! Ты мне никогда не расскажешь?.. Потому что это только твоя тайна?..
Я переворачиваю страницу: «На солнце ты была не такая, как под луной. Лунный свет меняет твои
оттенки».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты тоже сейчас другой, Андрей… Всегда другой, когда речь заходит о причине твоего молчания… Но
оно тебе самому мешает! Ты хочешь от него избавиться! Я же вижу, как тебе тяжело… Другие не поймут… Но
почему ты от меня-то закрываешься?.. Ты мне не веришь?..
Я кручу в пальцах карандаш и не знаю, что ей ответить. Найра подлетает к какому-то ларьку с
национальной кухней, лепечет продавцу что-то по-турецки, тот смущенно улыбается и протягивает ей стопку
полупрозрачной хрустящей бумаги, в которую обычно заворачивают еду. Легкими шагами она возвращается ко
мне, ее тонкие брови вздернуты так, будто она приняла важное решение, которое не подлежит обсуждению.
— Вот. Возьми, Андрей. Эта бумага достаточно широка для того, чтобы написать в ней все, что нужно…
Мне. Если не хочешь — ничего не пиши, я пойму. Нет… Не пойму. Но решать тебе.
Она снова закуривает сигарету. Очень красиво это делает. Без посторонней помощи. Снова вокруг нее
дымка. При свете фонарей она светится белым, желтым, золотым.
— А сейчас мне пора. Доброй ночи, Андрей.
Я пишу в блокноте на одном листке, на втором, на третьем: «Куда же ты?.. Мы должны возвращаться.
Поздно! Подожди! Завтра с утра опять снимать…» И отрываю их, комкаю один за другим, бросаю ей вслед, на
ветер…
Но ее фигура уже далеко и в тумане. И хотя нам по пути, она возвращается в хостел, в тот же хостел, что и
я, совсем другой дорогой.
Как она это сказала: «Доброй ночи, Андрей!» Жестко, кратко, резко, грубо. Я видел, она сжимала кулачки,
когда это говорила. «А сейчас мне пора». Почти пощечина. И она теперь всю ночь будет раздаваться в моей
голове…
Я все ей напишу.
Напишу, как все пошло не так в моей жизни, когда я обжег губы горячим чаем. И все эти волшебные
истории в книжках… Ничему хорошему они не учат. Благодаря им я прикоснулся к тайне. Я открыл для себя
многое. Да чего там — все для себя открыл.
Но они меня околдовали. Навели на меня навеки порчу. Я в них влюбился. Я в них поверил. И с тех пор
мне плохо.
Я рта раскрыть не могу и не раскрою. Потому что уверен, что главное понял. Ведь когда Амур покидал под
утро Психею и просил ее никому ничего не рассказывать, он ей объяснил: «В своем чреве ты носишь ребенка.
Дитя нашей любви. Скоро этот ребенок родится. И помни, он будет дитя бога, если ты сумеешь скрыть тайну, но
окажется простым смертным, если ты эту тайну выдашь».
Никто не умеет молчать. Потому что все вокруг — смертные. А я… Я всю жизнь верю, что если молчу —
значит рожден от бога. Стоит слово сказать — и больше не будет во мне ничего божественного. Поэтому свято
храню обет молчания, который непонятно кому дал…
Но вот появляется эта девушка, женщина. Одевается… как в прошлом веке. Все время в тумане… и пахнет
мякотью кокоса. Побрякушки носит дешевые, но на ней они — бесценные драгоценности. Письма любит писать.
Старомодная — такая, что не обрадуешься... А я радуюсь. И пишу ей все как есть. Ничего скрыть не могу. Какие
там тайны?.. Всю подкладку внутреннюю вывернул. Всю душу выложил.
И вот я, кажется, и смертный уже.
Стоянка четвертая
Турция. Стамбул. Площадь Беязыт.
У входа в Государственную Библиотеку.
— Где шляется этот вальдшнеп недоразвитый?! Анафема! Одно дурачье вокруг! Что ты делать будешь с
ними… Тьфу! Куда провалился этот ваш Фаридаддин? Только попадись он мне! Урою! Держи меня, мама, урою!
Гильотинирую!
Съемки следующей сцены на неопределенное время задерживаются. Актер к положенному сроку на
назначенное место — к Государственной библиотеке имени Беязыта — не явился. И нам ничего другого не
остается, кроме как ждать. Рамонов-Кабанда весь красный, как копченый омар, безостановочно изрыгает
пламенные проклятия и ходит из стороны в сторону, никого вокруг не замечая и сотрясая своими яростными
воплями несчастный запуганный воздух.
Найра меня с самого утра избегает. Старательно отводит глаза, когда я на нее смотрю, и ни на шаг не
отходит от Рамонов-Кабанды, чтобы не оставаться со мной наедине. По ее лицу я вижу, что письмо, которое я ей
написал, она прочитала. Почему же тогда молчит?.. Я ничего в женщинах не смыслю… Я мучился над этим
письмом всю ночь, дописал лишь под утро, а когда подошел к женской комнате, в которой спит Найра, чтобы
засунуть его тихонько под дверь, одна из ее соседок, выходившая как раз в этот момент в коридор, грубо прогнала
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
меня, со словами: «Подглядываешь?! Вот извращенец! Давай сюда свою бумагу, сама ей положу. Если вернется
к утру!»
У меня не было с собой блокнота, я ничего ей не смог сказать. Получается, Найра не в хостеле ночевала?..
Наверное, так распереживалась от нашего разговора, что до утра ходила по улицам и плакала. А потом еще это
тяжелое письмо…
Я совсем ее не берегу.
Вот сейчас: сижу себе преспокойно на скамейке и дожидаюсь прихода Мурата, чтобы начать снимать, а
Найра порхает вокруг взбеленившегося Рамонов-Кабанды и выслушивает его тирады. Волосы собраны в
небрежный пучок. Длинное летнее платье цвета ванили, ниспадающее складками, из тех дешевых тканей, которые
смотрятся дорого. Драпировки даже есть какие-то... Гречанка. Подол по земле волочится. Защемила. Дернулась.
А поверх платья — громоздкий, грубый темный пиджак с вздернутыми плечами и собранными в гармошку на
локтях рукавами.
Никакого румянца на щеках. Мне хочется ей стихи читать. Фета:
«Бледен лик твой, бледен, дева!
Средь упругих волн напева
Я люблю твой бледный лик…»
Пишу карандашом на отрывном листке: «Посмотри на меня, пожалуйста!» — и держу перед собой точно
так же, как встречающие в аэропорту держат таблички с именем того, кого встречают. Найра делает вид, будто
ничего не замечает.
Пишу на новой странице: «Посмотри на меня, рыжая дура, чтоб тебя!» — и ставлю значок копирайта,
потому что это цитата из Рамонов-Кабанды.
Она мельком читает, не поднимая на меня глаза, звонко смеется и качает головой.
Пишу: «Жадная».
И Найра, наконец, смотрит. Долго и больно. Лучше бы не смотрела… Я ею чуть не захлебнулся. У нее
сегодня такие огромные глаза, что она похожа на сову.
Подходит, садится рядом, кладет ногу на ногу, закуривает сигарету и, кашлянув в свой изящный кулачок,
умирающим голосом говорит:
— Я еще не придумала, Андрей, что тебе сказать. Я не готова.
Я ей, в блокноте: «Думаешь, я безнадежен?..»
Она, с алой улыбкой:
— Думаю, нет. Ты мне рассказал обо всем. А ведь на это нужно большое мужество… У меня его, например,
нет. Я бы не смогла так запросто расстаться со своим секретом… Спасибо тебе за твою откровенность.
Я ей, на листочке: «Что будем дальше делать?..»
Она, выпуская белый дым через ноздри:
— Не знаю… Учить тебя снова летать. Согласен?..
Я ей — карандашом: «На все. Где ты ходила ночью?..»
Она мне — сердито:
— Вот уж чего не ожидала!
А потом, мягче:
— Гуляла. Сидела в кафе. Познакомилась с прекрасным человеком. Он тоже из России. Увидел меня и
подошел. Сначала, конечно, со стороны долго смотрел… Очень спокойный, простой, надежный, обходительный,
порядочный… Даже руки моей не коснулся. Очень грустный… В самом красивом смысле — грустный. Видишь,
столько прилагательных, и все характеристики — положительные… Я люблю, когда относятся с почтением и
соблюдают дистанцию. Мы до утра с ним говорили.
А я вдруг беру ее руки и горячо их целую. Она удивленно и немного презрительно смотрит на меня, эта
красивая рыжая сова, приоткрывает алый рот, чтобы что-то сказать, но, передумав, молча затягивается, а потом
кивает в сторону дверей библиотеки. Пришел Мурат. И если мы не поспешим на помощь, Рамонов-Кабанда
перережет ему горло.
Наш режиссер непревзойденный оратор. И поэзию бы у него получилось писать здорово — так умело
работает с метафорами, гиперболами и аллегориями… Крайне литературно ругается. Даже с чисто
языковедческой точки зрения послушать его интересно. Иными словами, мало Мурату не показалось. Он,
бедолага, и сам, видать, так перенервничал, что пришел чуть ли не седой. И опоздал-то всего лишь потому, что
человек, которому он должен был утром поручить свою торговую точку с дынями, грешен непунктуальностью и
явился на два часа позже назначенного. Но разве Рамонов-Кабанда станет слушать речи обвиняемых в свою
защиту?.. Нет. Сразу смертный приговор.
Хотя Мурат и рассыпался перед ним в извинениях… Удивительно преданный делу актер.
Ему сегодня вообще несладко придется, потому что в запланированной сцене «Главный герой и научное
знание» его будут бить камнями, пинать в живот, колотить по голове и всячески мять ему бока. Кто?.. Это по
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
приказу Рамонов-Кабанды должна уладить Найра, использовав весь свой лексический арсенал: уговорить трехчетырех людей из числа тех, кто выходит из библиотеки, или же просто случайных прохожих, поучаствовать в
совершенно возмутительной и со всех точек зрения нечестной драке, наплевав на глупые принципы из серии
«лежачего не бьют» и «семеро на одного».
Все необходимое для создания эффекта полуживой жертвы насилия у Рамонов-Кабанды имеется — он весь
наш реквизит еще дома, в Москве, старательно заготовил.
Мы с Найрой обвязываем туловище Мурата бинтами и крепко привязываем к нему с двух сторон две
диванные подушки подсолнечной расцветки, чтобы служили амортизаторами, когда его будут пинать. Заметно
этой мудреной конструкции под власяницей не будет. Правда, общему силуэту актера добавилось немного
объема, что привело в бешенство Рамонов-Кабанду, которому невмоготу видеть своего киношного дервиша
упитанным медвежонком с животом.
В этой сцене среди его обязательных атрибутов не будет привычного посоха — Мурат должен будет
держать в обеих руках растянутое красное мохеровое сердце (на самом деле это, конечно, обыкновенная
прихватка, которую по специальному заказу Рамонов-Кабанды связала его дальняя родственница). Деталь, помоему, совершенно не вписывающаяся в общую концепцию и упрощающая замысел до уровня пародийных шоу,
но это же не мое кино… Поэтому, что ж, мохеровая прихватка так мохеровая прихватка.
— Найра! Найра, говорю! Вон из библиотеки молодежь какая-то выходит… Шевелись! За работу! Эпизод
в русском фильме, скажи… Не заплатим, но будем благодарны по гроб жизни! Иди-иди! Глазки построй, уговори,
умасли! Переспать обещай, не знаю… Приври что-нибудь насчет того, что лента попадет на международный
кинофестиваль, а их убогие рожи, промелькнувшие в левом нижнем углу кадра, там могут заметить голливудские
агенты. Бегом! Мне эти парни подходят. Особенно в очках который, имбецил такой…
— Хорошо, Анатолий… А мне сказать, что они должны просто бить и пинать актера?..
— И ничего кроме! Шевелись, шевелись, девица! Я и так уйму времени сегодня потерял, пока этого
тарантула прокаженного ждал…
Мне невыносимо смотреть, как Найра, в своих шелестящих одеждах и печали, догоняет этих молодых
людей, останавливает, просит задержаться, заглядывает им в лица и, натянуто улыбаясь, объясняет что-то,
показывая на Рамонов-Кабанду и Мурата. Тех четверо. Аспиранты, наверное, какие-нибудь. Один, в розовой
рубашке, ухмыляется; очкастый имбецил, о котором говорил режиссер, бесцеремонно таращится на Найру,
изучает ее от кончиков волос до пальцев ног; третий — маленького роста, но с самой напомаженной гелем
головой, судя по самодовольному виду, незатыкаемый гейзер скользких шуток и кладезь остроумия; четвертый
— скромный, неприметный и серьезный, какими и должны быть аспиранты.
Сниматься согласились все.
— Дрон! Слушай внимательно, выродок! Кадр первый — показываешь обзорно библиотеку, надпись,
табличку… понял? Потом, значит, как из дверей заструилась наша аспирантская шпана… Дальше к ним
подкатывает наш косматый буржуй с этим своим… огромным, чудовищно гигантским брюхом. Анафема! Черт
вас всех дери! Не могу на это смотреть без слез… Тьфу ты! Подходит, в общем, ко всей этой библиотечной
шушере наша косматая кубышка с мохеровым сердцем в руках и начинает вещать по поводу того, что, мол,
бросьте вы, тупицы с болезнью Альцгеймера, свои книжонки, потому что никакие учебники вас ничему не научат.
Нет, он это без агрессии, конечно… Он же просветленный… Короче, начинает им капать на мозги всякими
сентенциями, вроде «истинное знание — в сердце». Раскройте глаза своих гребаных душ и истину ищите не в
томищах энциклопедий, а в своем, чтоб вас всех, сердце! И для убедительности сует им в рожи свою занюханную
вязаную лохматку. Камера скользит от его лица — к рукам, лицо — сердце, сердце — лицо, а аспирантов
снимаешь только общим планом, уяснил?.. Так! Найра! А теперь с тобой разберемся…
Я киваю. Все так и будет, Рамонов-Кабанда.
Вот дервиш подходит к выходящим из библиотеки с портфелями, дипломатскими папками и учебниками
в руках молодым людям. Мурат совсем вжился в роль. Он так трогательно протягивает к этим парням руки, кривит
лицо и мотает головой, что я сам начинаю верить в то, что он хочет сказать. А аспиранты только посмеиваются
над юродивым. В нужный момент Мурат вытаскивает из рукава свой главный козырь — мохеровую прихваткусердце — и держит ее перед собой как щит, и бормочет что-то под нос, и указывает пальцем на сердце, мол, вот
где нужно искать, вот куда нужно заглянуть, ведь сердце — единственный путь. Ищите в сердце. Ищите сердцем.
В нем все найдете. Как паломник, который в поисках сближения с богом прошел многолетний тяжкий путь до
Мекки и стоит теперь у Каабы, в ожидании знака, что вот же бог, здесь, рядом с ним… А ничего не происходит.
Пусто, тихо, глухо. И вдруг он слышит голос: «Что ты стоишь у Каабы? Думаешь, здесь Он?.. Загляни в свое
сердце. И в нем Его увидишь».
И Мурат протягивает этим молодым людям красную зажеванную прихватку, и все в его наружности плачет.
А они, не зная, как им от этого безумца избавиться, начинают его дружно бить.
Эту сцену мы переснимали много-много раз, потому что интеллигентные молодые люди пинали главного
героя как попало, неискренне, без души. Слишком осторожно, потому нисколько не убедительно. Найра
замучилась уже им переводить жгучие колкости Рамонов-Кабанды. И вот, наконец, смертельно утомившись от
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
всего того, во что мы их так нагло втянули, и до предела разозлившись на нас всех, аспиранты принялись так
колошматить бедного актера, что чуть голову ему не оторвали. А Мурат, согласно замыслу, должен это все
беззвучно, смиренно сносить. Что он и сделал. Я снимал его сверху и сбоку — и никогда не забуду выражения
его лица. Конечно, пинали его по привязанным диванным подушкам, и было ему не так больно, как без них, но в
его лице я увидел столько покорности и столько муки… даже не оттого, что его бьют, а оттого, что глухи к его
словам…
— Поразительно! Феноменально! Грандиозно! Апофеозно! Сколько ярости!.. Стоп! Молодчины, ребята!
Найра, передай им! Рыжая, говорю! Скажи им, что они — мои главные звезды! Мои примадонны! Обожаю
мировой реслинг! Бои без правил! Жалко, нет раскладных стульев… Обожаю! Дворовые драки! Чумовая сцена!
— Они спрашивают, им можно уже идти?..
— Какой там идти?! Ты что — ошалела? Мы еще не закончили! Я тебе больше скажу: мы только начали!
— А как же… Ведь ребята говорят, что…
— Останови шарманку, бестолковая! Приготовься так загримировать своего Эрджен-Насиба, чтобы
выглядело, как будто он только-только из-под воздушного обстрела! Как будто его через мясорубку
прокручивали, а он застрял там где-то между звеньями, как поцелованная богом косточка, и выжил поэтому! В
рюкзаке есть два тюбика с аджикой! Кровь, то есть. Иди, иди, крестьянка!
— Тюбики с аджикой?..
— Я похож на человека, который любит повторять?!
— Но… Анатолий, у меня…
— Не интересуюсь! Если ты хотела предложить мне разбить актеру лицо паяльной лампой — я тебе скажу.
Я об этом уже думал. Только вот незадача вся в том, что настоящая кровь на экране смотрится неправдоподобно!
Поэтому в ход всегда идет томатная паста и кетчупы! Ферштейн, горлица чахоточная?! Беги за аджикой! И синяки
черные намалюй… Фингалов, говорю, побольше… И вообще, замажь Манучехр-Талиба так, чтобы дети, увидев
его один раз, на всю жизнь заиками оставались!
Еще пара кадров, где молодые люди бьют уже изрядно покалеченного дервиша, а потом оставляют его,
бездыханного, на площади — и мы закончили. Рамонов-Кабанда даже пожал всем актерам, пусть и брезгливо,
руки. Аспиранты уходили с плохо скрываемой радостью. Я их понимаю — вот уж приключение… Средь бела
дня.
Мы с Найрой и Муратом поспешили укрыться в тени арочной галереи, чтобы не пугать больше прохожих.
Найра уже собралась было отмывать актера от грима, как вдруг режиссер уставился на двух сидящих у стены
галереи бездомных. Настоящих бездомных, просящих милостыню. По-настоящему изувеченных. Это просто
ужасное зрелище. Беззубая, безволосая старуха с запавшим ртом без губ, в каких-то лохмотьях, с экземой по всему
телу и совсем белыми пустыми глазами, должно быть, слепая, и безногий пожилой мужчина, закутавшийся в
какую-то гнилую простынь, с серым лицом, весь в шрамах, в язвах, в волдырях, в струпьях… Они выставляют
напоказ свои уродства и тянут к людям свои пустые ладони. На них многие смотрят. Тычут пальцем и
перешептываются. Их фотографируют туристы. Им дают деньги. Очень, наверное, легко почувствовать себя
милосердным, когда подаешь монету таким старикам и старухам.
— Андрон! Наша сцена имеет продолжение! И еще какое! Блестящее продолжение! Найра! Веди-ка сюда
своего Тэймураза… Эй! Найра! А ну не трогай актерскую рожу! Не трогать грим, кому сказал! Оставь! Оставь,
говорю, дура рыжая! Мы еще здесь снимать будем. Как дервиш приползает без сил к этим двум… людям.
Найра не может заставить себя смотреть на старика и старуху. Она бледнеет, отворачивается и заливается
слезами.
— Не нужно, Анатолий, не нужно их снимать, пожалуйста! Это чудовищно… Это унизительно… Это
издевательство… Почему вы хотите устроить этот цирк?.. Я прошу вас! Как бесчеловечно! Они же не
бездушные… Давайте уйдем отсюда, давайте что-нибудь другое придумаем! Я умоляю, давайте не будем!
— Молчать, шельма! Не суй свой нос куда попало! Все вы неучи! Передай дервишу, что он должен ползти
по земле к этой парочке и лечь у стены, рядом с ними.
Я пишу Найре на отрывном листочке: «В этом и в самом деле нет ничего страшного», — и показываю ей.
А она вдруг срывает с моей шеи блокнот, швыряет его на землю, топчет и, отвернувшись, рыдает, повторяя:
— Ужасно… На это нельзя соглашаться! Что с тобой такое?.. Ты в своем уме, Андрей? Я думала, ты меня
поддержишь! Как это вообще можно показывать… Ужасно…
Я снимаю, как главный герой, весь в крови, в пыли и в грязи, прислоняется к стене и опускается рядом с
этой несчастной, бескровной, слепой женщиной и ее безногим изувеченным соседом.
Показываю крупно их лица. Эти двое нищих спокойны, молчаливы и даже не удивляются тому, что он
пришел и сел рядом. Как будто давно его ждали. Режиссерская экспромтная придумка, рассчитанная на дешевый
эффект: дервиш роняет из рук свое затоптанное, запачканное, растрепанное мохеровое сердце-прихватку на
землю, а слепая старуха с белыми глазами поднимает его и кладет ему в руки.
Чего же все-таки Рамонов-Кабанда хочет?.. Мне кажется, я понимаю его. У него на уме столько всего, что
нужно сказать, но показать это получается плохо… Как же мне помочь ему?..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Найра стоит в стороне, спиной к нам, и всхлипывает. Ее длинный подол запылился, еще больше
подчеркивая то, насколько она не отсюда. Заблудилась. Дорогу обратно потеряла. Там, откуда она родом, все
носят такие одежды. Там такие одежды не пачкаются никогда. А здесь… Здесь много грязи, много уродства,
злости, прокаженных, нищих… Найра даже смотреть на них не может — отворачивается.
А я смотрю. Через объектив все воспринимаешь менее болезненно. Смотрю на безволосую старуху в экземе
и на старика-калеку в струпьях. И вдруг понимаю, что они муж с женой. Муж с женой! Глубоко больные,
внушающие прохожим отвращение, окруженные смрадом и нечистотами, олицетворяющие самое жалкое и
низкое, что только может представлять собой человек, и напоминающие о смерти. Но... У них лица ангелов,
представляете?.. Ангелов! Никогда я не видел ничего более красивого.
Как они друг друга любят... Всегда вместе, что бы ни случилось. И даже такими, какими сейчас стали, они
друг другу дороги, потому что больше никого нет, им только друг за друга держаться остается.
Столько красоты в этих жутких лицах… Только ее нужно разглядеть. Не обманываясь тем, что на
поверхности. Она такая… Такая, эта красота… Я умею ее везде видеть. А Рамонов-Кабанда ее везде ищет.
Всматривается во все вокруг — и видит. Он ведь в первый же съемочный день, на базаре, мне сказал: «В куче
дерьма — да блеснет перламутровая пуговица…» Мы похожи с ним, похожи. И если у меня когда-нибудь
получится снова заговорить, я ему первым делом стихи прочту. Набокова. Про то, как однажды, когда Христос
гулял в саду со своими учениками, они увидели лежащее в кустах тело мертвой собаки, разлагающееся,
зловонное… Как грустно поблескивают ее белые клыки… Как уродует это мертвое тело праздничную пышность
цветущего сада…
Труп гниющий, трескаясь, раздулся,
Полный слизких, слипшихся червей...
Иоанн, как дева, отвернулся,
Сгорбленный, поморщился Матфей.
Говорил апостолу апостол:
«Злой был пес; смерть его мерзостна, нага»...
Христос же молвил просто:
«Зубы у него — как жемчуга...»
Стоянка пятая
Турция. Стамбул. Площадь Чемберлиташ.
Уличное танцевальное шоу.
Как это сказочно красиво… Я много читал про вертящихся дервишей, но никогда не видел их вот так,
вживую. Как плавно, спокойно, отрешенно… Как красиво кружатся полы их одежд… Сколько часов они могут
вертеться вокруг своей оси… И не падают. И не сходят с ума… Я бы упал. Я бы сошел.
Когда кружишься, кружишься, а потом вдруг останавливаешься, сбиваешься с толку, чувствуешь себя
бестелесным, ничего вокруг не видишь, самого себя забываешь… Дервиши этого и хотят — забыться, потерять
себя, потому что только в таком невесомом, отвлеченном состоянии они могут приблизиться к созерцанию того,
к кому стремятся.
Их пять человек. Конечно, они ненастоящие суфийские дервиши, они участники шоу, танцоры в костюмах
и выступают для туристов за деньги, но я всегда во все, что вижу, всем сердцем верю. Я из тех идиотов, которые
во время спектакля осоловело рвутся на сцену, чтобы в последний момент успеть спасти несчастную Дездемону.
Небо над площадью кажется свинцовым, тяжелым. Оно давит мне на плечи. Звучит музыка пустых, глухих
деревянных барабанов, бубнов и горловое пение. Рамонов-Кабанда, который в последние дни подхватил, похоже,
какую-то желудочную инфекцию, осунулся и выглядит постаревшим лет на пятнадцать. Через три дня нам
вылетать домой.
— Найра! Выбели этой кастильской обезьяне рожу! Он сегодня выглядит как перегорелый кускус, который
пожевала моя покойная бабушка и с того света в кратер вулкана сплюнула! У нее, кстати, зуба ни единого не
было.
— Еще белее сделать?..
— Что значит «еще»? Ты что — накрасила его уже? Это называется «накрасила»?.. А по уху не хочешь?!
Живо за дело, доярка! Дрон! Андрон, говорю! Подойди сюда, блокнотонос! Короче, сейчас снимаешь, как этот
Сахиб-Вазир прохаживается по площади, а потом долго таращится на то, как тут вертятся эти долбанутые йо-йо.
В какой-то момент он встает к ним и начинает кружиться ничуть не хуже, как будто всю жизнь умел. Усек? Только
они актеры, а он реальный смысл во все эти выкрутасы вкладывает! Для него это все по-настоящему… И
снимаешь красивым общим планом всех этих гомосеков! А потом — его отдельно. Еще надо как-нибудь тебя с
камерой раскрутить, чтоб в кадре тоже все поплыло, а мы потом наложим и покажем, что это было у него в глазах.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но это уже потом… А пока снимай Шахривар-Дунгуса и его лицо опечаленной красотки! Все должно быть
предельно мистично. Капиш?
Я пишу в блокноте: «Ясно», — и смотрю на Найру. Грустная… как никогда. Губы поблекшие, глаза
воспаленные, голос сдавленный. Она уходила опять куда-то ночью из хостела. Ей тоже тяжело, наверное, под
этим свинцовым небом… Оно давит ей на крылышки. В своем длинном сарафане из синей ажурной ткани она
похожа на стрекозу.
Я никогда не видел стрекоз.
Я отхожу подальше, не обращая внимания на крики Рамонов-Кабанды, встаю в тень деревьев и, не отрывая
взгляда от Найры, поднимаю перед собой правую руку, делая вид, будто осторожно обхватываю эту женщину
двумя пальцами, как расстроенную струну. Эта расстроенная струна обещала, что научит меня говорить.
— Дрон! Где ты там ошиваешься?! Что?.. Ой, вот только не надо, не надо мне тут маракать ничего на своих
берестяных табличках! Не интересуюсь! Что с вами всеми сегодня случилось? Затмение? Бури магнитные?
Давление скачет? Обкурились, может?! Средневековые удоды! Все! Приступаем! Начинаем! Найра! Даешь сейчас
Тахамтасу инструкцию… Идет с умиротворенным видом вон по той дорожке, на лице — светозарность! Све-тозар-ность! Небесное си-я-ни-е! Вера в свою способность получить божественное откровение. И не только в свою
— в способность каждого человека его получить! Несмотря на то, бомж он или король!.. Уяснила? Ве-ра! От-крове-ни-е!
— Я примерный смысл передала ему, Анатолий…
— Тьфу ты! Да пропадите вы все пропадом! Пропадом! Тьфу! Я уже даже не злюсь ни на кого! Мы на
финишной прямой. Закончатся скоро мои наказания! Дрон, ты готов там со своей пародией на камеру?.. Найра!
Сразу скажи дервишу: когда он остановится и начнет пялиться на этих центрифужных болеро, на лице —
осознание возможности постижения сущего посредством чувств, эк-ста-за, эй-фо-ри-и, тран-са! Поняла?!
Переводи, чтоб тебя!..
— Анатолий, а Мурату, получается, что — встать к этим танцорам и их движения повторять?.. Тоже
вертеться вокруг себя?..
— Тупица ты, рыжая! Смотри, как он должен вертеться-то, не просто же так: башку немного вправо
наклоняет, на плечо, руки в стороны — и не опускать… но чтобы не как гвоздей наглотался или током
шандарахнуло, а расслабленно, чтобы кисти висели!.. Анафема! Может даже локти согнуть! Пусть согнет! Точно!
Или прямыми держит руки… Все же лучше с прямыми… Как комфортно, так пускай и делает. Он должен быть
абсолютно свободен и расслаблен…
— Я передала, Анатолий… А сейчас пока, значит, прогуливаться ему просто?..
— Браво, бабенка! Твой ум остер, как плавленый сливочный сыр! Все! Внимание! По местам! Поехали!
Дрон! Снимаешь?! Когда идет по площади, лицо не забывай крупным и средне-крупным планом! Актер! Ты, в
смысле! Да-да! Пошел! Найра! Скажи ему — медленным шагом, настрой созерцательный! Со-зер-ца-тель-ный!
У меня тоже созерцательный настрой. Я не знаю, что происходит с Найрой. Что ее так тревожит?.. Что ее
так гнетет?.. Когда с ней говорит Рамонов-Кабанда, она еще изображает хоть какую-ту оживленность, но стоит
всем от нее отвернуться… Может, просто устала?.. И спит мало. И еще я тут со своими бумажками… Что это за
человек, с которым она познакомилась?.. Очень тепло тогда про него сказала. Достойный человек, должно быть.
Я бы хотел, чтобы когда-нибудь и обо мне кто-нибудь мог так же сказать. Нет, не кто-нибудь. Найра. Никак
забыть не могу, как она это произнесла: «Очень спокойный, простой, надежный, обходительный, порядочный…
Люблю, когда относятся с почтением и соблюдают дистанцию. Мы до утра с ним говорили».
По вечерам Найра куда-то переодевается…
И я убью его.
— Стоп! Найра! Хватит, думаю, ему таращиться! Пусть встает к этим юбчатым бородачам теперь! Все! Ты,
Осман-Бакыр! Зажигай! Танцуем! Поехали! Дрон! Отгрохай мне красивые обзорные планы! Жаль, нет
возможности с вертолета это все снять! Так живописно крутятся эти трансики! Потом музыку какую-нибудь
крутую наложим! А то это горловое пение — как будто кишками поют! Я даже потом весь покрылся! А мы чтонибудь не такое этнически запущенное найдем…
Найра курит, красиво согнув руку, и сама этим любуется. А я вынужден смотреть не на нее, а на вертящихся
дервишей, которых изображают профессиональные танцоры. С неба, с этого тяжелого неба, они, наверное, и
вправду красиво смотрятся… Кружащиеся светлые мотыльки. Мурат рядом с ними просто смешон. Он делает
круг, качается, шатается и никак не может удержать равновесие. Он похож на беззащитного слепого, который
ходит на ощупь по пустым комнатам. Его снимают на видео хохочущие туристы. Его Рамонов-Кабанда сейчас
четвертует.
— Урод! Что ты делаешь, урод?! Тьфу! Дрон! Ты тоже это видишь?! Анафема! Это же просто
издевательство! Найра! Дура рыжая, что ты тут встала?! Наори на него! Наори, я сказал!.. Ненавижу!
— Анатолий, но это очень сложно — так подолгу вертеться… Ни один человек без тренировки так не
сможет. Голова же кругом идет! Сами попробуйте…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Что?! Что ты там кукарекаешь, рыжая?! Скажи ему, чтобы на одном месте стоял и на левую ногу
опирался! Скажи, говорю, чтобы левую культю свою держал опорной, а правой разгонялся, не отнимая левой от
земли! На левой стоит, а правой покручивается… Передай быстро!
— Я передала. Но это все равно очень сложно, Анатолий...
— И выражение лица пусть не как у наркомана, который нажрался конского транквилизатора, а как у
здорового, повторяю, здо-ро-во-го, но просто отрешенного, медитирующего человека, который находится в
данный момент между мирами и созерцает божественную красоту!..
Найра подходит ко мне и встает справа, не с той стороны, с которой сердце. Я продолжаю снимать
дервишей и почти физически ощущаю, насколько она вне себя от злости. Людей любит. Сострадает им. От
нападок защищает. Такая хрупкая, тоненькая, а столько всего на себя взять готова... Я заступлюсь за нее, что бы
ни случилось. Вот только съемку закончу.
Танцоры вертятся синхронно. Мурат старается изо всех сил не сбиваться и не падать. Мне кажется, у него
перед глазами сейчас темным-темно. И уж точно никакого божественного света там не видно.
Как же интересно все в этой сцене вывернулось… Рамонов-Кабанда задумал фильм про человека, который
однажды проникается твердым убеждением встать на этот духовный путь, отрекается от всего, что имел, кочует,
скитается, живет впроголодь и при этом себя считает самым богатым в мире человеком. Он готов через все
испытания пройти, лишь бы только обрести искомое: истину, бога. Он спокоен, молчалив, он непоколебим в
своем решении.
А у нас что получается?..
Этот трогательный турок, торговец золотистыми дынями, щупленький и запуганный, совсем иное внес в
эту роль. Рядом с этими монументальными вертящимися дервишами, которые в Турции нечто вроде
национального достояния, изображения которых можно найти в книгах, на керамических кружках и фотографиях
в путеводителях, он — бедный хорек с дрожащими запутывающимися ножками. Он падает и встает, встает и
падает, пытается подладиться под остальных, но снова падает… И выходит грустная история про обычного
человечка, слабенького, потерянного, заблудившегося… Он поставил перед собой высокую цель, но запутался в
движениях. Ему не по силам она.
Или — да?..
— Рыжая! Все! Хватит с него! Передай этой своей бездарности, что на его месте я бы уже пятнадцать раз
с небоскреба сбросился от горя, что так много огорчений доставляю людям! Да он должен перед каждым
встречным оправдываться, что вообще родился на свет божий! Тьфу!
— Анатолий, вы, по-моему, перегибаете палку. Мурат так старался...
— Ему это не помогло! Пусть на рынок свой возвращается, не светит ему Лазурный берег! Сворачиваем
удочки, вероломные мерзавцы! Все! На сегодня с меня хватит расстройств! Выберем пару удачных кадров, если
найдем, конечно, и этого достаточно! Найра, передай своему Хакан-Бердыю, чтобы сдал костюм и проваливал!
— Хотя бы поблагодарите его за усилия, Анатолий! Он сегодня очень мучился. И вышло, по-моему,
красиво… По-другому, конечно, может, вы и не совсем так планировали, но красиво…
— Молчи уже! Что тут расчирикалась? Не видишь, что не до тебя сейчас? Пошли все к черту! Ненавижу!
Потаскуха!
— Как вы меня назвали?..
— А как слышала! Потаскуха — она и есть потаскуха! А то я не знаю, что последние деньки ты в ночь
уходишь на улицы! Понятно, денег не хватает, на бижутерии состояние не сделаешь, но не настолько же
отчаиваться, чтобы по ночам работать! И для чего тебе деньги-то, дуреха, — заколки покупать? Анафема! То есть
не из-за денег… Приключений, значит, захотелось. Мои поздравления! Потаскуха! Все слышали?! Потаскуха!
Постыдилась бы!.. Ты во всем этом блуде так завязла, что ни один исповедник не разберется!
— Вам, Анатолий, не помешало бы последить за своими манерами... Хотя бы немного. Вполглаза.
— Манерами?! Да я абсолютно этичен, мразь!
— Тогда, думаю, мы больше никогда не увидимся.
— Ну и скатертью дорожка!
— Прощайте, Анатолий.
— Скатертью, скатертью!..
Ну все… Достаточно.
У меня громко стучит в висках кровь, я до боли стискиваю челюсти, кладу на землю камеру, сжимаю
кулаки, иду к Рамонов-Кабанде и бью его куда-то в ухо.
Но получается в нос. Я совершенно не умею драться… Единственный мой козырь — неожиданность.
Рамонов-Кабанда ошарашен. Я и сам в растерянности. Он тяжелее меня вдвое. У него идет носом кровь. Неужели
это я сделал?.. Боже… Он откидывается назад. Приходит в себя. Шумно дышит. Снимает жилет с множеством
карманов, который он у кого-то из постояльцев хостела временно одолжил, бросает его на землю и идет на меня.
Я сейчас умру. Ей-богу, я сейчас погибну. Или надо отчаянно обороняться. Мне надо убедить себя, что мне не
страшно. Ни капли не страшно. Я сейчас успокоюсь и еще раз ударю Рамонов-Кабанду так, чтобы было
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
невыносимо — в кровоточащий нос. Он взревет от этой боли и потеряет способность здраво рассуждать. Я его,
пусть и временно, но обезврежу. А потом… Я докажу себе, что ничего не боюсь. Этот человек мне ненавистен. Я
все сделаю, чтобы его больше не было. Как я заговорил… Неужели я могу вот так сильно хотеть причинить боль
другому человеку?.. И даже погубить?.. Самые страшные свои поступки мы совершаем тогда, когда боимся, что
боимся. И чего я мешкаю?.. Нужно нанести удар, пока соперник слаб.
Нет. Мне нельзя становиться животным, что бы ни произошло, несмотря ни на какие страсти, которые меня
обуревают.
Зря я мешкаю. Рамонов-Кабанда подходит, хватает меня за грудки и брызжет такими бранными словами,
что даже повторять страшно. Бьет меня в живот. Я беспомощно сгибаюсь. Меня скрутило. Я пытаюсь разогнуться,
сбить с ног Анатолия, со всей силы на него наброситься, но промахиваюсь и получаю кулаком в челюсть. Сломал,
наверное…
Я снова со всей силы на него кидаюсь. Обоюдный захват. Сцепление, клинч. Бой переходит в объятия. Со
стороны и вправду может показаться, что мы крепко обнимаемся. Да, но только с целью друг друга убить. Мы
валимся на землю. Возимся в пыли. Неповоротливые, грязные, в крови, матерящиеся… Я — беззвучно, он —
непростительно громко… Пытаемся друг друга поранить, но ничего не получается. Я думал, что я слаб и что
Рамонов-Кабанда меня легко одним мизинцем перешибет… Оказывается, он тоже не такой уж лихой.
Вокруг собираются люди. Фотографируют. Зачем?.. Это же совсем не зрелищно. Мне даже стыдно, что
выходит так незрелищно… В конце концов нас разнимает какой-то паренек с длинными волосами.
Найры нигде нет. Мурата тоже. Остались только вещи Рамонов-Кабанды и моя старенькая камера. Мы
молча расходимся.
Найра, Найра… Где она? Мне нужно ее найти! Мне так нужно ее найти! У меня с собой ни блокнота нет,
ни карандаша, а у меня столько горящих слов. Найра… Мне нужно, чтобы она послушала моего Фета…
Не бессмертный, не бессонный,
Нет, то юноша влюбленный
Проложил отважный путь,
И, полна огнем желаний,
Волны взмахом крепкой длани
Молодая режет грудь…
Я похож на чудовище и мечусь по улицам, я совсем этого города не знаю, но нахожу как-то «Рэйнбоу»,
когда уже вокруг сумерки, меня сердце привело, наверное; я поднимаюсь к комнатам, распахиваю ее дверь и
беззвучно зову ее по имени.
А она сумку собирает. Разулась. Не слышит меня. Торговки, ее соседки по комнате, заголосили, мол, пошел
вон и пошел вон… Обернулась. Вижу, плакала. Вся помада стерлась и румяна. Молчит. А я ни порога переступить
не могу, ни сказать ничего. Какая-то есть примета, что через порог разговаривать — к несчастью. Мне нужно
осушить ее слезы. Мне ее утешить совсем нечем. Страдает. Ждет.
И вдруг говорю:
— И все?..
Первое, что я говорю после пятнадцати лет молчания, — «И все?». И никаких других слов вспомнить не
могу… Вот так, с какой-то вопросительной интонацией, жалостно: «И все?»
Какой у меня голос сиплый. И высокий. Я бы никогда себе такой не выбрал… Позорный голос. И до чего
противный… Сам так испугался, что обледенел и застыл. А у нее опять глаза совиные. Что происходит?..
Слишком много людей вокруг. А нам нужно одним быть сейчас. Спрятаться, чтобы не видел никто. Подходит, за
руку меня берет, вниз спускаемся, на кухню, поднимаем засаленный половик и — в кладовку оба. В ту, в которой
наш актер молился богу.
Тесно. Нас сдавили стены. Я никогда не видел Найру так близко. У нас лица вплотную и все царапинки
видно. Обнимаемся. У меня сегодня день объятий, наверное… Какими разными могут быть объятия…
Она в нежно-сиреневом. Я ее пачкаю. Спутываю пальцами рыжую копну волос. Мне всегда казалось, у нее
волосы шелковые… Нет. Густые, жесткие. Я не думал, что такие жесткие... А она думала, что у меня голос… как
у Карузо. А вышло, что как у робкой женщины… Намного выше, чем у нее самой. Какие мы теперь раздетые…
Всю правду знаем друг о друге. А не надо. Лучше не замечать деталей. Лучше не знать мелочей. Любить тот
образ, который себе создал. И не всматриваться. Я целую ее серебряное лицо, прижимаю ее к стене и чувствую
все ее косточки. У нее дыхание прерывается. Ее сердце стучит у меня в груди, справа. У меня их теперь два. И ни
с кем не поделюсь. Буду любить ее так, как будто никогда больше не увижу. Жадно и тревожно. Мою стрекозу.
Мою мечту.
Над верхней губой маленький шрам. Тонкая белая галочка. Ее там не должно было быть.
В Найре, которая у меня в голове и в сердце, изъянов нет. Она такое неправдоподобное совершенство…
Его ничего не должно опорочить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я не буду смотреть на нее, иначе все разрушится. Иначе буду… как тот влюбленный юноша, который ради
свидания с обожаемой переплывал каждый день море. Туда и обратно. Бушевали волны, зверствовало течение,
хлестал по лицу ветер, а он плыл, потому что светлый образ любимой, стоящий у него непрестанно перед глазами,
давал ему нечеловеческие силы. Но однажды он заметил на лице своей возлюбленной то ли родинку, то ли
пятно… И моря переплыть не смог — утонул.
Я это же самое море пытаюсь вплавь одолеть. Мне просто нужно закрыть глаза. Я буду представлять себе
ее бледный лик. Мою любовь, чистую, святую, неземную…
И до всех самых дальних берегов дотяну.
Стоянка шестая
Турция. Стамбул. Район Лалели. Хостел эконом-класса «Рэйнбоу». Кладовка под кухней.
— Андрей, ты можешь говорить... Неужто?.. Я так счастлива, что ты можешь говорить… Боже, наконецто… Ты за эти непростые дни стал очень необходимым мне человеком…
— И все?..
— Нет, не все, но… Ты что-то хочешь услышать от меня?.. У нас получилось, видишь! Ты так долго молчал,
а теперь… Тебя просто недостаточно любили, Андрей! Просто недостаточно любили… Как все изменилось,
должно быть, в твоей голове. Сейчас для тебя начнется все лучшее… Вот увидишь, все лучшее…
Я грустно киваю. Найра — моя самая любимая женщина. Не то чтобы у меня до нее или кроме нее кто-то
был, но все равно — самая любимая. С самой первой встречи из головы не выходит. Что ни скажу — опять про
нее. У нее сейчас губы покраснели и на щеках какой-то порочный румянец. Старомодная рыжая Найра… От
нашей неумелой любви она сделалась совсем красивой. Когда мы были с ней в этой тесной кладовке, меня как
будто обнимали все мои будущие дочери. Найра хочет сыновей, наверное… Но меня обнимали дочки. Очень
тепло и мягко.
И все бы хорошо, только вот Найра думает, что меня спасла. Как бы мне ее не огорчить?.. Думает, язык
мне развязала… Но этого не случилось. Отдала всю себя, как котят-найденышей из уличных объявлений, в мои
ненадежные руки, а я молчу… Несчастный дурак, только и могу говорить, что «и все». А остальные слова забыл.
— Почему ты молчишь, Андрей?.. Почему ты теперь-то молчишь?.. Неужели правду говорят, что любовь
отнимает дар речи?..
— И все…
— Глупости! Еще скажи, что ты тот мальчик из сказки, у которого сердце от любви трепетало так, что он
боялся открыть рот, чтобы оно не выпорхнуло… Говори же, Андрей! Говори! Это ты из-за сердца молчишь?..
Говори, не бойся, говори! Пусть выпорхнет, мы его снова поймаем, твое сердце, я все сети свои расставлю, мы,
женщины, это умеем…
И все, и все, и все…
Вот уж златоуст… Повторяю единственное, что умею говорить. Лучше бы молчал… Найра еще не до конца
все поняла. Догадывается, наверное, что ничего мне не помогло, даже близость с ней, но еще пока не хочет верить,
надеется на что-то... Вопросами меня засыпает, смотрит испытывающим взглядом... Этот ее душащий взгляд меня
когда-нибудь в могилу сведет.
— Андрей, я про тебя рассказывала Баширу, тому человеку, с которым познакомилась в кафе ночью… Он
такой надежный, сильный, представляешь, любым трудностям находит простое решение, не волнуется, не боится,
не мечется… У него в голове все так четко. Я на него в первый же день знакомства все, что на душе накипело,
обрушила, все свои глупости, бредовые мечтания, девчачьи обиды, а он такой… незыблемый, что ли. Гора. Одну
фразу сказал — и все в моей жизни по местам… «Не майся дурью». Нет, ты когда-нибудь слышал такое?.. «Дурью
не майся»! Так просто, что и в голову прийти не может! Я всю жизнь себя ем, ем, ем, — и все это ради чего?..
Бессмысленно! Только себе врежу! Хватит уже себя есть… Нужно жить по-настоящему, не отстраненно, не как
будто на все сквозь объектив смотришь и потом смонтировать можно будет… А здесь и сейчас… Вот ты,
например, даже не знаешь, сколько мне лет, ведь не знаешь?.. Двадцать четыре. Это так много, а я все еще где-то
не здесь… Как будто спускаюсь на землю, но мне ничего здесь не нравится, и снова из всех своих туфель вылетаю,
выше, в себя, от себя…
Какая она бедовая… Я слушаю и слушаю безучастно. Ей нужно выплакать душу. Она так редко
открывается, все время почти такая же бессловесная, как я. Носит пластмассовый жемчуг. Курит, чтобы окружать
себя дымом. Красит белилами лица. А про себя — ни слова… И вот сейчас — вся как на ладони. Это так странно,
что почти невозможно. Я жадно ловлю ее плач, он ведь такой мимолетный: еще немного — и ее опять ветром
сдует. Она опять закроется, от всех ускользнет, все следы на снегу за собой заметет, как будто и не говорила
ничего.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Мне так плохо было, когда я сюда на съемки приехала, так плохо, что думала, до следующей недели не
доживу… А тут ты — как я, со своими демонами… Летящий, в легендах, в своем мире… И я думаю — как мне
помочь ему? Ведь только я могу, понимаешь?.. Только я! Тебя просто недостаточно любили, а мне ты смог
поверить, потому что мы похожи… Да тысячи причин тому, почему только я… И твое письмо то… И вот ты
заговорил, Андрей. Да у меня перед глазами все затуманилось, когда я от тебя это услышала: «И все?..» Я ушам
своим поверить не могла! У нас получилось, Андрей! Какое чудо! Почему же ты не рад совсем?.. Ты жалеешь,
что мы были вместе?.. Тебе нужно побыть одному?.. Я говорю глупые вещи?.. Тебе тяжко?..
Ох… Не гадай, Найра.
— Но… Все должно было перевернуться, Андрей… Почему же ничего не происходит, почему же все как
будто по-прежнему?.. Скажи же что-нибудь, Андрей… Так тихо, так не по сценарию тихо…
— И все?..
Когда мы выходили из кладовки, у Найры в глазах было столько тоски, что, окунувшись в нее, я теперь
нигде покоя найти не смогу. Она все поняла.
Уходит в комнату, чтобы собирать вещи. Говорит, ночью улетит домой. Я не могу ее отпустить!.. Мне
нужно как-то ее удержать, сделать что-то, чтобы она поняла, что по-настоящему меня спасла, пусть я и не
заговорил, поняла, насколько мне нужна и никогда не уезжала от меня!..
Я научусь говорить. Своим ужасным, высоким, противным козлиным голосом попрошу ее остаться!
Подготовлю пламенную речь! Научусь, научусь говорить сегодня!.. У меня еще столько времени до ночи…
Я хожу по улицам и глотаю слезы. «И все, и все, и все?..» Ничего другого сказать не могу. Читаю про себя
всякие дикие названия: «Бахчелы Кахве», «Чадыр Чесмеси», «Татлы Кую»… Не понимаю значений этих слов.
Пытаюсь прочитать их вслух, хоть что-нибудь произнести, только не «и все»… Я даже знаю, как это должно
звучать, уже представляю, как мои губы, язык, горло, нос, зубы, небо произносят эти гласные и согласные… Эти
слова у меня уже внутри, вот они толкают друг друга локтями и подступают изнутри ко рту, вот-вот я что-то
скажу, но… Запинаюсь. Не могу. Что-то все время загораживает мне дорогу.
Амур, Психея, Найра… Кто только вас придумал…
Я нездоровый человек, у которого все тело содрогается от рвотных позывов. Они никак не
останавливаются, а его все не рвет и не рвет, а он так мучается и уже думает: «Пускай умру, лишь бы только это
прекратилось…» Нет, не прекращается…
Может, мне попытаться заговорить с прохожими? «И все?..» На меня, должно быть, смотреть страшно. Я
же после драки с Рамонов-Кабандой и любви с Найрой совсем разбитый. Во всех смыслах. И внутри, и снаружи.
Грязь, пот, кровь, изорванная футболка… Да, я чудовище. А навстречу опрятные горожане. Я протягиваю к ним
руки, как актер в сцене у библиотеки или прокаженные старики под аркой, хочу поздороваться и пожелать
приятного вечера, беззвучно шевелю губами, а они от меня шарахаются. Чего от нас хочет этот сумасшедший
бродяга?.. Немудрено. Нужно уметь читать по глазам, чтобы понять, что я чувствую. Глаза у меня сейчас очень
страшные, все лицо искажено гримасой, смысла которой лучше не знать, чтобы спать по ночам спокойно.
Вот идет какая-то пожилая семейная пара. Я бросаюсь им навстречу, недотепа, мог бы не пугать так
людей… Жена боязливо прижимается к мужу. Смотрю на этого мужчину, пытаюсь вымолвить хоть слово, качаю
безостановочно головой, сжимаю пальцы так, что они совсем белеют…
А он на вытянутой руке деньги мне подает. Мне, который богатый. Мне, который может питаться растертой
на камне травой и пить из фонтана… Или это не я был?.. Мне, у которого есть видеокамера. Старенькая,
любительская, но мы же и кино снимаем, в общем-то, любительское. Если бы этот господин знал, он бы… Когда
я научусь говорить, я ему… Когда я научусь говорить.
Не могу…
Не могу.
У входа в «Рэйнбоу» стоит дорогое такси. Едва я взглянул на него, понял, что оно увезет от меня мою
Найру. И в небо.
Вон она. Сидит на скамейке у хостела. Со своей пятнистой дорожной сумкой в ногах. Дешевой дорожной
сумкой. Из тех, что смотрятся дорого. В ней все всегда так. Она меня, наверное, ждет, чтобы попрощаться. Очень
мило с твоей стороны, моя любовь.
Рядом — тот, очевидно, человек, который к ней все это время ластился. Невысокий, крепкого
телосложения, с черной щетиной на лице, грустный. Как его зовут? Башир?..
Я наблюдаю за ними с противоположной стороны улицы. У Найры на шее жемчуг. Так ей идет, что даже
Рамонов-Кабанда бы не придумал, как ее высмеять. Ничего обидного бы ему в голову не пришло. Такая у жемчуга
сила, так много он значит… Чистота, совершенство, красота. Роса. Слеза. Душа. Тайна, сокрытая в раковине на
дне всех морей.
Очень красивое жемчужное ожерелье. Оно так хрупко обхватило ее шею… Найра не носила его раньше.
Тоже смотрится дорого, хотя и ненастоящее все, конечно же.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Она меня замечает. Грациозно вскакивает со скамейки, хочет перебежать на мою сторону. Помнится, в
мемуарах одного композитора я читал когда-то про то, как его музыке пророчили крах: «Это ваша музыка. И вы
ее потеряете».
Ко мне бежит Найра. Машет рукой, лицо тревожное, глаза ищущие. Вот, сейчас. Она моя любовь. И я
потеряю ее.
— Андрей! Я уезжаю с Баширом… Только тебя дожидалась, не могла по-английски, без объяснений… Мне
нет смысла здесь больше оставаться, ты должен это понимать… Ты же понимаешь?.. Я знала, что поймешь…
Анатолий своим словам и поступкам меры не знает, я не могу это больше от него сносить. Терпела, терпела… Не
выдержала, Андрей. Да и фильм у нас не получился, к сожалению… Я думала, я тебе помочь смогу — не вышло…
Но просто нужно время, наверное… Раз ты научился произносить «и все», остальное тоже сможешь. Я хотела бы
в миг, когда это случится, быть с тобой рядом, но…
Я молчу. Даже если бы умел говорить, что бы я ей сказал?.. Она вдруг совсем успокаивается. У нее сейчас
такая погибельная красота… В штору какую-то замоталась. Пальцы такие худые… Закуривает тонкую белую
сигаретку и стоит рядом совсем чужая. Ее белый дым ест мне глаза. Еще немного — и ничего не станет. Развеется
дым — развеется мое счастье. Пусть бы все так и оставалось в тумане…
Бледен лик твой, бледен, дева!
Средь упругих волн напева
Я люблю твой бледный лик…
— Я всю жизнь мечтательница, Андрей. Мы оба с тобой мечтатели. Ничего настоящего — одни иллюзии,
одни грезы, одни очертания… Все сквозь дымку. Летаем, летаем, а жизнь мимо, все мимо. Когда я услышала от
Башира это хлесткое «не майся дурью», все для меня изменилось. Как будто от вечного сна очнулась.
Протрезвела. Он так крепко стоит на земле... Он так по-настоящему живет, Андрей… И это очень даже здорово,
так просто и по-настоящему жить. А я всегда убегала… Ты только посмотри, ведь то, во что мы верим — одна
пыль в глаза, и кино наше тоже одно только представление, и сцены эти, из пальца высосанные, в кладовках
снятые, и кровь из аджики, и танцоры эти, которые изображают на площади вертящихся дервишей,
«просветленных», «светозарных», а потом ужинают в «Бургер-Кинг» и идут бить своих жен… Смотри, что Башир
подарил мне… Жемчуг, видишь?.. Я и раньше носила, но только имитацию. Имитацию! Все, что было у меня до
этого, — имитация! А это — настоящее, жемчуг настоящий, понимаешь?.. Внешне ничем не отличается, но в
сущности… Я знаю, все теперь будет по-настоящему…
Тогда, должно быть, это стоит целое состояние. Как печально… Как ты печально права, Найра. Мне жить
по-настоящему не по карману.
— Я думала, я тебя исцелила, Андрей. Думала, очередные глупые иллюзии разрушила, которые людям
только жить мешают. Но ты так сопротивляешься… Так держишься за свою эту глупую веру… Обеими руками,
ногами, зубами… Так и остался мечтателем.
Сколько раз повторял я сегодня это свое идиотское «и все», но только когда уехало дорогое такси, ощутил
по-настоящему, что теперь — все.
Я так опустошен сейчас. Найра, наверное, что-то из меня вынула и с собой забрала. И я теперь ни ее, ни
свое никогда не найду и не верну. Мечтатель… Разве я виноват?.. Я же по-другому не умею жить, я так хотел
измениться ради нее… Ну разве я виноват?..
И что мне теперь делать?.. Женщину любимую не удержал, режиссера чуть на тот свет не отправил, полСтамбула напугал, самому себе противен и говорить могу только два дурацких слова. Да и то… одно из них —
сочинительный союз…
У меня в этом городе вообще никого нет. Только торговец золотистыми дынями Мурат, которого я не знаю,
где искать, и человек, которого я сегодня хотел убить. Конечно, я не смог бы, но это желание смерти ближнему
во мне прежде никогда не появлялось и так меня напугало, что до сих пор трясусь весь. Или это не из-за страха?..
Мне нужно прийти хоть к кому-то со своей этой темной болью. Где Рамонов-Кабанда? Где он? Где там
шастает этот… вальдшнеп недоразвитый?
Рамонов-Кабанда нигде не шастает. Он в своем джинсовом комбинезоне на голое тело сидит под туей,
растущей через два дома от «Рэйнбоу», и пьет что-то из бутылки. Куда подевался тот агрессивный деспот в
заправленных в носки брюках? Выходной себе, должно быть, устроил… Нет его. Только обмякший,
полулежащий, умиротворенный Рамонов-Кабанда. Он совершенно пьян. Он мой родной человек. Как же я рад
тебя видеть, мой фюрер...
— Пристрели меня, бабушка, если это не Дрон там стоит… Андрон, ты ли это, дружбан?.. Как самочувствие
после того, как я тебе мастерски намылил бока?..
Я улыбаюсь. У меня ведь теперь нет никаких нагрудных или подвесных блокнотов с отрывными листками
и карандашей... И вообще ничего нет. Только бессмысленное «все» и сочинительный союз. Да нормальное
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
самочувствие, Рамонов-Кабанда. Удовлетворительное. Как у жертвы бомбежки, у которой пусть и контузия, но
зато руки-ноги целы. И шевелить ими можно. Будет жить дальше. Я показываю ему два больших пальца.
— Ой, вот только не говори мне, какой я мощный… Я это от всех женщин слышу. А ты тоже малый не
промах, Андрон. Отчаянный малый. Я думал, ты хиляк какой, ан нет… А чего такой покусанный-то сейчас? Чего,
говорю, грустный, как экстрасенсик, которого в казино не пускают? Ой, не отвечай… Знаю, знаю, в курсе, что у
тебя там какая-то логопедическая нерешалка в психотерапевтическом плане. Садись, говорю, что ли, тоже под
эту березу разлапистую… Текила, понимаешь. Казадорес Рэпосадо…
И Рамонов-Кабанда начинает мне жаловаться. Он, оказывается, сто лет пытался поступить на
режиссерский, но все впустую. Пошел в Академию приборостроения, но так ее и не закончил. А фильм этот он
снимает для того, чтобы отправить на какой-то конкурс, который, конечно же, провалит.
Рамонов-Кабанда тоже никто, по большому счету, как и я. И если кому-то со стороны кажется, что он по
этому поводу не унывает, это неправда. Просто виду не подает. Он очень приятный человек. Да, кричит, да,
ругается и оскорбляет, но все это извинительно. Если знать историю жизни человека, все его поступки оправдать
можно.
Он говорит, что после нашей с ним драки побежал искать Мурата (надо же, впервые в жизни его правильно
по имени назвал), нашел его на торговой точке на рынке, но тот отказался играть дальше. Ему, видите ли, Найра
все последние слова Рамонов-Кабанды насчет ее грязного заработка перевела, и ему теперь высокие моральные
принципы не позволяют работать на режиссера, который так подло унижает женщину, которая с ним одного
вероисповедания.
— Андрон, братишка ты мой, все коту под хвост, понимаешь ты?.. Все кино мое — фуфло полное. Дура
твоя рыжая сбежала с каким-то чебуреком, Мурат этот тоже разъерепенился. Запороли мне все, ироды… Да и сам
я запоролся… Сворачиваем узлы с тобой, выходит, а?
— И все?..
У Рамонов-Кабанды челюсть с грохотом падает на землю. И на лбу появляется испарина. Я и забыл, что он
еще не знает… И уж что-что, а услышать что-нибудь от меня ну никак не рассчитывал. Захлебываясь своим
казадоресом, он смотрит на меня огромными, как плошки, глазами и мычит:
— Батюшки… Заговорил?.. Заговорил?!.
— И все…
— Бедный ты мой, что же это вокруг происходит-то, а… Я же думал, ты того… Думал, чудище какое
безъязыкое, а тут… Тьфу! Ты что, урод этакий, получается, симулировал? Да не, не… Такая рожа честная, реально
только что заговорил… Ну дела… Когда все закончилось и в пропасть рухнуло — он заговорил… Только зачем
это теперь?.. У меня к тебе тяжелый разговор, Андрон. Только спать охота сейчас… Завтра обсудим, что и как.
Уедем домой, все забудем… Бросаем все, напарник... Не получилось ни ежа. На финишной прямой же были, а…
Как быть-то, а… Ну и ладно. Жопа, короче…
Нет, ничего еще не закончилось и в пропасть не рухнуло. Я-то остался. И Рамонов-Кабанда остался. И моя
камера китайская тоже. И дервишеский костюм, и выдолбленная тыква, и посох, и даже аджика. Я все придумал.
Вот дойдем до хостела — и напишу все своему режиссеру в письме. Потому что он тоже пока думает, что я
говорить научился. Радостный такой… Смешной очень. Как же он будет разочарован…
Но мы доснимем твое кино, Рамонов-Кабанда. Я буду вместо Мурата играть дервиша, потому что ты не
можешь — слишком уж крупный… Ты будешь вместо меня работать с камерой. Нам ведь последние две сцены
остались?.. В кадре я буду спиной, а лицо мы потом наложим Муратово. Я лучше всех эту роль сыграю. Я больше
всех на эту роль подхожу.
Это все неспроста, что с нами происходит. Нас было четверо, а осталось двое всего: ты, Рамонов-Кабанда,
и я. Если не обращать внимания на мелочи, история наша напоминает ту легенду о птицах, которую каждый
школьник знает. Но я так прост… И все эти истории всю жизнь повторяю...
В этой легенде все птицы мира отправились на поиски своего царя, царя птиц по имени Симург. Путь этот
был тяжкий, он был только избранным под силу. Страхи, сомнения, слабости, пороки, искушения, испытания…
Многие птицы не выдерживали, возвращались назад, многие умирали… Это был путь к истине, к духовному
совершенству, к богу. На пути — семь долин, которые нужно преодолеть. Семь стоянок на мистическом пути
самосовершенствования. И только тридцать птиц смогли их все пройти, перелететь. И вот, добравшись до горы,
на которой, по их представлению, должен был жить Симург, они, эти тридцать оставшихся птиц («си морг» с
персидского переводится как «тридцать птиц») вдруг понимают, что они и есть Симург. Бог в каждой из них.
Быть может, все эти трудности, выпавшие на долю нашей нелепой съемочной группы, — испытания,
которые кто-то из нас одолеть не смог?.. Бытовые неудобства, пропажа вещей, отсутствие нормальной еды,
желудочные инфекции, безденежье, ссоры… Кто-то уехал, кто-то позарился на жемчужные ожерелья, кто-то
просто сдался и отказался идти дальше…
И вот нас осталось двое. Я и человек, которого я хотел убить. А теперь для меня в этом чужом городе
никого дороже него нет.
Быть может, я скоро останусь один?..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Все мы рождаемся с крыльями, как птицы. Но лишь немногие из нас их обнаруживают при жизни. А я у
себя только что обнаружил. Не потому, что только что прорезались — они всегда у меня были, просто не замечал
никогда… И пусть кто-то скажет, что я с придурью, но я должен долететь до горы, на которой живет Симург. Я
должен найти Симурга в себе.
Я, который и в жизни молчит, теперь играю главную роль в этом немом кино. Нет, я сам не немой. Просто
не люблю разговаривать. Губы, знаете ли, горячим чаем обжег…
И это я дервиш. Это я на пути. Это я на все лишения готов. Это у меня мохеровое сердце в лохмотьях.
Пусть меня осуждают, бросают, предают, опускают на землю, пусть меня погоняет толпа… Только не надо меня
ни в чем разубеждать. Мои иллюзии, мои мечты, моя святая наивность, мои предрассудки…
Не отнимайте у меня мою глупую веру… пожалуйста, не отнимайте.
Стоянка седьмая
Турция. Стамбул. Район Лалели. Двор жилого дома.
Песчаная волейбольная площадка.
— Так, Дрон! Упал и распластался! Упал, говорю, на песок и распластался! Парик не попорть только,
хватит с меня этого геморроя с перевоплощением. Фройлян твоя окаянноголовая могла бы хотя бы косметику нам
оставить, что ли! Стерва! Ни на кого в это время нельзя положиться. Есть гример — нет гримера! Тьфу! А что она
так пищит, эта твоя дрянная камера? Ее можно заткнуть как-нибудь? Я с ней инвалидом стану! Сколько она весит
— тонну? Вот уродина, а! Вставай живо, иди сюда! Иди, говорю, остолоп, сюда! Позже распластаешься! Настрой
сначала это дерьмо по-нормальному, держи, настраивай! Что там нажимать надо на этой дуре? Вот эту желтую?..
— И все…
Нас осталось двое. Рамонов-Кабанда теперь оператор, а я — актер в роли дервиша. Грязная истрепанная
суфийская хырка из верблюжьей шерсти пришлась мне впору. На голове — длинные, пыльные, свалявшиеся
синтетические серо-коричневые волосы, какая-то куча мусора, которую Рамонов-Кабанда привез из Москвы
вместе с реквизитом на тот случай, если актера с подходящей прической найти не удастся. Но у Мурата оказалась
сказочная шевелюра… Я же такой роскошью, к несчастью, обделен, поэтому — парик. После всех бедствий,
которые пришлись на долю главного героя, вполне естественно, что его волосы пришли в такое плачевное
состояние. И снимать меня будем только со спины, чтобы подмену актера нельзя было обнаружить.
— Падаешь ничком! Рожей — в песок! Это пустыня! Самая бескрайняя, самая нескончаемая, самая
суровая, самая жаркая и сухая, самая убийственная, самая бесчеловечная и самая безнадежная! Забудь о том, что
тут играют в волейбол чиксы в гавайских бикини! Пу-сты-ня! Ты песчинка в ней! Уяснил? Пе-счин-ка! Падаешь
и ползешь! По всему периметру! Вон до того столба — и влево, а потом еще влево, еще!..
— И все?..
— Нет, головоногое дитя кальмара! Не просто так же ползешь, как эмбрион какой-нибудь там! Покажи
мне, как это тяжело… Мучайся! Как будто еле живой. Медленно, в пытке, со скрежетом, со стонами. Да! Чтобы
даже в немой картинке слышались твои беззвучные стоны! Ноги, руки скованы усталостью. Голова не
поднимается. Сми-рен-ность! Бес-си-ли-е! Но! Вместе с тем — страстное стремление к объекту своей любви. К
богу! Ты веришь, что до него доползешь. И ползешь упорно, самоотреченно! Несмотря на зной, бури, голод,
жажду… Пол-зешь! И это не ты сейчас, а душа твоя! Душа твоя рвется к Нему! Ползи, ползи, ползи, чтоб тебя!
Я доползаю до края волейбольной площадки, барахтаясь в песке, поворачиваю влево — и до угла, а потом
снова влево и до следующего угла. Рамонов-Кабанда с камерой ходит то передо мной, умудряясь как-то подошвой
расчищать песок от окурков, растушевывать многочисленные красноречивые следы от кроссовок с лейблами
известных спортивных марок (у нас ведь дикая пустыня), забрасывать меня песком и камушками, изображая
песчаную бурю, и одновременно снимать, то надо мной, перешагивая иногда через мои ноги и руки и чуть на
меня не наступая. А иногда отходит подальше, чтобы дать обзорный план. Последний заход — и я доползаю до
точки, с которой начинался наш отсчет. Замкнули.
— Сойдет для сельской местности! Лады! Финита ля комедия! Вставай, Андрон, достаточно уже пустыни!
Дервиш ее успешно пересек. Вставай, говорю, поднимайся ты уже, а… Чего раскорячился? Песок по нраву
пришелся, что ли? Вставай-вставай, бесформенный мешок сероводорода! Считай, пройден этап. Наложим потом
лицо нашего овощевода-дезертира — и будет конфета!
— И все?..
— Да! Пора на следующий уровень! У нас мало времени и денег! На! Держи свою дурную ви-эйч-эску.
Выключи сам, не знаю я, на что там жать надо! Я этой китайской говнотехнике не очень-то доверяю, чтоб ты знал.
А вдруг нажмешь — и катапультируешься?.. Анафема, короче. Переодевайся в гражданское! Чтобы внимания
лишнего не привлекать! И смешаться с местным населением… типа мы одни из них! Живо-живо! Нам на
набережную нужно. Там снова переоденешься…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Еще вчера вечером Рамонов-Кабанда сидел под туей с бутылью текилы в обнимку и был в таком упадке
духа, что собирался свое детище бросить, уехать домой и все забыть. С каким пылом он посылал все к черту!
Захмелел, должно быть, зарефлексировал… Стенания, признания, жалобы, публичное оглашение личного
перечня утраченных радостей — сплошная элегия, иными словами. А потом так разбушевался, что вспоминать
страшно. Как перевозбудившийся после празднования Нового года ребенок, всю ночь угомониться не мог, душу
всем соседям по комнате изливал, за челки их дергал, на колени падал, занудствовал, плакался… А утром — снова
бодрый, самоуверенный, одержимый по-прежнему желанием снимать и полный новых идей.
И письма с чистосердечным признанием, что я умею говорить только «и все?», я Рамонов-Кабанде так и не
написал. И он, похоже, пока не понял ничего.
— Дрон, посвящаю тебя в планы: значит, доезжаем до дворца Топкапы, там, конечно, туристов улю-лю
сколько, но на сам дворец нам откровенно положить, да нас и не пустят в него в этих, понимаешь, бомжовских
аутфитах и с гематомами… Но нам нужна только набережная тамошняя. Вид красивый на Босфор, на город, на
Мраморное море… Увидишь — обделаешься. А если к самой воде спуститься — скалы черные, серые, такие
реально страшные обломки громадных камней, с мхом или тиной зеленой… Вот по ним ты и будешь ползать.
— И все?..
— Там посмотрим, что еще учудить можно. Тьфу ты, нет, я просто невыразимо рад, что ты наконец-то
заговорил, Андрон… Я все думал — а вот если бы умел он балакать, эта дубина стоеросовая, каким бы был,
интересно?.. Пустобрехом каким… Фонтан такой из помоев сплошных, что не заткнешь. А ты вон какой крутой
собеседник, оказывается. Все только по делу. Удивил меня приятно, шельмец. Я тут тебя, конечно, захвалил всего,
но не привыкай! Анатолий Рамонов-Кабанда из перфекционистов, педантов, тиранов и, чего греха таить, злодеев.
За непрофессионализм мы убиваем.
Спустя полчаса мы уже шли по улице Кеннеди к набережной ниже дворца Топкапы. Рамонов-Кабанда был
прав, эти расколотые куски скал вселяют ужас. Особенно в сочетании с ветром и иссиня-черной водой моря. И
если представить, что мне по ним сейчас ползти… Да я же себе весь живот распорю! Рамонов-Кабанда, конечно,
только рад будет, он любит кровь и неискусственные эмоции на экране, но у меня ведь не девять жизней…
Родители уже в возрасте, сестра проблемная — они на моей ответственности. Меня на этом свете много что
держит. Но режиссеру я тоже возражать не могу.
Надеваю снова власяницу и готовлюсь к худшему. Найра бы за меня заступилась… Насупленные тонкие
брови, сигарету — рассерженно — под ноги, презрительный, женственно-грозный взгляд, подбородок высоко,
шажок вперед и — изящно — руки в боки, как антикварная ваза.
Она бы прекрасно знала в этот момент, насколько неотразима. Устроила бы Рамонов-Кабанде сцену. Моя
единственная любовь, замотанная в дешевый тюль, проступающая сквозь белый дым… В настоящих жемчугах,
которые не я ей подарил и которые я никогда не смогу себе позволить. Все из-за них. Проклятый жемчуг. Он мне
всю жизнь испортил. Сделал мое счастье невозможным. Зачем он только понадобился ей. Она и в пластмассовом
была так же хороша. О чем ты только думала, Найра… Это же просто побрякушка.
Просто дурацкая побрякушка…
— Ты там в транс впал, что ли, неумеха мезозойская?! Сколько на тебя орать уже можно? Переоделся,
говорю? Парик нацепил? Обувь-то снимай! Босиком должен же быть — забыл? Тьфу ты! Дрон, да что с тобой?!
Шевелись уже… Иди сюда… Вот здесь начинаешь! Ничком на камень — и ползи вперед! Сам скажу, когда
остановиться. Это тебе уже не пустынька теплая да бархатная, а реально руки-ноги в кровь обдираешь!
— И все?..
— Молчать, когда я объясняю! Разговорился он у меня… Я уже начинаю скучать по временам, когда ты
был немой! Слушай, когда я даю инструктаж! На камень — и ползешь… Руками цепляешься за эти глыбы,
трагизма добавь: рука соскользнула, какая незадача… ногу вывихнул как-нибудь или пальцы все переломал…
Импровизируй, в общем! Ползи и делай все, что вздумается, чтобы показать, как это все тебя калечит и
уничтожает физически, но не морально: чем тебе хреновее, тем крепче твое намерение. В принципе, то же самое,
что утром на волейбольной площадке, только больше мучений, страданий и боли. Но ты же усек уже, как я
понимаю, что телесные муки дервишу по барабану, потому что он, я это уже кучу раз говорил, душой стремится…
Короче, ты понял меня. Все, с камерой я разобрался, снимаю тебя сверху, сбоку и общим. Начинаем! Пошел!..
И я ползу. Как много неточностей в нашем фильме… Суфий на своем духовном пути к Совершенству, к
Любви, к Истине, к Богу, что, в общем-то, все одно и то же, должен пройти семь стоянок: покаяние,
осмотрительность, воздержание, бедность, терпение, упование, удовлетворенность. А как мы смогли это
показать? И смогли ли вообще?.. Все эти отрывочные сцены, смысл которых стороннему наблюдателю
непонятен… Если каждая из них должна была иллюстрировать определенную стоянку, мы немного напортачили.
Или Рамонов-Кабанда их потом соберет, как мозаику… Может, он мастер монтажа… и слепит из всего того, что
у нас наснято, шедевр?
— Молодцом, Дрон! Стараешься! Даглас Фэйрбэнкс! Двадцать четвертый год, чтоб тебя! Вжился-то как!
Реально ведь впал в транс… Руки все разодрал — и не пикнул даже! Уважаю, напарник! А можешь на три секунды
замереть вот так? И сгорбись чуток… Вот. Подожди, еще руками голову обхвати и весь сожмись… Чума! Я сейчас
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
отбегу и сниму обзорно. Давай вон до того всхолмья! Доползи, говорю, до того валуна — и финиш! А то меня
потом твои родители по судам затаскают за то, что ребенка изувечил…
Ветер, брызги… Как же много неточностей. Для того, чтобы пройти этот духовный путь, суфию нужен
наставник. А наш герой совсем один. И он обычный человек. Я это увидел, когда мы снимали сцену с
вертящимися дервишами. Самый обычный человек. Беспомощный, нелепый, путающийся…
Понимает ли этот бывший сотрудник нефтяной компании, этот бедный недодервиш, которого сейчас играю
я, что он делает?.. Или мы с ним оба книг начитались и в них набрались идеалов, которых в жизни достичь не
можем? Или мы опоздали родиться с ним… Надо было на много веков раньше жить. А сейчас мы одни в толпе.
Ползем, ползем… И обладаем знанием, ценности которого никто не понимает.
— Так! Стоп! Хорошо, Андрон! Поднимайся, мой будущий оскароносец! Ну ты и наподдал, конечно,
углей! Вставай ты, говорю, тупица! Держи свою говнокамеру! Я доволен! Ты был очень убедителен. Великолепно
прополз… Надо будет тебе только ладоши чем-нибудь спиртовым потереть… И колени тоже… А то гангрена
какая-нибудь пойдет и придется все ампутировать к чертовой бабушке, ха-ха-ха! Одна голова останется! А ею
тебе гордиться обычно не приходится… Не главное, ха-ха, твое достоинство! Как тебе, не больно?.. Это же
последняя наша сцена была!
— И все?..
— Кстати… Ну-ка, ну-ка… И правда ведь! Вот я идиот-то! Море! Вот же оно, море! А я хотел пройти
мимо! Такой непростительный игнор! Как я раньше не догадался, что… Ну ты соображаешь, а! Сила мысли, Дрон!
Силища мысли! Беру назад все, что говорил про твою голову! Нужные слова нашел! И что бы я только делал,
если бы ты так и ходил тут как никчемный живой покойник, с кляпом во рту! Ну-у… Дрон! Ты прав! Еще не все!
Конечно, не все! Последняя сцена — в море! Это же суфизм! Какой там должен быть конец-то: капля стремилась
в море, стремилась слиться с морем воедино, обретя, наконец, желаемое! Капля растворилась в море — суфий
растворился в боге! Ты мозг, Дрон! Спасибо тебе! Золотая идея просто!..
И пусть я совсем не это имел в виду, но я безмерно счастлив, что наконец-то смог не разочаровать РамоновКабанду. Меня впервые в жизни так похвалили, мне впервые в жизни благодарны. Во мне столько радости в эту
минуту…
Режиссер хочет, чтобы я с разбега упал в Босфор. Не прыгнул, не нырнул, а именно упал. Чтобы побыл под
водой секунд тридцать, пока он снимает живописные пузырьки на поверхности, свидетельствующие о том, что
меня не стало, и вынырнул потом. Только мне надо проследить, чтобы, пока я под водой, мой синтетический
парик оставался у меня на голове. А то ведь весь высокий трагизм ситуации улетучится, если после столь
поэтичного единения взыскующего истину с морской пучиной наружу всплывет его накладной шиньон.
— Андрон, идешь, полусогнувшись, без сил, вон до той скалы. Я буду, естественно, со спины снимать.
Идешь еле-еле, собрав всю волю в кулак, ведь это твой последний рывок! Последний, чтоб тебя, рывок…
Закончатся сейчас все твои страдания, мытарства, скитания! Ты обретешь сейчас все, что искал! Сейчас!
Доходишь, вот здесь на долю секунды задерживаешься — и падаешь в воду!
— И все?..
— Молчать, говорю, раскудахтался он, отродье прелюбодейское! Нет, реально было лучше, когда ты
молчал! Дослушай меня, профан! Повторяю! Как упадешь — посиди там немного. Мне только что в голову
пришла великая мысль! Что-то у меня много таких в последнее время… Но ты не привыкай, я ведь тоже не
бездонная бочка… Короче, мыслишка такая: я потом из какой-нибудь телевизионной лажи про обитателей
подводного мира вырежу кадры, где камера снимает то, что вокруг, а вокруг одна синь и больше ничего, и наверху
слабенько так брезжит свет, сквозь толщу воды пробиваются еле заметные солнечные лучи… Это последнее, что
ты увидишь. То, что я эти кадры по-наглому стырил, никто и не заметит, готов поспорить. Море же везде
одинаковое… И самое главное! Обрати внимание, как падать будешь! Не якорем, не булыжником, не пожирдяйски, не пушечным ядром, не грузным мешком со свеклой — сразу ко дну, — а хрупко, утонченно,
надломившись! Как только надломишься — падай! Понятно тебе?! Здесь неглубоко должно быть, не боись. И не
выныривай раньше времени! Дай мне возможность развернуть задумку с пузырьками на водной глади. Это
важно!..
Какая уж тут водная гладь… И в помине нет глади. Течение, наверное, метра два в секунду, все бушует и
плещется. Волны, волны… Ладно, если меня не отнесет бурным потоком в океан и не прибьет потом мое
бездыханное тело к берегам какой-нибудь Экваториальной Гвинеи.
Я там никого не знаю.
Рамонов-Кабанда сказал, что неглубоко… Слава богу, а то ведь я плавал только в лягушатнике… Не могу
там, где ноги до дна не достают. А тут сразу Босфор… Ничего… Глубоко вдохну, упаду, посижу под водой, пока
воздух не закончится, и вынырну. Красивая получится концовка. Ничего… Справлюсь…
Я иду босой по острым каменным глыбам, раня ноги, пошатываясь, задерживаюсь у самого края, как и
велел режиссер, и, бессильно надломившись, падаю.
Перевернулось все, как же холодно, что за звон в ушах... Холодно, шумно, страшно. Я все ниже, все глубже.
Какая вода необъятная… Ничего не кончается… Сейчас оттолкнусь ногами от… Где же, когда же?.. Что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
происходит?.. Боже мой, боже мой, что же происходит?! Нет, нет… Я же чувствовал, я же знал… Не зря боялся!..
Здесь никакого дна нет!.. Ты обманул меня, Рамонов-Кабанда!.. Ты мой убийца!.. Никакого дна!.. Меня поглотила
эта чертова пучина… и выплевывать не хочет. Я дергаюсь, вырываюсь, но такой безвольный… она мне не
подвластна совсем, не отпускает, я же ничего не умею, у меня же родители малообеспеченные и сестра выпивает
по две бутылочки валерианы в день, я же раньше только в лягушатнике, только в лягушатнике, где ноги до дна, а
ты там стоишь на берегу и снимаешь на мою камеру пузырьки, а я сейчас умру, анафема, анафема, все клокочет,
все бурлит, у меня в ушах какой-то треск и гром, и воздух кончается, и пальцы коченеют, а я, дурак, ими парик
держу, этот синтетический серо-коричневый парик, только бы он не всплыл… и ноги опутаны, и глаза открыть
не могу, потому что с закрытыми — Найру вижу, белую, с совиными глазами, а открою — и потону, потому что
шрам над губой, потому что родинка, а я ведь только что два слова произносить научился, я ведь молчал столько
лет!.. Мне рано, рано, это дервиш, это не я, вы что-то перепутали, это дервиш должен здесь потонуть сейчас, а не
я, он этого хотел, а я нет, это просто его костюм… я не актер, просто нас осталось двое всего, Рамонов-Кабанда и
я, до Симурга только мы долетели… или нет еще, это дервиш, это он, а не я, это он хотел каплей в море, он все
стоянки прошел и слиться готов с Возлюбленным, с Богом, а я все пытался заговорить и стихи всем читать вслух,
Фета, мои любимые стихи, я ведь столько их знаю, никто никогда не оценит…
Где ж он, Геро? С бездной споря
Удушающего моря,
На свиданье он спешит!
Хоть бесстрастен, хоть безгласен,
Но по-прежнему прекрасен,
Он у ног твоих лежит...
Я борюсь с ней, с этой пучиной, и буду до последнего бороться, я пытаюсь превозмочь бурю, окружившую
меня, и бурю, бушующую в моем сердце. Что хуже?.. Кого обманываю?.. Воздуха мне не хватит. Воздуха мне уже
не нужно. Море хлынуло мне внутрь, затопило мое тело, захлестнуло мою душу… Я кричу, как всегда, беззвучно.
У нас же немое кино…
Здесь, под водой, все не так уж по-другому. Что бы я ни делал, я такой же безмолвный, такой же
бессильный. И эта мгла… Она меня отпустит… Она меня отпустит…
Сейчас. Как красиво… Как светло и легко… Я здесь неслучайно. Что-то меня в эту бездну тянуло… Я здесь
был, я все это видел. Недавно, совсем недавно. Когда услышал молитву в кладовке… Когда слепая прокаженная
вложила дервишу его упавшее мохеровое сердце в ладони… Когда Христос сказал, что зубы мертвой собаки —
как жемчуг… Когда Найра защемила подол своей греческой юбки… Когда меня обнимали мои будущие дочки…
Когда режиссер сказал мне спасибо…
Что-то в голове горячее.
И все.
Какие-то голоса. Какая-то суета. Воздух, ветер. Рыбой пахнет. Птицы кричат. Одна кривая птица только
что ударилась в гору. Меня передергивает, все внутренности как будто полоснули острым ножом. А потом все
успокаивается.
Надо мной склоняется какое-то незнакомое лицо, загорелое, с седой щетиной. Рыбак, должно быть,
местный… Я ничего не чувствую, но вижу, как по груди меня бьет своим огромным кулаком Рамонов-Кабанда.
Какой он агрессивный. Повод нашел меня безнаказанно поколотить… Ха… Моим шуткам снова некому смеяться.
Мои шутки снова никто не услышит.
— Живой?.. Живой, говорю?! Голова ты садовая! Ты почему мне не сказал, опадыш гнилой, что плавать не
умеешь?! Какого хрена, какого, чтоб тебя, хрена ты вообще в Босфор тогда полез?! Какого хрена?! Фанат!
Ополоумел, что ли?! Где твои мозги, урод! Если бы не этот мужик, ты бы уже знаешь, где был сейчас?!.
А я улыбаюсь. Я парик потерял. А ведь Рамонов-Кабанда так трясется за свой реквизит… Он же это кино
полжизни готовил, а мы, шарлатаны… Не поздоровится мне, ох, не поздоровится…
— Что ты молчишь, ну что ты молчишь, шерстокрыл социофобный! Звездонос с синдромом Аспергера!
Тьфу! Чтоб тебя! Опять замолчал, а! Нет, он опять в рот воды набрал… Опять не говорит! Ты посмотри, а! Да ты
же у меня только сегодня утром соловушкой заливался, родненький ты мой… Да что с тобой делать-то, а,
Андрон?! Ну умеешь же, умеешь… Опять замолчал?..
Как странно снова видеть небо… Вокруг меня человек пять-шесть. Зеваки собрались с фотоаппаратами на
остренькое. У нас ведь так любят остренькое. Что-то мне говорят, спрашивают, за запястья хватают... А я молчу.
Никаких «и все».
Мой голос… Мой позорный высокий голос — на дне. Я там его оставил. Он мне не нужен. Я теперь ни
звука произнести не могу, ни слова. Да и не хочу. Повод нашел не говорить. Губы в очередной раз обжег. Только
на этот раз по-настоящему все. Никакой пластмассовой бижутерии.
Морская пучина распахнула мне глаза и заклеила навеки рот.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ведь за все в мире надо платить. Приобретаешь одно — теряешь другое. Это неизбежно. Все всегда илиили. Если ты оратор непревзойденный, вещаешь, как рупор, болтаешь без умолку — пустоцвет, значит. Потому
что тот, кто знает, — молчит. Так уж все устроено… Постиг тайну — отдал взамен голос.
Я там, глубоко под водой, самое важное понял, о чем ни в одной книге не прочтешь. Этим нужно
задохнуться, в этом нужно потонуть, в этом нужно сгореть, чтобы понять… Я обрел что-то, чего мне всю жизнь
не хватало, увидел, в чем для меня счастье, нашел что-то такое прекрасное, ради чего и умереть не обидно. Как в
стихотворении суфийского поэта Санаи:
«Был мертв я, утонул… И вдруг — неужто? — ожил…
А в руках моих — жемчужина ценою в два земных мира…»
И я выжил почему-то… Достиг самого дна и вернулся обретшим искомое. Мое тайное знание. Какая
ирония… Будто в руках моих оказался жемчуг. Тот самый, который сыграл со мной злую шутку. Который стоит
так много... Который, я думал, я не могу себе позволить. И из-за которого меня оставила Найра. И пусть его
никому, кроме меня, не видно, он — самый настоящий.
На дне бушующего моря я нашел свой смысл, свою душу, свою правду. Вот мой жемчуг.
Это мой жемчуг.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Виталий НАУМЕНКО
ДВА РАССКАЗА
СЛУЧАЙ НА ТЕАТРЕ
1.
Они жили в семейном общежитии.
Уже сейчас, после этой короткой, но содержательной фразы, понятно, что рассказ пойдет о жизни, любви,
а может быть, и смерти героев. Я и сам не знаю. Вероятно, кто-то должен будет умереть.
Чего я не знаю точно: каким образом они — Олег и Марина — вырвутся из лабиринтов своего запущенного
быта, оттуда, где всегда пахнет хлоркой и туалетным мылом, где на потолке в коридоре написано «Юля, я тебя
люблю», где каждую минуту у кого-то кончаются сигареты, что считается поводом без стука завалиться к
влюбленным среди ночи в самый неудобный момент и завести продолжительную беседу о теперешней политике
Горбачева.
Около девяти, когда на общей кухне вертелись одни незамужние и разведенки в чем есть на голое тело —
а кого стесняться? — туда заходил Олег, рабочий горно-обогатительного комбината. На нем были майка и
тренировочные штаны «Рита», которые он снимал только по праздникам.
С угрюмым видом Олег ставил чайник на плиту и садился за кухонный стол. Он смотрел на чайник, как
китайцы смотрят на Луну. Чайник закипал долго, нехотя; одна из разведенок открывала створку окна, и все
девчонки, высунувшись оттуда в своих заляпанных, потому что единственных, халатиках, переговаривались:
— Опять колдует.
— Дырку во мне проглядит.
— Все ему мало, чайку захотел.
— Он бы так жену свою хотел, как чайку.
Это был ритуал. Босоногие или в шлепках своих соседок жительницы общежития сновали туда-сюда по
кухне, травили пошлости, подбирали единственной на всех ложкой пену с кастрюль.
Олег, с ледяным спокойствием дослушав женский анекдот про студентов в столовой, демонстративно
доставал из широких штанин «Риты» чашку с надписью «Марина». Соседки завороженно наблюдали за ним.
В это время об их ноги терлись кошки, закипала лапша, сама по себе задумчиво стучала форточка. Это был
единственный настоящий муж на этаже. Его хотели назло, потому что так не бывает, чтобы у женщины был муж.
Тем более — непьющий. Олег не обращал внимания на эти взгляды, он любил только Марину и во всем ей
доверял.
2.
Третьеклассницу Марину мама привела в Дом пионеров, в драмкружок. В коридоре мама ухватила за рукав
на полной скорости огибающего их мужчину:
— Иван Ильич, это вы?!
Иван Ильич нервно одернул пиджак, во внутреннем кармане которого что-то булькнуло.
— Отойдем, — он нежно взял маму под руку.
Мимо прошел мальчик в пионерском галстуке, с барабаном и изобразил барабанными палочками у себя на
голове рожки. «Дурак какой-то», — подумала Марина.
Со всех сторон ее окружали звуки из-за стен. Кто-то судорожно колотил по клавишам, рядом дудели и
трубили. За дверью, рядом с которой стояла Марина, разминался ансамбль юных домристок «Родничок».
— Я вижу, из девочки вашей будет толк. Она живая, эмоциональная. Вон как вертится. Вы очень хорошо
сделали, что привели ее ко мне. У меня к детям есть подход. Тем более начинающие актеры нам очень нужны.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вот мы сейчас репетируем одну сказку — про солдата и попадью. История там вкратце такая: солдат
переодевается мужиком... Да перестань ты уже вертеться!.. — не выдержал Иван Ильич.
Мама Марины непроизвольно топнула ногой. Или ножкой. Известный факт — маленькие женщины не
стареют.
— Марине надо в искусство, нужно дать мирный выход ее энергии! — говорила мама. — Государство
следит за самодеятельностью и рекомендует всем детям драмкружки! Марина, прочти, что знаешь.
Марина сосредоточилась так, что лоб у нее съежился, потом вся собралась, как оловянный солдатик, в одно
целое и начала:
— На просторах грохочущих строек
И в садах, где сияет весна,
Об отважных ребятах-героях
Крепко помнит родная страна.
Те герои в борьбе за колхозы,
Не сдаваясь врагу нипочем,
Выходили, как Павлик Морозов,
На отчаянный бой с кулачьем.
— Вот и мой тоже, — сказал или пробормотал сам себе Иван Ильич.
— Что?
— Квартиру нашу хочет разменять, а меня в цоколь, — уже не скрываясь, Иван Ильич отпил из фляжки
коньяку и снова засунул ее во внутренний карман.
Иван Ильич был странным образцом человека, посвятившего жизнь искусству словно бы из одолжения.
Поэтому записывались к нему в кружок неохотно. Прежняя закалка актера областного драмтеатра нет-нет да и
проглядывала в нем, хотя он и до сих пор мог бы еще играть там барственного и недалекого резонера с
бакенбардами. А то и нашего с вами современника, в чьей душе взлеты перемежаются с падениями и чьи
заблуждения рано или поздно выводят зрителя на путь труда.
Внешность Ивана Ильича была ничем не примечательна. Человек без возраста, любивший свою работу,
житейские удовольствия, предсказуемый, тщеславный и не до конца похоронивший себя в провинции, — иногда
в его глазах просыпалось что-то вроде неподкупной страсти, какая-то мысль освещала его лицо, но быстро гасла,
как будто бы он и сам в нее не верил.
— Им, отважным, — продолжала между тем Марина, — заблещет по праву коммунизма немеркнущий
свет. Им, крылатым, нести нашу славу на орбиты далеких планет…
— Берете или думать будете? — мама Марины занялась тем, чем всегда: она продавала сапоги в магазине.
Закинув прядь и расслабив галстук, Иван Ильич стал прицениваться.
— А не хотела бы ты, любезная моя, — обратился он после долгих раздумий к Марине, — сыграть роль
солнышка на народных гуляниях?
— Нагуляться она еще успеет, — сказала, как отрезала, мама.
— Не хочу быть неправильно понят, — объяснился Иван Ильич. — Я имею в виду проводы зимы. После
конкурсов «достань сапоги» и «перетяни бревно» гости мероприятия дружно начинают звать ясное, доброе, хотя
еще и маленькое весеннее солнышко, и оно в сопровождении участников художественной самодеятельности
въезжает на импровизированную эстраду. Реплика всего одна: «Здравствуйте, люди! Это я, весеннее солнышко!»
— А на чем оно въезжает? — забеспокоилась мама.
— На парадной колеснице, конечно. Его сопровождают сноп, подснежник и весна-красна, ее обычно играет
наш завхоз Валентина Яковлевна, красивая женщина. Так что не волнуйтесь. Все будет представлено на самом
высоком художественном уровне.
— В высоком художественном уровне я не сомневаюсь, я сомневаюсь за другое, не навернется ли мое
солнышко с вашей колесницы.
— Мама, ну-у, мама… — заканючила Марина.
Мимо в обратную сторону прошагал мальчик с барабаном. Марина показала ему язык и сказала:
— А я — весеннее солнышко.
— А я — Штирлиц в детстве, — ответил, не смутившись, мальчик и пошел по своим делам.
Стоит ли говорить, что Марина была принята в драмкружок. Дальше были переезды в пыльных автобусах
по поселкам района, утренники, школы и детские сады, сугробы, валенки, тулуп поверх костюма Снегурочки,
нервное глажение оборок за кулисами единственным утюгом, вечно теряющиеся листочки со словами, дни
рожденья, первый глоток шампанского, «встали дети в хоровод», мрачный или разгоряченный Иван Ильич.
Однако дебют Марины в роли солнышка оказался не столь эффектным, как предполагалось. Стоило
красочно убранной колеснице заехать на импровизированную сцену, а Марине произнести свой несложный текст:
«Здравствуйте, люди! Это я, весеннее солнышко!» — как из толпы кто-то крикнул:
— Это не солнышко, это Маринка из третьего «Б»!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Нет, я солнышко, — гордо возразила Марина.
— Нет, ты Маринка.
Тут Марина и вовсе понесла какую-то околесицу про то, что Земля крутится вокруг Солнца, что оно,
Солнце, освещает весь белый свет и никакой Маринки из третьего «Б» не знает. Сноп и подснежник глядели друг
на друга, не зная, как поступить. Выход из ситуации нашла весна-красна (завхоз Валентина Яковлевна), которая
предложила, чтобы в этом году весеннее солнышко называли Мариной. Подумав, Марина согласилась, добавив,
правда, что это имя ей не очень нравится, а нравится имя Снежана, но оно не очень подходит для солнышка.
3.
…Марина была очаровательна, на нее ходили пенсионеры, подростки, которых особо занимала
социальность ее коленок. И вот однажды на дискотеке Марина познакомилась с дембелем-горняком Олегом.
Олег был еще юн, но нерасторопен, никак не пользуясь оглушительным поклонением общажных
разведенок — завидев его могучую фигуру, девчонки сбивались в угол. Жизнь его в корне не сочеталась с
любимой песней на голубой пластинке: «Три месяца лето, три месяца осень, три месяца зима и вечная весна». К
зиме он приспособился, а лето пропускал. Жара выводила его из себя, — рядом с загорелой Мариной, то и дело
посещавшей единственный в городе водоем, он выглядел бледной тенью. Все общажные шептались: «Она его не
кормит и вообще с ним не спит».
Между тем, приходя с работы, Олег долго что-то бубнил, лежа на кровати, и смотрел в потолок, Марина
же, то и дело поправляя непослушный локон, учила роль и мечтала о своем бенефисе. Она работала продавщицей
на рынке, но считалась лучшей актрисой своего театра и не видела в этом противоречия.
Пьеса «Синие яблоки на желтом снегу» уже прокатилась по стране и как нельзя больше подходила
молодому коллективу бывшего драмкружка, занявшего законное место на сцене Дома культуры. Речь в ней шла
о внутренней жизни комсомолки Натальи, изливавшей все свои душевные движения в титанических по объему
монологах.
Тема пьесы была актуальна: Наталья искала себя в мире изменившихся ценностей. Она влюбилась в
молодого человека по имени Виктор, который отказался вступать в комсомол и не разделял взглядов Натальи,
считая их устаревшими. Борьба чувства и долга разворачивалась прямо на сцене. Виктор ходил в косухе и
«вареных» джинсах и тоже иногда что-то говорил, используя малопонятный молодежный сленг. Авторитетом для
Натальи оставался коммунист Валентин. Но в ходе пьесы его революционные лозунги сменились на другую
песню, и кончилось все тем, что он сжег на глазах Натальи свой партийный билет.
Зритель с замиранием сердца ждал развязки. Останется ли Наталья верной ленинским идеалам или
бросится с головой в незнакомый ей мир неформалов? Развязка является сама собой: Валентин признается
Наталье, что всю жизнь врал и никогда не был честным коммунистом, рисует ей зловещий образ Сталина; Виктор
же, оказывается, в свободное время разгружает вагоны, чтобы помочь своей многодетной матери, и не запускает
учебу. «Смотрите на человека, на дела его, — говорит Наталья в финальном монологе, — только дела его скажут
вам правду о человеке. Вместо того чтобы блуждать в мире ваших голубых идеалов или, скажем так, идеальчиков,
— посмотрите на поступки, свои и чужие, — и вам все станет ясно».
4.
Иван Ильич с открытой и склоненной бутылкой «Наполеона» прокладывал по изгибам семейного
общежития тонкую коньячную дорожку. Ворвавшись в супружескую спальню, он схватил Олега за майку и стал
трясти его.
— Жалкий, ничтожный начальник смены! У нас на пороге стоит областной смотр. Жена ваша — богиня,
хотя и торгует на рынке китайским фуфлом. Вы понимаете, кто жена ваша? Это я первым разглядел в вашей
малютке талант! Как презренный металл превращается в ракеты нового поколения, как алмаз под умелыми
руками гравировщика в бриллиант, она стала моим цветком, скажем так, чудесной розой созревшей невинности
— и я не отдам вам ее, слышите, не отдам!
— Кого? Маринку? Ну и забирай, если жить надоело, — бесстрастно ответил Олег, перевернувшись под
одеялом.
Иван Ильич забегал по комнате:
— Вот Джульетта, вот! А вы даже не Ромео! Даже не Фальстаф! Вы животное! «А приглядись к нему
поближе — так крокодил на дне лежит»!
Жалкие покровы ночнушки спали с плеч Марины, в полунеглиже она предстала перед режиссером:
— Так что вы мне предлагаете?
— Да, да, я предлагаю тебе Джульетту! Роль, за которую бьются, пока не достигают возраста кормилицы
Джульетты. Нам предстоит областной смотр самодеятельности. Я знаю, что тебя тут же заберут у меня, ты будешь
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
блистать в академических театрах! Но это существо не позволит, чтобы к тебе прикасались, — указал он на Олега
и закрыл лицо руками.
— Почему? Он же не против… Ну побьет вас…. Главное, ему оружие не давать, — возразила Марина.
— А когда тебя все начнут вожделеть — он тоже будет не против? А ведь начнут! Что творилось после
«Яблок на желтом снегу»? Я отгонял их, твоих поклонников, всеми средствами, говорил: «Она замужем», — и
еще много чего говорил.
— Да, — стала вспоминать Марина, — многие ко мне подходили, чтобы поговорить о комсомоле.
— Каком комсомоле?! — режиссер глотнул «Наполеона» и только сейчас заметил, что бутылка заметно
опустела. — Они тебя хотят! Ты ветерок с горных вершин, несущий запах ландышей и жасмина, лучшее
произведение природы.
Иван Ильич упал перед кроватью, слезы полились из его глаз. Никогда еще отчаяние человека не выражало
себя так полно и до конца. «Мизансцена, — бормотал он. — Перламутровое колено… Роза пахнет розой…
Клянусь тебе священною луною…»
Таким образом он окончательно разбудил Олега, озабоченного по преимуществу своей завтрашней сменой.
Марина отвернулась и тоже заплакала.
— Да знаете ли вы, что актриса — сосуд? — закричал, закрываясь руками, а потом картинно вскидывая их,
Иван Ильич.
— Какая? — не понял Олег.
— Вы представляете, что такое смотр самодеятельности? Представляете, я вас спрашиваю?
Тут же, получив мощный удар в лоб, Иван Ильич вывалился из комнаты и, стукнувшись о дверь головой,
перегородил порог.
5.
Утром, поболтав на кухне с бывшей одноклассницей Светкой, которая раскручивала бигуди и страшно при
этом материлась, Марина пошла на рынок. Там она торговала обувью и мужскими куртками. Не столько
торговала, сколько разговаривала с покупателями, многие из которых приходили на рынок именно и
исключительно для того, чтобы поговорить. Их она отличала сразу.
Старушки тянулись к старушкам. Мужики, медленно прогуливаясь, взглядами знатоков оценивали ряды
молодых и не очень продавщиц, ненароком склонившихся над товаром.
Особенно любил вертеться возле Марины и мешать ей торговать Георгий Замарайский. Почетный
гражданин города, разносторонняя личность, литератор и художник, автор романов «Сибирская сторонушка»,
«Ой ты, гой еси!», «Деревенька моя», множества стихов, пейзажей и портретов, он и в преклонные лета отличался
крайней живостью, любил шататься по рынку, шумно торговаться, подыскивая себе очередных моделей.
— Ты должна мне позировать! — в который раз заявил он Марине, оглядев ее со всех сторон. —
Обязательно! И лучше всего — ню.
В свое время судьба подыграла Замарайскому, забросив в город по распределению группу выпускниц
железнодорожного института. Опытным путем он выбрал себе жену. Но как же горько он ошибся!
Теперь он боялся даже появляться дома, днями пропадал в мастерской или шлялся по городу, заводя со
всеми встречными глубокомысленные беседы. Суть их сводилась к тому, что он умирает, умрет на глазах, ему
недолго осталось, он ходячий труп под видом человека.
У жены начал расти горб.
Жену он боялся страшно. Стоило ему появиться дома, как она выпускала из курятника, располагавшегося
прямо в квартире, всех куриц и безмятежно располагалась на диване с книгой «Война и мир». Ее она перечитывала
каждый год, чтобы не забыть ни одной подробности. Прочие книги она отвергала.
Снова оглядев Марину, Замарайский вздохнул:
— Не представляешь, как сложно вашего брата уговорить. Шарахаются от меня, это ладно, а то еще и
побить могут. Вот история. Пришла ко мне натурщица, я ее в больнице на приеме сагитировал, ничего себе
женщина, только без зубов. Совершенно. У нас моментально вспыхнула взаимная симпатия. Немного полежали
у меня в мастерской. Я думаю: теперь-то чего?! Напрямик говорю ей, мол, Катя, я сделаю твой портрет ню, в
полный рост. Она долго отказывалась, а потом согласилась, но все-таки с условием. Говорит: «Делай, так и быть,
только чтобы голова была не моя… или вообще рисуй без головы. У меня муж очень ревнивый. Если он меня в
этом изображении узнает, нам обоим конец». Я говорю: как это, мол, без головы, голая жертва гильотины
получится! Придумаем что-нибудь... Написал я ее. Голову в обобщенном виде оставил, но лицо переосмыслил,
конечно. А потом не утерпел, выставил работу. И что ты думаешь? Муж догадался — как? — по анатомии! Я,
говорит, анатомию своей жены от анатомии всех женщин планеты могу отличить. А я ему: ты что, мол, наглядно
выяснял — со всеми женщинами планеты?.. Ну он и стал с тех пор меня отлавливать. Вот и сейчас, наверное,
ходит, рыщет. А я что? Я же для искусства старался, не для себя. Мною написано:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хочу чело я преклонить я
На крестик меж ее грудей,
И неотправленные письма
Рвать и бросать в толпе людей.
— Приходите завтра к нам в театр, — сказала Марина, продолжая беспечно копаться в китайском товаре.
— Пьеса называется «Десять негритят». Начало в семь.
— Про негров? Не пойду! — отрезал писатель. — И передай своему главному режиссеру, что он подлец.
— Почему это? — удивилась Марина. И тут же прикрикнула на очередного проходящего: — Стельку на
место положил!
— Потому! — Замарайский разозлился не на шутку. — А потому что о пенсионерах тоже надо думать!
— А какая связь между неграми и пенсионерами?
— Непосредственная связь! Начало в семь. Еще светло. А конец во сколько? В девять… в лучшем случае.
Пойду я ночью домой, а меня кто-нибудь бац по башке — и не посмотрит, что я почетный гражданин и имею
двадцать три почетных грамоты, — зачем-то Замарайский растопырил все пальцы. — Такие случаи бывали. Вамто все равно, вы после спектакля разбились на группы, так и ходите. Вот и отрядил бы мне Ильич специального
человека, чтобы он меня провожал.
— Да вы почти рядом с театром живете, а у нас некоторые чуть ли не за железной дорогой. А один — в
Донецком леспромхозе! Ленка в Соцгород к родителям ездит. И вкалывают весь день. Мы раньше семи начинать
не можем. У нас работа.
— Это ваши дела. — Замарайский еще немного покрутился в толпе и снова возник, вспотевший, с
рубашкой, вылезающей из штанов и в подтяжках. — Ну как, согласна позировать? Можно и не голышом. Головка,
плечи, плечи, грудь, полуоткрытая грудь… И запятая пупка.
Марина вспылила:
— Да что же это такое!.. Старик на лямках, ухажеры, дети вещи тырят… Топчут меня, как наседку! Вы мне
работать мешаете. От вас, товарищ, уже шарахаются все. Губы раскатали — и рады! Кому куртки, сандалики?..
— Ты подумай, — хмурый Замарайский налепил кепку и двинулся дальше завести разговор еще с кемнибудь, мучимый при этом мстительной тенью мужа обезглавленной им натурщицы.
6.
Сразу после упаковки товара Марина побежала в театр. Перед зеркалом она не рисовала на себе Джульетту,
наоборот, стирала с лица все, что могло ей напомнить о ненавистных заглядываниях, улыбочках, дешевом товаре,
накладных. О покупателях, их пальцах, щупающих товар так, будто он — часть ее тела, о мятых рублях и трешках,
ныряниях за товаром, служащих часто спасением от комплиментов, каждый из которых был не то чтобы глуп или
бездарен, но не нужен и неприятен ей.
Единственный известный ей способ любви — братской и убогой — в промежутках между глотком пива и
затяжкой красной тяжелой «Примы», как будто тебя из всех сил сжимают на продавленной койке, впопыхах —
вдруг в комнату войдут… когда вот-вот что-то почувствуешь, сожмешься в комок, — тут все и заканчивается.
Встанешь, накинешь ночнушку, пересядешь к подоконнику и смотришь на свое отражение в черном окне.
…Ромео играл студиец, которому девочки-костюмерши кроили белую рубашку с манжетами и штаны с
гульфиком. Но сегодня он опаздывал. Бесчисленные манипуляции с гульфиком на копошащемся объекте не то
чтобы сделали его мужчиной, но волосы он стал зачесывать за уши. И повысил свою самооценку до такой степени,
что в ЖЭКе, постоянном месте его работы, некоторые перестали с ним разговаривать.
Марина вошла на камерную сцену, не забыв воткнуть в волосы искусственный цветок — так, чтобы он
крепко держался, но оставлял ощущение того, что любое прикосновение к девушке грозит падением этому цветку.
Посередине стояла стремянка. С одной стороны ее занимал Иван Ильич — статичный, красиво
надувающий грудь, с другой — тянул к себе стремянку Замарайский, из которого все время что-то сыпалось:
штопор, копейки, наброски поэм.
— Я — член! Член Союза писателей. Я поэт-песенник, мне нужен ростовой портрет. Я эпик. Верните
стремянку!
— Зачем она вам? Вы двадцать лет ее не использовали, — отбивался Иван Ильич. — Мы отыграем
спектакль и вернем вам вашу лестницу.
— А я хочу сейчас!
— Вы что, не читали книгу «Философия любви»?
— Я сейчас покажу тебе философию любви, — Замарайский отставил стремянку и вцепился в Ивана
Ильича. — Моя жена специально перечитала Шекспира. Там нет никакой стремянки.
— Да поймите вы, стремянка символизирует балкон, откуда Джульетта будет разговаривать с Ромео. Это
незабываемая сцена. Он у ее ног, она на жердочке…
— Как курица, что ли?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Сами вы курица!
— Только не надо мне выкать. Не дорос еще, чтобы выкать мне! — в наплыве чувств Замарайский
попытался отодрать стул со зрительского места.
— Прекратите, — топнула ногой Марина, топнула, как умела только ее мама, — взрослые люди!
Интеллигенты! Прослойка! Действительно, прослойка. Знаете, между чем и чем?..
7.
Замарайский сразу успокоился и уселся именно на тот стул, который пытался вырвать. Иван Ильич же
стал проявлять все признаки нетерпения.
— Где Ромео? Где этот придурок в гульфике? Мы из-за него полчаса потеряли. А у нас, между прочим,
генеральный прогон.
Кто-то высунулся из-за кулис:
— С животом у него что-то сделалось.
— С чем? — Иван Ильич слез со стремянки. — С животом? У него не должно быть живота, только
распахнутые глаза. Он — Ромео! Смолит, небось, в туалете?
— Да нет, вчера тесть приехал, вот он и…
Иван Ильич уселся в раздумьях рядом с Замарайским.
— Ясно, — сказал он через минуту. — Марина, залезай на стремянку. Я буду читать за Ромео. Свой текст
помнишь?
— Помню, Иван Ильич.
— Поехали.
Иван Ильич прильнул к стремянке, на которую влезла растерянная Марина:
— Оставь служить богине чистоты.
Плат девственницы жалок и невзрачен.
Он не к лицу тебе. Сними его.
О милая! О жизнь моя! О радость!
Стоит, сама не зная, кто она.
Начав небрежно, Иван Ильич все более воодушевлялся. При фразе «О, быть бы на ее руке перчаткой,
перчаткой на руке!» — на его глазах показались слезы.
Марина протянула руку и цветок сам собой выпал из ее волос:
— Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!
Отринь отца да имя измени,
А если нет, меня женою сделай,
Чтоб Капулетти больше мне не быть.
Вдруг из зала, где, казалось, находился только озабоченный судьбой своей стремянки Замарайский,
раздались аплодисменты. Это был Олег, сидевший в темноте на заднем ряду. Он подошел к Ивану Ильичу и обнял
его.
— Марина, я так никогда не смогу. Не смогу так, как он. Ты знаешь, — горячо заговорил Олег, — Иван
Ильич часто заходил ко мне на работу, разговаривал об искусстве, о том, что такое вживание в образ, актерская
задача. О том, что предстоит тебе в жизни, какое светлое будущее тебя ждет. А здесь — что здесь? Копаем,
взрываем… и так до бесконечности. Он, а не я должен быть твоим мужем. Это я решил, сам решил.
— Иван Ильич! — пролепетала Марина.
— Проговорила что-то. Светлый ангел,
Во мраке над моею головой
Ты реешь, как крылатый вестник неба
Вверху, на недоступной высоте,
Над изумленною толпой народа,
Которая… которая… —
машинально продолжал Иван Ильич, затем вдруг упал и, безнадежно пытаясь встать, спросил: — Марина,
вы сговорились?.. Или ты готова быть со мной?.. Я не понимаю… Быть не может…
— Готова, — не колеблясь ответила Марина, глядя сверху вниз на эти наглядные олицетворения двух
противоположных начал — убежденности и смятения. — Готова, Иван Ильич. Да вы не волнуйтесь. Вон у нас в
общаге сколько свободных девушек. И с моей одноклассницей Светкой Олег уже спал.
— Спал, Иван Ильич, — подтвердил Олег. — И все-таки я считаю, что Мейерхольд пошел по ложному
пути, левый загиб…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Но ведь я… Я буду чувствовать себя предателем. Этот человек — вы, Олег, — проявил такое
благородство…
— Да в чем тут благородство: мне пахать, а ей жить надо. А я тут один парень на деревне. Так и так
расхватают. Другое дело, если бы я знал, сколько вы знаете.
Иван Ильич снова попытался встать, чтобы ухватиться за нижнюю ступеньку лестницы…
8.
Каждый вечер Замарайского преследовала страшная дилемма: либо возвращаться домой, рискуя
подвергнуться нападению не знающих жалости хулиганов, либо отсиживаться — неважно где, — пока жена не
уснет. Это могли быть два питейных заведения: «Эдем» и «У Теймураза». Там Замарайского принимали за
городского сумасшедшего и не трогали. Государственные учреждения к тому времени закрывались, но
Замарайский умел прикорнуть рядом со сторожем — это не то что трястись от ужаса одному в мастерской.
Сегодня же сама судьба плыла ему в руки — у него надолго увели стремянку, которую он и так давно хотел
выбросить; следовательно, он имел право по-хозяйски расположиться в удобных креслах и даже сделать две
затяжки махорки, которую носил в особом мешочке.
За все время разыгрывающейся драмы Замарайский проснулся едва ли раз. Мизансцена была такая: на полу
лежал труп Ивана Ильича. Марина застыла на верхней ступеньке, в абсолютном ужасе — ноги ее не слушались,
спуститься вниз она не могла. Олег метался, ожидая скорую; он то падал на колени перед Иваном Ильичом,
призывая его очнуться, то начинал уговаривать Марину осторожно спуститься, прыгнуть ему на руки, но она
ничего не видела и не слышала. Она, если разобраться, всегда любила только его, Ивана Ильича, — этого
пузатого, нелепого, вечно перебивающего самого себя и не умеющего прилично одеваться человека. По-своему
Марина тоже умирала — намного дольше, чем Иван Ильич, — и ее смерть была куда мучительней.
Замарайский же все дремал и даже, кажется, шептал:
— Театр — это не искусство. Станет в жизни кто-нибудь лежать на полу как труп, а другие — строить
такие нелепые рожи, размахивать руками, кричать и бегать? Нет. Все это ложь от начала и до конца. Правда в
том, что они сломали мою стремянку, ну так об этом мы поговорим завтра, мне это только к лучшему. А вы,
Зинаида Сергеевна, — так звали его жену, — процветайте. Вы беснуетесь, а мы играем, так-то вот!
ВЕСЕЛОЕ ОЗЕРО
Муха скучала, водила пальцем по рыжей клеенке и смотрела сквозь мутное стекло стакана на Жору.
— Этот стакан уже не отмоешь.
Жора лежал на полу. «Стройная брюнетка, жительница Баку, — читал Жора, — с высшим медицинским
образованием, хотела бы с целью создания семьи познакомиться с серьезным мужчиной в возрасте до сорока лет».
— Ты опять?
Вошел загорелый Коля в трусах. Он весь лоснился, будто смазанный маслом.
— Ты почему ходишь в трусах?
— Жарко. — Коля сел на кровать.
Жора продолжал читать. «Симпатичная ленинградка желает познакомиться с мужчиной нормального
телосложения, желающим создать семью. Будет благодарна за фотографию».
— Видишь как… Будет благодарна…
— Пива нет, — наконец сказал Коля. — В ларек сходить надо.
— Щас, так я и побежала. Еще я тебе за пивом не бегала.
— Муха, слетай. Я устал чего-то.
— Устал ты по соседним дачам шариться.
— Я столб поправлял.
— Давайте Канашкину пошлем, — предложил Жора.
— Она с мотороллера упала, — сказал Коля. — Ее Петухов катал — и завалились оба.
— Ой, — всполошилась Муха.
— Теперь Петухов ей, наверно, ноги зеленкой мажет. Учись, Муха, как надо кадрить. С риском для жизни.
— Ха-ха-ха, Канашкина и Петухов — красивая пара, — посмеялся Жора.
— Пива надо взять.
— Придурки. Надоели мне оба, — Муха встала и вышла.
На улице было душно. Муха пошла к сараю, открыла дверь. Сразу запахло свежими досками. Муха полезла
в угол, туда, где попрохладней, и посадила занозу. Она осторожно спустилась в погреб и в темноте нашарила за
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
скользкой кадушкой полторашку пива. Постояла немного, чтобы глаза привыкли к темноте. «Придурки», —
сказала Муха еще раз и полезла наверх.
За дачей на скамейке сидела Оля Канаева. Она плакала и ела малину. Подошла Муха с пивом.
— Я говорила, зря ты накрасилась. Смотри, на кого похожа.
Канаева снова размазала косметику по лицу, всхлипнула и жалобно посмотрела на Муху.
— Меня собака укусила.
— Покажи, — Муха стала разливать пиво. — А Перфильев сказал, ты с мотороллера упала.
— Мы катались, а потом упали.
— Я бы в жизни с Петуховым кататься не стала.
— Он красивый.
— Он же ушастый. И с ним поговорить не о чем. Прямо как Перфильев. Представляешь, сам голый шарится
по всему поселку, а мне говорит: «Я столб поправлял». Нет, это надо такое придумать.
— Ревнуешь?
— Я?!. Слушай, а у тебя что с Петуховым?
Оля смутилась. Они долго сидели молча и пили пиво.
— А вот если бы Петухов тебе ноги зеленкой смазывал, тебе было бы приятно?
— Не знаю, — Оля поджала под скамейку худые и поцарапанные синие ноги. — Наверно, да.
— А руки?
— Причем здесь руки?
— Ну а если бы Петухов…
— Отстань, — Оля опять заревела.
— Я не понимаю, Оля, чему ты удивляешься, что живешь одна, — рассуждала Муха. — В нашем городе
приличных мужиков вообще нет. Одни придурки. Еще ходят, кобели поганые, пялятся. Алкаши. Сходи в ларек,
сходи в ларек… А женщине, может быть, хочется общения, новых горизонтов. Вот ты, Канашкина, чем не
идеальная жена? Я считаю, к тебе мужики должны в очередь на отбор выстраиваться, как к царевне-лебедь. В
доме чистота, шторки всегда постиранные, сама ухоженная. Могли бы разговаривать на разные темы, телевизор
бы смотрели, кроссворды разгадывали, гулять вместе ходили.
— У меня же ребенок. Кому я нужна?
— Нет, ребенок должен быть на первом месте. Давай за него выпьем, — сказала Муха. — Но…
Мимо шел Жора. Он со скучающим видом направлялся в туалет, обмахиваясь веткой.
— Прячь, — приказала Муха.
— Что?
Жора все видел.
— Мы все исполнены предчувствий и томлений, — сказал он. — Бомбовозы взлетают с Флориды. Хао.
— Чао-какао. А Жора как тебе? — спросила Муха, когда он скрылся из виду.
— Не знаю. Он странный, всегда говорит что-то непонятное.
— Родился в семье пограничника, поэтому всегда в пограничном состоянии. Пошли отсюда куда-нибудь.
— Куда? — удивилась Оля.
— Да к тому же Петухову. А то этот Жора все расскажет Перфильеву — и не видать нам пива.
— К Петухову?..
Муха несколько раз окунула голову Канаевой в бочку с водой и утерла ей лицо полотенцем. Полотенце
стало черным.
На крыльце стоял Коля и курил.
— Вы куда это намылились?
— В ларек, — соврала Муха. — Сейчас с пивом вернемся. Жди меня, и я вернусь…
— У меня глаза красные? — спросила Оля, когда они вышли на дорогу.
— Красные, красные. Пошли.
На даче Петухова никого не было. Только собака прыгала и лаяла на цепи.
— Это она тебя укусила?
— Нет. Та была пушистая, вся в шерсти.
— Ну ладно, а то бы я этой собаке показала. Пошли дальше.
— В ларек?
— Пойдем, будто мы вдвоем гуляем и мужиков клеим. Ну-ка, посмотри на меня развратно!
— На тебя я не могу, — сказала Оля.
— Тогда на собаку посмотри развратно. Эй ты, кобель, — крикнула Муха, — где Петухов?
Собака залаяла еще громче.
— Ну и ладно, — Муха допила пиво и забросила бутылку через забор. — Вот. Эта наша месть всем
мужикам. Я их ненавижу. А ты?
— И я тоже.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Расстегивайся, оголяйся! — командовала Муха. Она шла вприпрыжку, как будто все время пыталась
стать выше Оли. — Им нужно тело. Получайте наше тело. Ешьте его. — Мимо проехала грязная машина марки
«Москвич». Муха стала стаскивать с себя сарафан. — Кушать подано. Ну куда вы? Вот же оно — тело! Налетай!
— Ты совсем с ума сошла. Оденься.
— Представляешь, Канашкина? Проехали, а тело оставили, — расстроилась Муха.
— Загорать идете? — возле калитки стоял старик Маслов, худой и черный, в рваной майке. — Печет
сегодня, как на Первомай.
— Маслов, ты же лысый. Одень кепку. А то по темечку тюкнет — и привет.
— Зашли бы ко мне, куклы плюшевые. Я тут заварил кое-чего...
— Это самогонку, что ли, ты заварил? Поддаешь со сранья? — спросила Муха.
— Я поддаю, а тебе так, Катюша, скажу. От нее в тебе понимание жизни уже другое… и глаз. Вот я смотрю
на листочки, на травинки, плюнуть хочется. А тут нет: не плюй, красиво. То есть так, цветочки вы мои полевые,
для меня сейчас что травинка, что баба голая — все одно и то же. Или картина «Буря на море». Вот смотрю я на
вас…
— А смотри, смотри. Только внимательно.
Муха потянула Канаеву за руку. Они вошли в беседку и уселись на пеньки. На столе в разводах тени стояла
закуска — лук, хлеб и селедка. Вместо салфеток была аккуратно разложена разорванная на лоскуты газета
«Коммунистические зори».
— Сашка-то, поросенок, занимается? — спросил старик Маслов Олю.
— Занимается.
— Он всегда говорит: «Ольга Александровна сложные задачки задает». А я думаю так: правильно, что
сложные. Все сложно, а посмотришь — красиво. Ну что, ягодки сладкие…
— Смотри, Маслов, как мы пьем! — Муха налила по полному стакану, пихнула Канаеву так, что та чуть
не упала с пенька. — Залпом!
Оля поперхнулась, закашлялась, но с остервенением допила. Муха сидела с блестящими черными глазами.
— Ну гляди, мы перепьем тебя.
— А мне чего, — ответил старик Маслов. — Я любуюсь. Вот уже и стихи сочиняю. В момент. «А сердце
вылетит, как голубь, и никуда не полетит».
— Канашкина у нас — бледная спирохета, — пожаловалась Муха, — а я загораю, мне-то что.
Старик Маслов откинулся, почесал несбриваемую щетину и начал рассказывать.
— Двадцать пять лет назад весь город потрясло страшное преступление: застрелили из дробовика нашего
водилу из автобусного парка — Петровича.
— Это не родственник Перфильева?
— Нет. С автобазы. У него жена Люся родила. Он смотрит: а дитя не его, вылитый Генка, сослуживец. Он
ее и отправил по адресу. Стал ходить за Генкой… ну не совру, яблочки с наливом, — как тень. Я, говорит, сделаю
из него человека, который смеется, заставлю его на губной гармошке сыграть. Мы ему: угомонись, Степаныч...
— Петрович, — поправила Оля.
— Степаныч он был. А по фамилии Петрович. Рюрик Степанович Петрович.
— Необычное имя. Не то что у Перфильева, — сказала Муха. — Но у нас еще необычнее в институте
училась — Неля Прислониди.
— Ну так вот… и убили его. Он пошел в гости, говорит: а помою-ка я руки. Зашел в туалет — и весь
одеколон с шампунем выпил. И спер затычку от ванной. Отрезал ножом. С ним была женщина в большой шляпе
с пером. Не из наших, иностранка.
— А что Генка?
— А ничего, птички райские с присвистом. Генка с ней и знаком-то не был. Я к тому все это вам
рассказываю, что у меня появилась возможность показать свой характер тогда.
Старик Маслов замолчал. Муха сосала руку, в которую загнала занозу, а Оля думала о чем-то своем.
— И убили его из дробовика. На охоте дело было. Я всех водил наших снял с рейсов. Стоит гроб. Подъехали
наши на автобусах — весь автопарк — и пробибикали ему. Меня, что вы думаете, булочки маковые, за шкирдяк
— и на ковер к начальству, в райком. Буш тогда сидел секретарем, Родион Христофорович, покойник. Он мне: да
ты, падла, ты зачем, так тебя, водил снял с рейсов? А я говорю: что ж вы думаете, я закона социализма не знаю?..
Это какой такой закон социализма? — спрашивает Буш. Такой закон, что если шишку хоронят, ей почести
воздают, а если простого работягу, то ему уже и пробибикать нельзя за упокой души. Вот ты под портретом
Ленина сидишь, а глазами не в то место смотришь… Буш мне: да ты откуда взялся? Я говорю: стоп, спокойно,
малыши. Я из того же самого места взялся, что и ты… Вот как я его отбрил, королевны заморские.
Вдруг в беседку заглянула какая-то страшная рожа, перекошенная набок. Один глаз у рожи был широко
открыт, а второй, наоборот, будто заплыл. Черные засалившиеся волосы блестели. Из-за плеча незнакомца
торчала тяпка. Девчонки взвизгнули. Старик Маслов спокойно протянул уроду початую четверть самогона. Урод,
причмокивая, сделал несколько глубоких глотков, ни слова не говоря, вернул бутыль и исчез.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Это моя рабсила. Мустафа. Прибыл из мест заключения. Огород мне окучивает.
— Может, позвать его в компанию, — предложила Муха.
— Нет, ни в коем случае! У него женщины да-а-авно не было, а ты тут сидишь, Катюша, прости господи,
в одном без ничего. Я и сам-то от него страдаю, в позапрошлый раз гонял меня по огороду лопатой.
— И не страшно? — спросила Оля.
— А мне чего бояться, я не баба. Это вам должно быть страшно, рыбки златоперые, — продолжал старик
в своем духе, — окажешься с этаким чудищем одна в темном углу, а там будто сети плетут пауки с лапками —
прощай и честь, и совесть. Родила царица в ночь…
Маслов выпрямился и громко запел, подмигнув Мухе.
— Мустафа дорогу строил, Мустафа по ней ходил, а Фома его заметил, из угла мешком прикрыл.
— Наливай, а то уйдем, — приказала Муха.
Они вышли от Маслова, когда жара уже пошла на спад. «Москвич» ехал обратно, Муха сперва хотела его
догнать, но только махнула рукой вслед — и вдруг заревела точь-в-точь как недавно Оля, которая уже набралась
внутренней решимости, готовности к поступку, — ничего не осталось от той размазни, какой она была утром.
Старик Маслов, разомлев, сидел у себя в беседке, что-то бормотал, глупо улыбался, снова пел про Мустафу.
Оля потянула Муху за собой:
— Хватит сопли распускать.
— Ты пони… понимаешь? Этот Перфильев… Это же деревяшка. Дупло. Поленница. Подумай, Оля. Я ведь
тебе завидую. Да! У тебя есть твой сынуля. Он никогда тебе не скажет: Канаева, если ты родишь, мы с тобой
незнакомы. Я хочу родить.
Муха упала на дорогу и стала делать вид, что рожает. Оля резко подняла ее, отряхнула и потянула за руку.
— Это не смешно. Это ответственный шаг.
— Нет, я повесилась бы, если бы родила такого, как Перфильев. Я под ночнушку подушку подкладываю и
хожу перед зеркалом. Ну куда мы? Куда ты меня тащишь?
— На озеро. Срочно!
— Топиться?
Канаева остановилась, задумалась, серьезно посмотрела на Муху:
— Да, топиться. Только вместе.
— Пошли!
Они свернули в лес. Озеро было неподалеку. Оля вела за собой Муху, и та даже не обращала внимания,
куда они идут. А они шли по бурелому, не по тропинке.
— Девки в озере купались… Канашкина… Эй!
— Что?
— А ты как будешь топиться — вся или по частям?
— Вся.
— Я сначала утоплю одну ногу, потом другую… Потом… В общем, последней я утоплю эту противную
занозу. Представь, голова уже утонула, а рука еще не утонула. Бывает такое?
— Стой!
Канаева так резко затормозила, что Муха чуть было не свалилась в кусты. Оля нервно оглядывалась.
— Ты видела?
— Чего?
— Мустафа.
— Чего — Мустафа? Мустафа дорогу строил…
— Он за нами идет. Хочет изнасиловать. Только что за деревом мелькнул.
Муха на секунду протрезвела:
— Привидение или нет? Слушай, он надругается, а потом нас и убьет. А нам топиться надо... Бежим!
Побежали. Почти сразу вынырнули на тропинку. И озеро рядом, за поворотом. Мустафа тоже вышел из
леса и остановился.
— Зачем бежать? — кричал он. — Никто не узнает. Я здесь ждать буду.
Он закрывал рукою в наколках глаза от солнца, а вторую со значением запустил себе в штаны. Оля и Муха
сверкали пятками. Они выскочили на берег и упали. Муху опять разобрал смех.
— Он нас будет ждать. Да я бы его всего исцарапала, всю прическу ему бы повыдергала…
Оля обхватила руками колени и тяжело дышала.
Перед ними открывался идиллический вид. На противоположном берегу стояли машины, вился дым от
костра, над водой торчали головы купальщиков. Было еще жарко, но не душно, от воды дул легкий ветерок.
— Они нас увидят? — спросила Муха.
— Даже если увидят, все равно доплыть не успеют.
Муха подошла к самому берегу. Здесь был крутой, но не очень высокий обрыв.
— Как ты думаешь, там стекла нет? Я боюсь порезаться.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Оля не отвечала. Муха с хозяйским видом расхаживала по берегу.
— Интересно, как наше озеро называется.
— Веселое. Какая тебе разница. А все-таки хорошо…
— Что?
— Что Мустафа преградил нам дорогу к отступлению. Это значит, что мы правильно сделали, что решили
утопиться.
— Ой, как я его забоялась…
— Э-эй, девчонки-и-и!..
С пригорка невдалеке спускался Петухов и махал им рукой.
— Ай! — Оля и Муха кинулись в сторону, за деревья. Здесь была выемка в земле, канава, они спрыгнули
вниз и прижались друг к другу, втянув головы — маленькая смуглая Муха и долговязая синяя Оля. Прошло
довольно много времени. Они с ужасом смотрели друг другу в глаза.
— Придурок, вот придурок! — зашептала Муха. — Этот твой Петухов все планы нам сорвет.
— Не сорвет. Он уже ушел.
Они приподняли головы. Петухов, присев на корточки, смотрел на них сверху.
— Мухина, Канаева, а ну вылезайте. Вам приказ: шагом марш домой! Вас уже обыскались. Все на ушах.
— Иди отсюда. Мы свободные женщины на досуге.
Петухов не хотел уходить. Муха с достоинством вылезла из канавы и пошла в сторону леса.
— Уйди! Уйди! Гад, сволочь! — вдруг закричала Оля Петухову.
Муха обернулась в последний раз: Петухов тащил Канаеву по земле за ногу, а она цеплялась за траву и
верещала. «Третий лишний», — подумала Муха. Она шла в неопределенном направлении. Мыслей в голове уже
не было, только спать хотелось. Кто-то позвал ее. Она подняла голову.
— Мустафа… А дачи у нас в какой стороне? Вы их местами поменяли? Я блужу… То есть… блуждаю…
В заблуждении…
Мухе показалось сначала, что она идет по влажному дну, а водоросли вцепляются ей в лодыжки, как
пальцы. Потом она наступила на что-то острое и вскрикнула. Порезалась? Еще шаг — и она ногой раздавила
тюбик, из него потекла вязкая жидкость, которая мешала ей идти. Муха как будто бы лежала на спине и смотрела
на солнце сквозь черное стеклышко, как делают во время солнечного затмения, но никакого затмения не было…
Проснулась Муха среди огородной ботвы из-за жуткого холода. Сарафан она днем забыла у старика
Маслова. Уже начинались сумерки, и было совершенно невозможно понять, где она находится. Муха пошла
прямо и уткнулась в забор.
За забором, на соседней даче потрескивал костер. Коля и Жора пекли картошку.
— Эй! — закричала Муха. — А я вот где.
Коля встал и уставился на нее, он не мог сказать ни слова.
— Вооружают хунту. Трущобы Каира. Произвол агрессоров. Жертвы цивилизации. — Жора читал
заголовки в журнале, который по листку засовывал в костер, и улыбался чужим словам.
— А пива не было, — сказала Муха. — Ларек закрыли на учет. Ну что смотришь? Не видишь, как я
извозюкалась!
Муха перелезла через забор и подошла к костру.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр МЕЩЕРЯКОВ
ШУНЬ И ШУНЕЧКА*
Роман
ПРИГЛАШЕНИЕ В КИОТО
Дождь шелестел всю ночь напролет, растворенное во влажном воздухе снотворное вещество ударяло в
голову, надежно обездвиживая организм и вызывая кошмары. Богдан посапывал на тюфяке, брошенном на
библиотечный пол, Шунь похрапывал в своем гамаке и даже Тарас безнадежно проспал свой патрульный час.
Богдану снился глубокий раскоп с черепом на дне, в глазницы которого были вмонтированы внимательные глаза
научного руководителя. «Что ты здесь нашел и что ты здесь потерял?» — вопрошали они.
У Шуня же не шли из сна давешние гости. Афанасий набивал безразмерные авоськи библиотечными
книгами и, оседая под тяжестью, таскал их в багажник красного автомобиля. Книги проваливались туда, как в
бездонную пропасть. После каждой ходки Афанасий плевал в грязные ладони и восклицал: «Выполним и
перевыполним план по сдаче макулатуры!» Наблюдая за его спорой работой, Сюзанна и Жанетта тоже
покрикивали: «Давай, давай! Мы тебе почетную грамоту выпишем! Будешь у нас на последнем этаже в
небоскребе жить!» При этом Сюзанна сыпала себе за лифчик пригоршнями пшено, ее грудь становилась все
пышнее и пышнее, все безобразней и безобразней. Жанетта ревниво поглядывала на нее, пока, наконец, пшено не
хлынуло из-под порвавшегося триколора. Сюзанна бросилась подбирать пшено с земли, а Жанетта хохотала в
голос: «Куда тебе с отечественным пшеном до моего силикона импортного! Моя взяла!» Закрепляя свою победу,
она пшикнула себе в подмышки отвратительными духами. В ноздрях у Шуня неприятно защекотало. Он
аллергически чихнул, гамак качнуло.
Что до Тараса, то он видел себя прикованным к березе и окруженным сворой тявкающих собак,
составленной из клонов карликового бульдога. Он был готов показать им, кто здесь хозяин, и скрежетал клыками,
но никак не мог перекусить толстенную цепь…
Ближе к полудню из волглых облаков с треском вывалился вертолет. Наблюдая за его приближением, Шунь
ощутил какую-то неминуемость. Истошно закричала сойка. Летательный аппарат завис на секунду над
монастырем, а потом как бы нехотя опустился неподалеку от городошной площадки. Из прозрачной тупорылой
кабины выдвинулась лесенка, по которой сбежал Очкасов. За ним показался телохранитель в камуфляже. За его
широкой спиной покачивался гранатомет. Он был небрит, и Богдан не заметил особой разницы между лицом и
затылком. Тарас подполз поближе, напружинил тело, кровь застучала в прижатых ушах, глаз предупреждающе
сверкнул. Кот ощущал свою вину: прошляпил нарушение воздушной границы.
— Не бойся меня, котик, — опасливо произнес Очкасов. Телохранитель потянулся к ножу на поясном
ремне. — Как дела у вас во рту? — привычно поинтересовался он.
— Не бойтесь, он не укусит, — сказал Шунь. При этих словах Тарас поднялся в полный рост, шерсть тоже
встала дыбом.
— Хотите, я устрою его хотя бы на время в приют для бездомных животных? У меня в обществе «Зоофил»
имеются хорошие связи.
При упоминании о «Зоофиле» кот перекувыркнулся назад, а Шунь сделал шаг вперед.
— Хорошо, хорошо, не будем о приюте, а отчет комиссии я порву.
Очкасов вынул из кармана листок, уляпанный гербовыми печатями и действительно порвал его, подбросил
клочки в воздух. Тарас сгреб обрывки в аккуратную кучку, а Богдан достал лупу и попробовал поджечь ее. Однако
плотность облаков не позволила ему сделать это, тогда он чиркнул подарком Лектрода — охотничьей фосфорной
спичкой. Загорелось легко.
— Вот видите, как все просто, когда за дело берутся профессионалы, — произнес Очкасов, имея в виду
себя. — Хорошо, о приюте мы временно позабыли, но пойдите же и вы мне навстречу хоть в чем-нибудь. Давайте
*
Окончание. Начало см. «Сибирские огни», 2012, № 9.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
хоть искусственный глазик из венецианского стекла Тарасу организуем, чтобы с пиратом не ассоциировался, —
вкрадчиво продолжал гость. Ему было явно не по себе. Кожа покрылась неприятной зеленью, сам он как-то
съежился, а Шунь получил возможность заглянуть ему в глаза. В их глубине затаилось нечто травянистое, в
воздухе запахло тиной.
— Давайте сменим тему, — нелюбезно ответил Шунь.
Очкасов продемонстрировал светскость.
— Какое раскидистое деревце! — воскликнул он.
— Это не дерево, а береза. Ей лет сто будет, — сухо буркнул Богдан.
— Что вам, в сущности, надо? — грубо спросил Шунь и почесал за серьгой. — Где болит, в чем проблема?
Простатит беспокоит, недержание речи замучило, жена ушла к другому или общее равнодушие к жизни в
анамнезе? Предупреждаю заранее, что с вашим носом ничего уже не поделаешь. Только если его оторвать. Но это
уже не ко мне, а к нему, — Шунь кивнул на кота, который выпустил когти и сглотнул слюну.
— Нет, на здоровье не жалуюсь, а пластические операции я даже жене запрещаю делать. Но аллергия на
кошек у меня просто зверская, — виновато улыбнулся Очкасов, протягивая позеленевшую ладонь с визитной
карточкой. — Кроме того, я вашего Тараса просто боюсь. Но не это главное, я с ним с помощью охраны какнибудь справлюсь… Главное же заключается в том, что всем нам, понимаете ли, позарез, как вы знаете, требуется
национальная идея. А про землемера и думать забудьте, живите себе спокойно, этот наезд не я организовал, а
Николашка проклятый. Но ничего, чертежи я под сукно положу, а у землемера рулетку с рейкой отберем, чтобы
вам не обидно было — за несанкционированное проникновение в охраняемое государством частное владение. Но,
памятуя о том, что документиков на землю у вас все равно не имеется, рассчитываю на сговорчивость. Это будет
по-честному, не так ли?
Шунь завертел карточку так и сяк, разве что на зуб не попробовал. На карточке было обозначено: «Член
Ближней Думы», — но в Очкасове было что-то настолько неприятное, что Шунь в душе решил: «Не иначе как
скрытый дантист». Решив же, сказал:
— Вам идея требуется, а мне не требуется. Мне и без нее хорошо. Мне даже электричества не нужно, я
даже без мобильника прекрасно обхожусь. Вы и так — без моего, обратите внимание, согласия — все мое тело
своими радиоволнами пронизали. Нет, травить себя я не позволю. Выбросьте свой телефон к ядреной фене, ради
вашего здоровья очень советую. А ты, случаем, не дантист?
— Никакой я не садист, никогда этой мерзостью не занимался. И предки мои перед вашими предками тоже,
надеюсь, чисты, хотя я своей генеалогии дальше папы с мамой и не знаю. А вот про прогресс с облучением зря
вы так отзываетесь. А как же вы в случае чего с внешним миром общаетесь?
— Будет надо — тогда и узнаете, — напустил туману Шунь.
— Ладно, это меня пока не касается, хотя я искренне считаю, что Интернет со скрытой камерой наблюдения
вам не повредит. А то нам следить хлопотно. Агенты жалуются, что добираться трудно. Между прочим, осень
скоро, дорогу совсем развезет. И что тогда делать прикажете? В любом случае, будучи наслышан о ваших
талантах, образе жизни и совершенных чудесах, прошу вас великодушно помочь нам в формулировании этой
самой национальной идеи, а то нам ничего в голову не лезет. Мои люди в моей газете однозначно утверждают,
что вы — словно богом поцелованный.
Шунь молчал, пытаясь представить себе, как это возможно осуществить технически. Но так и не смог.
— Что-то не так? — забеспокоился думец. — Наверное, вы задумались о вознаграждении, но денег у нас,
сами знаете, нет — все в нацпрожекты ухнулись, по рукам давно разошлись, да так к ним и прилипли. Тем не
менее я непременно изыщу возможность отметить ваш вклад. Почетную грамоту выпишем. Или даже медалью
наградим. Скажем, «За духовность IV степени» вас устроит? Вы ведь блестящие предметы любите, не так ли?
Шунь смолчал, но за серьгой все-таки почесал. Наверное, ему действительно нравились блестящие
предметы.
— Поймите меня правильно! Мы же свои люди и друг от друга почти не отличаемся! Ни этнически, ни
антропологически, ни лингвистически. Вы ведь русский человек, не так ли? Вот и я вам скажу без малейшего
акцента: сам я активно участвую в благотворительных акциях без всякого дополнительного гонорара —
исключительно из идейных соображений. Кроме того, вам должно быть обидно за державу, у которой нет никакой
идеи, не так ли?
Глядя на Очкасова, Шуню и вправду стало обидно за этнос, русский язык и даже за человечество.
— От вашей державы всем одни неприятности. А к одной с вами нации я принадлежать не хочу, — зло
произнес он.
— Да не кипятитесь же так! Отечество, между прочим, в опасности, а он дурит!
— Это ты, подлец, Россию на капитальный ремонт поставил! И контора твоя вовсе не Думой зовется. Одно
вам, засранцам, название — РусьКапРемонт! А капитальный ремонт вам затем нужен, чтобы украсть побольше!
Косметического вам мало!
Праведный гнев Шуня требовал хоть какой-нибудь сатисфакции.
— Хотите, я вам газ сюда протяну? Без газа-то плохо…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Шунь представил себе, как по его лесу разъезжают многотонные монотонные чудовища, как они
вгрызаются в холодную кембрийскую глину. Он представил себе, как над пляшущими голубыми огоньками
закипает чайник. Компенсация выходила явно недостаточной, и он отрицательно мотнул косичкой.
— Может быть, хоть сядем? — жалостливо попросил Очкасов, не привыкший долго стоять по долгу
службы.
— Ты, эпидермик, холуя сначала своего убери! — бескомпромиссно произнес Шунь.
Очкасов послушно взмахнул зеленой рукой. Лишенная зубоврачебной практики, она за последнее время
заметно ослабла. Ухая амуницией и втаптывая муравьев, телохранитель по-кабаньи рванул к вертолету —
рассекая воздух ножом-штыком и лбом-затылком. Вертолет задумчиво приподнялся над землей, повибрировал
стрекозой в проясняющемся воздухе, а потом его будто ветром сдуло — скрылся за лесом.
— У меня здесь заведено так: сначала субботник, а потом уже консультация с калькуляцией, — отрезал
Шунь.
«Бубукин, негодяй, ничего мне про субботник не сказал, хотя я ему премию выписал и пообещал на голубой
экран вернуть, — подумал гость, с грустью осматривая свой новенький костюм, приобретенный из бюджетных
средств специально для визита в Егорьеву Пустынь. — Может, холуя за джинсами сгонять или ратника из
секретариата вместо себя выставить?» Но кот смотрел на Очкасова без снисхождения.
Богдан собрал в саду «Небесный дар» снесенные пеструшками яички и стал разбивать их в раствор,
который перемешивал тяжелой лопатой Очкасов. На его брюках намертво застывали серые цементные бляшки,
ладони саднило. Шунь не дал ему даже рукавиц. Сам же он аккуратно укладывал кирпичи, пристукивая их для
верности мастерком. Тарас с помощью своего роскошного хвоста отгонял от трудящихся назойливых мух.
— Что такое единение? — ворочая лопатой, продолжал гнуть свою линию Очкасов. — Оно хорошо не
только с точки зрения практического управления — я сказал, вы тут же и воздвигли. Единица — это ведь еще и
категория эстетическая. Именно с единицы начинается счет, у всех народов цифра «один» пишется одинаково.
Даже у отсталых арабов. И эта нехитрая черточка намного красивее любой другой завитушки, не так ли? Каша
должна быть, как известно, без комочков, вот почему так важна гомогенность нации — тогда нам намного легче
ее переваривать. Поэтому очень важно, чтобы все думали единообразно, сервильно, лояльно.
— Кому интересно твое однообразие? Ты мне какую-то диктатуру впариваешь, — произнес Шунь,
подлизывая мастерком лишний раствор. — Ты бы погуще замешивал. Или у дантистов по-другому положено? И
чему тебя только в школе учили…
— Да-да, именно поэтому мы уделяем обязательному школьному образованию повышенное внимание.
Обратите внимание на эпитет «обязательное»! Отучившись, все граждане просто обязаны заучить, что в единице
заключена исключительная привлекательность. Как в плане мистики, так и в плане эстетики. А все остальные
цифры, не говоря уже об отвратительных двузначных числах, — от лукавого. Это же не я придумал! Вот и
настоящие христиане, а они не глупее нашего были, еретиков на костре постоянно жгли, на кол временами сажали.
А все потому, что есть только одна книга, она с определенным артиклем пишется — The Book. Писание, понашему. А иначе ничего хорошего не выйдет — кто в лес, кто по дрова. Кто свинину трескает, кто кошерное. Кто
детективчики почитывает, а кто «Книгу перемен» изучает. Нестыковочка получается! Нет, нам версии не нужны,
нам нужна одна-единственная Истина.
— А вот в нашем буддизме все не так. У нас столько в каноне понаписано, что никому за всю жизнь не
осилить. Ведь даже ты, папа, не всем каноном овладел? — сказал Богдан.
— Правда, сынок, — со вздохом ответил Шунь, ощущая свою темноту.
— И родина у человека одна, и жена у него одна! Не так ли? — не унимался Очкасов.
— Во-первых, покажите мне этого человека. А во-вторых, если этот гипотетический человек любит свою
жену, это вовсе не означает, что он должен ненавидеть других женщин. То же и с родиной.
— Да ты правил пользования Россией совсем не знаешь! Как же: пусть цветут сто цветов, пусть болтают
сто мудрецов! — задразнился Очкасов и по-настоящему забрызгал слюной. — Нет, это какое-то одеяло лоскутное
получается!
— А одеяло лоскутное покрепче будет, — парировал Шунь.
— Все дело в нитках, — добавил Богдан, демонстрируя философский склад ума.
— Щас как дам тебе в твой третий глаз! — рассердился бывший дантист.
— Я, между прочим, переученный левша, у меня оба полушария одинаково развиты. Чтобы меня вырубить,
киллеру нужно сразу в оба попасть.
— Слушай, что тебе парень говорит, бздумец-бездумец, — заключил Шунь.
«Многие, очень многие считают за счастье минуты общения со мной», — подумал Очкасов и произнес:
— А ты… — и сосчитал в уме до тридцати, чтобы сдержаться. И сдержался — знал, разумеется, что жизнь
человеческая конечна, но и до вечера еще далеко. Перед ним была цель, а маршрут не имел значения. К тому же
он привык к оскорблениям со стороны своего непосредственного начальства. — Потом поквитаемся, —
прошептал он в жидкий раствор.
Высоко над ними стрекотал вертолет, холуй наблюдал за работниками из бинокля, кричал пилоту:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Семь рядов положили! Ай да Очкас! Он же пешком только в сортир бегает, тяжелее законопроекта
ничего не поднимает, сок из трубочки пьет! Да у них здесь не Егорьева пустынь, а Колыма. Ой-ой-ой! Ребятам
расскажу — животы надорвут! Ей-богу! Чтоб мне свой хрен на пятаки изрубить!
Пилот ткнул пальцем в сторону Тараса:
— Ты лучше за котом в оба смотри, а не то он глаза Очкасу выцарапает. А тебя самого до кости сгноят, ты
тогда про свои пятаки и не вспомнишь.
— Ты давай барражируй, вражина! А я уж своего не упущу! — посерьезнел холуй и выставил в амбразуру
гранатомет.
— Теперь вы понимаете, зачем нам нужна национальная идея, — произнес в библиотеке утомленный
лопатой Очкасов. — Без нее нам настанет звездец… Мне бы йоду, а то я кожу содрал.
— Нам — это кому? — задал риторический вопрос с подковыркой Богдан. — Сам ведь знаешь, что
компания у тебя отвратительная, козел на козле. Один Николаев чего стоит.
— Твоя правда, в особенности насчет Николаева, но только луч солнца от попадания в лужу грязнее не
становится.
— Это ты о себе, что ли? — бескомпромиссно произнес Шунь, потом принес какого-то отвару и покапал
из пипетки на ладони думца. Сначала защипало, потом отпустило.
Теперь Очкасов внимательно рассматривал свои ладони, желая заслужить заочное одобрение со стороны
Льва Николаевича, пусть земля ему будет пухом. Тарасу смертельно хотелось спать, но он, ожидая подвоха,
продолжал отслеживать эволюции Очкасова, чем и вызвал его монолог:
— Не любишь ты меня, ох, не любишь! А мне это обидно. У Очкасова ведь все есть, все схвачено, ни в чем
недостатка не знает. У Очкасова теперь только один дефицит остался — чтобы его любили. Я даже к гадалке
ходил — твердо обещала, что жена на меня пожизненно молиться будет. Я ведь к тебе по-доброму подошел, хотел
глазик тебе вставить. А ты все равно меня не любишь. Не по-человечески получается. Разве это хорошо? Когда
человек тебя любит, он себя уже не помнит. Разве это плохо? Ну что ты на меня так смотришь?..
Что правда, то правда: никакого смягчения во взгляде у кота не наблюдалось.
— Так что скажем? — вкрадчиво обратился Очкасов к Шуню. — Мы тебя на загородную виллу вывезем,
кормить сытно станем, кислородом побалуешься. Бытовых забот — никаких, знай себе мозгами пошевеливай.
— Зачем мне ваш кислород? У меня здесь и без него озоном пахнет.
— Тогда, может, в Японию на уикенд махнем, правильных идей и теплого сакэ поднабраться? Я свой
командировочный фонд еще не выбрал. Веселые кварталы, красные фонари, гейши, аутентичный сад камней…
Весь мой опыт свидетельствует в пользу того, что в древнем городе Киото думается в правильную сторону, не
так ли?
— Во-первых, я разочароваться боюсь. Может, там никто инь от янь отличить уже не умеет. Одни акции и
роботы на уме. Мураками-Мураками, анимэ-анимэ, тамагочи-тамагочи, — препротивным голосом затянул Шунь,
повернувшись к востоку.
Очкасову показалось, что его мучитель призывает какого-то японского духа. В ожидании подмоги он
посмотрел на небо. Посмотрев, несколько успокоился: вертолет был на месте. «Права Сюзанна — надо бы к
гадалке еще разок сходить, будущее подкорректировать. Полгода гарантии дает, а полгода — это при наших делах
не так уж и мало».
— Во-вторых, у меня и паспорта-то нет, — продолжал Шунь. — Никакого. Местный я выкинул, а
иностранного мне никогда не выдавали, боялись, что я главный общенациональный секрет иноземцам выдам. И
знаешь какой? Что вы все — мудаки. Мудаками были, мудаками и остались. Нет, я теперь человек оседлый, я свое
место нашел, лучше я здесь останусь стену строить. Чтобы такие гады, как ты, сюда не захаживали. А от
перемещения в пространстве зубы, глядишь, перестанут расти, пилюля в песок рассыплется.
— Может, и рассыплется. Но песочек-то будет золотой, — льстил Очкасов. — Не хочешь в Японию, здесь
оставайся. А как ты, Богдан, насчет путешествия? Прокатимся вместе, просто так, без всяких предварительных
условий. Нравишься ты мне — вот и все.
Богдан даже встал, чтобы посмотреть Очкасову в глаза. Но не смог.
Шунь спросил сына:
— А пищу японскую переварить сможешь?
— Переварится — говном будет, — бодро откликнулся тот.
— А девок трахаешь?
— А чего их трахать? Они сами трахаются, — несколько неопределенно ответил Богдан.
— У тебя что, сердце холодное?
— Вроде бы нет, — потупился Богдан.
— Тогда туда тебе и дорога, — заключил Шунь. — С инь и янь в Японии, возможно, не все в порядке, а
вот насчет красных фонарей я ничуть не сомневаюсь. Как и в том, что в Киото сейчас жарковато.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Пока нас не будет, настоятельно советую приобрести портрет Николаева. Хотя бы небольшой. И
поставить его в рамочке на письменный стол. У меня, например, стоит, — брезгливо сказал Очкасов.
— Это еще зачем? — так же брезгливо ответил Шунь.
— В качестве оберега всегда пригодится.
— Оберега против кого? — Шунь почесал за серьгой.
— В качестве оберега против него самого, — поежился Очкасов. — Да и против меня тоже не лишним
будет. А серьгу свою серебряную лучше в землю обратно зарой. Драгметалл все-таки. А то, глядишь, привлекут
тебя по полной программе за несанкционированные археологические раскопки.
Очкасов мигнул холую, и тот, похрустывая костями, прибежал с булькающим пакетом.
— Пока нас не будет, на вот тебе, побалуйся, — Очкасов протянул Шуню литровую бутыль виски.
Шунь посмотрел на напиток с нескрываемым отвращением.
— Да ты не стесняйся, это мне подарили, а сам я эту гадость не употребляю.
Как только очкасовский вертолет исчез из поля зрения, Шунь выплеснул напиток за оконце, подошел к
умывальнику и тщательно вымыл уши с мылом.
ПРЕПОДОБНЫЙ АСАНУМА
Липкий летний воздух застыл в чаше древнего японского города Киото, окантованного зеленью гор.
Богдану, однако, эта чаша, о непревзойденном изяществе которой с таким жаром твердил путеводитель, казалась
вульгарной кастрюлей. Да, именно так: вместе с Очкасовым они находились на самом дне огромной кастрюли,
разогреваемой жаром вулканической лавы и яростью солнца. На кастрюльном пару набухали зернышки риса
нового урожая, пухли ноги, изнеможенно сокращались сердца. Сквозь кисейное марево зелень гор казалась еще
желаннее и зеленее. С утомленных кондиционеров капали мелкие капельки пота. Вставая со скамейки, досужий
турист оставлял за собой мокрое место. Рыбаки испарились вместе со своими удочками — река Камогава усохла
до каменистого дна. Боги ветра взяли отпуск перед сезоном тайфунов. Горы манили, экскурсанты умаляли жару
вспрысками кока-колы, от которой гортань покрывалась приторным налетом, а жажда становилась еще
нестерпимее. Что, вероятно, и входило в планы фирмы-производителя. И только аборигены в возрасте знали:
спасение приходит вместе с глотком горько-зеленого чая — он осаживал дурноту, производя комплексную
витаминизацию организма. Но, несмотря на свою правоту, они оставались в явном меньшинстве.
А необъятная северная страна жила между тем наособицу. У Очкасова, как было сказано, имелось немало
врагов, они настойчиво гнули свою поганую линию, вставляли палки в колеса, играли на опережение. Пользуясь
его отсутствием, они назначили на сегодня грандиозное шоу — матч в нацбол. Матч ожидался с повышенным
интересом, билеты в кассы даже не поступали: для большего аншлага всем чиновникам категории «А» было
приказано явиться на стадион вместе с семьями. Еще бы: сборная России играла против сборной всего остального
мира.
Группа бывших атлетов, известных в народе как «физкультурники», рассчитывала доказать Николаеву:
нечего Очкасову изобретать велосипед, ибо национальная идея уже носится в воздухе. Более того — она живет и
побеждает при любых обстоятельствах.
Главным идеологом физкультурников считался бывший борец вольного стиля Борян, который нынче
пребывал в кресле губернатора всея Сибири. При этом покойное кресло Бориса Ефимовича Осинского
располагалось не в каком-нибудь там Иркутске, а в самом Лондоне. В Сибири он не был ни разу в жизни, кресло
же свое с якутскими алмазами в придачу получил за то, что как-то раз удачно пожарил Николаеву шашлыки.
Борян и Москву удостаивал лишь наездами. Тем не менее, он утверждал, что из Лондона ему гораздо
виднее. Кроме того, он владел местной командой отборных бойцовых котов и ему хотелось находиться поближе
к арене схваток. А еще, находившись вдоволь по лондонским галереям, он решил, что может рисовать не хуже.
Свою артистическую карьеру он начал с того, что развелся и женился на юной лондонской фотомодели индийских
корней, чем заслужил уважение местного политкорректного бомонда. Потом Борян задумчиво посмотрел на
портрет прежней жены кисти Ваяшвили — и написал поверх новую картину, изобразив свою модель в виде
графини, верхом на смирной кобыле. Графиня красовалась в неприспособленном для верховой езды сари, но
смутить Боряна было нелегко. Решив, что вышло похоже, он построил себе студию, накупил кистей с красками,
стал арендовать престижные залы и устраивать сам себе персональные выставки. Словом, стал отрываться от
реалий. Однако Ближняя Дума против местонахождения Боряна и его увлечений не возражала: каждый понимал,
что в случае чего ошельмовать его будет на удивление легко. «Вот ведь, художником себя вообразил, а у него
даже лошади на евреев похожи!» — восхищались думцы его близорукостью.
Очкасов тоже не любил Осинского. Они окончательно рассорились, когда у Осинского родился смуглявый
сын и он предложил Очкасову стать его крестным отцом. Тот сначала даже вроде бы и согласился, но, взглянув
на фотографию кудрявого младенца с умненьким личиком, у него не выдержали нервы: «Знаешь, Борян, скажу я
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тебе по-православному: твоему сыну я могу сделать только обрезание». Очкасов, конечно, потом корил себя за
несдержанность, но слово не воробей, не проглоченная конфетка и не брошенный в мусоропровод худой башмак.
Утверждая, что ему из Лондона виднее, Борян был по-своему прав: желая отомстить Очкасову, именно он
придумал новый вид спорта, представлявший собой пеструю смесь из футбола, регби, ручного мяча и другого.
Тринадцать игроков каждой из команд пинали мяч ногами, бросали руками в ворота, бодались напропалую.
Болевые приемы борцовского свойства были тоже разрешены. В качестве наказания за многократное нарушение
правил (скажем, удар ногой ниже пояса) практиковался перевод на пять минут в партер. Неофициально это
действие называлось «поставить раком». Игра отличалась повышенным травматизмом, на поле выходили только
настоящие мужчины. Во всем этом не было бы ничего особенного, если бы не одно пикантное обстоятельство:
судейская коллегия объявляла окончательные правила игры уже после ее окончания. При этом в уставе федерации
нацбола особой строкой говорилось, что для обеспечения большей безопасности игроков международные встречи
по нацболу могут проходить только на территории России, а для обеспечения большей объективности в состав
судейской коллегии могут быть включены только российские граждане и только по рекомендации Ближней
Думы. Уже из одного этого ясно, что нацбол являлся игрой высокопатриотичной.
Сегодняшний матч служил тому наилучшим подтверждением. Сборная мира, составленная из
интернациональных авторитетов, вроде бы одержала трудную победу. Поначалу она пропустила два гола, но на
последних минутах все-таки вырвалась вперед. Финальный свисток зафиксировал счет 8:7 в ее пользу, половина
российской сборной заканчивала матч, стоя раком. Публика выглядела несколько разочарованной, но надежд не
теряла. И оказалась права: недолго думая, коллегия объявила, что первый гол является «золотым», а второй —
«серебряным». То есть за первый гол начислялось три очка, а за второй — два. Таким образом, российская
команда, составленная по преимуществу из спецназовцев, имевших опыт военных действий в горячих точках,
одержала трудную победу со счетом 10:8. Зрители встретили сообщение судьи-информатора файерами и ревом
«Наша взяла!» Остался доволен и Николаев, деликатно подсказавший судьям, как следует трактовать правила на
сегодняшний день.
— Неплохо придумано, весьма неплохо. Не городки, конечно, но все-таки неплохо. Надо бы подумать о
проведении чемпионата мира, беспроигрышная лотерея все-таки, — сказал он лидеру физкультурников.
— Слушаюсь, повинуюсь и еще раз слушаюсь! — взял Борян под козырек своей бейсболки.
— То-то же, — резюмировал Николаев и подумал: «Подожду-ка я с его разоблачением, пускай до
окончания чемпионата мира на воле погуляет, пускай хоть сынок у него немного подрастет. Это, конечно,
слабость, но не терплю я безотцовщины, хоть убей».
На следующий день на своем персональном «Боинге» губернатор Сибири живым и невредимым отвалил в
Лондон, где чемпионат бойцовых котов находился в самом разгаре. Во время полета он рассуждал про Очкасова:
«Ты думал, что я тебе репка — взял за ботву и выдернул. А на самом деле я человек в родной почве укорененный,
меня голыми руками не выдернешь. Глядя из Лондона, мне это с Кембриджского меридиана намного виднее, чем
из твоего захолустного Киото».
Находившийся в Киото Очкасов получил детальный отчет о матче сразу же, глубокой ночью. «Надо
поторапливаться, дремать негоже, так можно и царствие небесное ушами прохлопать», — думал он сквозь
утренний сон. Пришедший этой же ночью факс с очередным предложением Боряна уступить ему конюшню
борцов сумо, которой владел Очкасов, он даже не стал рассматривать. Оси Лондон — Киото явно не получалось,
какие-то неземные силы снова растаскивали Восток и Запад по разным материкам.
В Киото Очкасова ждали не только неприятные известия, но и более конкретные дела. Для начала они с
Богданом отправились в сад камней храма Рёандзи.
— Это тебе на зеленый чай, — протянул Очкасов десятитысячную банкноту водителю в белых нитяных
перчатках. Тот энергично замотал головой и отсчитал сдачу.
— Ну, и пошел тогда на хер! — сказал Очкасов водителю чисто по-русски.
— Yes, I’m going, — на ломаном английском откликнулся шофер. Однако Очкасов никак не мог уняться:
— Всегда у них так! Я им говорю, что сдачи не надо, а они кобенятся: «Это мне сдачи не надо».
Обслуживающий персонал у них совершенно не понимает своей ролевой функции, — недовольно произнес
Очкасов и в сад камней не пошел. — Надоел! Ты давай своими камушками наслаждайся, а я пока кофейку попью.
Усевшись на открытую веранду, перед которой и располагался пресловутый сад, Богдан попытался
предаться медитации, но выходило плохо. Вокруг него щелкали камеры, воздух не располагал к раздумьям, шибая
в нос жвачкой, дезодорантами, потом. Электронная экскурсоводша ворковала в наушники, что темно-серые камни
в опушке из векового мха — это тигрицы с тигрятами, которые переплывают море сансары, символизируемой
белой галькой. Верилось с трудом. «Нет, в нашей Егорьевой пустыни естества все-таки больше, а американцев
явно меньше», — вяло думал Богдан. «Unbelievable!» — донеслось ему в ухо. Богдан в очередной раз поморщился.
Но в самолете, когда они летели в Японию, было еще хуже: прямо в воздухе играла свадьба. Наяривала
гармошка, звенели стаканы, кричали «Горько!», самолет раскачивало от плясок. Гости начали драться на высоте
десяти тысяч метров над Норильском, а обессилели только над Хабаровском. Бессонная выдалась ночь. Одна
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
группа дерущихся кричала: «Россия без педерастов!», другая скандировала: «Христос воскресе!» При этом ни те,
ни другие, похоже, не знали смысла произносимых слов. Тем не менее, нетрудно догадаться, кто вышел
победителем.
А в Киото… Здесь даже кобели не тявкали на статуи Будды, при виде сук они не рвали поводок и не
склоняли хозяина к внеплановой вязке. Завидев белокожего Богдана, они останавливались в обалдении и
церемонно кланялись в пояс. По крайней мере Богдану так казалось. А ведь это, в сущности, самое важное.
Оставив Богдана наедине с проблематичной вечностью, Очкасов немедленно отправился в соседнюю
кофейню, где его уже поджидал дородный японец весьма затрапезного вида. Щеки его отвисали неопрятными
мешочками, даже морщины на лбу больше походили на жировые складки. Нечесаными волосами и жидковатой
бородкой он напоминал захолустного попика. Хитрыми глазками и масляными губками — бурятского ламу с
советских карикатур. Сложенное в одном лице, все это создавало образ среднеазиатского бая или бедного
арабского шейха. Казалось, что японец сейчас воскликнет: «Салам алейкум! Аллах Акбар!» Однако вместо этого
он буднично произнес:
— Аум! Здравствуй, братан!
Очкасов никогда не интересовался, что такое «аум», но он давно привык, что Асанума приветствует его
именно так.
— Ну что, преподобный? Как аура, как делишки? — спросил член Ближней Думы.
— Ты, наверное, не поверишь, но аура сияет все ярче и радужней. Иногда самому не верится.
Посмотришься в зеркало — так прямо и слепит.
Очкасов с сомнением посмотрел на Асануму и никакой ауры не заметил. Медуза, настоящая медуза.
Наверное, гамбургеры с бараниной жрет, а надо налегать на фосфор, на рыбу.
— А делишки… — продолжал носитель ауры. — Террористический акт задумал, подготовка идет
нормально. Только очень уж жара замучила. Приношу извинения за доставляемые тебе японской природой
неудобства.
Очкасов вытер лоб подложенной официантом горячей влажной салфеткой — поры благодарно
приоткрылись, подставляя себя под слабое гудение кондиционированного сквознячка. Асанума выглядел вахлак
вахлаком, но на самом деле отличался исключительными способностями к иностранным языкам. В свое время он
прошел ускоренный курс взрывника в техникуме социальной справедливости. Всего года московской жизни ему
хватило и для постижения секретов профессионального мастерства, и для фонетики с грамматикой. «Хоть у
террориста нет отечества, Москва теперь для меня — вторая родина», — торжественно поклялся он на выпускном
вечере.
Советский Союз вскорости накрылся медным тазом, но мастерство, как известно, не пропьешь. Тем более
что Асанума спиртного и в рот не брал. «Мы, взрывники, сродни водителям — всегда должны быть готовы к
прохождению допинг-контроля», — говаривал он, готовя очередное домашнее задание. Так что мастерство
осталось при нем, требовало реализации — руки чесались отчаянно. «Христиане полагают, что церковный
кагорчик — это кровь. А я думаю по-другому. Кровь моих подорванных жертв — вот мое вино, только оно меня
опьяняет. И в этом высшем смысле для меня нет ни эллина, ни русского, ни японца. Я и к расизму отношусь
отрицательно — кровь по своему химическому составу и органолептическим данным у всех одинаковая», —
сказал он на экзамене профессору мировых религий, вытянув билет с вопросом по жидомасонству. И заслужил,
между прочим, положительную оценку.
Сначала Асанума прибился к «Красной бригаде», пошустрил с палестинцами по старушке Европе, наводя
страх на пассажиров скоростных железных дорог. Поезда с зажравшимися потребителями продукции
международных монополий исправно сходили с рельсов, сами потребители приятно корчились в языках пламени,
словно в аду. Помимо революционного азарта, взрывником руководила и теория «золотого миллиарда»,
восходящая к мальтузианству: Асанума полагал, что людей на земном шарике расплодилось чересчур много, что
снимало любые вопросы о пользе выбранной им профессии.
Все было бы хорошо, но Асанума все-таки пресытился шаурмой и пловом подельников — его безбожно
разнесло, бегать от тренированных полицейских становилось все труднее. Словом, ему захотелось рыбных
поджарых калорий. «Все-таки родина — она и есть родина, своя кровь ближе к сердцу», — решил он и вернулся
инкогнито на архипелаг, где с его прибытием криминальная статистика заметно испортилась. Но связей со второй
родиной Асанума тоже не порывал. Переход на рыбную диету сказался на нем мало. Дело, видать, было вовсе не
в рыбе, а в чем-то еще.
В самом центре московского стольного града Асанума открыл Дом дружбы двух стран. Особнячок
использовался в качестве склада стрелкового оружия, поступавшего туда через черный ход от подвыпивших
офицеров. От настоящей дружбы в этом доме было только одно — кружок по икебане, посещавшийся старыми и
юными девственницами. Да и тот зимой был закрыт. «Климат, понимаешь, не тот, исходный материал весь
замерз», — виноватился Асанума. «Ты мне с точки оброк плати, мне оборотные средства нужны, смена сезонов
меня не интересует, в мегаполисе, чай, живем, у нас на улицах всегда межсезонье», — отвечал ему Николаев,
который в то время исполнял должность смотрящего за цветами во всем Нечерноземье. Николаев был по-своему
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
прав. В то далекое время шевелюра у него была пораскидистей. Он еще не успел войти в настоящую силу, но
всякий уже чувствовал в нем масштаб личности.
— Во всем Киото только здесь варят настоящий палестинский кофе, — произнес Асанума, отхлебывая
бурую ароматную взвесь из чайной пиалы грубоватой мастерской лепки. Он всегда заказывал себе такую пиалу
— в стандартную чашечку помещалось слишком мало кофеина.
— Как ведут себя твои сектанты? Не балуют ли? — вежливо поинтересовался Очкасов.
— Куда они денутся? Им теперь одна судьба — пожизненно на меня молиться, — лицо преподобного
растянулось по горизонтали.
Очкасов отметил в уме схожесть формулировок своей гадалки и преподобного: «Как мы похожи! И мне, и
ему ничего, в сущности, другого не надо».
— Вот вчера после коллективного экстаза еще пять домов на меня записали. Скоро вся страна восходящего
солнца моей будет, моя эра, мой девиз правления настанет. Кстати, газ твой с присадками действует безотказно
— кто смеется, кто плачет, кто в конвульсиях бьется, но исход всегда один: предложенные бумаги подписывают
и в ноги кланяются. Братское тебе спасибо. Надеюсь на благосклонное отношение и в необозримом будущем.
С этими словами Асанума протянул Очкасову пачку денег, по-русски обернутую в газетку. Газетка, правда,
была напечатана иероглифами.
— Кланяйся господину Николаеву, да пониже, спины не жалей, — произнес Асанума с понятным им обоим
значением.
С неимоверной скоростью Очкасов зашелестел банкнотами — все сошлось, ожидания обмануты не были.
Очкасов любил работать с японцами. Даже такие мерзавцы, как Асанума, расплачивались вовремя и сполна.
— Как труба? — спросил Асанума о важном.
— Да вот, по всем программам ролик пустили: «Да здравствует энергетическая безопасность! Наше дело
— труба! Хорошо трубе — хорошо и тебе!» Сомневающиеся пока имеются, но их, по правде сказать, совсем
немного.
— Молодец! Ты, я смотрю, времени зря не теряешь. И отдел спецэкспорта у вас без выходных пашет. Так
что газу у нас пока достаточно, а вот взрывчатки по-прежнему не хватает, — продолжал Асанума. — Я ведь на
этот раз большое дело задумал. Рассчитываю на понимание.
— Что за дело?
— Ты ведь знаешь — я человек непоседливый. Понимаешь, поезда мне надоели, — преподобный даже
поморщился от неприятных воспоминаний, и его лицо превратилось в гармошку из жировых складок. — Одно и
то же, одно и то же: трупы — обгоревшие, железо — раскореженное. А мне надо квалификацию повышать. У
японцев по русской пословице принято: век живи — век учись. Теперь вот хочу императорский дворец грохнуть,
а там стены очень толстые.
— А народ тебя поймет? Святыня все-таки — династия-то вон сколько перерыва не знает. Не то что какиенибудь Рюриковичи с Романовыми, Тюдорами и Валуа.
— Да что ты все со своим народническим концептом набиваешься? Это же мой народ — что хочу, то с ним
и делаю. Ты-то со своим что сделал? Я ж к тебе с нравоучениями не лезу, в твои внутренние дела не вмешиваюсь.
Скажи лучше — поможешь?
— Как не помочь брату? Только мы тут НДС на свою голову повысили, накладные расходы, будь они
неладны, растут, таможня, как не родная, в долю вошла, мои покупательные потребности повышаются, инфляция,
бля, замучила…
— Об НДС и прочем не беспокойся, на хорошее дело и денег не жалко. Сам же говорил, что деньги — прах.
— Прах, именно прах, — покорно согласился Очкасов, и нос его приятно порозовел.
— Большую партию возьму… может, скидочку дашь?
— Мы цену на нашу взрывчатку не из носа выковыриваем, — назидательно произнес Очкасов. Асанума
попробовал заглянуть ему в глаза, но не сумел.
— Куда завозить-то? — деловито спросил думец.
— От добра добра не ищут, по отработанной схеме пойдем. Пусть в Охотском море твой краболов моему
краболову с борта на борт взрывчатку и перегрузит. А дальше — моя забота.
— Мы тут днями начальника дальневосточного пароходства утопили за жадность, на крабовые палочки,
так сказать, пустили… Может, мы попробуем другой вариант, воздухоплавательный?
— Ты б еще сказал «воздушно-капельный»! Ты мне тут не воняй, воздух не копти, у нас здесь он экологами
до молекулы считанный. Пробовать ничего не будем. На тебе и так проб некуда ставить. А в случае недопоставки,
сам знаешь — пуля в лоб, с конфискацией имущества. Как движимого, так и недвижимого. Оно, конечно, у тебя
на жену записано, но все равно — нам это надо?
«Да, многому тебя Николаев научил! Вплоть до фразеологических оборотов», — неприязненно подумал
Очкасов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не надо, брат Асан! Крабы так крабы, иваси так иваси. Пролоббирую я тебе краболов. Не сердись только,
не напрягай меня понапрасну, а не то я тебе кран перекрою. А без моего газа кто ж к тебе в секту пойдет? Японцыто не дураки, — выставил русскую защиту Очкасов.
— Хорошо, что у вас всегда можно договориться.
— Вот-вот, в этом-то и проблема, — задумчиво произнес государственный деятель, но думе своей развития
не обозначил. — Только и у меня к тебе просьба имеется.
— Опять насчет девок, что ли? Предоставлю я тебе своих активисток. Глаза немного от газа пучат, но
других недостатков у них не имеется. Все как одна — в кимоно с сезонным рисуночком, подмахивают грамотно,
на личном опыте не раз убеждался. Тебе, наверное, алый клен больше по нраву?
— Да не насчет девок я, а насчет парнишки. Мы с ним в одной гостинице остановились. Взял бы ты его в
заложники, что ли. Только без членовредительства, мне он неделимым нужен. А для клена пока что рано, еще не
осень, подожду, — обнаружил Очкасов знание местных природных реалий.
— Это с твоей стороны не просьба, а просьбишка. Денег не надо, я тебе тоже какой-нибудь бартер
выдумаю, это будет мой презент от нашей организации вашей организации. Компенсация, так сказать, за
причиненную тебе жару. По рукам?
«Все-таки есть в нем что-то от джентльмена в японском понимании этого термина», — подумал Очкасов и
с готовностью протянул пропотевшую насквозь ладонь. Говоря «по рукам», Асанума имел в виду
лингвистический, а не физиологический аспект поведения. Несмотря на международную выучку, он все равно
никак не мог привыкнуть к этому малогигиеничному обычаю белых варваров. Но ладонь все-таки пожал.
— Учти, я тебя не спрашиваю, зачем тебе это надо. Знание — это, конечно, сила, но и чужого мне тоже не
требуется. Своим по горло сыт. Кстати, а зачем тебе парнишка понадобился?
— Зачем, зачем… Много будешь знать — скоро состаришься. Это тебе надо? Ты ведь своим сектантам
вечно жить обещался.
Возразить Асануме было нечего.
Вопросы были порешены, но для завершенности эпизода чего-то не хватало.
— Может, хоть часы сверим? — робко попросил Очкасов и взглянул на циферблат «Патек Филипп» в
мелких бриллиантиках. За засаленным рукавом Асанумы обнаружился простенький хронометр «Сэйко».
— Ты бы стрелки на японское время перевел, а то как-то неудобно получается. Так ведь можно и свой
звездный час проспать, — назидательно произнес преподобный.
После сказанного он затарился в свой бронированный «ниссан», замаскированный под малолитражную
«тойоту», погрузив берцовые кости в обтекающее чресла сиденье. «Тойота» плавно тронулась, медленно
завоевывая пространство. «Да, патриот, мне б его заботы, — подумал Очкасов. — На автомобилях отечественной
сборки нынче только японцы разъезжают, к роскоши не привыкли, с ветерком не ездят, красиво жить не умеют,
все-таки не нам ровня». Он посмотрел на часы. Высказанная им мысль заняла ровно тридцать секунд. А это
означало, что он заработал 643 доллара. На большую сумму его мысли не хватило. В глазах Очкасова мелькнул
валютный блеск. Но никто его не увидел.
ПОХИЩЕНИЕ
— В Гион! В Гион! — с чувством произнес Очкасов за завтраком. — Это не просто черная точка на
городской карте, а необыкновенное чудо! Там суси жрут, там гейши бродят! — сымпровизировал он.
Очкасов ни на минуту не забывал, зачем они прилетели сюда. Чувство гордости за хорошее знание русской
классической литературы также не покидало его.
Богдан немедленно процитировал:
«В отзвуке колоколов, оглашавших пределы Гиона,
Бренность деяний земных обрела непреложность закона.
Разом поблекла листва на деревьях сяра в час успенья —
Неотвратимо грядет увяданье, сменяя цветенье.
Так же недолог был век закосневших во зле и гордыне —
Снам быстротечных ночей уподобились многие ныне.
Сколько могучих владык, беспощадных, не ведавших страха,
Ныне ушло без следа — горстка ветром влекомого праха!»
Наследственность и неплохие отметки в школе с углубленным изучением дальневосточных премудростей
благоприятно сказывались на кругозоре Богдана.
— Перевод Александра Аркадьевича Долина, — добавил он, уважая знание иностранных языков. В свое
время он посещал факультатив по японскому, так что мог кое-как определиться на местности, но для серьезного
разговора пятерки в аттестате явно не хватало. Потому беседовать приходилось по преимуществу с Очкасовым.
Даже на явно завышенные для того темы.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Да, грустное стихотворение. А что это за сяра такая? — неприязненно спросил Очкасов.
— Тиковое дерево по-нашему. Когда Будда достиг нирваны, его листья тут же от печали и увяли.
— Грустное стихотворение, да и деревьев таких больше нет. Вырубили все или загнулись от выхлопов. Не
знаю уж, что сейчас сам Будда поделывает, но только Гион нынче совсем не тот. Никаких ассоциаций с
бренностью жизни он у меня не вызывает. Уж ты поверь мне, не в первый раз здесь. Надеюсь, что и не в
последний. — Очкасов хрустнул последним сушеным кузнечиком, поданным к завтраку. — В Гион! В Гион! —
еще раз воскликнул он.
Богдан с осуждением взглянул на свои грязные ботинки. Гостиница, в которой они остановились, была
очень дорогой. Никаких звезд на фасаде, в справочниках не значилась. Правда, неудобства тоже были. Несмотря
на набитый холодильник и дюжину полотенец в ванной комнате, крема для обуви — нигде не достать. Богдан
прилетел, как был — в своих туристских пропыленных ботинках. Пошарил в прихожей, сунулся к
администратору, зашел в обувную лавку — нет крема. Чисто было в городе Киото, ни пылиночки… Поэтому и
сапожный крем не пользовался у аборигенов спросом.
Очкасов заявил, что обзорная экскурсия по Гиону ему не по интеллектуальным силам, позвонил куда-то.
Вопреки ожиданиям Богдана, в холле гостиницы их встретила не кроткая гидесса, а японский шкаф славянских
габаритов. «Сейчас самый сезон, женщин на всех не хватает», — пояснил Очкасов.
— Тояма, — представился шкаф и руки не подал.
— Это фамилия. А как звать-то? — поинтересовался Богдан.
— Какое тебе дело? — ответил тот. Из-за его кушака торчал кинжал.
«Это он для экзотики, кинжал наверняка из картона», — подумал Богдан.
— Ни хрена подобного, — ответил Тояма, привыкший к чтению чужих мыслей. Своих, между прочим, у
него не было ни одной. За щекой Тояма катал жевательную резинку, которую он покупал в магазине «Большие
люди». Обзорная экскурсия начиналась каким-то противоестественным образом.
До храма Киёмидзу наши персонажи добирались набиравшими крутизну узенькими проулками. Было утро,
раннее киотское утро. Непроспавшиеся сидельцы экспортно-импортных компаний вываливались из ресторанов,
послуживших им в эту ночь борделями. Рестораны были сработаны из некрашеных потемневших досок. Это вряд
ли соответствовало нынешним европейским представлениям о шикарной жизни, но японцам, видать, нравилось
соприкасаться с плесневелой традицией. Зевающие служители борделей поливали мостовую из шлангов, не
заступая ни на шаг за границы зоны своей ответственности. Кошки, знаменитые японские кошки, сидя перед
домами терпимости, по привычке намывали лапкой гостей, но жест выходил неубедительным. Утомленные
сямисэнами гейши с набеленными лицами семенили домой. «Все у них не как у людей! Даже румяниться не
хотят!» — возмущался Очкасов. Но в телефонную будку все-таки зашел. Ее внутренность была обклеена
фотографиями красоток. Он выбрал ту, что была в кимоно с осенними листьями, и оторвал телефончик. Все-таки
Асанума неплохо изучил своего делового партнера.
— Отхрамируемся для порядка, ну а девушки, — а девушки потом! — бодро пропел Очкасов.
«Правильно мне докторскую степень присвоили, чувство языка у меня потрясающее», — подумал он.
Тояма хохотнул, Богдан покрылся краской.
Квартал Гион хотел спать. Но чуть повыше, на подступах к храму, город становился все больше похож сам
на себя: единичные паломники и туристы незаметно сливались в мощный поток, текший в гору. Богдан был
поражен его многоводностью.
— Сила! Интересно, а каково население сегодняшней Японии? — поинтересовался он.
— Какое вам, русским, дело, какая у нас численность населения? — возмутился Тояма. — Ты сюда не
шпионить приехал, а любоваться. И вообще — я не по статистической части, мои клиенты с подельниками все
больше жратвой интересуются да бабами. Вот где девку снять, я знаю досконально. Ведь и ты девку хочешь? Не
гони волну, сказано же тебе: сначала отхрамируемся.
Очкасов одобрительно хмыкнул. Однако телепатические способности Тоямы дали на сей раз осечку.
Богдан, конечно, девку хотел. Но только в принципе и при других обстоятельствах. Поэтому и промолчал. Он
решил больше себя не травмировать и вопросов не задавать.
Ворота Киёмидзу производили грандиозное впечатление — огромные, крашенные киноварью, в нишах
опор вмонтированы две четырехметровых статуи: страшные, глаза навыкате. При этом у одной рот разрывается
в крике, губы другой — сомкнуты.
— Один Нио говорит: «А»… — начал объяснять Тояма, но Очкасов бесцеремонно перебил его:
— Знаем, знаем: «А и Б сидели на трубе…»
— Не к месту ты цитируешь свои загадки дурацкие, тоже мне, доктор филологических наук нашелся, —
рассердился Тояма и даже схватился за рукоять своего кинжала. — Не в Успенском соборе, чай, находимся, а в
японской святыне. Запомни хорошенько: один Нио говорит: «А», — потому что так санскритская азбука
начинается. А другой говорит: «Ум», — потому что это последняя буква. А общий смысл композиции выражает
полноту вероучения. Потому и моя секта называется не как-нибудь, а «Аум».
— Ага, «Ая», если по-нашему.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А я, а я… А я вот что вам скажу: наши Нио потому такие страшные, что они отпугивают от наших
родных святынь всякую дрянь и нечисть. Скажем, таких типов, как ты, Очкас.
Думец закусил губу и привычно сосчитал до тридцати. За это время он успел подумать: «Все-таки род
занятий у меня очень вредный. Качество человеческого материала заметно ухудшается даже в Японии. Никакого
уважения, никакой любви по отношению к государственному деятелю и филологу. И здесь уже неважно, что я
нахожусь в Японии с частным визитом». Когда он завершил свой внутренний монолог и кончил считать
полученный за это время доход, Тояма уже нашелся с ответом на невысказанные вслух оскорбления:
— Вот я Асануме скажу, что ты японцев не любишь. Ты его знаешь — ему это не понравится.
— Кто такой Асанума? — спросил Богдан.
— Да проживает здесь один человеконенавистник, не знаю уж, как его земля японская носит, — ответил
Очкасов.
— Не верь ему, сынок, — угрожающе произнес Тояма.
На территории храма, как это и положено, происходила бойкая торговля: копии статуй, предсказания,
прохладительные напитки, амулеты. Каждый из экскурсантов купил себе по деревянной табличке, на которой
была изображена лошадь.
— Здесь нужно написать свое заветное желание, а уж Пегаска доставит послание по адресу кому нужно.
Только желание должно быть одно, иначе не сбудется, — проявил религиозные познания Тояма.
Несмотря на утро, стенд с повешенными на него табличками уже распух от молитв. И это притом, что
публика выглядела прилично — нищих с протянутой рукой не наблюдалось.
— Нищие-то где? Мы же в храме находимся! — удивился Богдан.
Тояма снисходительно поглядел на него:
— У нас нищих нет! Японцы — люди гордые, тянуть руку им стыдно.
Очкасов поправил его:
— Не верь ему, сынок! У них нищих нет, потому что им не подает никто.
И каких только благопожеланий на стенде не было! И чтобы муж не ушел, и чтобы жена не пришла. И
чтобы на экзаменах не провалиться, и чтобы бабушка подольше протянула. Кто-то требовал себе новый
автомобиль, кто-то мечтал о музыкальном центре. «А у Пегаски, значит, просить не зазорно? Да, не так сладко
живется японцам, как это кажется на первый взгляд», — подумал Богдан.
— Именно так, — к месту подал реплику Тояма.
Он отошел в сторону и что-то быстро начертал на своей деревяшке. Скрываясь друг от друга локтями,
Очкасов с Богданом последовали его примеру. «Чтобы мне поскорее стать мужчиной!» — написал Богдан.
«Чтобы, несмотря на муки, родилась Национальная Идея!» — написал Очкасов. Потом зажадничал и добавил: «И
чтобы полезные мне ископаемые не профукались до самой моей смерти!» Очкасов забыл и про эстетику единицы,
и про то, что заветное желание бывает только одно...
А что же Тояма? Он оставил на стенде деловую шифровку: «Парень совсем дурак оказался. Все идет по
плану, голыми руками возьмем, даже кинжал не потребуется. В действие вступает операция “Пропасть”».
Зашли в святилище. Там было темно. На экскурсантов глянуло круглое лицо богини милосердия Каннон.
Да не одно! По верху главного, так сказать, лица были пущены венчиком другие, поменьше. А рук у статуи Богдан
насчитал двадцать пять.
Услышав немой вопрос, Тояма объяснил:
— Ликов у нее одиннадцать, а глаз, соответственно, двадцать два. Это чтобы лучше видеть, что вокруг
делается. Как заметит какой непорядок, тут же руку помощи и протянет. Потому и рук у нее столько. На первый
взгляд их двадцать пять, но их следует на сорок в уме помножить — получится искомая тысяча. Но все это простая
символика, на самом деле у нее всего намного больше. Видишь, сколько нас, простых японцев, народилось,
каждому посочувствовать требуется.
Зала и вправду была набита битком. Люди кланялись статуе, шептали заветное, звонко ударяясь друг о
друга, монетки летели в ящик для приношений. Те, кто помоложе, опускали в ящик монетки, обернутые в
бумажку, на которой был записан номер мобильного телефона. А один особенно продвинутый юноша преподнес
Каннон подзорную трубу.
На уточнении «у нее всего намного больше» Богдан слегка покраснел.
— А иностранным гражданам ваша Каннон помогает? — на всякий случай поинтересовался он.
— Надеюсь, что нет, — отрезал Тояма.
К этому моменту Очкасов уже достал из кошелька монету в сто иен, но, услышав обескураживающий ответ,
спрятал ее обратно.
От телесной избыточности Каннон у Богдана зарябило в глазах. Ему даже показалось, что богиня каким-то
оком ободряюще подмигнула ему. Он долго всматривался в темные лики, но так и не определил, каким конкретно.
А может, это подмигивание было мнимым и объяснялось элементарным оптическим обманом: горели свечи,
горячий воздух смешивался с холодным, вот в глазах и зарябило…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Все-таки наш бог позорче вашей Каннон будет. Голова у него только одна, пары глаз на всех хватает. И
на праведников, и на грешников. И никакой подзорной трубы ему не надо, все равно все видит, все равно не
скроешься, око у него недреманное, — дал свой богословский комментарий Очкасов и поежился от неприятного
холодка, пробегающего иногда по спинам даже у членов Ближней Думы при мысли о содеянном. Он испуганно
посмотрел в потолок, будто именно там эти глаза и находились, и добавил: — Мрачно здесь, пошли-ка лучше на
воздух.
Они перетекли из тьмы на свет, зажмурились. Открыв глаза, очутились на деревянном помосте, который
по праздникам превращался в площадку для медленных священных танцев. Танцплощадка была знаменита тем,
что нависала над бездной — держалась на неохватных круглых подпорах, уходивших на дно пропасти. Вот с этого
помоста наша троица и приступила к рассматриванию бывшего стольного града. Со дна кастрюли поднимался
голубоватый парок — смесь утра, бензина и кухонного чада. Приметив сытный дым над домами своих подданных,
благодетельные правители древности испытывали искреннее удовлетворение от своего праведного правления. Да
и люди были до смерти рады, довольствовались малым и слагали хвалебные вирши. В противном случае им
грозило презрение общества и опала. Нынешний японский люд был сыт по горло, но панегириков отчего-то
больше не слагал. А если что-то и слагал, то все больше о мимолетном и грустном. Если бы вдруг воскрес
настоящий Шунь, он остался бы недоволен. И отсутствием бодрых виршей, и тем, что народ, как уже было
замечено, хотел большего, намного большего, чем у него уже имелось.
Парок слабо вибрировал и над дворцом императора, и над малоэтажными домиками его подданных. Это
марево сообщало пейзажу некоторую неопределенность и даже загадочность. Словом, парок напускал туману в
непростую жизнь многомиллионной нации, точная численность которой была неизвестна Богдану. По переулкам,
изрезавшим склон горы, карабкались и карабкались обыватели. Стесненные стенами домов, они походили на
красные кровяные тельца при очень большом увеличении. И каждому из обывателей было нужно от Каннон чтото свое.
Тут в углу помоста произошло какое-то движение, Богдан скосил глаз: некий мужчина со шрамом на лбу
и с татуировкой Каннон на руке предлагал почтенной публике прыгнуть вниз с парашютом. Богдан помнил, что
в Японии татуируются не солдаты срочной службы, а добровольцы-мафиози. По-ихнему — «якудза», а понашему — просто бандиты, которых из-за татуировки не пускают в общественные бани. Даже если это татуировка
Каннон. За прыжок с парашютом бандит, он же мафиози, он же якудза, предлагал награду в сто тысяч иен. Но
никто не соглашался. И недаром: приземляться смельчаку нужно было на крошечную площадку, расчищенную
среди валунов. Богдана слегка замутило, он отвернулся от пропасти. Он с детства боялся высоты и никогда, даже
если очень спешил, не ожидал прибытия поезда на краю платформы. Ни в метро, ни на железной дороге.
Тояма окинул испытующим взглядом Богдана.
— Оператор аттракциона убедительно говорит, что у того, кто прыгнет, уж точно все молитвы сбудутся.
Наш человек, проверенный, у него и лицензия на отпущение грехов имеется. Ты ведь хочешь стать настоящим
мужчиной?
— Не настоящим мужчиной, а просто мужчиной, — поправил его Богдан.
— Вообще-то парашют управляется компьютером, так что приземлишься с гарантией, да еще и на
карманные расходы заработаешь, — вмешался Очкасов.
— Нет, ему слабо, — презрительно произнес Тояма. — Да, мельчают люди. Были дикие россы богатырями,
а стали европейскими лилипутами. А этот еще и без отца вырос, маменькин сынок.
Это был запрещенный аргумент, зато сильный. Богдан расправил плечи, но до Шуня ему было, конечно,
далеко.
— А ты глаза закрой, тогда не страшно будет, — подначивал Очкасов. — Мы же русские люди, нам все
нипочем — не то что этим макакам косоглазым. Не так ли?
— Макаки не бывают косоглазыми, — обиделся за обезьян будущий археолог.
— Ну хорошо, пускай они будут хоть желтозадыми. Я ведь не об этом. А о том, что Шунь обязательно
прыгнул бы. Стаканчик красно-крепкого принял бы — и прыгнул.
— Здесь такого портвейна не найти, — продолжал отбиваться Богдан, но в его голосе уже не было прежней
уверенности.
— А вот и неправда, у нас сухого закона сроду не было, в Японии все есть, все продается! — воскликнул
Тояма и ткнул в Богданову грудь граненым стаканом с темно-красной жидкостью.
Стакан передали Тояме из толпы. Богдан помнил этот запах — он исходил от Шуня, когда он сам находился
в нежно-молочном возрасте. Конечно, протянутый стакан не шел ни в какое сравнение с тремя семерками, но всетаки это был явный портвейн. Это прибавило Богдану решимости. Он обреченно выдохнул, запрокинул голову,
крупными глотками выхлебал стакан до дна, грохнул о настил. С радужным блеском стеклянная крошка брызнула
в пропасть.
— Вот и хорошо, вот и славненько, — похвалил Богдана Очкасов и угостил его кисленькой конфеткой
«Цитрон». Конфетку ему передали тоже из толпы. Приговорка же насчет «хорошо и славненько» взялась из
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
стоматологического прошлого: когда малодушный пациент покрывался от дурноты мертвенной бледностью,
Очкасов произносил именно эти успокоительные слова, которые не сулили больному ничего хорошего.
Богдан решительно подошел к мафиози, тот повесил ему на спину тяжеленный ранец. Богдан снова
выдохнул, перелез через ограждение. Со словами «Денежки внизу выпишут!», Тояма легонько подтолкнул его в
спину. Перед глазами сначала замелькало — будто пленка при ускоренной перемотке вперед, потом тело чуть
подбросило вверх — парашют и вправду раскрылся, теперь включилась скорость воспроизведения. Разглядывая
разбросанные по склону горы статуи Будды, парашютист стал медленно опускаться прямо на расчищенную от
камней площадку. Но как только его ноги коснулись земли, они тут же и подкосились. Действие портвейна
оказалось, как и предполагалось, сногсшибательным. Притаившиеся за валунами санитары в белых масках
бросились к Богдану с носилками; зрители наверху закричали как попугаи: «Инфаркт! Инфаркт!» И оказались
неправы, потому что это были вовсе не санитары.
— Все в порядке, братан? — спросил Тояма.
— Все в порядке, братишка, — ответил Очкасов.
— И когда теперь свидимся?
— При нашем темпе жизни можно рассчитывать на скорую встречу.
«Опасный ты человек, лучше бы нам больше не встречаться», — подумал Тояма.
— Да и ты не лучше, — ответил ему Очкасов вслух.
Мнимые санитары, сбросив белые маски и одев черные, заспешили с носилками по каменистой тропинке:
вниз, вправо, влево… При входе в пещеру один из них не забыл вложить в нагрудный карман обездвиженного
Богдана белоснежный конверт с обещанной суммой.
КАПСУЛА
Капсула, в которую был помещен Богдан, представляла собой узкий металлический ящик с мягкой
внутренней обивкой. Он был вмонтирован в стену пещеры. Точно такие же капсулы использовались в дешевых
японских гостиницах, где ночевали подвыпившие гуляки, у которых не хватило денег на ночное такси до дому.
Капсула походила на ячейку в камере хранения или же на материнскую утробу: Богдан мог ворочаться, но не
более того. Ни встать, ни сесть. Роль пуповины играла мелкокольчатая титановая цепочка, обвивавшаяся вокруг
стопы. Капсула была чисто местным изобретением: японцы, как известно, страшатся просторных степей, а
клаустрофобией они никогда не болеют. Такой вот удивительный народ.
Богдан опорожнялся в «утку», вечером из стенок камеры начинали бить упругие колючие фонтанчики,
теплые потоки воздуха осушали застывшие на теле капли воды. Выходило гигиенично. Три раза в день
приоткрывалось зарешеченное окошечко, женщина в белой матерчатой маске с поклоном протягивала ему
поднос. Сначала от нее, как от термоэлемента, исходила августовская жара, потом повеяло чем-то прохладнолунным. А однажды Богдан увидел, что к ее маске прилипла раскрасневшаяся ладошка клена. Время шло, сердце
ныло. Богдан спрашивал официантку, зачем он здесь, когда его выпустят, напрасно совал ей в маску честно
заработанные скомканные иены…
Тояма появлялся редко. Ему было велено строго-настрого следить за тем, чтобы мальчишка ни в коем
случае не похудел. Вот и следил: раз в неделю отмыкал титановую цепочку, приказывал вылезти, ставил на весы.
С потолка пещеры капало. Прибавка выходила солидной, Тояма уходил. Разговаривать с ним Богдану не хотелось.
Еда между тем была и вправду сытной. День — говядина, день — свинина, день — курятина. Один раз
Богдан даже бараньим шашлыком угостился. Рис жареный, овощи натуральные в кляре, пирожное с жирным
кремом и кокетливой клубничкой посередине. Но рыбу готовили редко, а лангустов с креветками совсем не
подавали. Похитители, вероятно, решили, что Богдану будет легче переносить заточение, если нашпиговать его
привычной материковой пищей. В ногах у него работал крошечный телевизор. Осуществляя языковое
погружение, Богдан не выключал его ни днем, ни ночью. Новости сначала показывали его фотографию: пропал,
мол. Крутили и любительскую кинопленку: вот Богдан перелезает через барьер, вот он ухает вниз,
растревоженная толпа, злые глаза Тоямы, злые глаза Очкасова. Потом операторы добрались и до Шуня. На вопрос
о возможных причинах исчезновения сына он молчал, но по немигающему взгляду и каменным желвакам Богдан
понял: отец знает все. Или почти все. За спиной Шуня вырисовывалась монастырская стена. Богдан удивился,
насколько она подросла. Он верил, что отец спасет его. Ибо знает все. Или почти все.
Однако сенсация с пропажей Богдана не продержалась сколько-то долго. Пропал человек и пропал. Мало
ли людей исчезает… Да и репортерам зацепиться было особенно не за что. Ответственности за похищение никто
на себя не брал, требований никаких не выдвинул. О чем говорить? Да и какой интерес мусолить человека без
всякого положения в обществе? Так, школяр какой-то. Ах, если бы поп-звезду замочили! Если бы пырнул ее
ножичком транссексуал или хотя бы нормальный педик! Мечты, мечты… А так… На земном шаре проживало
уже семь миллиардов человек. Всех не перемусолишь. И камера безжалостно наезжала на чемпиона, которому
удалось дать сеанс одновременного секса чертовой дюжине школьниц старших классов. У чемпиона было лицо
маньяка, школьницы скромно прикрывали ладошками кривую улыбочку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Из новостей, имеющих непосредственное отношение к России, показали короткий сюжет о бывшем
слепоглухонемом Григории Воттенатти. Он был направлен в страну восходящего солнца с пропагандистской
акцией по улучшению российского имиджа. Медицинское светило в поварском халате и дурацком колпаке жарко
свидетельствовало: нынешняя Россия прирастает не только сибирской трубой, но и высокими технологиями своей
европейской части. При этом оно демонстрировало какие-то кривые энцефалограммы, про Шуня же деликатно
молчало. В качестве доказательства на экране возник Воттенатти. Задрав голову к Фудзияме, он завращал глазами
и произнес: «Вот те на! И это все?» Его нижняя губа роняла дебильную слюну. Японский комментатор
восторженно пояснял, что русскому господину Воттенатти-сан Фудзияма очень понравилась, но он надеется, что
его ждут еще более удивительные открытия. Сам же Богдан отправился в информационный утиль, в небытие.
Узник поглядел парочку анимэ и еще раз вспомнил про пророчество Шуня, утверждавшего, что нынешние
японцы про Инь с Янь и думать позабыли. Принцессы с хлопающими кукольными глазами, стеблевидные
принцы-идиоты, интернациональные чудовища. Что они знали про горькую мимолетность цветения сакуры?
Разве могли они проникнуться чувствами неизвестного автора десятого, к примеру, века?
Не для меня
Пришла осенняя пора.
Но вот запел сверчок,
И прежде всех
Печально стало мне.
Богдан все больше любил своего отца и взрослел на глазах. Теперь он попробовал смотреть молодежные
ток-шоу, но ничего не понял. К тому же юноши и девушки с рыже-зелеными волосами раздражали его. И это
несмотря на то, что он считал себя свободным человеком с либеральными взглядами. Юноши с девушками
походили на оранжерейные диковинки с немощными корнями, цветы на которых осыпаются с первого
сквознячка. Лепестки бабочками кружили в воздухе — их тяжести не хватало даже на то, чтобы упасть на землю.
И это даже хорошо, что Богдан не понимал сверхбыструю невротическую речь с птичьими переливами. Вряд ли
этим гидропонным особям было дело до дзэн-буддизма и харакири. Они боялись собственной крови и закрывали
глаза на смену времен года. Одно неплохо: вампирами они не смогли бы стать ни при каких обстоятельствах.
Точно так же, как ни при каких обстоятельствах они не смогли бы и одолеть их. Богдану казалось, что они
способны только к вегетативному размножению. Разумеется, он был неправ. Отсутствие свежего воздуха делало
его мизантропом.
Богдану пришлось переключиться на телевизионные уроки русского языка, по которым он, имея перед
глазами билингвистические примеры, постигал японский. «Куда направился Иван, сын Петров, Сидоров-сан?» —
«В кабаке, чай, сидит, водочку пьет, удалец». — «А великий писатель и к тому же граф Толстой Лев Николаевич
что поделывают?» — «На войну и мир, сказывают, чернила по-прежнему переводят».
Диалог озвучивали native speakers — этнографические русские из торгового представительства суверенной
России. Он — в смазных сапогах, она — в кокошнике. Понять их было можно легко: жалованье они получали
урывками.
Но больше всего нравились Богдану исторические передачи. Профессора задушевно повествовали, откуда
есть пошла японская вулканическая земля, напирали на сбалансированность пищевой диеты предков,
предъявляли гостям студии завернутые в мягкую туалетную бумажку окаменевшие экскременты, извлеченные
учеными из отхожих мест древнего человека. «Надо же, не воняет!» — согласно восхищались гости. Будущему
археологу это было интересно. Запас его лексики стремительно пополнялся. Теперь он почувствовал бы себя на
киотских улицах намного комфортнее, но только о каких улицах могла идти речь? Никаких моционов по
тюремному дворику — его взгляд тупился о шесть гробовых стенок.
Один раз зашел сам преподобный Асанума. После очередного молельного транса своих сектантов он
пребывал в благодушном настроении и долго глядел на Богдана в окошечко.
— Вот ты какой… Да, легко было нам с Очкасовым тебя обмануть… Послушай, мальчик, а у тебя
жилплощадь в Москве имеется?
— Имеется, только квартира у нас неприватизированная, — честно ответил Богдан.
— Напрасно, напрасно, это непорядок — забеспокоился Асанума. — Надо обязательно приватизировать,
чтобы можно было ее завещать. Я, например, в свою секту людей с неприватизированной жилплощадью не
принимаю.
Сказав так, он потерял к Богдану всякий интерес. Когда он уже повернулся к клетке спиной, Богдан
закричал:
— Гадина!
Асанума, приглашая Богдана к действительности, бросил через плечо:
— Не обижайся, мальчик. И запомни: главное, чтобы я на тебя не обиделся.
Несмотря на неудобное положение тела, Богдан попробовал перекреститься, но не успел он донести щепоть
до левого плеча, как Асанума исчез из его поля зрения. Окошечко было маленьким.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Несмотря на растущий организм, пища интересовала Богдана все меньше и меньше, и он, чувствуя, как
растекается по стенкам капсулы его котлетная плоть, перешел на двухразовое питание. «Похитители мои — не
каннибалы ли? Не на убой ли кормят? Гиподинамию придумали, чтобы мягче стал?» — вопрошал он. В какуюто минуту ему захотелось черного хлебушка, малосольной селедочки, молодой картошечки, но захотелось тоже
как-то лениво. Глаза в прорезях маски наблюдали за ним с нескрываемым сочувствием.
Но убежать было невозможно, титановая цепочка не поддавалась ни на какие уговоры. Богдана стала
посещать мысль о самоубийстве. Он пробовал биться головой о стенки, но они были сработаны из
звукопоглощающей мягкости, ножа с вилкой ему тоже не полагалось — есть приходилось руками. О харакири
было лучше забыть. «Несмотря на средневековые антигуманные порядки, даже яду у них не достать», —
недовольно думал Богдан. Он попробовал вести дневниковые карандашные записи, но выходило однообразно.
«Проснулся, поел, заснул, поел…» Более сложносочиненные мысли путались и ускользали, Богдан ловил их и
ртом, и руками, но мысли все равно не укладывались на бумагу в клеточку, проскальзывали сквозь мелкие ячейки
невода, заброшенного в пустоту. Какие-то околонатальные видения опутывали его. Голова прижата к коленям,
тело обволок рыбий пузырь, он чувствует, как шевелятся от своего роста волосы, как его ножка пинает изнутри
мягкий живот, как в его теплую внутриматеринскую камеру доносится счастливый голос: «Футболистом будет!»
Вот беззубые десны впиваются в набрякший сосок, молочная река несется по пищеводу, мать вскрикивает от боли
и смеется. Вот он ползет по волосатой груди отца, терпкий запах портвейна ударяет в ноздри, вокруг — зеленая
масса первобытных трав. Он приподнимает головку — сквозь синий полог слабо просвечивают нарядные планеты
и звезды.
Богдан перекатывался с боку на бок, прижимал колени к груди, спина зудела, внутренний взор мутился,
сухая слюна копилась в уголках горячечных губ. Пролежни чесались отчаянно. Маска принесла ему какой-то
пахучий бальзам, но помогало плохо. К тому же намазать всю спину никак не удавалось — стенки тесны, руки
коротки.
Но вот настал день, когда маска явилась к нему без подноса, открыла дверцу, поклонилась и по-пластунски
протиснулась в камеру. Камера была слишком мала, чтобы лечь рядом. Что им оставалось? Богдан взгромоздился
на свою спасительницу, она раздвинула полы халата. Горячие чресла Богдана ощутили земноводную прохладу ее
кожи. Запахло водорослями, выброшенными на берег океана. Богдан понял, что пока еще жив, и немедленно
пролился. Горячая гуща перетекла из сосуда в сосуд. От произошедшего замыкания Богдан содрогнулся первый
раз в жизни. «Нет, все-таки не зря папаня меня в Японию направил, ради этого стоило в такую даль лететь», —
подумал он. Он слабо и как-то по-бабьи охнул, слеза было выкатилась на нижнее веко, но какая-то магнетическая
сила втянула ее обратно. С детородного органа капала кровь.
— Сними маску, — потребовал Богдан. Но требование вышло чрезмерным, ответного действия не
случилось.
Маска исчезла из поля зрения своим обыкновенным способом — пятясь и кланяясь. Потом явилась с
подносом — кусок ржаного хлеба, каспийские кильки пряного посола, усыпанная укропом отварная картошка.
Все это великолепие было разложено по изысканным плошкам, расписанным сезонным манером: обезумевшие
от осеннего гона олени, брызжущие клюквой кленовые листья. Маска накормила Богдана из палочек, словно из
клюва. К губам приклеилось родное послевкусие, тоненькая рыбная косточка застряла в зубах.
Маска забивалась в капсулу каждый вечер. Теперь Богдану было чего ожидать от ночи, зуд в спине унялся,
на полуживом мясе натянулась бодрая кожа. Стенки капсулы не оставляли пространства для размашистых
движений. Если бы кто-то взглянул на них свысока, он увидел бы восемь распластанных конечностей какого-то
диковинного существа. Но никто их не видел — каждый раз маска свинчивала с потолка крошечный глазок
видеонаблюдения, монитор, перед которым сидел Тояма, покрывался рябью, и тюремщик странным образом
засыпал. Он спал ровно столько, сколько нужно, то есть целую вечность. Или мгновение. Разве поймешь…
По скудости места любовникам была доступна лишь одна поза — «кареццо», рекомендуемая специальной
литературой для сердечников. Богдан же думал, что сверху они похожи на спаривающихся лягушек, которых
детскими веснами он наблюдал в дачном пруду. Они поступали точно так же: делали свое любовное дело
сосредоточенно, неподвижно и без лишнего кваканья. От пола до потолка капсула заполнялась вздохами,
вдохами, ахами. Для того чтобы хоть немного передвинуться с места на место, им приходилось толкаться сразу
всеми своими конечностями. Богдан воображал, что они — сиамские близнецы. Не раз и не два он спрашивал имя
своей соблазнительницы, но она лишь прижимала палец к потрескавшимся губам. Кроме губ, на ее скрытом
маской лице Богдан видел только глаза. Хрусталик с ласковой роговицей манил его, но больше всего ему
нравилось, когда его прелестница закрывала свои короткие веки от страсти. Одновременно раскрывавшиеся губы,
казалось, вот-вот прошепчут что-то нежное. Но женщина молчала, опаляя лицо Богдана частыми всхлипами.
Любовникам не хватало движения, но тем дольше длилось томление, тем спасительнее был исход, тем больше он
напоминал сход лавины. Они оказались терпеливой и согласованной парой. «Мир тесен, но достаточно велик»,
— думал каждый из них на своем родном языке.
Как-то раз Богдан поймал себя на мысли, что никогда не видел свою обольстительницу сзади. Перевернуть
ее оказалось делом непростым: она отчаянно сопротивлялась и даже поцарапала ему руку.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я стесняюсь, — повторяла и повторяла она.
— Спину нельзя показывать только врагу. Разве я враг тебе? — напирал Богдан на самурайский кодекс
чести.
Наконец она сдалась и обмякла — Богдан поцеловал ее в затылок и призадумался: сквозь шелковый
водопад волос на него смотрели внимательные скорбящие глаза, с тыльной стороны никакой маски не было и в
помине. У Богдана перехватило дыхание — вид сзади был еще лучше. Божественная красота, да и только.
Особенно понравились ему оттянутые вниз шелковистые мочки ее ушей. У его сокурсниц таких не было.
— Не ожидал! Так сколько же у тебя ликов? — воскликнул Богдан по-японски.
— Ликов у меня ровно столько, сколько требуется в данный момент. Когда старухой прикидываюсь, когда
девственницей, когда матерью кормящей, а когда и коровой. Старухой — для родителелюбивых чад,
девственницей — для страстных юношей, матерью — для сирот, коровой — для телят.
— Так я у тебя не первый? — забеспокоился Богдан.
— Ты об этом лучше не думай. Ты лучше думай о том, что я у тебя первая.
— А рук у тебя сколько?
— Тысячи хватит?
На секунду, всего лишь на секунду, тесный воздух капсулы зашелестел от взмаха тысячи рук, каждая из
которых обняла Богдана. Он почти задохнулся от прикосновения цепких конечностей и звериного счастья. Да,
именно так: ощущение, которое он испытал, описывается только словом «счастье». А как же еще?..
— Так как тебя все-таки звать? — уже догадываясь об ответе, спросил он.
— Зачем спрашиваешь, если знаешь? В этой земле меня называют Каннон, в Китае я известна под именем
Гуаньин, а в Индии я просто Авалокитешвара.
— А в России?
— А в России я никогда не жила подолгу. У вас своих кудесников с праведниками хватает. Обычаев ваших
я не знаю. Бабкой в платочке прикинуться, конечно, могу, но не более того. Да и зима у вас холодная, а я к теплу
привыкла. К тому же, говорят, вид на жительство получить в России ох как непросто! А взяток я не даю по
принципиальным соображениям.
— Мне все-таки обидно, что ты меня старше!
— И намного! Зря обижаешься — не ты первый, не ты и последний, кого я старше.
— Если ты и вправду всесострадательная Каннон, так и вызволи меня отсюда — сотвори, что ли, чудо!
— А разве я уже не сотворила его? — произнесла Каннон и обиженно надула губки. — Если я сейчас спасу
тебя, мы больше никогда не увидимся, лучше погоди немного, — печально добавила она.
— А пока мы здесь обнимаемся, ты ведь своими руками больше никому помочь не в силах? — стараясь
смотреть правде в глаза, спросил Богдан.
— Выходит, что так, — самокритично согласилась Каннон.
— Но ведь тебе со мной хорошо?
— Мне хорошо, потому что тебе хорошо. Ты учти на будущее: настоящая японка, вне зависимости от
своего божественного происхождения, оргазма не испытывает.
— Это что еще за новости?
— Настоящая японская женщина о себе никогда не думает, — с гордостью произнесла Каннон.
Богдан решил больше не церемониться и, перевернув ее на спину, сорвал маску. И не увидел ничего. «Да,
далеко мне до нее, да и Шуню, пожалуй, жизни не хватит», — подумал он.
ЧУДЕСНЫЙ ГОРОДОК
Шунь бледнел и бледнел, зубы прекратили свой рост, зазубринки на них сами собой исчезли, косичка
болталась по плечам без признаков жизни, под ногтями скопилась грязь. Выплавление золотой пилюли явно
замедлилось. Шурочка больше не снилась, гамак поскрипывал от бессонницы. Шунь печально глядел на глобус,
фокусируясь на крошечной Японии. Тарас отметил про себя резко возросшую частотность употребления фразы
«как я мог, как я мог…». Хозяин пребывал в полной прострации, от сасими из судака отказывался, частенько
накидывал свою кепку на кошачий хвост, принимая его за вешалку. Но Тарас все ему прощал. Он тоже скучал по
Богдану и его дрессуре.
Несмотря на горестное настроение, Шунь продолжал возводить стену. Визитеров было немало, каждого из
них он сначала ставил к стене, а уже потом вступал в другие отношения. Стена росла, но все-таки не так быстро,
как хотелось бы Шуню.
Пару раз приходил и Бубукин. Толку от него не было никакого — кирпичи у него не ложились в ровную
ленточку. Шунь жалел его и со словами: «И как тебя земля носит!» — вручал ему грабли: расчесать гальку в саду
камней, убрать куриный помет. Заодно и пособирать яйца. На куриц депрессия Шуня не распространялась —
глупые птицы неслись исправно. Бубукин же собирал не только яйца, но и дополнительную информацию. Со
времени своих первых репортажей из Егорьевой пустыни он получил повышение: в газету больше не писал, его
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
донесения летели прямиком на стол Очкасову, который однажды даже посулился вернуть Бубукина на голубой
экран.
В преддверии этой перспективы Бубукину было предложено приступить к составлению биографии
Очкасова, что он немедленно и сделал. «Пожилая супружеская пара из города Москвы была настолько бедна, что
у нее не хватало материальных средств для приобретения пищи и дров. Жалея родителей, их дочь увидела в газете
объявление: гадалка обещалась заплатить изрядную сумму денег за здоровые человеческие зубы с
неповрежденным корнем, которые требовались ей для проведения человеконенавистнических обрядов. Как
следует наплакавшись, девица отправилась к дантисту, которым оказался многообещающий молодой специалист
по фамилии Очкасов. Увидев ее заплаканное личико, доктор погладил девушку по головке, на что она поведала
ему свою грустную историю. Господин Очкасов был столь взволнован услышанным, что не стал выдирать девице
зубы, а дал ей взамен крупную сумму денег, на которую бедные люди при известной экономии смогли безбедно
прожить целую неделю».
Надо ли говорить, что историю эту Бубукин беззастенчиво передрал из какой-то книжонки позапрошлого
века издания, но какое это имело значение. Переправив «неделю» на «год», Очкасов остался бубукинским
почином весьма доволен.
Особого вклада в стену не могли внести и худосочные московские девицы. Чтобы пригасить их либидо и
избавить от суперэго, Шунь посылал их попутаться в лабиринте, усаживал в саду камней и приказывал прикусить
язык, приучая к великому молчанию Будды. Тех, кто не справлялся с испытанием, он порол березовым веником
прямо на плоском камне. В особенно тяжелых случаях заставлял лечь на неудобный метеорит, велел скрипучими
голосами славить Будду: «На-му а-ми-да бу-цу, на-му а-ми-да бу-цу…» Веники быстро приходили в негодность,
девицы повизгивали. Посмотрев в карманное зеркальце на зардевшиеся ягодицы, они оставались довольны
произошедшими в душе переменами. Шунь брал с них слово вести дневник.
— Да не блог какой-нибудь тюкай — это все равно что с топором за блохами гоняться, а рукой в тетрадку
пиши. Сама подумай: во что вы Live Journal превратили? В «Живой журнал», в ЖЖ! Это же дважды женский
сортир выходит или жопа в квадрате!
— Да, ты прав, учитель, именно так: румяная жопа в черном квадрате, — виноватилась бледная
искусствоведочка.
Тем не менее, надеясь на лучшее, она норовила еще раз предъявить Шуню то, что находилось у нее в
черном квадрате, для чего она облачила голое тело в прозрачное сари. Он же справедливо рассудил: это есть не
что иное, как попытка соблазнения в рабочее время, и поставил перед ней две корзины.
— Как придет в голову грешная мысль, бросай камень в левую, а если мысль хорошая — в правую. Вечером
посчитаем, чего у тебя больше.
На закате в правой корзине оказался всего один камушек.
— Это я вдруг подумала: а не сменить ли мне сексуальную ориентацию? — объяснила искусствоведка.
Шунь оставил ее без ужина. Так продолжалось пять дней, пока, наконец, правая корзина не перевесила.
— Совсем обессилела, — пожаловалась девица, — одна жратва в голове, без всякого квадрата.
— А как насчет того, чтобы ближнему помочь? — строго спросил Шунь и все-таки отпустил ее домой на
мамочкины блины.
Шунь строго-настрого приказывал девицам больше сюда не являться, но они присылали подружек, в
которых вселились компьютерные духи. Изгонять их было нелегко. Никакие мантры на них не действовали.
Девицы и сами выражались весьма похожим образом. На увещевания Шуня отвечали: «Не грузи мой хард своим
софтом, папаша», — и смотрели с первобытной тоской. Введя их пассами в приятный полусон, он говорил им:
«Забудь!» — а они хитро улыбались: «Ошибочная команда! Выход без сохранения содержания невозможен!»
— Какое еще сохранение!? — негодовал Шунь. — Какое в тебе содержание? Ты что, вредных книг
начиталась, белены объелась или просто беременная?
Чувствуя старческое бессилие, Шунь стал настойчиво советовать девицам записаться в районную
читальню и обогатить лексику чтением Пушкина и Тургенева. По правде говоря, слушались немногие. Девицы
даже в монастырскую библиотеку заходить остерегались — от одного вида книг краснели глаза, струились слезы,
жестокий кашель раздирал легкие. «Зависла я вглухую, нажми-ка поскорее Ctrl+Alt+Del, очень тебя прошу,
смилуйся!» — вежливо просили они, пуская соплю.
Собрав девиц скопом на шелковой мураве под раскидистой березой, Шунь попытался обогащать лексику
компьютерных духов с помощью публичных лекций по истории мировой культуры, но выходило тоже плохо.
Пушкина они путали с Путиным, Ленина с Ленноном, Емельяна Пугачева считали первым мужем Аллы. Когда
Шунь с придыханием произнес имя великого Басё, они хором воскликнули:
— Че-че?
— Язык через плечо! — рассердился Шунь.
А занятие по столичной архитектуре принесло окончательный конфуз. Говоря «улица Горького»,
«проспект Маркса» или же «площадь пятидесятилетия Октября», Шунь встречался только с недоуменными
взглядами из-под длинных пластиковых ресниц. «Обкурился, бедняга, наверное, совсем в тяжелое детство впал»,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— находясь друг от друга на расстоянии вытянутой нежной руки, с сочувствием сообщали друг другу
слушательницы по мобильному телефону. И только одна, рожденная в подземелье дочка диггеров, щурясь от
яркого солнца, примирительно молвила: «Кончай базар, не гони волну! Дед фишку рубит. На мой прямой вопрос
предки как-то раз вспомнили, что они меня в канализационной трубе под улицей Горького зачали. Потом Тверская
стала, но это уже детали. Дед, конечно, из ума выжил, но надо ж и в положение войти, пускай наговорится, а то
его совсем ностальгия замучила».
В очередной раз придя в ярость, Шунь изменил своим натурфилософским принципам и стал брать с девиц
деньги. Он решил скопить на пароход до Японии. Деньги он прятал между страницами пухлых монастырских
книг. Пересчитывая купюры, Шунь удивлялся их гербарной гладкости.
С тяжелой кирпичной работой выручали готовые на все провинциалы. Особых психологических проблем
они не испытывали, но мучились другими органами. Несмотря на это, работали споро, не привередничали,
гладили Тараса, угощали его, чем бог послал, приговаривали:
— Дворовому коту все в корм будет.
Понимая политес, он и вправду ничем не брезговал: ни яичками вкрутую, ни ржаными сухарями, ни
бычком в томатном соусе. Зато и Шуню отделаться от каменщиков душеспасительными разговорчиками не
удавалось. Он втыкал иголки в их заскорузлые акупунктурные точки, ставил им прижигания из местной полыни,
поил отварами, подвергал усиленному массажу. «Больно?» — «Нет, щекотно, поддай еще!» — по-банному
шутили они, морщась от боли.
Много забот доставляли алкаши. Жены тащили их на спинах, словно мешки с соломой.
— Ты уж дай ему правильную установочку, закодируй как следует, а то никаких сил уже не осталось, —
жалобились они, доставая из кошелки стандартный докторский коньячок.
Шунь заводил пьяниц в лабиринт, выбраться из которого они уже не могли. Изучая карту звездного неба и
питаясь сырыми куриными яйцами, они поначалу мучились от абстиненции, но потом проникались чувством
сопричастности космосу. Научившись ориентироваться по звездам, они выходили из лабиринта совсем другими
людьми.
А одному безногому парню Шунь вытесал топориком чудесный дубовый протез. По правде говоря, парень
был хоть и безногий, но все равно вор. Тарас заметил его поутру, когда инвалид, держа подмышкой отчаянно
голосившего петуха, пытался перелезть через стену. Стене было еще далеко до бойниц, но отсутствие ноги все
равно сказывалось. Не говоря ни одного худого слова, кот угрожающе подпрыгнул, отчего грабитель выронил
петуха и упал с высоты в обморок. При приземлении его липовый костыль разлетелся в щепки. Тарас вцепился
распластавшемуся телу в руку и сомкнул жемчужные зубы, под которыми затрепыхался пульс. На росные травы
брызнула алая кровь. До прихода Шуня парень лежал с прокушенной рукой, Тарас мерил пространство
сторожевыми кругами. Шунь посмотрел на бледного инвалида и признал в нем того самого омоновца, который
когда-то прокричал ему на большой дороге: «Вали отсюда, здесь тебе не место, здесь тебе не обломится!»
— Меня переживет, детям останется, — примеряясь к протезу, похвалил парень надежную работу Шуня.
Доскакав до метеорита, он наподдал его протезом, — посыпались звездные искры. — Мне теперь все нипочем!
— закричал он небесам.
— Ты только больше не воруй и не дерись. А про то, что ты мне тогда на дороге нагрубил, я уже не помню,
— наставлял его Шунь на прощанье.
Но по глазам с голубой сумасшедшинкой было, в общем-то, видно, что инвалид не услышал напутствия. И
про чеченскую мину он, как теперь выяснилось, тоже наврал. Ногу ему ампутировали в армейском госпитале —
подрался по вредной привычке с сослуживцем на деревенской танцплощадке кулачным манером, а тот не
сдержался и шмальнул из пистолета Макарова. Слава богу, что рука все-таки дрогнула и не задела внутренние
органы. И хорошо: пересаживать их Шунь до сих пор не умел. Но танцплощадка действительно располагалась в
чеченских горах.
Тарас не только калечил воров, но и не оставался в стороне от лечебного процесса: добровольно сдавал
мочу для приготовления снадобий, таскал пиявок из покрытого тиной рва, щупал пульс, зализывал раны,
соскребал коросту. В общем, дела хватало всем. Стена росла. Одна беда: монастырские кирпичи были на исходе,
в повестке дня стоял какой-нибудь ассиметричный способ строительства.
Шунь устал от бесконечных посетителей. Чтобы избавиться от них хотя бы ночью, он с вечера воровским
манером свинчивал лоснившуюся ручку с внешней стороны двери. Но была от посетителей и личная выгода: они
отвлекали от мрачных мыслей. «Вот вернется Богдан, ворота наглухо камнями заложу», — мечтал Шунь.
Он, конечно, догадывался, что исчезновение сына организовал Очкасов. Вспоминая его визит в Егорьеву
пустынь, Шунь снова и снова заглядывал в его травянистые глаза. «Он, точно он. И про дантиста тоже соврал,
балабол болотный». Но прямых улик все-таки не хватало. Они появились чуть позже, когда в сентябрьском
полинявшем небе снова затрещал вертолет. Аппарат завис над садом камней, дверца кабины приоткрылась, холуй
небрежным движением метнул на могильные плиты нечто. Потом дал для порядка автоматную очередь в
холодеющий воздух, прокричал: «Отечество в опасности!» — и сделал ручкой. Вертолет описал над монастырем
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
обзорный круг. Ветер, поднятый лопастями, заволновал траву, подхватил брошенные с вечера городки. Они
закатились в «город» и образовали фигуру «письмо».
— Пускай побалуется! — крикнул пилот холую.
— У нас не забалуешь! — откликнулся тот и выбросил из кабины бойцового кота последней английской
породы.
Джек приземлился на все четыре лапы и издал воинственный клич.
— Может, хоть посмотрим, как он Тараса порвет? — лениво спросил холуй.
— Чего смотреть-то? Хана этому Тарасу, Джек его порвет… как Тузик грелку. Давай лучше сначала рыбку
поглушим, а потом уж кота заберем. Здешний судак славится. Рыбки-то хочется.
Шунь заспешил по лабиринту к саду, но от волнения дважды забегал в тупик. В одном из них ему попалась
сонная курица. Она закудахтала, испуганно взмахнула крыльями, под ней обнаружилось теплое яйцо. В другом
тупике Шунь наступил на тело, которое еще не успело проникнуться сопричастностью к космосу и стать
человеком. От тела несло пометом и перегаром. Тело издало слабый стон и потянулось за окурком, аккуратно
заначенном на бумажке с автопортретом Шуня в виде Бодхидхармы.
На плоском камне валялся увесистый блокнот с роскошными бронзовыми застежками. На кожаной
обложке церковной золотой вязью было оттиснуто: «Строго секретно для общего пользования. Проект
Национальной Идеи». Подоспевший Тарас зашипел и занес лапу для страшного удара по ней. Шуню едва-едва
удалось оттащить его. За этой нелегкой операцией он даже забыл крепко выругаться. Блокнот был чист, от
мелованной бумаги несло могильным хладом. Шунь вздохнул: именно ему предстояло приступить к
очеловечиванию этой снежной пустыни. Но зато теперь он знал наверняка, что сын жив.
Добредя до спортивной площадки, Шунь поднял узловатую биту. Без всякой команды Тарас помчал к
«письму» и покогтил «марку» — городок, расположенный в центре. Потом Шунь несколько раз замысловатым
замахом покрутил для примерки битой и со всей силы швырнул ее. Приближаясь к цели, она вся как-то
подобралась, стала походить на булаву и угодила прямиком в «марку». Городок подбросило метра на два. Будто
бы определяя себе полетное задание, он, стоя на месте, бешено закрутился в воздухе, а потом сиганул через
монастырскую стену и засвистел на восток.
В это мгновение из-за кустов смородины показался Джек. Медаль на розовой ленточке приятно
подрагивала при каждом шаге. На своей родине он был настоящей звездой — чемпионом в абсолютной весовой
категории. Очкасов заполучил его в аренду у Боряна за очень нехилые деньги. Он даже присвистнул, подписывая
чек. Но уж очень ему не понравился Тарас. Он весь зеленел при одной мысли о нем.
Джек вошел в «город» и занял место выбитой марки. Он забил хвостом по земле, и остальные четыре
городка раскатились прочь. Демонстрируя мускулы, Джек согнул лапу в локте и провел когтем себе по шее,
предвещая скорую Тарасову смерть. «I’ll kill you, son of a bitch», — говорил он всем своим видом. У него были
глаза тренированного убийцы. Воловья кожа под сверхкороткой черной шерстью, стриженной «под насадку», не
чувствовала боли. Рядовое задание — особых сложностей черный Джек не предвидел. Сделать бы поскорее свое
дело и вернуться обратно. В гостях хорошо, а дома лучше. Да и чемпионат был в самом разгаре. Чемпиону
полагался именной венок из травы валерьяны.
Тарас замер, замерло в пятках и его сердечко. Со своего полукона Шунь размахнулся битой, чтобы
избавиться от ликвидатора, но не успел. Ничего определенного Шунь больше не увидел: два клубка шерсти
сплелись в один, покрылись пылью, бешеным визжащим колобком покатились к озеру, — да так споро, что Шунь
не мог догнать его. Когда же он добежал со своей битой до берега, дело было уже сделано: Тарас сосредоточенно
зализывал раны, труп английского бойца колебался на слабой холодной волне. Он был похож на головню,
брошенную в воду для остужения. Выпученные глаза свидетельствовали об удушье. Розовая ленточка еще
болталась на жалкой шее, но медали на ней уже не было — ушла на дно. Какой-то судак заглотнул ее, приняв за
блесну.
Да, камышовый кот Тарас обладал не только сторожевой душой, но и цепким умом: не имея шансов на
суше, он закатился вместе с Джеком в озеро. Несмотря на островное положение своей родины, Джек плавать не
умел. И как об этом догадался Тарас?..
Набитый окровавленными судаками вертолет едва оторвался от земли.
— Пора Джека забирать, — лениво сказал холуй. Тут он увидел прибившуюся к берегу черную точку.
Посмотрев в бинокль, он убедился, что это был Джек. — Надо же! Не ожидал от Тараса! Молодец! Мне этот Джек
с самого начала не понравился! Смотрел на меня с презрением, будто я ему холуй какой. Надо бы хоть труп
забрать в качестве вещественного доказательства, — со смешанными чувствами произнес холуй.
— А ну его к лешему! — сердито ответил пилот. — Места для него все равно не осталось. Не рыбу же
выбрасывать? Все равно Очкасову неустойку платить. Борян теперь обдерет его, как липку, — обрадовался он.
— А нам его денежки слезами не отольются?
— Двум смертям все равно не бывать. Скорее бы домой — и в общественную баню: пивком охолонуться,
судачком заесть, чтобы хорошо стало, — мечтательно произнес пилот.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не дури! — потной спиной пилот ощутил сталь ствола. — Не дури, говорю! Мне жить охота, —
повторил холуй.
Вертолет развернулся и завис над черным трупом бойца.
Этим вечером Каннон с поклоном поднесла Богдану странный предмет, который она впервые держала в
руках. Если бы позволяло пространство, Богдан непременно пустился бы в пляс. Еще бы! Ведь это был городок с
родной спортивной площадки! Но Богдану пришлось ограничиться восклицанием: «Наконец-то!» Вкривь и вкось
— будто кошачьим когтем — на городке было выцарапано: «Ничего не бойся, все будет хорошо! Вот видишь, я
от тебя ничего не скрываю».
— Дождь собирается, — сказала Каннон.
— Я б побегал сейчас под дождем, — взгрустнул Богдан. — Босичком!
— У нас здесь никто босиком не бегает, за сумасшедшего примут, — предупредила Каннон. — Сказано ж
тебе: потерпи. Ты ведь самолетом домой полетишь?
— Да, компанией «Аэрофлот».
— Значит, по небу. А путь туда на земле начинается. С этим-то не поспоришь.
— Не заземляй меня, — пробовал сопротивляться Богдан, но тут Каннон протиснулась в капсулу,
повернулась к нему лицом и обняла тысячью рук. За перестуком сердец шум припустившего ливня не доносился
до них. «Не поспоришь…», — зачарованно повторил Богдан, проваливаясь в мягкую пустоту. Далеко-далеко
посреди огромного безмолвия сияли глаза Каннон. Два желтка в тягучем белке. А может, глаза находились и
близко. Не разобрать.
ШУНЕЧКА
Этим же вечером, но только далеко-далеко, когда над Японским архипелагом уже свирепствовала
принесшая первый осенний тайфун ночь, Шунь в задумчивости уселся за стол. Крутанул глобус. Тот повертелсяповертелся, но только без всякого толку — взгляд Шуня угодил снова в Японию. А сочинять пресловутую идею
следовало про Россию. От блокнота несло телячьей кожей и неприятной кремлевской торжественностью. Шунь
бросил блокнот под стол. Тарас немедленно, словно цыпленка, растерзал его. Клочья мелованной бумаги
зашуршали по неметеному полу.
Со скрипом отворилась дверь. «Это еще кого принесло в такой поздний час? И как оно дверь без ручки
сумело открыть?» — недовольно подумал Шунь и почесал за серьгой. Обернулся — на пороге, теребя пальцами
мягкое, стояла его Шурочка. «Совсем не изменилась», — похолодев от счастья, подумал он.
— Холодает, — поежилась она. — Я тут тебе носки связала. — Шунь встал со стула. Шурочка выронила
носки. — Я, пожалуй, пол подмету, грязно у тебя, — и потянулась за веником.
Тарас лег на пол и покатился к ней, собирая шерстью пыль. Рыжий волос покрылся серым налетом.
Шурочка окинула взглядом библиотеку, увидела гамак.
— Нам теперь все можно, — сказала она, потупившись. — Даже то, чего нельзя было. Я постелю? —
утвердительно спросила она.
— Я сам постелю, — так же нежно ответил Шунь и обнюхал ее. Обмана не было — это была она.
В общем, Шунь кончил, как все мужчины кончают — позабыв и про смерть, и про бессмертие. И это
оказалось намного счастливее, чем он предполагал — будто плотину прорвало, будто крылья выросли.
— А как же твоя золотая пилюля? — огорчилась Шурочка.
— Да бог с ней, мне ее совсем не жалко, пускай теперь другие попользуются, — беззаботно ответил Шунь.
Уже на следующее утро Шурочка замелькала тряпкой и приступила к генеральной уборке. Почтальонша
тетя Варя явилась с содой и хозяйственным мылом. Подоткнув подол, она с нежностью смотрела на Шурочку и
смахивала тряпкой слезу. Остановившись перед дубовым столом с книгами, которые топорщились от закладок,
она подивилась:
— Ишь ты! И как у тебя столько букв сразу в голову помещается! А насчет озера нашего с его судаками
диковинными что-нибудь познавательное сказано? — Шунь отрицательно покачал косичкой. — Я так и думала.
А я вот тебе без всяких книжек скажу: судачки наши из моря-окияна приплыли. Туда же и вернутся, — произнесла
тетя Варя и склонилась над полом.
По дороге она срывала прикнопленные к полкам рисунки Бодхидхармы, комкала их, приговаривала:
— Ни к чему это, ты теперь у нас человек семейный, а Бодхидхарма твой монахом был. Да ты не волнуйся,
бумага не пропадет, на растопку сгодится.
Не зная, что ей и ответить, Шунь не возражал.
Отворив дверцы очередного книжного шкафа, Шурочка увидела некий бюст, решила обмахнуть и его. Она
прикоснулась к гладкой шее и почувствовала, как под ногти забирается воск.
— Это что еще такое? Это еще кто такой? — спросила она.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не обращай особого внимания, это, наверное, Богдан с черепом баловался, я даже и не видел, что у него
вышло, — ответил Шунь.
Он не придавал значения художествам сына: полагал, что в молодости следует перепробовать занятий
побольше, перебеситься, а уже потом смириться и найти свое место и себя самого. Шунь посмотрел на бюст —
из темного шкафа на него глянули глаза, от которых повеяло чем-то знакомым. Болотом, что ли?.. Шунь поднес
свечу поближе, и от ее тепла восковое лицо слабо дрогнуло, черты разгладились.
— Неужели?! — воскликнул Шунь и обратился за подтверждением к Тарасу, который, забравшись на
шкаф, внимательно наблюдал за происходящим. Тарас немедленно повернулся боком, на его шерсти
обозначились буковки «ч» и «к», которые в сознании Шуня немедленно разрослись в фамилию Очкасов. —
Неужели! — повторился Шунь. — Да это ж, похоже, очкасовский дед! Значит, Очкасов-младший все-таки не
соврал, что стоматология не является его наследственным ремеслом! Значит, дед его монахом в Егорьевой
пустыни жил, да тут и похоронен!
Для проверки гипотезы Шунь побежал в сад. Шурочка омыла плоский могильный камень теплой мыльной
водой, прочитала: «Доска сия покрывает прах брата Андрея (в миру Вениамин Очкасов)».
— Да, жизнь даже еще сложнее, чем я предполагал, — задумчиво произнес Шунь и отправился в
библиотеку.
В реестре монахов он обнаружил и Вениамина Очкасова. В служебной записке, в частности, говорилось:
«Находясь в преклонном возрасте и отойдя от финансовых махинаций, покаялся в них. Нажитый капитал
пожертвовал монастырю на строительство библиотеки. Здесь же и постригся. Поведения примерного,
характеризуется положительно».
— Что ты, стебелек мой нефритовый, так мучаешься? Расслабься, давай выпьем чуток, твою пилюлю
помянем, — произнесла Шурочка, подманивая Шуня бутылкой портвейна «777».
А Шунь и вправду мучился: из-за стола не выходил, стену не воздвигал, а национальной идеи все никак не
сочинялось, в голову лезли только выигранные сражения и могила неизвестного солдата. А Шуню хотелось чегонибудь более жизнеутверждающего.
— Откуда портвешок раздобыла? «Три семерки» давным-давно с производства сняты, — сначала спросил,
а потом ностальгически вздохнул он.
— Откуда, откуда… В комоде прятала — вот и сохранила до самых лучших времен.
— И как это ты столько лет удерживалась?
— А как это ты столько лет сдерживался?
Они теперь часто разговаривали одними и теми же словами, будто прожили вместе всю жизнь. Отчасти,
конечно, так оно и было.
Шунь расковырял свежеподстриженными ногтями сургуч, ударил ладонью по донышку, пробка слегка
выдвинулась наружу. Шунь выдернул ее подросшими за ночь зубами, принюхался. Обмана не было: да, это тот
самый портвейн красно-крепкого периода его жизни. Даже голова закружилась.
— Ну что, прощай, молодость? — сказал Шунь и сделал добрый глоток из стакана.
— Прощай и здравствуй! — откликнулась Шурочка и приложилась к пузатой рюмке.
— Will you still need me, — вывел Шунь с хрипотцой.
— Will you feed me, — подхватила Шурочка.
— When I’m sixty four, — с грустью за прожитые врозь годы закончил Шунь.
Настоявшаяся за десятилетие жидкость немедленно принялась за работу: погнала кровь пошустрее.
Заалели щеки, завлажнели глаза.
— Как ты тогда сумела дверь открыть? Я же ручку на ночь снял? — спросил непрактичный Шунь.
Шурочка только пожала плечами.
— Я другую с собой припасла, — ответила она как ни в чем не бывало. — Я же в дальнюю дорогу
собиралась… и не спеша. Решение принимала обдуманное, вот и сняла ручку со своей двери, чтобы туда больше
не возвращаться. Ее и привинтила.
«Не пропадем, нельзя пропасть!» — подумал Шунь и не стал чесать за серьгой.
— Зачем ты все про историю думаешь? Кроме кровопивцев ты там больше никого не сыщешь, — сказала
Шурочка. — Ты лучше про географию думай, она безвреднее. Выгляни для начала из окна, обратись к
пространству.
Выглянуть из окна оказалось затруднительно: уж слишком толсты были стены монастырской кладки, а
окошки, соответственно, слишком малы. Поэтому Шунь с Шурочкой вышли на крыльцо. Шунь огляделся и
никаких перемен в своем пространстве не заметил. Разве что пациентов не стало. На радостях Шунь временно
прекратил прием.
— Ну и что? — воскликнул он и позвал Тараса.
Тот тут же спрыгнул с раскидистой березы и примчался сломя голову — запрыгнул на плечи, заурчал. По
правде говоря, он обижался на Шуня с Шурочкой, которые в последние дни всеми своими повадками
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
демонстрировали отчаянный антропоцентризм. Шутка ли сказать: даже выгоняли его ночами на часок-другой под
озябшее небо. Тарас тогда забирался на березу и орал на Луну. Это если, конечно, ночь выдавалась безоблачной.
— Надо бы и ему кошечку завести, — сказал Шунь, поглаживая предзимнюю шерсть кота. — Как ты
думаешь?
— Ты все про людей и животных думаешь, а ты подумай про растения, — продолжала наставлять Шурочка.
Взгляд Шуня еще раз поблуждал по ближнему пространству.
— Ну и что?
— Это я хочу тебя спросить: ну и что ты видишь?
— Траву пожухшую вижу, яблоки налились, вон рябина цвет набирает, а вон дуб желудь обронил. Ну и
что?
— Да ты прямо как полено стал! Это оттого, что у тебя подушка такая. Я, пожалуй, думку тебе сошью!
Глаза пошире открой, внимательнее смотри!
— Еще береза золотыми рублями осеннего чекана покрылась.
— Вот это уже хорошо, поэтично! Вот про березу и думай.
Ничего другого объяснять Шуню не пришлось, мысль его обвилась вокруг березы, перекинулась на
берестяные грамоты, найденные Богданом. И пошла, и пошла… Шунь бросился к поленнице, нахватал березовых
чурок и немедленно закорябал по ним шилом. Это шуршание произвело на Тараса успокоительный эффект: как в
старые добрые времена, он улегся на стол и задремал.
С непривычки корябалось с трудом, потому буквы выходили большими, фразы недлинными и без запятых,
мысли не растекались по древу. Собственно говоря, на каждое предложение уходило по полену. Зачеркивать было
тоже неудобно — лучше уж взять новую чурку. Готовые тезисы Шунь складывал слева от стола, негодные —
катил вправо. Он настолько увлекся, что и вправду ощущал себя одним из этих поленьев. Шурочка подбирала их
и бросала в печку: ночи сделались уже прохладны, утренний иней напылял траву серебром, осенняя морось
холостила глаза, а Тарас обрастал шерстью. Кроме того, Шурочка знала, что влажность портит библиотечную
книгу — топить следовало жарко.
Подбросив в печь очередное полено, Шурочка разогнулась:
— Знаешь что? Ты теперь меня Шурочкой не зови, а зови прямо Шунечкой.
Ее лицо раскраснелось — то ли оттого, что печку топила, то ли еще отчего. Например, от смущения. Не
разобрать.
— Будь по-твоему, — откликнулся Шунь, не отрываясь от работы.
— Только у тебя буквы очень кривые выходят, может, я писать попробую, а ты подиктуешь?
— Нет, Шунечка, я сам.
Шунечка подошла к нему и накинула на шею шарф в шотландскую клетку.
— Откуда шерсть взяла?
— С него начесала, — молвила Шунечка, кивнув на Тараса. Тот даже усом не повел — так ему было
покойно.
— И когда ты все успеваешь?
— Мне спешить больше некуда, потому и успеваю. Я тебе и пуговицу на рубашке уже пришила. Наверное,
ты не заметил. И ты тоже не гони строку, так всем лучше будет. Ложись поскорее, утро вечера мудренее, я нам
постелю.
С этими словами и задула свечу.
Шунь проснулся ни свет ни заря, пересмотрел поленья из левой кучки, побросал их в печь. Сходил за
новыми. На сей раз его шило забегало чуть пошустрее, буквы выходили не такими большими, полешки ладно
укладывались слева от стола, отходов, предназначавшихся к сжиганию, почти не оказалось. Было немного зябко,
Шунь замотался шарфом.
«Березовые тезисы. Вариант второй, окончательный.
Мы — страна берез. В таком количестве они больше нигде не растут. Из всех деревьев на всей планете
белая кора имеется только у березы.
Береза — символ неагрессивный, она произрастает сама собой даже в Карелии, для ее культивирования не
требуется дополнительных завоеваний и капитальных вложений.
Береза олицетворяет собой любовь. Народное выражение “любить до самой березки” обозначает “любить
до гроба”.
Народ березу любит, слагает песни. Например: “Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла”.
Береза очень красива весной, у нее нежная зелень, она кучерява, у нее сережки. Отличается светолюбием.
Вряд ли можно найти хоть одного русского пейзажиста, на картинах которого вы не обнаружите березки.
Маринист Айвазовский — исключение, подтверждающее правило.
На Троицу русские люди издавна украшали жилища березовыми ветками. Так что и патриарх будет
доволен.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Хороша береза и осенью: покрывается золотом. Народ и об этом слагает песни. Например: “Отговорила
роща золотая березовым, веселым языком”. Чем мы хуже японцев, а береза хуже сакуры?
Снежными зимами хорошо мечтать о зеленой березе, она — знак возрождения и надежды.
Против зеленого цвета не станут возражать даже мусульмане.
Березовые дрова горят жарко и считаются самыми лучшими для печного отопления.
Березовый сок полезен для здоровья. Народ и об этом слагает песни. Например: “И Родина щедро поила
меня березовым соком, березовым соком”.
Точно так же полезна и водка, настоянная на почках. Песен, правда, народ про это дело вроде бы не
сочинил, ограничиваясь камышом. Ничего, история сегодняшним днем не кончается.
Точно так же полезны для кровообращения березовые веники.
Там, где растет береза, количество ионов серебра много больше, чем в почве обычного леса. Оттого и люди,
живущие в березовых рощах, болеют редко.
Береза — символ культуры и образования, вспомним про берестяные грамоты.
Хороша береста и для сувенирных поделок.
P. S. А дед твой у меня в Егорьевой пустыни похоронен. Как и ты, вором, между прочим, оказался. Но, в
отличие от тебя, все-таки раскаялся. Вот видишь, я даже от тебя ничего не скрываю!»
«Надоело мне ваше отечество сраное спасать!» — подумал тут Шунь и проковырял глубокую точку.
Покончив с тезисами, он сгреб полешки в охапку и отнес их на городошную площадку. Укладывая их в фигуру
«колодец», Шунечка перечитывала написанное вслух.
— И ты во все это веришь? — спросила она с опаской.
— Хотел бы поверить, но не поверю. Сам не поверю и тебе не дам. Богдана надо спасать, здесь уже не до
веры, — ответил Шунь.
Размахивая битой, он посылал поленья в воздушное пространство известным ему удалым способом.
Выбивать их было делом непростым, поскольку они весили побольше, чем обычные городки. Но Шунь владел
битой отменно. Полешки один за другим неслись, посвистывая, прямиком к столице.
— Хорошо, что с их национальными березами уже покончено! — произнес Шунь и добавил:
— Приходит в движение зимнее опахало —
в такт его колебаньям
листья срываются карнавалом,
Поднебесную обнимая северным покрывалом.
Мы с тобой не вмещаемся
в овал мирозданья —
все мне мало
жизни с тобой,
все мне мало.
— Учти, пожалуйста, что у меня месячные начались, — виновато сказала Шунечка.
Перелетев через главную стену страны, полешки пошлепались в произвольном порядке на брусчатку перед
Грановитой палатой. Охранники приняли их поначалу за изощренный террористический акт, члены Ближней
Думы попрятались в подземелье, обычных экскурсантов интернировали в Архангельском соборе, рослые солдаты
особого назначения образовали вокруг поленьев живую изгородь, но неопознанные летающие объекты все равно
не желали взрываться. Вызванные на подмогу служебные собаки также не смогли обнаружить в них ничего
подозрительного. Правда, некоторые из собак приседали и заливисто лаяли. Баллистическая экспертиза выявила,
что поленья имели стартовой площадкой Егорьеву пустынь. Так что эксперты пришли к справедливому выводу,
что от них воняло камышовым котом. Тарас и вправду любил иногда понежиться на поленнице. Чурки попадали
кучно, кремлевским служителям не составило большого труда собрать все семнадцать березовых тезисов в
пуленепробиваемую корзину и отнести их в приемную Очкасова. Лингвистическая экспертиза однозначно
показала, что они предназначались именно ему.
— А кому же еще? — спросил усталый профессор, которого вытащили прямо из теплой постели.
Охранники согласились: ведь именно Очкасова отчитал Николаев за саботаж национальной идеи.
Секретарша Очкасова приняла поленья по счету и даже взвесила безменом. За вычетом корзины и дурацкого
постскриптума национальная идея весила около пяти кило.
С трудом разбирая написанное, Очкасов водил лупой по чуркам. Кожа его слегка позеленела от запаха кота,
так что секретарше пришлось бежать в аптеку за антигистаминным. Но это не отменяло главного: идея Очкасову
в первом чтении понравилась, но вот форму подачи он счел издевательством. «Не любит он меня, ох, не любит!
Точно так же, как и его кот. Не мог, видите ли, сам пред светлые очи явиться. Разве ж кто-нибудь отменял законы
физики? Это ж никому еще не удавалось! Это что ж вместо них теперь получается? Колдовство? А начальство
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
куда? Это ж с его подачи его Тарас моего Джека в озере замочил. Сколько денег я Боряну с физкультприветом
отстегнул! И Холуя с пилотом мне пришлось чужими руками удавить. Где я теперь второго Холуя возьму? И
супругу мою законную с пшеном смешал. И деда моего покойного вором обругал, не говоря уже обо мне самом.
И официальную медицину дискредитирует. И бумаг на землю у него не имеется, и паспортный режим нарушает.
Да он со своим императорским именем много государственных бед сотворить может! Наверное, династию
основать вздумал! И сынок у него имеется, потентат гребаный. Нет, так дело не пойдет! Дровишки, конечно, в
работу возьмем, а вот Богдан пускай в капсуле вылеживается до состояния мумии. А может, от гиподинамии его
даже гангрена прихватит. Чего только не бывает! А может, и расстреляем для краткости при попытке к побегу.
Надо бы Асанумке намек дать. А сам этот Шунь теперь государственной тайной владеет. Надо бы с него подписку
о неразглашении взять. Он, конечно, проболтается. Тут мы его и засудим. А если не проболтается, вспомним, в
крайнем случае, про его налет на пункт по обмену валюты. По закону, подонка безродного, приговорим к
расстрелу через повешение. Надо бы еще мораторий на смертную казнь хоть на денек отменить. Шито,
естественно, белыми нитками, но комар носа все равно не подточит. Никому, кроме его Шурки морганатической,
жены его, извиняюсь, астральной, он больше не нужен, высосал я его мозговую косточку дочиста!»
После этого монолога Очкасов так разволновался, что даже забыл взглянуть на часы. И напрасно: сумма
его приятно бы удивила. Однако вместо часов он посмотрел на свой парный портрет с Львом Толстым. Тот глядел
как всегда — с осуждением. Во взгляде же самого главного персонажа картины читалось глубокое
удовлетворение своим красноречием. Словом, Очкасов передал полешки на доработку в законодательный отдел
Вычислительного центра. А секретарше велел установить у себя в кабинете бормашину устаревшего советского
типа. На недоуменный взгляд пояснил:
— Для пыток без заморозки. Шунь-то задумал от нас стеной отгородиться. Врешь! От Очкасова не
отгородишься! Он-то думал, что он юродивый и ему все можно. Но только эпоха василиев блаженных канула,
слава тебе господи, в лету. И ты, Борян, со своим нацболом — тоже однозначно в заднице! Ты, конечно, по
фамилии Осинский, но только мы и тебя березовым веником хлестаться заставим! — Подумав, Очкасов добавил:
— Встретишь патриарха — убей патриарха, встретишь Шуня — убей Шуня. Да и кота его в придачу. Не говоря
уже о Боряне.
Тут уж пришел черед зеленеть секретарше.
Утверждение Очкасова насчет задницы было недалеко от истины. Боряну, как главному физкультурнику
страны, Николаев поручил здоровье нации и ее демографию. И робкие возражения, что накачанные стероидами
нынешние олимпийцы, в отличие от древних греков, в большинстве своем, мол, безнадежные импотенты, слушать
не пожелал. Со времени поручения прошло уже полгода, а депопуляция, блин, продолжалась. На последнем
заседании Ближней Думы Николаев энергично растер ладонями щеки, на которых обозначился праведный гнев:
— Как там? Народ плодится?
Перед Николаевым лежала сводка рождений и смертей, представленная Вычислительным центром.
Поэтому Боряну ничего другого не оставалось, как сказать правду:
— Плодится, но хреново.
Надо ли говорить, что он получил по мозгам:
— Я тебе денег на увеличение пособий молодым матерям дал? Дал. Продажу противозачаточных средств
мы сократили резко? Резко. Аборты вне закона поставили? Поставили. Народ трахается? Еще как! А результат
где? Чем ответишь по всей строгости, куда деньги дел?
Краснея и бледнея, Борян прошептал:
— Зато мы чемпионат мира по нацболу выиграли. — Помолчав, он добавил: — И поголовье кроликов за
истекший срок увеличилось значительно.
Министр сельского хозяйства просиял, что случалось с ним редко.
Словом, акции Боряна окончательно обвалились. Все вспомнили, что ошельмовать его легко. Ему это было
неприятно. Но все же в самой глубине души он гаденько подхихикивал, потому что давным-давно стал
тайноподданным королевы Елизаветы. У королевы, конечно, кожа на щеках изрядно обвисла, и британская
империя выглядела уже не так привлекательно, как на прежних марках. Конечно, королевскую семью сотрясали
отвратительные семейные скандалы, но все-таки Елизавета оставалось королевой в настоящей короне с
бриллиантами и по-прежнему отказывалась выдавать на сторону даже отпетых бандитов, к числу которых,
несомненно, принадлежал и Борян.
КАПИТАН РАЗМАХАЕВ
Достигнув Северного полюса, Лектрод, князь Монакский, закурил сигару с трудом — ветер задувал даже
охотничьи спички. Отставив руку в лайковой перчатке и голову в ушанке подальше друг от друга, он
сфотографировал себя мобильником на фоне воткнутого во льды национального красно-белого флага. Его белое
поле сливалось со снежным простором. Собаки жались к флагу, не испытывая, похоже, никакой гордости за свои
свершения. Нажав на кнопку, Лектрод немедленно переправил автопортрет в ООН. Там притворно заохали,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Генеральная ассамблея отвлеклась от вялотекущего обсуждения очередного ближневосточного кризиса и
разразилась неискренними аплодисментами. Кроме фотографии, Лектрод отправил и сообщение на словах:
извинялся за отсутствие и просил присоединить свой голос к резолюции, призывающей к отказу от употребления
камней в случае возникновения массовых беспорядков. Он однозначно ратовал за слезоточивый газ со стороны
полиции. Все знали, что это был камешек в арабский огород.
Председательствовал сам Николаев, которому стало обидно, что овация предназначалась не ему лично.
«Вот гадина! С этими иностранцами нужно держать ухо востро. Чуть что — и земную атмосферу испортят. Не
для того мы ему многократную визу выписали, чтобы он арктические рекорды бил, совался вперед меня и
агитировал против интифады, — молча сокрушался Николаев перед микрофоном. — Впрочем, ездить в собачьей
упряжке — разве ж царское это дело? Мне-то Mercedes на воздушной подушке подавай!» — успокоил он свои
нервы, процедил: «Поздравляем коллегу!» — и объявил обеденный перерыв. Несмотря на участившиеся подрывы
католических соборов, православных церквей и мечетей, в столовой ООН кормили по-прежнему сытно. После
обеда полагалась сиеста.
На Северном полюсе светило солнце, настроение у Лектрода было превосходным, его лицо приняло еще
более пренебрежительное выражение по отношению к покоренной им природе. «На всех горах побывал, во всех
пустынях! С парашютом прыгал, на плотах сплавлялся, в кратеры лазил, лавой раскаленной дышал! Мировой
океан на байдарке переплыл, из Мариинской впадины набор цветных фотографий вывез! И все сам, все один!
Всех друзей растерял, все жены меня, слава богу, покинули! Никто меня не ждет, никто стакана воды на смертном
одре не подаст! И индианочка моя вряд ли подаст, наверняка моего отсутствия не перенесла и сбежала в свою
резервацию. И вот теперь — Северный полюс! Никого не видеть! Ничего не слышать! Вот оно, белое безмолвие
и настоящее счастье!»
Лектрод разгреб кристаллический снег до самого льда. Мелкие арктические креветки просвечивали со дна.
Со всего маху Лектрод подбросил ушанку. Она потерялась в вышине, но потом все-таки ударилась звездочкой о
стерильный лед. Лектрод свинтил набалдашник, разлил загустевшую самогонку в две рюмочки, чокнул их друг о
друга, выпил одну, закусил другой. Серебряным колокольчиком понесся над снежной пустыней веселый
перезвон. Белые медведи удивленно поднимали одутловатые морды, гладкие тюлени выпрыгивали из воды на
лед, упругие рыбы уходили на немыслимую глубину. И только разгоряченные бегом собаки продолжали лизать
вековой снег. Последний раз Лектрод выпивал вместе с Шунем. «За Егорьеву пустынь! За Северный полюс!» —
повторил он, вспоминая тот незабываемый день.
Тут он заметил вмерзшую в лед консервную банку. «И здесь нагадили!» Лектрод упал на колени, стал
выдыхать свою самогоночку. Порядочно надышав на лед, поднес спичку — по льду полыхнуло голубое пламя,
лед вокруг банки оплавился. Лектрод выковырял ее тростью. «Ужин полярника» — было написано на ней порусски. «Состав: говядина постная, баранина жирная, селедка малосольная, картошка молодая, хлеб черный,
огурец маринованный, капуста квашеная, грибочек белый, спирт питьевой, другие специи. Беременным
женщинам во время вождения автомобиля употреблять по назначению, посоветовавшись с врачом». Лектрод
подивился несбалансированности пищевой диеты полярника, своими железными пальцами в лайковых перчатках
смял банку и засунул ее в карман. Он терпеть не мог антропогенной грязи, и почти все человеческое было ему
чуждо. А уж тем более на Северном полюсе. «Интересно, где находится ближайший мусорный бак или хотя бы
помойное ведро?» — спросил сам себя князь. Спросил — и не получил даже приблизительного ответа.
Несмотря на солнце, ветер жег щеки, собаки жались друг к другу. Пора было отправляться куда-нибудь
еще. Лектрод зажег пучок ароматических палочек «Шуньевый эрос», поднял над головой. Со своей неземной
орбиты спутник-шпион зафиксировал неопознанный чадящий объект и отбил телеграммку в Вычислительный
центр. Как следует рассмотрев полученное изображение, там только посмеялись над спутником: «Да это ж
Лектродушка наш фейерверком балуется!»
Кисейной пеленой ароматный дымок потянулся от Северного полюса в сторону Егорьевой пустыни.
Проплыв над крепкими торосами и пастельной тундрой, он достиг и бескрайних русских лесов, где бурые
медведи, олени, волки и более мелкая живность раздули ноздри от экзотического амбре. Шунь, расположившийся
на скамеечке возле своего сада камней, тоже ощутил его и аллергически чихнул. Сомнений не было: северный
ветер донес до него весть, что Лектрод достиг полюса и вспоминает о нем.
— Так держать! — воскликнул Шунь. Вернувшись в библиотеку, он подошел к глобусу и долго вымеривал
ниткой расстояние от полюса до монастыря. Выходило сантиметров пятнадцать. Нитка была похожа на нулевой
меридиан.
— Пора! — воскликнул Лектрод и взмахнул тростью. Тявкнула такса, разномастные собаки послушно
натянули постромки и потащили повозку, временно переоборудованную князем под санный ход. Под брюками с
безупречной складкой слабо шевельнулся детородный орган. Шевельнулся и затих. «Меня этими эротическими
палочками так просто не проймешь!» — с гордостью подумал Лектрод.
— В Киото! — скомандовал князь. Он желал еще раз удостовериться в своем евроцентризме, еще раз
убедиться, что тамошний сад камней ничуть не похож на настоящий рай. Лектрод бросил трость на дно повозки,
залез в спальный мешок. — Я же сказал: в Киото, а не в Токио!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
При этих словах такса Тирана остановилась и повела носом, корректируя маршрут. Теперь Лектрод мог со
спокойной совестью впасть в спячку — знал, что собаки взяли верный курс.
Лектрод очнулся, только когда над ним склонилось обветренное лицо капитана Размахаева.
— Вставай, вражина, давай здороваться! — радостно произнес капитан.
Он был командиром пограничной заставы в Налыме. Вопреки пурге и бездорожью, умная сучка Тирана
вывела упряжку прямо на КПП. Подобранная щенком в социалистической Албании, но выросшая в
благополучном Монако, она старалась нарушать законы только в крайнем случае. Такой случай еще не наступил.
Лектрод был первым по-настоящему посторонним человеком, которого удалось увидеть капитану за все
годы его беспорочной службы. Князь недоуменно разглядывал капитанскую шапку-ушанку с пятиконечной
звездой. На нем была точно такая же.
— Вставай, вражина! — повторил Размахаев.
Служба была беспорочной, но бесперспективной, а Размахаев хотел уйти на пенсию майором. А для этого
следовало отличиться. Отличиться, однако, в условиях Крайнего Севера было трудно — пространство было
слишком промерзшим и надежно охраняло само себя от вторжений.
Размахаев сразу понял, что перед ним лежит бревном человек непростой. Несмотря на закрытые глаза и
ушанку, он производил впечатление особи с чувством человеческого достоинства. Кроме того, изо рта у него
торчала сигара и было совершенно непонятно, как ему удалось остаться выбритым до синевы. «От мороза, что
ли, щетина у него не растет? То ли мумия, то ли принц; то ли египтянин, то ли француз, — гадал капитан, трогая
Лектрода за лайковую перчатку. — А может, и монегаск, о котором давеча по рации передавали». Далекий и
трескучий голос полковника Петрова, увидеть которого у Размахаева не было никаких шансов, действительно
объявил, что некий князь монакский лишен многократной визы «за действия, несовместимые со статусом ее
правопользователя». Как хочешь, так и понимай. Размахаев именно так и понимал служебные инструкции. «В
связи с этим, в случае появления означенного лица в пределах видимости, капитана Размахаева обязываю визу
обнулить». Точка, fullstop, выполнять под страхом расстрела.
Князь соскочил с повозки и с достоинством предъявил паспорт. Впрочем, вернее было бы сказать, что он
попытался сделать это с достоинством, ибо ветер валил с ног, и Лектроду пришлось схватиться за повозку, чтобы
устоять на ногах. На Размахаева, однако, ветер не действовал: он стоял, как в снег вкопанный, будто бы в подошвы
его валенок были зашиты свинцовые пластины. «Немного похож на водолаза», — подумал Лектрод. Снег сек
глаза, и даже отличавшийся зоркостью капитан Размахаев не мог сличить фотографию Лектрода с оригиналом.
То и дело падая в рашпильный снег, князь побрел за капитаном в дежурную часть. В жарко натопленной
комнатушке двое рядовых цедили, обжигаясь, компот из сухофруктов. Они запивали им жилистую белую
медвежатину, внесенную в «Красную книгу».
— Ох, и надоела мне эта медвежья диета! Вот бы сейчас говяжьей тушеночки! — мечтал один.
— Следующий завоз только летом будет, — вытирая пот со лба, меланхолично откликнулся другой.
Размахаев сличил фотографию с оригиналом. Все сходилось.
— Ваша виза подлежит обнулению, господин Лектрод! — торжественно произнес капитан и отвесил
легкий поклон портрету Николаева на стене.
Портрет был нарисован по памяти одним из бойцов. Правда, память явно подвела его: лихо закрученные
молодецкие усы вызывали в памяти писаря царской армии. Но кого это волновало? Отвешивая поклон, капитан
Размахаев уже ощущал себя майором.
«Зря я свою подпись под резолюцией ООН поставил», — подумал князь.
— И что же мне теперь делать? — спросил он.
— Свобода выбора остается за вами.
— Мне ж в Киото надо!
— Я бы тоже хотел там побывать, но это меня не касается.
— Не могу же я через весь Северный полюс домой возвращаться! А огибать твою бескрайнюю родину по
периметру, льдами да торосами, а где и вплавь, даже Лектроду не под силу! Да и свой принцип передвижения по
прямой нарушать не хочется. У меня и собаки не кормлены!
Последний резон князя звучал убедительно, собак было жалко. Размахаев мигнул солдатику: «Покормить!»
Тот спросил с недоверием:
— А зубы-то у них здоровые? Медвежатину-то осилят?
Лектроду было неприятно, что он нарушает краснокнижные принципы, но он все-таки кивнул
утвердительно. Лектродовы собаки были не такими принципиальными, как он сам, а потому медвежатина пошла
у них на ура.
— Можешь и здесь пока остаться, — с надеждой на возможного собеседника в полярную ночь произнес
Размахаев. — До следующего транспорта ждать недолго осталось. Ну и как у вас там в Монако? Рай, небось, себе
построили?
Лектрод сразу же представил себе свой замок и важно наклонил голову:
— Рай не рай, но что-то похожее.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А футбольная команда «Монако» на каком сейчас месте идет?
— Не знаю, ее русские перекупили, господин Осинский. А я все больше собаками увлекаюсь.
— Зря не знаешь, надо хотя бы изредка «Радио Монте-Карло» слушать. Там проверенную информацию
дают. Если футболом не интересуешься, — в рулетку по ночам играешь?
Князь сразу же представил себе принадлежавшие ему огромные игорные залы, набитые обкуренным
сбродом со всего мира, и заявил твердокаменное «нет».
— Правильно. Я тоже не играю. Как прочел «Игроков» Гоголя, так сразу и решил, что это не для меня. Уж
больно я азартный, остановиться не могу. Начну огород копать — так до зимы и копаю. Полюблю кого — тому
спасу нет, зацелую до смерти. Ох, давно это было… Да ты компотик-то пей. Горячий, в ясный ум приводит с
морозца. Ты такого и не пробовал. Пионерских лагерей ведь в твоем детстве не было, правильно ли я понимаю
международную обстановку?
Лектрод был вынужден согласиться.
— А собаки твои, вижу, сухим кормом питаются? Какие-то они у тебя облезлые. А у сучки течка никак не
кончится. Это от отсутствия полезных веществ и оттого, что на воздухе редко бывает.
Лектрод стыдливо улыбнулся и, не снимая перчаток, отхлебнул из кружки. Размахаеву постепенно
становилось его жаль. В сущности, сам он не любил компота, но это ни на что ни влияло.
— Дети-то у тебя хоть есть?
— Трое.
— А у меня двое. Ишь ты, меня перещеголял. Кто бы мог подумать, что в твоей Европе рождаемость такая
высокая, — с обидой произнес капитан.
— Они у меня все приемные, — стал оправдываться Лектрод. — Один из Вьетнама, второй из Камбоджи,
а третья — из Эфиопии.
— Чего так? Не стоит, что ли? И виагра не помогает? Тогда я тебя одному заговору научу, очень полезный,
на себе испытал и, как видишь, жив-здоров остался. Как только твой бык огуляет твою корову, возьми кусок
черного хлеба с солью. Вот на этот кусок так прямо и наговори:
Как у быка рог торчком стоит,
Так чтоб и у меня, Лектрода православного,
Ядрено вверх задиралось, в небо упиралось,
В землю не спускалось.
Аминь, аум, кирдык.
Только учти, что соль должна быть грубого помола, такая, как грибы солят. Иначе никакого толку не будет.
Сначала встанет, а потом опадет.
— Во-первых, я не православный, во-вторых, у меня в княжестве грибы не растут, в-третьих, у нас не
продается соль грубого помола, в-четвертых, в Монако коровы не водятся, — огорчился Лектрод.
— Неужто ты некрещеный? Не может быть! Чем же вы тогда закусываете? Никогда бы не подумал! Неужто
всю землю под казино заграбастал? Это непорядок, зря жадничаешь. И откуда ж мясо в твоем княжестве берется,
позволь спросить?
— Во Францию через дорогу ходить приходится, в магазине покупаю у знакомого мясника, —
повиноватился Лектрод. — Площадь Монако составляет всего 1800 квадратных километров, не разгуляешься,
выхлопы от гонок «Формулы-1» все грибы потравили.
— А ты тогда к Шуню на своих собаках съездил бы, он, люди сказывают, от любой хворости враз
излечивает. Про Шуня-то хоть слышал?
— Был я у него, но до этого предмета разговор как-то не дошел, — покраснел князь, вспоминая себя,
бездыханного. Потом грустно добавил: — И жена меня тоже бросила.
По правде говоря, печаль его относилась вовсе не к жене, а к непредвиденным обстоятельствам
путешествия, но капитан истолковал князя по-своему.
— Надо же! Никогда бы не подумал, ты вообще-то мужик видный и бреешься регулярно, — проникался
все большим сочувствием Размахаев, проводя обветренной ладонью по собственной колкой щетине. — Чем же
ты ей так не понравился? Зашибал, что ли? Да разве ж это повод! На то он и мужик, чтобы зашибать. И рулеткой
не увлекаешься, деньги в дом несешь. А то, что не стоит, дело поправимое. Жена у тебя в каком магазине белье
нижнее покупала? Надо было у нас в райцентре брать, там с кружавчиками прошлым летом завезли. Не ближний
свет, конечно, меньше трех суток на дорогу не клади. Лучше не жадничай, на белье не экономь. Денег, конечно,
жалко, но и себя пожалеть надо. Дура она, баба твоя, вот что я тебе скажу. Моя, конечно, не намного лучше, но
до такого блядства ей очень далеко.
Лектрод не мог не согласиться.
— Может, в гости ко мне зайдешь? Посидим по-семейному. Телевизор, правда, здесь никаких программ не
принимает. Но это ничего, можно и «Радио Монте-Карло» послушать, у меня хорошо слышно. Приемник
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
добротный, ламповый, отец из покоренного Берлина вывез. Тут недалеко, метров двадцать до меня будет. А то
чего всухую сидеть, компота больше нет. Теперь до следующего транспорта сухофрукта ждать. А он еще нескоро
будет.
— Нет, мне в Киото надо.
— А то хочешь, будем друг другу книжки вслух читать. У нас здесь библиотека хорошая. Ты про майора
Пронина читал?
— Нет.
— А про графа Монте-Кристо?
— Да вы, я посмотрю, образованный человек! — воскликнул Лектрод. — Нет, и про Монте-Кристо я не
читал.
— Зря. Граф про графа обязательно читать должен. Я поэтому про Пронина и читаю, мне до майора недолго
осталось. Но ничего, я тебе Дюма одолжу. У меня и про трех мушкетеров имеется. Книжка длинная, как-нибудь
перезимуешь.
— Мне бы в Киото…
— Да что ты занудил — Киото да Киото. Я вот, например, вообще нигде не был — здесь родился, здесь
учился, здесь и служу беспорочно. У меня и медаль соответствующая есть. А у тебя медаль-то имеется? Вот
видишь, и медали у тебя нет, служил плохо. Диверсанта, наверное, нашего упустил, надо было крепче держать.
— У меня воинская повинность отменена, — сказал Лектрод, сгорая со стыда.
— Жалко мне тебя, даже в армии не служил, оттого и не стоит, — произнес капитан Размахаев и решил
сменить тему разговора в какую-нибудь необидную для князя сторону. — Ну и хорошо ли там в Киото?
— Неплохо. Там есть сад камней, там рыбу сырую с соусом кушают.
— Ну это ничего особенного. Когда снег растает, ты здесь камней тоже много увидишь. В прошлом году,
правда, не растаял. Но так редко бывает. А сырую рыбу аборигены тоже лопают. На мороз бросят, а потом
ножичком стругают и лопают. Но мне не нравится, рыбой воняет. А водку рисовую ты, между прочим, пил?
— Пробовал.
— Правду говорят, что теплая?
— Правду.
— Это они зря, ты им передай, что из холодильника лучше идет. Или пускай на снег выставят, если они до
холодильников не додумались. Ну и как, забирает?
— Забирает, но все-таки плохо.
— Я так и думал! И что ты тогда в своей Японии потерял? Оставайся, зимовать станем, со мной не
соскучишься! Может, в шахматы партейку сгоняем? Ты в шахматы хоть умеешь играть? Если не умеешь, так
скажи, не стесняйся. Я тебя запросто научу.
— Пропустил бы ты меня, капитан, на свою суверенную территорию. Мне в Киото все равно надо.
Размахаев призадумался. Уж очень ему хотелось стать майором. С другой стороны, Лектрод был мужиком
неплохим и по жизни обиженным. Медаль у капитана уже была. Зачем ему вторая? Напрасно, конечно, князь его
домом побрезговал. «Наверное, он зашитый, боится слабину дать, болезный», — решил Размахаев.
— Ладно, задам тебе еще один контрольный вопрос. Ответишь правильно — отпущу, а за неверный ответ
будешь здесь со мной куковать. Тебе в России-матушке нравится?
— Да, — честно ответил Лектрод. — У вас здесь мне интересно.
— А мне нет, — грустно сказал капитан. — Но в данном случае это не имеет значения. Черт с тобой, езжай,
вражина, ответ твой засчитываю за правильный. Езжай, только на глаза мне больше не попадайся. Я тебя не видел,
ты — меня. Если поймают, так и скажи: капитан Размахаев — мужик хороший, но только я с ним не знаком.
Запомнишь? Только учти: дороги отсюда нет никуда. Вот у меня даже и автомобиль имеется, но доехать на нем
никуда нельзя — дорога за околицей кончается, — сказал он, обнял князя и трижды облобызал.
В ответ Лектрод не мог не вытрясти из трости стаканчики: «На посошок!»
Размахаев удивился, что Лектрод, несмотря на болезненность, все-таки незашитый. Подивился он и трости.
— Может, мне подаришь? Я о такой заначке всю жизнь мечтал! А то свою мне приходится от жены за
словарем Даля прятать. А она раскусила — как от меня пахнуть начнет, так она мне: «Опять глаза налил, опять за
далью даль?» Может, мне теперь на Дюма переключиться? Отдал бы мне тросточку. Мне здесь все-таки зимовать,
а не в Черном море плескаться. А ты в своем Монако себе новую купишь.
— Не могу. Хочу, но не могу. Рука не поднимается — это ж моя частная собственность! К тому же она у
меня наследственная, — с жаром произнес князь.
«Хочет, но не может. В этом-то вся проблема, что не поднимается. Хорошо, что я ему визу не обнулил и
трость не отнял, он ведь богом обиженный», — еще раз убедился в своей правоте капитан на вечные времена.
— На вот, на помойку выкинь, — протянул ему Лектрод на прощанье консервную банку «Ужин
полярника».
Не посмотрев на банку, Размахаев полез к себе за шиворот и повесил на шею Лектроду медный крестик:
— Поноси на здоровье, может, все-таки хоть разок у тебя встанет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Трогай! — донесся до капитана из необъятного пространства голос, перекрывавший вьюжную ночь.
— Передай-ка шифровку в Вычислительный центр, — велел Размахаев солдатику — и смолк.
Не слыша текста, тот в недоумении развел руками. После инъекции компота сердце под гимнастеркой
работало ровно.
— Что ты руками разводишь, будто неродной? Передай, как обычно: «Никаких объектов в пределах
видимости не обнаружено. Капитан Размахаев». А если про Лектрода кому разболтаешь — погублю. У меня в
запасе один заговор имеется, — зашарил он по карманам. — Вот, послушай-ка для острастки:
Стоит гроб, в нем покойник тяжел,
В груди осиновый кол,
На животе — сушеные мухи,
Трупный червь, ты меня слушай!
— Слушаюсь, товарищ капитан! — сказал солдатик, но как-то без восторга, приличествующего
подчиненному. До дембеля ему оставался еще год. И этот год нужно было прожить.
СПАСЕНИЕ
Перед въездом в Киото Лектрод решил подкрепиться. Он долго стоял у витрин ресторанов, рассматривая
муляжи предлагаемых блюд. Возле муляжей лежала табличка с ценой. Очень удобно. В дороге, то есть большую
часть жизни, Лектроду приходилось питаться по преимуществу сухой смесью для заядлых путешественников
«Traveler’s Perfect». В этих гранулах было все необходимое для его взрослого организма, включая разрыхлитель
мужских желаний, усмиритель дефекации и замедлитель роста волос на лице: каждый знает, что бритье в полевых
условиях — занятие не из приятных. «Все свое ношу с собой», — таков был слоган Лектрода. И о мумиях он
всегда думал с восторгом. В своем замке он собрал их немало. Уезжая, одну из них он клал в свою супружескую
постель. Лектрод полагал, что это была мумия мужчины. Некоторые известные египтологи с ним не соглашались,
но князь был непреклонен. В любом случае, индианочку эти разногласия интересовали мало.
С дефекацией у Лектрода и вправду иногда возникали проблемы. С этим-то уж никто не поспорит. Но если
проблема все-таки разрешалась, то по полной программе: готовый продукт выходил запакованным в аккуратный
целлофан, перевязанный розовой поздравительной ленточкой.
Щетина у Лектрода действительно не росла, на что и обратил внимание капитан Размахаев. И это несмотря
на то, что шевелюра и волосы на княжеской груди отличались завидной шелковистостью, что свидетельствовало
об отменном качестве корма. От сухого этого корма он не ощущал плоских плотских желаний и чувствовал себя
хорошо. Настолько хорошо, что даже переписал на бумажку его состав, зафиксированный до миллиграмма:
протеин, жиры, углеводы, витамины всех групп, цинк, медь, золото, платина… Одно плохо: по вкусу
разноцветные гранулы напоминали дерьмо с больничной отдушкой. Вполне естественно, что после долгого
путешествия Лектроду захотелось чего-то другого. Но только с одним условием — чтобы еда была полностью
сбалансированной. Женщины и ежедневная дефекация не вписывались в жизненное расписание Лектрода. Со
смесью ужаса и восторга князь вспоминал о консервной банке «Ужин полярника». «Надеюсь, что капитан
Размахаев выбросил ее куда надо», — рефлексировал Лектрод, въезжая в Киото.
Лектрод стоял у витрин. Ему казалось, что во всех заведениях чересчур дешево для того обеда, который он
решил вкусить. Наконец, он обнаружил ресторан, где не было ни муляжей, ни табличек с ценами. Только вывеска
на всех языках: «Исполнение любых желаний». «Скорее всего, здесь достаточно дорого», — решил князь.
Автоматические двери подобострастно расступились, официант изогнулся в вопросительный знак.
Как и рассчитывал Лектрод, напротив каждого блюда была проставлена не только калорийность, но и
элементный состав. Князь достал свою бумажку и начал непростые подсчеты. Однако ни одно кушанье даже
отдаленно не удовлетворяло его строгим условиям. То с протеином перебор, то подавитель в дефиците. Официант
стоял на почтительной дистанции и не думал разгибаться. Лектрод поманил его и ткнул пальцем в самопальную
бумажку. Официант почтительно поднес ее к глазам, углубился в чтение, издал межзубное шипение, заскользил
на кухню. «Наверное, говорит, что все будет исполнено незамедлительно».
Ждать пришлось довольно долго, Лектрод даже занервничал — сегодня ему предстояла обширная
программа, есть хотелось отчаянно. Тут и появился повар в накрахмаленном колпаке: он держал перед собой
огромное блюдо под серебряной крышкой. Артистическим движением повар откинул крышку, под которой
обнаружилась крошечная тарелочка с изящным растительным орнаментом из пышных хризантем. Повар
почтительно зашипел. «Наверное, хочет сказать, что ценит мой выбор», — подумал Лектрод. Он наклонился над
тарелкой: это было все то же дерьмо с медицинской отдушкой. Только на сей раз дерьмо было подогретым.
Князь заплатил сполна и за еду, и за тарелку. С отчаянья он вышел на улицу и поставил тарелку на асфальт
перед Тираной. Такса посмотрела на хозяина с укоризной и отвернулась.
Обутые в резину колеса диковинной повозки Лектрода мягко покатили по предзимним улицам Киото.
Подгоняемые бензиновыми парами, собаки бежали споро. И это несмотря на покоренные ими пространства
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сибири, Дальнего Востока и преодоленное вплавь бурное море. Невозмутимые японские прохожие
останавливались и показывали на Лектрода указательным пальцем. Кто-то принимал его за городского
сумасшедшего, кто-то — за заезжего циркача. Триумфальные гастроли Льва Дурова, устроенные аккурат перед
японско-русской войной 1904-1905 гг., еще не стерлись из народной памяти. Но кто-то узнавал в Лектроде и
недавнего покорителя Северного полюса. Его фотография на фоне национального флага обошла мир. Мальчишки
махали ему разноцветными бейсболками, девчушки в белых гетриках делали ему двумя пальчиками игривый знак
V. Телесное пространство между гетриками и юбочками ничем прикрыто не было, отчего природная желтая кожа
покрывалась крупными синими прыщиками наподобие ощипанной и уже нечувствительной курицы. Шустрые
репортеры гнались за князем на своих двоих и пытались взять интервью на красном знаке светофора. Но Лектрод
не останавливался для ответов, ибо знал, что газетчики все равно его переврут.
Одному газетчику все-таки удалось на полном ходу запрыгнуть в повозку.
— Что вы ощущаете после покорения полюса? — выстрелил он, задыхаясь от своего дурного английского.
Лектрод мог бы проигнорировать вопрос за нарушение границ частной собственности в виде повозки, но
все-таки снизошел до ответа:
— Ничего, — сказав так, князь задумался до следующего светофора, где и произнес: — Почти ничего.
Намного большее впечатление произвели на меня в последнее время доморощенный буддист Шунь и
доморощенный праведник капитан Размахаев.
«Про капитана с буддистом — это слишком для читателя сложно, к тому же мне надо уложиться в
четыреста знаков», — подумал репортер и чиркнул в блокноте чаемый ответ: «О!» Потом присовокупил: «О-о!»
— А что вы думаете, господин Лектрод, о нас, японцах? — задал свой главный вопрос репортер.
Князь задумался вплоть до следующего светофора. По своему опыту репортер прекрасно знал, что это не
сулит ничего хорошего. «Сейчас занудит что-нибудь евроцентристское», — заволновался он. И действительно:
— Я думаю, что никаких японцев на свете нет, — предложил Лектрод совсем уж не чаемое. Увидев
испуганные глаза своего собеседника, он добавил: — Как нет ни русских, ни американцев, ни евреев. И даже
монегасков — и тех нет, — с грустью закончил князь, оглядывая свой безупречный общеевропейский костюм без
всяких следов национального колорита.
— А кто же тогда есть? И как быть с национальным менталитетом? Нам, японцам, без менталитета никак
нельзя, мы без него немедленно растворимся в человечестве и вымрем, — забеспокоился интервьюер и, в свою
очередь, оглядел собственный костюм, который ничем не отличался от лектродовского. Будто в одном райцентре
брали.
— Есть просто люди, разные люди. Вот, например, капитан Размахаев из Налыма или же Шунь из
Егорьевой Пустыни, или падишах Николаев из златоглавой Москвы… Разве есть у них хоть что-нибудь общее?
«Зачем ты меня напрягаешь? Да какое дело нашему затраханному экономическими неурядицами читателю
до этих безродных русских, фамилии которых в японской транскрипции будут выглядеть как пародия на
человеческие имена?» — начинал сердиться репортер. В своем блокноте он невозмутимо записал: «Особенное
впечатление на меня произвело то, что, вопреки научно-техническому прогрессу и глобализации, японский народ
сумел пронести через века свои древние установления и обычаи».
В этот момент повозка покатила мимо новодельного киотского вокзала, сработанного из
интернационального стекла и такого же бетона. «Весьма символично!» — подумал Лектрод. «Знаковый образ!»
— так же неслышно ответил корреспондент. Он знал, что за этой громадиной скрывается пагода древнего храма
Тодзи. Тысячелетие назад пагода, возможно, и поражала воображение своей пятиярусностью, но с тех пор она
сгорбилась, покосилась, дерево побурело от дождей и жучков, скульптуры потеряли первозданную лаковость,
облупились и выглядели откровенно уныло. Как хорошо, что пагоду теперь уже не видно! «Весьма символично!»
— продолжал думать корреспондент, хотя думать было уже некогда. На привокзальной площади следовало
кубарем скатиться в подземку и без лишних пересадок домчать до редакции. Уже выскакивая из повозки, газетчик
прокричал:
— Если я не японец, то кто я такой? И что мне передать от вашего имени нашему японскому народу?
— Ты ж мне даже не представился, откуда я знаю, кто ты такой? Для меня ты просто японец, а я для тебя
— князь. А своему японскому народу передай, что я жив и здоров, как никогда! — перекрывая рокот моторов,
прокричал Лектрод. — Эх, мне б собак покормить… — робко закончил он.
Корреспондент махнул рукой в сторону универмага напротив и запетлял среди машин и остальных
японцев. То, что Лектрод мгновенно потерял его из виду, было неудивительно. Удивительно то, что собаки вдруг
перестали слушаться князя. Он погонял их к саду камней на север Киото, а они, нарушая субординацию, влекли
его к востоку. «Никогда такого не случалось! Наверное, Размахаев был прав: что-то в их организме испортилось,
надо срочно поменять диету и покормить их чем-нибудь свежим», — озабоченно подумал Лектрод, когда такса
Тирана, проигнорировав повелительный взмах трости, в очередной раз повернула направо на красный свет. Своим
краем повозка задела ветхую старушку, возвращавшуюся от зеленщика. По мостовой запрыгали: одно яблоко,
один мандарин, одна хурма. Урожай в этом году выдался богатым.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не остановилась такса и на устное предупреждение полицейского, который, заградительным образом
расставил ноги и попытался остановить повозку перед резными воротами Киёмидзу.
— С упряжками нельзя! Только на поводке! Здесь же черным по белому писано! — Согнувшись в три
погибели, полицейский сунул бумажку с мелкими иероглифами под нос таксе, но она только запарусила ушами,
наплевав на инструкцию.
Дальше было еще хуже, ибо Тирана непонятным образом перекусила постромок и бросила свое
короткошерстное тело между ногами стража порядка. От неожиданности тот засвистел в свой заливистый
свисток, но остальные собаки приняли его за призыв к прямому действию. Сбивая с ног паломников и
экскурсантов, они рванулись вслед за Тираной. На полном ходу собаки молча перестроились решительным
клином, который бесцеремонно протаранил толпу. Всякому наблюдателю, а уж тем более самому Лектроду, было
ясно, что сучка взяла след. Знать бы только — чей.
Клин набирал силу: местные четвероногие срывались с поводков своих чистеньких хозяев и вливались в
стаю. Повторяя маршрут Богдана, собаки забежали в святилище, но, пофыркав, тут же покинули его, не обращая
внимания на добрые глаза многоликой Каннон. Добежав до танцевальной площадки, Тирана зажмурила глаза,
поджала хвост, взвизгнула и прыгнула через барьер в пропасть, ощущая спиной горячее дыхание стаи.
Разномастные лохмотья затрассировали в воздухе, тропки внизу набрякли от собачьих тел. В городе грохнул
негромкий взрыв, внимательные ко всему новому экскурсанты разом взглянули на часы: ровно двенадцать. Они
с благодарностью подумали, что предупредительный муниципалитет устроил специально для них аттракцион:
будто бы пушка в императорском дворце возвещает наступление полдня.
Как и положено вожаку, такса ворвалась в пещеру первой. Навстречу ей бросился Тояма, но могучий
ньюфаундленд Берн ударил его чугунной головой в живот, сбил дыхание, свалил с ног. Теряя сознание, Тояма
подумал: «Не успел! Не успел Богдана истребить! Полный харакири!» Тирана подбежала к капсуле, звонкий лай
ударился в стены пещеры, отскочил, откуда-то издалека охнуло эхо. Дверца капсулы сама собой отворилась,
оттуда показались нестриженые кудри Богдана. Он выполз из камеры, зашатался от воздуха. Тирана бросилась к
нему, лизнула в лицо и в руку, от которой до сих пор исходил незабываемый запах вяленой конины. Рядом с
Богданом стояла печальная Каннон. Все ее лики были обращены к Богдану, всеми своими руками она тянулась к
нему, но дотянуться она уже не могла. В одной из них она держала шерстяные варежки. Богдан по-японски
прижал руки к коленям, низко поклонился, взял варежки и натянул их. Шерсть приятно защекотала кожу.
— Вот, сама связала, носи на здоровье, у вас похолодание обещают, — еще ниже поклонилась Каннон. При
этом она не прижала руки к коленям, а наоборот — широко повела правой рукой, отчего поклон у нее получился
чересчур русским. — Вот видишь, я сотворила чудо, как обещалась. Счастье, что мы были вместе. А теперь беги
со всех ног. Я старше тебя, а у тебя вся жизнь впереди. Беги и не оглядывайся.
Богдан присоединился к стае, упав для скорости на четвереньки, и помчал вслед за таксой. Толстые
варежки замелькали по острым камням. Богдан и вправду не оглядывался. А если бы оглянулся, увидел бы, как
на все глаза его первой женщины навернулось по крупной слезе.
За все это время Лектрод не сдвинулся с места. Собаки бегали явно быстрее его. Ему показалось, что они
еще и сообразительнее. «Сами сделают, что им нужно, я только мешаться стану», — здраво рассудил он. Через
полчасика, завидев утиную морду таксы и запыхавшегося Богдана, Лектрод окончательно успокоился и раскурил
сигару. Крепкий дым сначала окутал его голову — будто бы в ней произошло короткое электрическое замыкание,
а потом, набирая высоту и ход, потянулся туда, куда направлялась лектродова мысль: воздушный мост
перебросился через испятнанные кленовыми кострами японские горы, через пенное море, через
малоодушевленную тайгу и выветренный Уральский хребет. Другим своим концом голубая дуга, приглушая
встававшее над Егорьевой пустынью солнце, закруглилась в застекленевшую траву. Совершавший утренний
обход Тарас остановился у городошной площадки, принюхался и со всех лап дунул в библиотеку. Когда он
ткнулся в припухшее от сна лицо Шуня, тот по сигарному духу, пропитавшему шерсть, сразу учуял, что это
Лектрод подает ему благую весть.
— Слышь, Шунечка? — сказал он.
— Слышу, все слышу, — прошептала она, придвигаясь к нему поближе.
Богдан сел на корточки, такса стала слизывать шерстинки с его окровавленных ладоней. Сделав благое
дело, местные кобели и суки разбежались в поисках сбившихся с ног хозяев. И только какая-то шавка жалась к
ноге князя.
— Да ты, я вижу, путешествовать любишь, я таких люблю, у меня вся упряжка такая. И где я только вас не
подбирал! — мечтательно произнес он. — Тирана, Берн, Сплит, Урус-Мартан… Вот теперь Киёмидзу. Хорошо,
беру тебя на испытательный срок с присвоением клички Киёми.
Киёми вильнула хвостом и встроилась в упряжку последней.
Лектрод выпростал из трости серебряные рюмочки.
— На посошок!
— В путь! — произнес счастливый Богдан и не стал половинить.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Беспокоило его только одно: как бы его за прогулы не отчислили из института. Собаки дернулись и
застыли, вопросительно глядя на хозяина.
— Нет, Рёандзи мы оставим на следующий раз. В аэропорт!
Тирана напрягла свое пулевидное тело, повозка весело задребезжала под гору, а полицейский чин
отправился писать отчет, который заканчивался по-философски: «Асанума, конечно, мерзавец. Это без вопросов.
Но, несмотря на взрыв во дворце, ни один японец ввиду боязни потерять лицо не позволил бы себе въезжать на
территорию храма на собачьей упряжке».
Местные газеты в отчете за прожитый день написали о чуде: будто бы знаменитая статуя
одиннадцатиликой Каннон из Киёмидзу впервые в этом тысячелетии заплакала горючими слезами. Бойкие
журналисты не преминули предположить, что она содрогнулась от невиданного преступления: группа
террористов под водительством выродка Асанумы попыталась взорвать императорский дворец в древней столице.
Однако расчеты подвели сектантов, стены пошли трещинами, но выстояли. Главаря схватили, но он честно успел
выпить яду. «Докатились!» — повторяли и повторяли дикторы телевидения, имея в виду, что падение нравов
достигло дна. «В старые добрые времена на нашего императора даже смотреть не разрешалось, а сейчас все
можно, все позволено! А все из-за того, что мы, японцы, утратили былое единство и не можем договориться о
самом важном. Следует объявить дискуссию, в чем это важное состоит. Откуда мы? Где мы? Куда мы? Зачем мы?
Нет, так не годится, нам без национального менталитета никак нельзя!»
— Я ж ему говорил: не подрывай святыню, народ тебя не поймет! — воскликнул Очкасов, когда за
московским утренним кофе ему доложили о случившемся. — На такие провокации законное право имеет только
партия власти. А он кто был? Сектант, да и только. Впрочем, хорошо, что Асанума уже не с нами, а то могли бы
выясниться какие-нибудь шокирующие подробности. Жаль, конечно, что парня упустили, но я ему что-нибудь
пострашнее придумаю. Воображение-то у меня хорошо работает.
Очкасов бросил взгляд на бормашину устаревшего советского типа. Одновременно он еще раз подумал и
о порядочности японского национального характера: даже такой отморозок, как Асанума, направляясь на
последнее в своей жизни дело, не забыл перевести на швейцарский счет Очкасова обговоренную сумму. «Да, надо
бы державной гордостью поступиться и с япошками отношения всемерно развивать, несмотря на северные
территории. Вон и мои сумоисты, когда я с ними показательную тренировку проводил, тоже ни разу меня не
кинули».
НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
Эксперты правового отдела из Вычислительного центра были настоящими специалистами в своей области.
Иначе говоря, они внимательно ознакомились с березовыми тезисами Шуня, красивым шрифтом перенесли их с
шероховатой коры на гладкий жидкокристаллический монитор и тщательно переправили. Академики из
Академии наук получили задание надрать свежей бересты и переписать на нее приготовленный к обнародованию
текст указа. Исходные же поленья эксперты сожгли в служебном камине, а пепел ровно в полночь развеяли над
страной со Спасской башни.
— Посадите Бубукина на первой программе указ зачитывать, пусть люди подумают, что к нему вернулась
вторая молодость, это вселит в них надежду, — распорядился Очкасов.
И вот на экране появился Бубукин. Глаза у него больше не гноились, костюмчик был с искоркой. Он
постригся у модного парикмахера, зубной протез на унизительных крючках сменил на имплантаты, после чего
стал чувствовать себя намного увереннее. События последних месяцев возвращали Бубукина в дни далекой
молодости, вселяли надежду, что потеряно не все, а только его часть. Бубукин медленно и торжественно
развернул берестяной свиток, — но, будучи положен на стол, он тут же скатался в трубочку. На экране возникла
неловкость. Бубукин нашелся и схватился за края свитка обеими руками, так и держал его перед глазами — только
Бубукина и видели. «Соображает! Может, оно и к лучшему. Все-таки закадровый голос звучит намного
убедительнее», — подумал Очкасов.
Бывший слепоглухонемой Григорий Воттенатти навострил уши, завращал глазами, засунул палец в рот и
воскликнул:
— Вот те на! И это все?
— Ничего подобного! Это только начало! — ответила ему медицинская сестра, наблюдавшая в монитор за
колебаниями его мозговых волн.
— Внимание, внимание! — со значением произнес Бубукин и едва не добавил: «Говорит Германия. Немцыкарапузики…» Но ему все-таки удалось не впасть в детство и вовремя перевести стрелки часов.
— Внимание! Внимание! Слушай русский человек, не забудь сего вовек! Зачитаю вам указ, кто не понял
— дам я в глаз!
Находясь под прикрытием грамоты, Бубукин шумно втянул воздух, будто собирался совершить
глубоководное погружение без акваланга.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Каждому известно, что береза всегда осеняла жизнь русского человека. Лучиною она освещала его
жалкое жилище, его же согревала дровами, хлестала дикоросса веничком, лечила березовым соком, росла на
могилках.
В развитие постановления Совета Министров СССР и Центрального Комитета ВКП (б) от 20 октября 1948
г., где береза упомянута в числе главных лесных пород полезащитного лесоразведения, Ближняя Дума, исходя из
лучших побуждений и высших интересов, постановила: ввиду светолюбивости березы считать ее символом
безоговорочной победы света над тьмой и величать не иначе как «светоносицей». В связи с этим до всех
подданных нам граждан (резидентов) и временно проживающих на исконно принадлежащей нам территории
древней Руси нерезидентов (то есть шпионов) доносим для неукоснительного исполнения нижеследующее.
Чащи смешанных пород предписывается выкорчевать, насаждая березовые кущи и подвергая их
деятельному поливу. В ближайшей перспективе развернуть на березовых почвах добычу ионов серебра,
аккумулируя их на специальных счетах фонда «Будущие поколения».
Поставить на Красной площади бронзовый памятник Светоносице работы Ваяшвили, торговать вокруг да
около берестяными туесками, шкатулочками, портсигарами, метлами, фанерой и развесным дегтем в красивых
десертных ложках…
На слове «деготь» Очкасов поморщился. Он-то выступал за то, чтобы этот деготь вымарать, поскольку
опасался, что им, дегтем, могут измазать ворота Спасской башни. Кроме того, он, будучи доктором
филологических наук, доказывал, что пересмешники обязательно вспомнят про «ложку дегтя в бочке меда», но
Борян боялся остаться совсем не у дел и настоял на своем предложении. Борьба шла за каждое слово. Но зато идея
следующих трех абзацев принадлежала непосредственно Очкасову, и никто не посмел ему возразить: сам
Николаев перед отъездом в Монако похвалил его и оставил местоблюстителем.
В этом месте Григорий Воттенатти, не вынимая пальца изо рта, снова воскликнул:
— Вот те на! И это все?
Выдавая волнение пациента, кривая резко вздернулась вверх.
— Как бы его не зашкалило! Зря мы на указе эксперимент ставим, лучше бы «Спокойной ночи, малыши»
по-прежнему смотрел, — забеспокоилась сестра.
— …Вместо снесенного мавзолея учредить нетленное бревно с химической пропиткой. Народу
предписывается водить вокруг него хороводы и слагать песни.
…Учитывая фитонцидность березы и вспоминая нашу славную историю, поставить на реке Березине
памятник драпающему Наполеону работы означенного Ваяшвили.
…Учредить «Орден Светоносицы с Сережками» и награждать им спасителей Отечества. Члену Ближней
Думы Очкасову предписывается проколоть уши для награждения его орденом № 1. Самого награжденного
предписывается любить до самой березки…
В этом месте Очкасов бережно ощупал свои мочки — заживление шло нормально. Потом подумал вслух:
«Эх ты, пилюля недоделанная! Тоже мне, Шунь нашелся! Думаешь, если кукиш блестящий в ухо воткнул, так я
тебя не достану? Врешь! Я и по этой линии тебя обойду!»
Похожий на глашатая, Бубукин неумолимо продолжал:
— Объявить закрытый конкурс на лучший «Гимн Светоносице», где в качестве припева будет говориться:
Широка страна моя родная,
Много в ней берез, полей и рек!
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек.
…Учитывая личное пожелание патриарха, праздник Кирилла и Мефодия не отменять, но одновременно
приступить к отмечанию Дня берестяной грамоты.
…Дубовые веники подлежат сожжению. Хлестаться предписывается только светоносными. Отныне и во
веки веков.
…Фруктовые нектары подлежат изъятию из открытой продажи и заменяются березовым соком,
бесперебойная поставка которого возлагается на Министерство водного хозяйства. Светоносный сок употреблять
за полчаса до еды.
…Легальное производство всех сортов водки прекращается, заменяясь народной настойкой на
светоносных бруньках (почках) по рецепту старца Егория, которому отдельным указом присваивается звание
заслуженного изобретателя новой России.
…Импорт лаврового листа из сопредельных недружественных государств типа Грузии отменяется,
победители чемпионата по нацболу награждаются светоносными вениками на выю.
…Топку печей и каминов осуществлять исключительно (преимущественно) березовыми дровами.
…Заборы красить исключительно (преимущественно) в зеленый цвет.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
…Ансамблю «Березка» под руководством покойной Н. С. Надеждиной предоставить статус наибольшего
благоприятствования. Посещение дневных представлений ансамбля ввести в обязательную школьную
программу, в которую включить предмет «березология».
…За истечением срока годности прежние деньги отменить безвозвратно, как не оправдавшие народных
чаяний, выпустить купюры всех достоинств с изображением березового листа нежного цвета. Обменивать старые
деньги на новые признать нецелесообразным. Во избежание путаницы с долларами пункты по обмену валюты
упразднить навсегда. Вместо них возродить сеть валютных магазинов «Березка», беззастенчиво искорененных
прежним преступным режимом.
…Ввиду намоленности бывший монастырь в Егорьевой пустыни преобразовать в мемориальный комплекс
«Светоносная роща». Управлению делами Ближней Думы предлагается представить список покойных лиц, прах
которых надлежит эксгумировать и перенести в поименованную пустынь. Гражданина Царева, незаконно
занимавшего территорию монастыря, привлечь к ответственности и засудить до смерти.
Указ вступает в силу с минуты обнародования, обсуждению не подлежит. Оригинал данного указа на
бересте хранить в архиве Вычислительного центра вечные времена, оберегая от вредителей, жучков и
перлюстрации. На руки не выдавать. Аминь, аум, кирдык…
Здесь дыхание у Бубукина сперло, и он позволил себе новый вдох. Бубукин оторвался от текста и выглянул
из-за грамоты. Вышло озорно. Он словно бы играл с несмышленышами — вот-вот ненароком спросит: «Где
дяденька Бубукин?» Сам же и ответит: «Вот он, дяденька!»
— Зачитал я вам указ, и на том кончаю сказ! Кто услышал — молодец, кто моргал — тому конец, — с
перспективой на будущее хитро улыбнулся Бубукин, находясь под прикрытием грамоты. После ударной
концовки он отнял грамоту от глаз и отпустил нижний край — грамота зашуршала вверх, свертываясь в исходное
положение.
— Вот те на! Вот теперь точно всё! Вот теперь всем нам настал однозначный кирдык! Вот теперь мне точно
от армии не откосить! — воскликнул Григорий Воттенатти и вынул палец изо рта.
Кривая сложилась в петлю, обозначавшую на языке слепоглухонемых крайнюю степень ужаса. «Все-таки
какой он совершил за последнее время умственный рывок!» — подумала сестра, выключила прибор и
засобиралась домой.
— Очкасик ты мой ненаглядный, линзочка ты моя светлая! Да ты у меня просто гений! Всем нос утер: и
Боряну, и народу нашему сраному. Теперь пускай он у меня только попробует хоть один пунктик не выполнить.
Не зря я за тебя замуж вышла, не прогадала! Теперь-то мне и вправду ничего другого не остается, как пожизненно
на тебя молиться! — воскликнула Сюзанна, вкатывая на сервировочном столике бумажный ворох. Астматически
тявкая, за ней семенил карликовый бульдог, который только что закончил слюнявить журнал «Playdog».
— У, морда! — ласково обратился к собаке думец. — Хороший журнальчик тебе папочка выписал? Как
заказывал: никаких ухаживаний и вздохов, только жесткий секс. — Потом обратился к жене: — Что привезла,
зоофилочка?
— Как что? Благодарственные письма! Ты же сам хотел, чтоб тебя вместе с ними в гроб положили!
— А отчего так скоро?
— Ячейки «Зоофила» заранее мобилизовала. Вот это, например, от Жанетты.
— «Спасибо тебе, Очкасик, за многонациональную идею! Ты теперь у нас столп отечества и березовый
пень!» — прочел думец. — Это она что, оскорбить меня хочет? А куда перлюстраторы смотрят? Я же хотел только
приятные письма с собой взять! Как я могу такое в гроб с собой захватить?
— Не обращай внимания, смилуйся. Это она по пьяни нашкрябала. У нее, понимаешь, в последнее время
одни неприятности: грудь сдулась, а силикон через задницу вышел, у нее теперь раздражение прямой кишки, на
диете сидит, коньяк трескает. Самочувствие неважное, ей даже лимоном закусывать запретили. Вот Николаев ее
и бросил, а сам в Монако укатил — якобы на переговоры.
— Ну что, озеленимся? — предложил Очкасов и опрокинул рюмку водки на березовых бруньках.
Электрические провода, как известно, не дотягивались до монастыря, телевизионные волны обходили его
стороной. Шунь и Шунечка светились от счастья: Богдан разделывался уже со вторым судаком, запеченным в
жаркой печи.
— Плохо тебе в Киото было? — спросил Шунь.
— Нормально. И рейс Аэрофлота вовремя прибыл, — прохрустев рыбьей корочкой, по-мужски повел
плечами Богдан. — К тому же я теперь стал настоящим мужчиной, не зря ты меня в Японию гонял, —
загрубевшим голосом закончил он и в качестве доказательства предъявил разодранные варежки.
Шунечка была наготове со своими спицами:
— Сейчас, сынок, заштопаю.
Она склонилась над шерстяной работой, а Богдан отметил, что кимоно пришлось бы ей к лицу.
Расчувствовавшись, он бросил кусок рыбины в котову миску. Перемалывая его, Тарас зажмурил глаз.
— Я и тебе сувенир привез, — произнес Богдан, разматывая на полу синтетический рулон.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Что это? Пленка для парника? — удивился Шунь. — Хочешь в средней полосе фрукт диковинный
выращивать? Как в Гефсиманском саду?
— Сейчас увидишь.
Теперь Богдан достал из рюкзака набор фломастеров и заползал по полу. На глазах прозрачная пленка
превращалась в кусок монастырской стены. Богдан стремительно выводил кирпичи, бойницы, зубцы. Выходило
похоже.
— Да это ж настоящая обманка! — воскликнула Шунечка, присоединяясь к Богдану.
— Пленка-то самоклеющаяся! — радовался Шунь, рисуя в бойницах страшные рожи японских рыцарей.
На следующий день, поеживаясь от утреннего холода, они заклеили пленкой бреши и нарастили стены до
проектной высоты. Теперь стены выглядели как новенькие. Этой же пленкой, будто камнями, заложили ворота.
— Отгородились! — воскликнул Шунь.
— Теперь нам никакая идея не страшна! — согласился Богдан.
И только Шунечка с сомнением закачала головой:
— Ваша пленка наших морозов не выдержит, — сказала она.
— Вся Япония из такой пленки склеена, и ничего — живут! — возразил Богдан. Японский язык он изучил
недостаточно, а в инструкции было сказано: «Беречь от холода, в России не применять».
Тарас обнюхал ворота, запах ему не понравился. Он поднял лапу и провел по камню когтем. Камень
развалился надвое, в дыру засвистел сквознячок.
Шунь отнес используемое им в качестве подушки березовое полено на городошную площадку.
— Готовность номер один, — объявил он во всеуслышание.
Поднимался ветер. Он перебрал скрипучие ели и сосны, добрался до дуплистых дубов и извлек из них
жалобный стон. Раскидистая береза не издала ни звука.
ПРОТОКА
— Страшно тебе? — спросила Шунечка.
— Страшно! — ответил за Шуня Богдан.
— Не бойтесь, сегодня не четверг, а только среда, — неуверенно произнес Шунь.
Шунечка оказалась права: как только ударили первые заморозки, нарисованная стена пошла лохмотьями,
оторвавшиеся куски приходилось сшивать друг с другом суровой ниткой. Выходило неубедительно.
Вот за этими латанными-перелатанными стенами и нарастал далекий гул, почва напряглась и подрагивала,
готовясь уйти из-под ног. Под хищными зубьями бензопил падали слабой травою вековые ели, сосны, дубы. С
надрывным треском они обрушивались вниз, подминая подлесок. За бензопилами переваливались тягачи, своими
гусеницами они мешали с грязью недобитую зелень. Крякая на взгорках, они увозили стволы на необъятную
свалку, сбрасывали в выгребные ямы, жгли в крематориях. Тягачей не хватало, огнеметчики швырялись
удушливым пламенем с разных сторон света. Шеренги лесников с мешками березовых саженцев за спиной
приближались неумолимо, покрикивали: «Пора не пора — иду со двора! А ну, поживей! Жрать охота, у нас
скотина не доена, у нас жены не балованы! Нам домой пора!»
Наблюдая издалека за переживаниями рабыни Изауры, Василиса качала в люльке двойню.
— Хорошо горит! Каково! — воскликнул Очкасов со своего вертолета.
Новый холуй смачно сплюнул из прозрачной кабины. Отличить его лицо от затылка было по-прежнему
невозможно. Харкотина с шипением испарилась, не достигнув земли. «Хорошо горит!» — с восторгом повторил
холуй вслед за хозяином. «Ничего не останется! Сейчас все спалим — ох, погреемся!» — подхватил его мысль
новый пилот. Он был молод, судьбы предшественника он не знал, до вибрационной болезни ему было еще далеко.
Шунь приложил ухо к земле и услышал топот. Тарас округлил глаз: он никогда не видел столько мышей
сразу. Выскакивая из нор и попискивая от ужаса, они мчались к озеру и бросались в его воды, которые прочно
смыкались над их торчащими вверх мордочками. Барахтались зайцы, барахтались лисы, барахтались волки. И
даже рыба ложилась на дно, спасаясь от жара. Морские судаки заметались по озеру в поисках выхода.
Шунь размахнулся битой и что было силы швырнул ее. Бита полетела острой бритвою, срезая под корень
все, что попадалось ей по пути. Библиотека подпрыгнула, потом просела и сложилась в кирпичики, лабиринт
превратился в непроходимую засеку, деревянная подушка засвистела по известному ей маршруту, камни сада
шваркнуло о монастырские стены, превратившиеся в решето. От удара метеорита зазияла огромная брешь. Голова
землемера Афанасия просунулась в нее. Потрясая рейкой, он закричал:
— Строил ты китайскую стену, а вышла все равно берлинская! Наша взяла!
— Врешь! — зыком ответил ему Шунь. — Честное слово: никогда и ни за что! Вот видишь: я и от тебя
ничего не скрываю! — От его крика у землемера заложило уши, и он выронил рейку.
Спотыкаясь о корни, Шунь и вся его компания понеслись к озеру, к лодке. По ее днищу бегала курица во
главе с петухом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не пропадем! — закричал Богдан, отталкивая лодку от берега. При этих словах курица обделалась
яйцом. Оно покатилось по днищу, ударилось в борт, скорлупа раскололась — показался сопливый клюв в остатках
белка. Курица победно захлопала крыльями: «Наша взяла!»
— Шунь мне живым нужен! — закричал с высоты Очкасов. — Мне его расстрелять велено, а не утопить
без суда и следствия! Мне они все до единого живыми нужны!
Шунь греб мощно, вода расступалась легко. В лодку запрыгивали мыши, зайцы, лисы, волки и многие
другие млекопитающие. При этом каждой твари было по паре, но лодка не оседала, неслась вперед на воздушной
подушке. Опасаясь за будущее, твари немедленно приступили к спариванию. Вокруг лодки вились комары,
стрекозы и многие другие насекомые, образуя подобие то ли маскировки, то ли живого щита. Гуси-лебеди тоже
не оставались в долгу. Из-за мелькания их крыльев прицелиться в лодку было нелегко.
Однако холуй все равно сбросил с плеча автомат и дал длинную очередь. Но пули ударились о невидимую
сферу и горохом, будто безвредные градины, попрыгали в воду. Предчувствуя худшее, Очкасов потянулся к
гашетке крупнокалиберного пулемета. Результат был тем же: рикошет и отскок. «Наверное, у него портрет
Николаева на борту припасен! — взъярился он. — Или это кукиш его обороняет? С мясом вырву!» Очкасов
почесал за ушами, на которых колебались хрустальные сережки в форме березового листа. Закатное пламя играло
на гранях.
В этот момент городок, замаскированный под полено, грохнулся под ноги князю Монако. Он решил дать
себе заслуженный отпуск и провести пару месяцев в родовом замке. Эти дни принесли ему неописуемую радость:
индеаночка понесла. Дело в том, что Лектрод отказался на время отдыха от сухой смеси «Traveler’s Perfect»,
перекрестился в Алексея, выписал из России пуд соли грубого помола, запустил в свой райский сад корову с
быком и произнес заклинание, которому научил его капитан Размахаев. Теперь он намеревался стать отцом и
одновременно собирался в дорогу. На сей раз он решил пожалеть собак и приобрел путевку прямо на Марс. Луну
он решил оставить на поругание неудачникам. В данный день, в данный час к нему прибыл с деловым визитом
Николаев.
— Ты ж теперь наш, православный, не держи зла, техническая ошибка вышла, виновные уже давным-давно
четвертованы, а визу многократную я тебе восстановлю, — вкрадчиво начал он свой визит.
Николаев рисовал перед Лектродом перспективу сотрудничества в области охраны природы, предлагал
монегаскам сразиться в нацбол и увеличить поставки силикона. Взамен же сулился пробить экспортные квоты на
деготь, что уж совсем не входило в планы Лектрода. Словом, переговоры шли трудно, и Лектрод уже подумывал
о том, чтобы предъявить гостю трость, воскликнуть: «На посошок!» — и отправиться на своей упряжке прямиком
на космодром, расположенный на мысе Канаверал. Однако произнести тост он не успел: подушка Шуня
грохнулась перед ним, и Лектроду пришлось срочно изменить свои намерения — он понял, что его друг попал в
беду. Поэтому князь поцеловал медный крестик и скомандовал «Тирана, фас!» Такса вцепилась Николаеву в
штанину, а Киёми атаковала его сзади. Сам же Лектрод наконец-то снял свои лайковые перчатки и стал хлестать
ими Николаева по щекам. «Не по-европейски вышло!» — без зазрения совести думал при этом Лектрод.
А вот капитан Размахаев занимался разгрузкой чаемого транспорта, покрикивал на солдатиков:
— Шевелись, муха сонная! Ускоряйся, улитка снулая! Праздник мне нужен, а не похороны, соскучился я
по транспорту!
При этом он слегка покалывал задницы солдатиков тростью, сконструированной им на основе лыжной
палки. В трости побулькивала веселая жидкость. Тут на капитана дохнуло гарью с европейской части России. Он
повернулся на запад, вдохнул еще раз, почуял беду. «Кому Европа, а кому палка в жопу! Надо бы обособиться,
да поскорее!» — Размахаев разлаписто побежал по вечной мерзлоте, чертя тростью линию вокруг своих владений.
На бегу он повторял, задыхаясь: «Аминь, аум, кердык!»
— Достать беглецов! Не достанем — хана. С меня же первого Николаев сережки сорвет! Вас обоих —
четвертует на восемь кусков, а кишки вот на эти винты намотает!
Угроза подействовала: вертолет застыл над лодкой, пилот дернул рычаг, из бака хлынул бензин, холуй
пронзил струю зажигательным патроном, полыхнуло. Пилот закашлялся от черного дыма, дал по рулям и
попробовал набрать высоту. Но не тут-то было: этому огню места внизу не было, языки пламени засвистели
наверх, прозрачная кабина покрылась копотью, огненные щупальца намертво скрутили машину. Пальцы пилота
посинели и ослабили хватку, голова закружилась, небо с землей поменялись местами. «Жаль, судачком
монастырским не угостился, а на Очкасова с холуем наплевать», — вяло подумал пилот, видя, как озеро
неумолимо падает на него. Озеро было огромным, вода отдавала морской синевой. Вертолет вошел в озеро чисто,
только мелкие брызги посыпались на голову Шуня.
— Прощай, Очкас, — бесстрастно, по-врачебному просто, произнес Шунь, констатируя смерть. В его
голосе не было ни злобы, ни осуждения.
Ощущая важность момента, Тарас не реагировал на мышей. Подрагивая ушами, он думал о близком
будущем: «Пусть плодятся, а не то голодно потом будет. Мне на том свете без мышей никак нельзя. А кошек
всюду хватает, на то он и рай». Одновременно с ним Богдан рассуждал о том же самом: «В России моей Каннон,
конечно, и вправду, холодновато, но рай ей знаком не понаслышке, там наверняка тепло, как-нибудь приживется».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В кильватер, позванивая билом, пристроилась и корова Зорька. Богдан зацепил ее багром за ошейник,
подтащил поближе, взял на буксир. Взявшийся неизвестно откуда бычок отчаянно молотил за Зорькой своими
копытами. Под днищем лодки собрался в кулак судачий косяк. Шунечка обернулась — почтальонша тетя Варя
махала всем им белым платочком. За ее спиной бушевало пламя.
— Греби обратно! Спасаться — так вместе! Ей без нас плохо будет! А нам — без нее! — закричала
Шунечка. Шунь стал было разворачивать лодку, но тут до него донеслось:
— Я сама! Наша взяла! Встретимся там! — махнув платочком в сторону другого берега, почтальонша тетя
Варая потеряла видимость. И того бережка, на котором она прожила свою долгую жизнь, тоже не стало. И
доплыть до него было теперь нельзя.
Шунь достал из-за пазухи недопитую бутылку портвейна и вылил остаток в себя. Засунул в нее бумажку,
закупорил пробкой, бросил в воду.
— Это что, завещание? — спросила Шунечка.
— Вроде того.
— Для кого предназначено?
— Никому конкретно, но не может быть, чтобы оно никому не понадобилось.
— И в чем оно состоит?
— Хочу сказать, как всем нам повезло — как с климатом, так и с национальным характером. Хочу сказать,
как нам с тобой повезло. Спасибо Сюзанне с Очкасовым — если б не они, ты бы так и не узнала про Егорьеву
пустынь. Хочу также всех предупредить: выходя на простор, проверь крепость пуговиц, не забудь шерстяные
носки и расположение звезд, — произнес Шунь и поправил шарф в шотландскую клеточку.
— Носки-то не забыл?
— Нет, я их еще с вечера одел.
— И варежки тоже на мне! — откликнулся Богдан.
Бутылка полетела в синюю воду. Богдан сложил ладони лодочкой, зачерпнул, прополоскал горло:
— Ого! Солонеет!
Прямо по курсу мелькнул дельфиний плавник. Шунь налег на весла — заросшая кувшинками протока
приближалась с каждым гребком. Тучи тяжелели и наваливались на нее. Северный ветер сек щеки. Шунечка была
довольна: не зря она связала носки…
— Вот те на! И это все? — спросите вы вместе с бывшим слепоглухонемым Воттенатти. — И это все, —
честно отвечу я вам. Помолчу и добавлю: — И все это случилось только потому, что я ничего от вас не скрываю.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Леонид ЛЕВИНЗОН
НОЧЬ ВЛАЖНА
Рассказы
ПАРИКМАХЕР
Изящный маленький парикмахер с бледным и чуть одутловатым лицом заботливо укрывает клиента
покрывалом с вышитыми серенькими цветочками, ловкими пальчиками завязывает на его шее тесемки, берет
ножницы.
— Начинаем?
— Начинаем.
Клиент, большой угрюмый мужчина, смотрит на себя в зеркало.
— Вот вы, Василий, скажите, — говорит маленький парикмахер, — можете ли вы быть без женщины?
— По-разному получается, — коротко отвечает Василий.
— А я — не могу! — яростно потрясает небольшой белокожей рукой парикмахер. — Ну что за жизнь без
женщины? Никакой ведь жизни!
— Можно телевизор посмотреть, — с непроницаемым лицом предлагает Василий.
— Ха! — презрительно смотрит в зеркало маленький парикмахер. — Разве телевизор заменит женщину? Я
ради женщины поехал на Украину, нашел, привез, женился! И ведь говорил мне друг: «Не бери ее! Ты не знаешь,
с кем связался!»
— Виски... — вдруг роняет Василий.
— Что — виски?
— Косые должны быть.
— А... ладно… Ну хорошо, привез, нашла она человека, зачем же на квартиру претендовать?
В квартире парикмахера матовые плитки пола пригнаны одна к одной, стены блестят множественными
искорками, в каждом выключателе горит крошечная лампочка.
— Так хорошая же квартира… — растягивает в улыбке губы Василий.
— Моя! — наливается злостью маленький парикмахер. — Заметьте, моя!
Он лихорадочно стрижет. Руки так и летают. Но долго он молчать не может и опять срывается:
— Сволочь! Я ее из общаги взял! Она там водку лакала, по рукам ходила! Она тут обогатилась!
Обогатилась!
— Если такая, зачем брал? — бурчит Василий.
— Влюбился я, — горько смеется парикмахер, — влюбился. Представляете? Кстати, вы ведь ее видели? —
Рука с ножницами останавливается в непосредственной близости от уха клиента. — Скажите, красивая? Она вам
нравится?..
Василий задумывается.
— Она вам нравится?.. — повторяет вопрос маленький парикмахер.
Василий медленно качает головой.
— Даже не знаю.
— А я от нее без ума был! Поэтому и привез… А теперь опять один!
— Тут тоже женщины есть... — Василий, поворачивая голову, внимательно рассматривает себя в зеркале.
— Здесь не женщины, а непонятно что! — парикмахер от волнения топает ногой. — Они все умные,
образованные, ничего кроме образования нету, им мужчина не нужен. Через двадцать минут уже говорить не о
чем. Встречаюсь недавно, прошлись, спрашиваю: «Как насчет завтра?» А она отвечает: «Клика нет». Какой такой
еще тебе клик?
— Виски... — опять напоминает Василий.
— Что — виски? — злится маленький парикмахер.
— Косые...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А... Уже делаю… Так вот, я недавно опять на Украине побывал и познакомился там сразу с двумя
девушками.
— И что? — интересуется Василий.
— Обе влюбились в меня по уши! — выпаливает парикмахер. — Письма каждый день, звонки. Вот только...
— печально оттопыривает нижнюю губу. — Боюсь, а вдруг будет, как с той. Боюсь... — Неожиданно хихикая,
подмигивает в зеркало: — Признайтесь, ведь она вам нравится?
Василий опять задумывается.
— Пожалуй, все-таки нет, — медленно качает головой, — нет.
— Нет?! — парикмахер застывает, но через мгновение приходит в себя. Снимает покрывало и сухо
командует:
— Вставайте, я закончил.
Василий проводит рукой по стриженым волосам.
— Спасибо... — басовито гудит. — Что, тридцать шекелей?
— Давно тридцать пять! — обиженно поджимает губы парикмахер.
— Ладно.
Василий расплачивается, за его спиной резко захлопывается дверь. Он не спеша закуривает, садится в
машину и делает небольшой круг. Подкатывает к трехэтажному невидному дому. Поднимается по лестнице.
— Где этот ключ? — бормочет и ищет в кармане. — Ага!
Открывает дверь.
— Вась, это ты? — грудной женский голос.
— Да...
В квартире темно, он тянется к выключателю.
— Не включай...
— Почему?
— Не включай. Что, побывал у муженька?
— Побывал.
— И как? — смешок.
— Подстриг.
— Жаловался?
— Да.
— Мудак он, купить меня думал... — лениво констатирует женщина. — Как вспомню, пять лет терпела. —
Она зевает: — Ну ты где, милый?..
— Здесь.
— Иди быстрее... — голос приобретает воркующие интонации.
— Иду... — Василий, раздевшись по дороге, всем большим телом властно наваливается на женщину и
мощно раздвигает податливые ноги. Женщина вскрикивает. Свет от уличного фонаря проникает в комнату и
освещает ее чуть вялое, хитрое, но красивое лицо, и Василий, сжимая руками полные белые плечи, думает: «Нет,
не нравится. Действительно не нравится».
ПО СВЯТЫМ МЕСТАМ
— Леночка! — объявляют впереди. — Леночка проведет экскурсию! Леночка, возьмите...
Леночка берет микрофон.
— Юноши, девушки и дамы! — начинает она хрипловатым веселым голоском. — Позвольте поздравить
вас с замечательным утром! Надеюсь, что и настроение наше будет таким же замечательным!
В автобусе раздается недружное рукоплескание. Леночка воодушевляется.
— Да-да, замечательное! Между прочим, у нас сегодня большая программа, мы доберемся до
Тивериадского озера, названного в честь кого?.. Точно, Тиберия, крупного римского императора. А так как оно
далековато, то, мои дорогие юноши и девушки, а также дамы... Дамы, я про вас не забыла! Мы через часок, не
позднее, позавтракаем. Ибо еще Иисус Христос, по святым местам которого мы будем сегодня ходить, говорил:
«Сначала надо кушать, а потом слушать». Итак, едем, едем, едем!..
Она откладывает микрофон, замолкает. Автобус набирает скорость; понемногу через стекла начинает
припекать, водитель включает кондиционер. Из нетерпеливых задних рядов доносится запах колбасы; автобус
весело мчится, через положенное время притормаживает и сворачивает на закрытую заправку.
— А вот и место для пикника! — молодцевато включается Леночка. — Видите, как нам повезло! Даже
туалеты открыты.
— Грязно, — замечает, проглатывая букву «р», кто-то из не совсем пожилых юношей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Зато скамейки пустые, никто мешать не будет, — успокаивает Леночка.
— А как место называется? — любопытствует старушка на переднем сиденье.
— Этого никто не знает. — Леночка беззаботно машет рукой и смотрит на часы. — У нас двадцать минут…
— Так… поели? — чуть попозже спрашивает Леночка. — Да? — Она набирает в грудь воздух и басом
произносит: — И было нам хорошо!
— Как вы знаете, — говорит она уже в автобусе, — сейчас мы едем по Иудейской пустыне, сто километров
в длину, двадцать в ширину… Скоро начнется Самария, а потом по левую руку у нас будет Бэйт-Шеан, римский
город. В Бэйт-Шеане произошло землетрясение и все обвалилось — колонны, колонки, колоннады. Только сейчас
их поднимать стали. А вот после Бэйт Шеана у нас будет... Ни за что не догадаетесь! А будет у нас прекрасный
магазин фиников. Когда я веду экскурсии, всегда покупаю финики в этом магазине.
После магазина Леночка усиленно жует.
— Вкусно, правда? Только не кладите на колени, а то потечет — и к вам будет все прилипать. Хотя, я
смотрю, некоторые девушки не против. Да и юноши, ха-ха, тоже... Что, не прилипнем? Тогда поехали! Во время
геологического процесса в этом районе образовался серо-африканский разлом…
— Сирийско-африканский... — поправляет кто-то.
— А я разве не сказала? Не мешайте! И наружу вышел базальт, такой черный камень, мы его видим по
берегу Кинерета, в Тверии из него строились дома. Можете найти Тверию на карте? Дома разберетесь. Между
прочим, в кибуце Гиноссар хранится лодка первого века нашей эры, какие-то мальчики в иле нашли, когда
обмелело. Как известно, Иисус проповедовал в городах, холмах и на море. Собирал рыбаков, стоял вот в такой
лодке и рассказывал им свои замечательные идеи. Нет, сегодня мы в кибуц не пойдем, — это, так сказать, ваш
задел на будущее… Нет, Иисус не здесь творил свои чудеса, а в нескольких минутах позднее, так что вы пока
развлекитесь чем-нибудь… Живописные места, правда? Тут стояло несколько поселков, один из них был город
Магдалена, оттуда происходила родом подруга Христа… Ага, доехали до Табхи. Странно, почему-то я там никого
не вижу... Что же случилось? Ведь утром я звонила! Знаете, монахи, как и мы, люди подневольные: видимо,
начальство приказало, они и закрылись. На самом деле там все по-немецки говорят, но табличку «клоуз» я еще
понять могу… Мда, ничего не поделаешь, придется ехать дальше. Вот если и Капернаум закрыт... тогда у моря
погуляем. Воздух, я вам скажу... Так… люди идут. Интересно, туда или оттуда? Поняла, выходим!..
— Я ведь почему заранее не объявляла, — делает попытку объяснить Леночка, — не хотела смущать.
Попадем, не попадем… А теперь смотрите на меня, я буду в этой красной шапочке и с красным зонтиком. Нет,
дождя не ожидается. Выходим, проходим. Девушки и дамы, сообщаю! Территория принадлежит
Францисканскому ордену. Если кто увидит значок: две руки Иисуса Христа или Франциска Ассизского — это
под охраной францисканцев. Спрашиваете, что такое Капернаум? Капернаум — это то же, что кфар Нахум,
деревня Нахумовка. Откуда взялся Нахум — никто не знает… видимо, просто рыбак. Именно здесь, в Капернауме,
Иисус проповедовал, потому что там, где он родился, его не слушали. Чей памятник? Петр, Павел или
Варфоломей? Конечно, Петр! Во-первых, ха-ха-ха, он похож на Петра, во вторых, у него ключи в руке… А вот
здесь Иисус исцелял людей. Исцелил дочь сотника, сказал ей: «Талитакуми!» В Иерусалиме есть арка с похожим
названием, так что все связано-перевязано. Потом исцелил паралитика. Паралитика к нему сверху опустили,
разобрав в доме потолок. Нет, это не церковь, а памятное место. Само здание разрушилось, византийцы построили
памятник, потом католики соорудили эту махину. Когда именно? Не хочу давать цифры, все равно забудете. А
сейчас все сворачиваем направо. Не налево, как думают некоторые юноши, а направо. Тут вы видите домашний
пресс, женщина выдавила несколько оливок. Масло было нужно для варенья, для свеченья. Ведь что такое
еврейская семья?.. Десять детей — и всем кушать надо. Дальше мы видим древнюю синагогу. Был такой обычай
— давать подношения. Монетки кидали. Теперь археологи по этим монеткам определяют время. Если такую
синагогу сломать, что со временем и происходит, внутри будет… ну да ладно. Еще раз напоминаю, белую
синагогу построили позже черной. Тогда еще храм существовал, а в синагогах только начинали собираться люди.
Кстати, Иисуса Христа называли рабби. Я, например, не могла быть рабби, а он — был. Идем дальше. Что вы
говорите? Это осталось, или раскопали? Напоминаю, были землетрясения, все падало. Где черный базальт, там
древнее строение, где белый камень — более новое. Правильно, синагога находилась в центре города, а город
состоял из кварталов. Между прочим, многие апостолы из этих мест. Например, Матфей, который сборщик
налогов. Налоговую службу и тогда не любили, ему надоело, он ушел с Иисусом. Ну хватит, возвращаемся в
автобус и едем дальше…
— Юноши и девушки, — продолжает Леночка, — все началось с неприятностей, а закончится явно
чудесами. Например, Церковь двенадцати апостолов. Она не была запланирована, я ее вместо Табхи поставила.
Разве не чудо? Ее руководитель, молодой монах, считал, что у него один начальник, а остальным можно говорить,
что в голову взбредет, — вот его сюда и сослали. Так сказать, к тетке в Саратов. Ладно, движение — это жизнь…
Пошли, посмотрим церковь. Видите? Всего за пятнадцать лет он ее восстановил из бедуинского коровника. А
сейчас в тенечке смоковницы — тээна на иврите — расскажу о Табхе. Что вы говорите? Это не тээна? А что же?
Тутовое дерево? Это нам не важно, лучше послушайте о Табхе. В Кинерете плавает рыба, рыба святого Петра, —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тогда она была еще просто рыба. А где водится рыба, там водятся рыбаки. Нет, не в воде, в лодках. Но иногда они
из лодок выпадают. Так вот, Иисус Христос ходил по воде и спасал их. В честь этих историй и построена Табха…
— Уф, ну я и устала, — вздыхает Леночка. — Предлагаю продолжить удовольствие и поехать в парк Ярден.
Парк стоит в дельте реки Ярден, то есть Иордан. Что? Нет, дельта — это там, где впадает. Так что поедем, омоем
усталые ноги.
После отдыха Леночка опять берет микрофон:
— Дорогие мои юноши, девушки и дамы, впереди у нас Гора Блаженств. Не потому что мы почувствуем
тут блаженство, и нам станет тепло и сытно, а потому что Иисус проводил тут свои проповеди. Слово
«блаженство» имеет разные значения. Нет, не будем заострять. Блаженны... — Леночка задумывается и
выпаливает: — Нищие духом, ибо они утешатся в следующей жизни. Все поняли? Тогда на выход. Да, да, опять.
Красиво? Вот... Мы, туристы, получаем впечатление, а паломники вообще впадают в стресс. Что раньше было,
монастырь или церковь? Лично мне монастырь кажется более древним. А сейчас по плану у нас современный
католический комплекс, он построен по указанию папы Иоанна Павла Второго. Шикарное здание. Жалко, уже
закрытое. Между прочим, оно очень вместительно. Внутри аудитории, библиотеки, спальни, столовая, туалеты
— все есть. Хотите погостить? Девушки, я не уверена, что вас туда пригласят. Строгие правила, знаете ли...
— А что еще делал Иисус Христос, кроме проповедей? — любопытствует жующая яблоко старушка.
— Он выдумал молитву «Отче наш», — без запинки отвечает Леночка.
Экскурсия закончена, и автобус с полуубаюканными стариками отправляется обратно. В начинающей
темнеть дымке остаются позади толстые ленивые рыбы в церковных заводях, Тивериадское озеро, в воде которого
отражалось столько лиц, фанатичные вежливые люди, готовые снова начать войну, остатки крепостей-синагог из
черного базальта, восстановленная Тверия, разрушенный Бэйт-Шеан, откуда ушли и куда больше не вернулись
римские легионеры, камни и иссушенные вади Самарии; на подъеме Иудейская пустыня распахивает объятьями
свои железные холмы. Жаркий ветер треплет рваные тряпки бедуинов на их временных домах, загорелый до
черноты пацан гонит овец. Из молчаливых гор Моава Бог Заката смотрит на мчащийся прочь цветной автобус,
виляющий заводной игрушкой по узкой дороге.
НОЧЬ ВЛАЖНА
Из Азура они возвращались пешком. Не было никаких такси, влажная жара обволакивала каждое
движение. Сам Азур казался вымершим, они шли долго, и Зойка каждые десять минут присаживалась прямо на
асфальт, закуривала, с наслаждением вытягивала свои белеющие в темноте ноги и дразнила останавливающихся
из-за нее.
— Нам надо идти! — кипятился Матвей. — Что ты опять села?
— Когда я курю, — в который раз объясняла Зойка, — идти не могу.
Она не спеша тянула сигарету, потом поднималась и, явно забавляясь злостью мужчин, шла вперед, по
пути развивая свою любимую тему:
— Сволочи вы, мужики, сволочи!
Сволочи шли сзади и терпели.
— Сволочи вы, мужики! Ну почему вы не женитесь? Что вам мешает? Чего не хватает? Будьте, наконец,
будьте! Поймите, наконец, поймите! Только с женщиной мужчина становится настоящим! Но женщина это не
радость, это ваш крест! Его надо нести! Нести и нести! Нести и нести! В этом ваша задача!
При Зойкиных двух без малого метрах слово «нести» звучало очень напрягающе, поэтому мужики
отмалчивались и лишь свирепо топтались при очередном Зойкином перекуре. Жара нагнеталась, цеплялась
влажной составляющей за рубашку, тесные джинсы, натягивая и пропитывая ткани, не было ни ветерка, только
собственное дыхание с сожалением вырывалось в жаркий мир. Наконец закончился Азур, и на окраине этого
городка, выходящего на тракт до Тель-Авива, они сели уже со смыслом, ожидая проходящую маршрутку. Андрей
пошел в освещенную красноватым светом стекляшку, где, не желая уподобляться остальным жителям своего
города, слушали музыку несколько азурских пацанов, купил пива, вернулся, раздал. Выпили...
— Сволочи вы, мужики, сволочи!
Подошла маршрутка, и Зойка, сев напротив Андрея, через весь салон закинула ему на колени свои
длиннющие ноги. Матвей немедленно начал краснеть, злиться.
— Ты как себя ведешь? — сорвался. — Ты моя девушка, как ты себя ведешь!
— Ревнуешь! — радостно захохотала Зойка. — Милый мой, ты ревнуешь?
Но ноги не сняла, и Андрей тоже выставил колени вперед для лучшего Зойкиного удовольствия. Водитель
на очередной остановке не выдержал, обернулся, оценил ситуацию — и продолжил путь, потея затылком, только
рявкнул:
— Алленби!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В Тель-Авиве было жарче, чем в Азуре. Но что такое Азур… Так, провинция, в которой долго зевается и
долго спится, это не рассыпанный на песке поломанным конструктором Тель-Авив, машины с возбужденными
пацанами, играющими свою дикую музыку, написанную визгом, вырывающимся из-под шин; все светится, все
заманивает, девочки несут груди, вступая во влажную взрослую жизнь, море накатывает на песок, пропитывает
его солеными слезами…
— Алленби!
Они вышли.
— Давайте искупаемся? — предложила Зойка. — Что сидеть? Еще успеем. Давайте искупаемся!
— Я — за! — обрадовался Андрей.
— Я тоже, — поддержал Матвей. — Вот только надо ласты взять.
— А без ласт ты не можешь?
— Без ласт не могу.
— Я тоже ласты хочу!
— Продадим Зойку, купим тебе ласты, — ляпнул Матвей.
— А что, — обиделась Зойка, — ты такой гад, что продашь! И ты, гад, продашь. Сволочи вы, сволочи...
— Ладно... — Матвей прекратил дискуссию, — пойду домой, возьму ласты.
— Ты только недолго, — строго сказала Зойка. — А то я тебя знаю.
— Мы тебя знаем, — подтвердил Андрей.
— Да я скоро, — успокоил Матвей и скрылся в темном подъезде.
— Что делать будем? — спросила Зойка Андрея.
— По пиву.
— Знаешь, купи мне просто воду.
— Зойка, это уже постмодернизм, — удивился Андрей, но воду купил…
— Ну и где он? — через полчаса спросила Зойка. — Я, конечно, его люблю и все такое, но где этот гад?
— Может, он заболел?
— Чем?
— Насморк, например?
— Насморк... — свирепо сказала Зойка. — Я ему покажу насморк. Я ему ласты-то пообрываю! А ну, пошли!
— и рванула по лестнице вверх, Андрей еле поспел за ней.
Вход на крышу, где Матвей имел резиденцию, был закрыт железной дверью, на ней висел железный замок
с толстенным ободком и крошечным отверстием для ключика, который явно имелся у папы Карло, но не у Зойки
и Андрея. Они и встали как вкопанные.
— Что дальше? — спросил Андрей.
— Сволочи, вы мужики, сволочи!
— А я тут при чем? — удивился Андрей.
— Как это при чем? А почему у тебя ключа нет?
Но снизу уже поднимались, топал волосатыми, в шортах, ногами чужой и грузный, вытянутым лицом
похожий на лошадь, явный папа Карло. Он вел с собой толстую и излишне накрашенную девушку, изнемогшие
от жары груди которой грозили освободиться и порвать тесный бюстгальтер.
— А у тебя таких нет... — немедленно отметил Андрей.
— Зато у меня спина длинная, — отрезала Зойка.
Дядя Карло, сопя, открыл дверь. Они нырнули в нее, потом в коридорчик — и остановились.
Матвей разговаривал. Стоял около распахнутой двери и на бедном иврите объяснял скалящему зубы
чернявому:
— Понимаешь, — мыкал он, — надо… дверь… ключ… ключ…
После секундного оторопения Зойка легко подскочила и неожиданно вылила Матвею на голову
оставшуюся воду из бутылки. Чернявый обидно захохотал и с интересом посмотрел на Зойку; Матвей побледнел.
— Ты почему… — начал он, заикаясь от возмущения.
— Что ты тут делаешь! — закричала Зойка. — Как ты можешь! Мы тебя столько ждем! Ты знаешь, сколько
мы тебя ждем?
— Я при деле! — обидчиво сказал Матвей. — Я объясняю, что надо закрывать дверь на крышу, а он не
закрывает.
— Какая к черту дверь? Мы тебя ждем! Где твои ласты?!
— Я еще не взял.
— Но мы же тебя ждем!
— Я...
— Ты о нас подумал?
— Я должен был! Они не закрывают дверь!
— Бери ласты!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Я...
— Бери ла-асты! — Зойка начала орать как сумасшедшая. — Что ты должен был объяснить? А мы? Ты бы
еще год тут стоял!
— Андрей! — Матвей повернулся к нему. — Андрей...
— Матвей, ты не прав.
— А воду? — Матвея затрясло. — Ты зачем на меня воду вылила?
— Я женщина! — категорично заявила Зойка. — Мне можно. Да бери уже ласты!
Матвей спрятал назад руки и, выпрямившись, гордо отвернул голову.
— Ты мне не указчик!
Но Зойка вытянула у него ключ, побежала к его жилищу, открыла, схватила резиновые, еще советских
времен, тяжеленные ласты, вернулась и сунула Матвею под мышку.
— Пошли!
— Ты мне не указчик! — обидчиво повторил Матвей, спускаясь по лестнице.
— Мы его ждем, ждем, а он… — ворчала Зойка по дороге. — Да тебе вообще на друзей наплевать! На
меня, на Андрея!
— Я должен был объяснить!
— Ничего ты не должен был! — уже успокоившись, кротко сказала Зойка. — Завтра можно объяснить…
или вчера. Но сегодня ты с нами.
— Ты мне не указчик! — опять начал Матвей.
— Указчик!
— Ах так!..
Матвей неожиданно юркнул в близлежащую лавку и быстро вынес оттуда добычу — пластиковый стакан
дешевой водки.
— Не пойду купаться!
Он попытался опрокинуть в себя водку, но Зойка накинулась тигрицей, выдрала стакан из руки, разлив при
этом половину.
— Ты... — совсем обиделся Матвей. — Я купил, а ты выливаешь!
— Если так будешь себя вести, — строго предупредила Зойка, отдавая стакан Андрею, — я за тебя замуж
не пойду!
— Замуж? — недоуменно переспросил Матвей. — А где моя водка?
— Тю-тю! — позлорадствовала Зойка.
Матвей скорбно на нее посмотрел и, не в силах вымолвить ни слова, повернулся и пошел через дорогу.
Зойка бросилась за ним.
— Ты куда! У тебя наши вещи!
Матвей вернулся.
— А где ласты? Господи, ласты забыли!
— Ты мне не указчик!
— Молчи уж, горе луковое!
Вернулись в магазин.
— Дорогой! — обрадовался шумно дышащий грузин-продавец. — Дорогие! Еще водочку? Водочку?!
Водочку! — Хитрый глаз со значением прищурился, уставился на Зойку.
— Сам пей свое пойло! — сказала Зойка. — Где наши ласты?
Продавец поскучнел.
— А, — увидела Зойка, — вот они!
Пошли к вожделенному морю…
— Если бы я оказалась на необитаемом острове, — уже подходя к набережной, мечтательно объявила
Зойка, — и кругом были бы мужчины, я бы всем дала, никого не пропустила. А как же, — объяснила сама себе,
— надо выживать, детей рожать.
Матвей остановился.
— Ты что такое говоришь?
— Что хочу, то и говорю.
— Ты моя девушка — и такое говоришь!
— Успокойся, Матвей, тебе бы я дала первому.
Матвей сделал шаг. Зойка злорадно добавила:
— А потом и всем остальным!
Матвей опять остановился.
— Ты почему остановился?
— Ты мне не указчик.
— Водка тебе указчик!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Топай на свой остров!
— Ах, так! — Зойка опять взъярилась. — А если ты окажешься на необитаемом острове, а вокруг будут
одни женщины, — что тогда?
— Я — другое дело.
— Вот и я — другое дело.
— Ты моя девушка!
— А ты эгоист! Я за тебя замуж не пойду!
— А я и не зову!
— Ну и дурак!
— Сама дура!
— Я знаю, — вдруг грустно сказала Зойка и заплакала.
Матвей смутился.
— Да ладно! — начал успокаивать Андрей. — Подумаешь, дура… С кем не бывает.
Зойка вытерла слезы.
— Заболталась я с вами. Это что, ваше море? Где будем раздеваться? Здесь или там?
Побрели по теплому песку. Скинули одежду, зашли в воду, поплыли. Андрея волна сразу накрыла с
головой. Он вынырнул, отплевываясь. Зойка закричала:
— За руки, за руки!
Взялись за руки, потом расцепились. Вокруг волны, чернота, вынесло какие-то водоросли, они скользнули
по ноге... Набережная отдалилась, небоскребы светятся животами, у их подножия машины с гремящей музыкой
толкаются, сверху самолет на посадку пошел, чуть не задел крылом этаж, испуганно замигал бортовыми огнями;
все слышно, но как через вату, все видно, но как через стекло, остался лишь плеск волн, собственное плечо,
соленая вода…
— Матвей, где ты?
— Тут, — откликнулся.
— А Зойка?
— Здесь, здесь, — она подплыла, шлепнула по воде рукой, подняв брызги. — Мужики, я все поняла!
— Что ты поняла? — поинтересовался Андрей.
— Я все поняла, — повторила Зойка, и объявила с восторгом: — Я поняла. Мы будем жить вечно!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Алексей ИВАНТЕР
НАД РУССКОЙ ТИШИНОЙ
* * *
Ну, не горюй, моя мадонна, ну, не выискивай улик: ведь человек — не из бетона, он слаб, но в слабости
велик. Велик, когда встаёт из грязи и жить решает по уму, велик, когда перечит князю, а после бьёт челом ему,
когда себя изобличает, горит, как тонкая свеча, велик, когда долги прощает, и умирает, не ропща. Велик
сомнением толиким и верой в нашу колею, велик стыдом своим великим за жизнь греховную свою. Когда одним
стыдом, нам данным, лишь им палимы изнутри, встаём мы в полный рост нежданно, там, где легли богатыри —
от разу в раз, от века к веку, во всех суетах, всех грехах — не бросишь камень в человека, захочешь бросить —
нет в руках.
* * *
«Не для того мы крест носили, слюнили древния листы, чтоб смердов сын Всея России учил нас складывать
персты!» — подумал так епископ Павел и сжал гусиное перо, и подпись гневную поставил, и сел; и ёкнуло нутро.
И вот уже заарестован, в монастырь дальний удалён хромой птенец гнезда Христова и в срубе заживо спалён.
Пускай запомнит инок каждый в науку спорщикам иным — монах, точимый правды жаждой, подвержен
прихотям земным.
Так что ж тоска неутолима, надежды тают вдалеке над храмом Иерусалима на Бужаровском большаке? Где
небо ясное такое, такой над Истрой синий свет! Но нет в душе его покоя, есть смута, а покоя нет. Друзья в измене,
царь оставил, и страшен блик на образах: горит, горит епископ Павел в открытых Господом глазах.
* * *
Боец особого штрафбата — от детства чувствую спиной: тут все, возможно, виноваты, и все под общею
виной. В обнимку с гулкою страною мы всем на круг и всё должны, и ходим с вечною виною, и не укрыться от
вины. Во всём, что было — виноваты, за всё, что будет — под виной — кривой обрубок медсанбата, лихой
властитель над страной. Живём, вину свою итожа, себя прощая и коря, а мир иной, а век наш прожит, не разувая
прохоря. Судьба война, а жизнь полова, но между ржавых закавык от абсолютной силы слова немеют горло и
язык. Я виноват чужой виною, я не читал по букварю, стою над русской тишиною и с тишиною говорю. Поют
мне травы кочевые, костёр полуночный курит, и говорят со мной живые, и пепел мёртвых говорит. Так у незримой
колыбели и в ледоход, и в ледостав мы тут, как северные ели, стояли, ветви распластав.
* * *
В больничном длинном коридоре на расстоянии руки и чей-то смех, и чьё-то горе равновелико далеки.
Гудок последний жизни тленной и тихий вздох над белым лбом — тут это всё в иной вселенной, в другом
пространстве мировом. Так привыкаешь к горю вскоре, так поедает сердце ржой, что горе кажется не горем, а
жизнью дальнею чужой. Она стучит в ворота наши, она течёт по сторонам, но путь чужой, чужую чашу не нам
топтать и пить не нам. Крепись же, сердце ретивое, гляди спокойно и светло, как наше горе — всем чужое — уже
котомку собрало.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В хлеву, объятом тишиною, где за стеной бурчал ручей, я спал с беременной женою, и слаще не было ночей,
чем на овечьем одеяле с овчиною под головой. И звёзды низкие сияли через дыру над ендовой. А под горой жевало
стадо, свистали птицы на горе, и было всё, что было надо по невзыскательной поре. И понял я, как тот калека —
живущий харчем поездным, как мало надо человеку под небом ласковым земным, неважно — хмель пускает
плети, иль реки схватывает льдом… Но вопреки прозреньям этим я землю рыл и строил дом. Я забывал закут
овечий, судьбу московскую кляня, и Русский Круг держал за плечи железной хваткою меня. Я жизнь свою
переиначил, я душу выпустил — лети! И Русский Крест мне замаячил в конце неровного пути. Но та светила мне
прореха, и та хранила ендова, и чудом прожито полвека, и переплавлено в слова.
* * *
О, край — воочью голубиный, где ночью — дом незапертой! Покрай деревни три рябины срубил кузнец,
как в песне той. Здесь из плодовых — слаще ёлка, и колко от бревна в глазу, когда старуха со сверёлкой пасёт
комолую козу. Но вещ петух, и слух распахнут, и воздают за зло добром. Тут русский дух! Тут деньги — пахнут!
…и в долг везёт меня паром, буханку режут на осьмухи, а батюшок горазд до треб, и помнят крепкие старухи,
почём в пятнадцатом был хлеб, почём в семнадцатом свобода, почём усы вождя народа, почём мужик в сорок
втором, и что я должен за паром. А филин ухает на срубе, златая цепь гремит на дубе, стучит колымское кайло, и
дымом даль заволокло.
* * *
За откосом, где помнят травы эшелонов разбитых мат, русской правдой последней правы, ополченцы
Москвы лежат. Я пройду, положу поклонец, в воскресенье слегка поддат — Войска Певчего оборонец, ополченец
его, солдат. На дорогах вовсю ухабы, а дороги в военкомат, и как исстари плачут бабы, только злее, чем век назад.
То мертвели, а то вдовели от неистовых вех до вех, но они нас с тобой жалели, вот и нам их всех жальче всех. Вон
из бронзы стоит кобыла, хмур седок в золотом огне, не народ, а живая сила в командирском его уме. Мало, мать,
ты поклоны била, надо б нощно поклоны класть, за что в вилы живая сила не пошла на такую власть. Тут я с
миром и упокоюсь, голубой объят тишиной, и на Истру электропоезд свистнет весело подо мной, на откосе, где
травы помнят звук, с которым костыль забит, и по ком звонят, а по ком — нет, и кто умер, а кто убит на земле
моей осиянной, ни следа где зла, ни следа… На земле моей окаянной лебеда цветёт, лебеда.
* * *
Я старую папку листаю и только теперь узнаю, как шёл я весной по Алтаю и душу не видел свою. Я видел
дымы и долины, Катунских холмов горбыли, овец тонкорунные спины и всадников чёрных вдали, и тайный, как
промысел Божий, народ, что укрыли века...
Но то, что сокрыто под кожей, ещё я не видел пока.
* * *
На чёрные крыши, покрытые толем, на лунки реки посреди, на ветер над полем, на ветер над полем, на
ветер над полем гляди. За Дружною Горкой, за Тосно и Лугой такое родное отрыв, не вырваться больше из
Русского Круга, нет смысла идти на прорыв. Обнимем-ка лучше за плечи друг друга, пока за окошком пуржит, и
ворон над лугом, и ворон над лугом, а ворон над лугом кружит.
* * *
Не было ни рая и ни ада — жизнь текла, как липкий пот со лба, близкая мне снилась канонада и чужая
виделась судьба. Снились сёла в камне и в самане, низкий берег, Керченский пролив, снилось: пели — бабы на
Тамани, тёплым спиртом горла опалив. Снились кони, выкрики и лица, речь чужая ночью по двору, снилась,
снилась чёрная землица — не к добру, должно быть, не к добру. Снились мне — живые ополченцы, вестовые —
в дыме и огне, снилось мне — орущие младенцы тянут руки чёрные ко мне. И как Божья кара или милость босиком
на вылегшем снегу до утра всё женщина мне снилась, о которой думать не могу.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
* * *
Он нам и Медина и Мекка, им плакать и сердце крепить. Из соски двадцатого века до самого донышка
пить. Ту — глину месить сапогами под тот — не Давидов псалом, где дети с босыми ногами лежат за горящим
селом, и знать отрешённо и сиро, ночные промчав Снегири, что нет в нашей памяти мира, как нету прощенья
внутри.
* * *
А если вправду подсчитать,
кому спасибо начертать,
что жив и в силе —
спасибо, Ольга и Максим,
а больше всех, скажу засим,
Анастасия.
Спасибо Юре и Петру,
и медсестре, что поутру
иглу вонзила,
и целовала впопыхах,
и бабке той, что на руках
меня носила.
Спасибо лету и зиме,
спасибо лесу и суме,
тому вокзалу.
Спасибо дому и двору,
а медсестре, что поутру —
уже сказал я.
Спасибо всем, кто рядом был,
спасибо тем, кого забыл,
кто не был рядом,
кто целовал, кто бинтовал,
и кто руки не подавал,
кто брызгал ядом.
Спасибо вам, спасибо вам,
за мёд и жало по губам,
что жив и в силе,
мои враги, мои друзья,
моя Москва, моя семья,
моя Россия.
* * *
Как норку себе выбирал сурикат, чтоб сруб назывался жильём, я комнату выбрал окном на закат в
построенном доме своём. Ни север, ни юг, где от ясеня тень, ни луг, что с востока покат, я видеть хотел, как
кончается день, а значит — окно на закат. Там девочка бродит в заглохшем саду, там мальчик соседский поёт, там
чёрный камыш на заросшем пруду мне песню забыть не даёт. И эта неявная старая связь со всем, что случилось
давно, откуда бы там, и когда б ни взялась — в закатное давит окно. И видит окно, как горят чердаки, как бабы
бегут на гумно, как драться на запад уходят полки — закатное видит окно. Откроешь его — насекомая звень,
закроешь — и, о, боже мой — там Киев горящий, и cпящий Ирпень, и музыка над Костромой.
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чуть левее гранитного склада, справа ангела каменных крыл арматуру могильной ограды я зелёной эмалью
покрыл. На скамейке в любую погоду этой можно недолго присесть, тут со всем люберецким народом мои милые
тёща и тесть. Люберчанам — порозно и парам тут лежится с земным багажом — на запущенном кладбище старом
между станцией и гаражом. Тихим светом кресты озаримы и кусты: бузина, барбарис. Но под тайным надгробьем
незримым Евдокия лежат и Борис. Март прошёл. Мы про это не скажем. И апрель, и июль. И февраль. Всё никак
мы с женой не закажем невеликую эту скрижаль. Всё мне кажется, их обнимаем сквозь железные рядом кресты.
Может, смерти их не принимаем, оттого — не закажем плиты? Или видится слишком банальной мысль к
гранитной уйти мастерской со славянской скамьи поминальной, где сидим ко щеке мы щекой?
* * *
Вдалеке от русских революций генерал киряет с мясником, у борделя девушки смеются, заливают коку
кипятком, пиказуро ходят на балконе, и в полдневном солнечном луче Божья Матерь плачет на иконе на плече у
команданте Че. А над нашей отчиной на страже красная опасная звезда освещает зимние пейзажи — перегоны,
зоны, города, нашу жизнь, освистанную янки, нашу боль, воспетую в стихах, наших женщин, пьянки, снег и танки,
и просвирки жёлтые в руках. Где б ни жил я, где б ни ошивался, был в бегах, иль мялся в понятых, в толчее я
грешной оставался, не в чертогах горних золотых, лил вино на грудь себе и скатерть, на душе нёс радость или
груз — на Земле, где плачет Богоматерь и тепло от грешников и муз.
* * *
Не сыпь на кровавое соли, седой не качай головой, гляди — на Ходынское поле оркестр везут духовой. Как
душ возлетевших реестр, под туш и походную снедь над полем Ходынским оркестр возносит бессмертную медь.
Сквозь трубы Ходынской Вселенной, входящему в жерла её, откроется мелкой и бренной судьба, и слова, и житьё.
Почувствуешь жаром с затылка, покорный пришедшей волне, как медью вздохнула Ходынка, горящая в ясном
огне. И все наши крестные муки, и липкая быль, и враньё растают в очищенном звуке, в полуденном пеньи её…
* * *
Не по своей, похоже, воле, как тянут соки дерева, хожу, ищу не ветра в поле — простые русские слова, они
душе — как дождик мокрый, как ветер с пеплом и золой над нашей родиною доброй, над нашей родиною злой,
они пригоршнями за Оршей, слезой по старческой щеке… Но чем больней, чем сердцу горше, тем меньше их на
языке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Анжела ПЫНЗАРУ
«КАК УМИРАЮТ СКАЖИ МНЕ…»
* * *
ни поцелуев
ни касаний
так ночь овладевает тьмой
мне непонятен инстинкт
крик да и
рафинированность
и все это вокруг
да около
я чуть не сдохла
но иногда так хочется быть при тебе
как иосиф при фараоне
и толковать твои сновидения
* * *
кузнечик что в траве прошелестел
так поделился радостью земной
и мне в ночи
осиротело просветлело
и месяц
в тот миг
он наблюдал за мной
* * *
в моем доме одна дверь
чтобы дрожь унять свисти
или возьми что-нибудь с прилавка
магазина или на худой конец укради
все же это лучше чем паника
чем ангелы цветы сны
и прочие реальности
вот она дверь
* * *
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
только так любят
только так умирают
так рожают поют песни
чистят ботинки а я не так
не так чищу
они не блестят
не пою-умираю-рожаю
они у двери ожидают к тому же
я сёдня с утра хромаю
* * *
потому что боюсь залететь
не сплю с тобой пишу стихи
мечтаю о смерти но больше
о париже но туда никак не
попасть поэтому заменяю
на питер в срочном порядке
и чтобы уехать и чтобы
никогда не вернуться гуляю
по парку там одни гомосеки
говоришь ты я это тоже знаю
и скребу по сусекам копейки
на мороженое на чашечку кофе
в кафе гугуцэ оно мне потом
еженощно приснится когда уеду
как я тебя не встречаю ищу
по городу и до кафе
почти доплываю но то ли питер
то ли погода
но это не то кафе и нет винограда
у входа а я так хочу после
обнять тебя и сказать о самом важном
в мире что у нас тоже осень
и такие листья и я может быть
стану тисом это мое любимое
дерево если помнишь
а может быть опять
девушкой и встречу тебя в кишиневе
и ты мне будешь таскать охапками цветы по утрам
разумеется но это будешь уже не ты
и не я дура дебильная печатающая стихи
а может лучше травы подзаборной
зачем повторяться ну и естественность
конечно же
* * *
я дверь открыла
и закричала
вон
но ты не вышла
как мне отблагодарить тебя и что
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
мне делать
чтобы
таинственным путем
в единственную дверь ушла
* * *
на чистейшем румынском
не молдавском нет
ругали советскую власть
маму собаку детей снова маму
по воскресеньям пили вино
в саду под вишней на траве
глядя на высоченную черешню
перед домом затевали спор
срубить ее сейчас или завтра или
держать еще год
в колхозе не работали ни дня
путали автобусы из-за незнания кириллицы
под вечер возвращаясь из чужих деревень
пешком чтобы опять
не перепутать вздыхали как все изменилось
выучите наконец одну букву
говорила мама и рисовала
эту букву везде первую в названии деревни
учим учим успокаивали они маму
разговаривая больше с курами чем с людьми
ждали короля считая себя его поданными
были монархистами и я тоже тоже
с ними ждала
бабушка дедушка
* * *
а вдруг я там оставила родных
детей и тех кого любила
там где-то но не здесь
там дом со ставнями наличниками
и окна прямо в небо открываются
и вот она тоска возьми ее рукой
и липкая и вязкая как мед небесный
а если и они меня там ждут
не ведая о том а
в общем полная шиза
цветет черемуха
* * *
я полюбила тебя во второй раз
осенний воздух учит состраданью
в общем сам понимаешь тогда
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
семья муж дети
и мне было вовсе не до тебя
осенью
особенно хочется любить
утром подолгу смотрюсь
в зеркало чтобы узнать
какой будет день
особенно со стороны енисея
танцуй со всеми именами
что ты знаешь
вокруг только мертвые
эти места для грусти
но где же их взять для радости
деревья дома и даже земля
да знаешь это была горечавка
одна единственная на ветру
на всем берегу
чем не цветок для тебя персефона
как сказал бы он
имей хоть капельку воображения
* * *
как умирают скажи мне
узнаешь по ощущениям
чуть сдавливает у виска
и сердце скачет галопом все
глубже и глубже отдаляясь
от стенки груди
и ты говоришь
я уже был здесь вчера
и невидимой прохлады
невидимой жары
ураган что все
сносит прочь на своем пути
оказался в месте
где ты искал чего-то
но так и не нашел
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир БЕРЯЗЕВ
ЦВЕТУЩИЙ ШИПОВНИК
* * *
Морозы, морозы стоят с декабря середины.
Обрезаны косы небес по белёсые льдины
Речных берегов, по корявые крыши котельных,
Где шлейфы дымов утонули в снегах беспредельных.
Сквозь люки парят над сугробами теплоцентрали.
А света излуки и солнцемороза спирали
Над городом ткут паутину сиянья и света
Из ветра остуды и веры в грядущее лето.
За иней-травой не почудятся смертные дроги,
Где сходит конвой на лужёное тело дороги,
Вагоны, вагоны над Обью с углём и металлом,
А что не сгорело, то в прах по снегам разметало…
А звень ледовитая дарит огнём и румянцем.
Холстина-равнина хрустит подо мной, сибуланцем.
Раз мы не замёрзли на прошлого века повети,
Знать, всё не напрасно, да, всё не напрасно, поверьте.
* * *
— Папа, а правда, Он любит всех?
— Нет, Он не любит боязливых.
Пей суету сует,
Скиф ты иль массагет,
Слушай, как мир шумит,
Эллин или семит.
Выпьем до дна, до тла
Тот или этот свет,
Так, чтобы умерла
В нас суета сует.
Дайте мороза медь,
Я языком лизну!
Бездна, она же смерть,
Выпрямит кривизну...
Босыми по воде —
Нету пути прямей.
Боязно?.. Он везде —
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Смей!
* * *
Вечно светит лишь сердце поэта
В целомудренной бездне стиха.
Николай Заболоцкий
Обалдуй-балабол, что любил евразийскую Музу,
Где твои торбаса, где кочевья, где звонкий калым?
Ты успел налегке погулять по Большому Союзу,
Пил Отечества дым — то Абхазия, то Когалым…
Дерипасу — своё: вся Сибирь, словно депозитарий,
Знай, соси да соси, поминая приёмную мать…
А тебе не забыть торгашей на восточном базаре:
Ну, в цене не сошлись, так зачем же прилавки ломать?!
Так пошло, покатилось со Съезда до самых окраин,
В необъятную даль, где, казалось, покой нерушим,
Бог ты мой, с той поры уж никто ничему не хозяин,
С Южных гор до Морей — то террор, то продажный режим.
И по-новой — Великою Степью — народы и орды
Потекли, заклубились, как тени Второй мировой.
Словно сёмга на нерест — в Европу, в порты и фиорды! —
От чумы своевластия и нищеты моровой.
Скольких я схоронил, сколько бродит в забвенья угаре,
В лабиринте страдания, в сумерках серой нужды…
Словно шквал термояда! — в Гвинее, на Мадагаскаре,
Всё — ошмётки России, всё — русского Взрыва следы.
Ну, кому Холокост, а на нашем веку катастрофы
Беспощадней и дольше. На празднике гробовщика
Я читаю свои оптимизмом набитые строфы
За бутылку мадеры и — видео ГТРК.
Не селитесь на кладбищах! Или на месте расстрела.
Пусть навек зарастут пустыри золотых деревень.
Не любите Россию, она навсегда постарела,
И леса обветшали, и все облака набекрень.
А в горах сопредельных, где порохом пахнет дорога,
Из кромешных аулов шакалы уносят детей.
Не молите Аллаха — тире — милосердного Бога,
Не сыскать и костей…
Не любите Россию, простые советские люди,
Вам пора умирать, вы уже никому не нужны.
И не ждите добра, на поклон не ходите к Иуде,
Всё давно решено, и все сроки, увы, сочтены.
Но когда возгорит свет любви в целомудренной бездне,
И когда запоёт словом Божьим души вещество,
Он на этом кладбище, конечно, конечно, воскреснет
И враги расточатся, рассеются врази Его.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ОТВАЛЬНАЯ
Прилетела чайка,
Села на радар.
Нонче, вроде, вторник.
Завтра — середа.
Мысли не оттуда, ну а мы туда,
Дык, куда не ходют ваши поезда.
— Мы в числе поборников
Водки и сальцы.
Капитан Моторников,
Отдавай концы!
Мы и без намордников —
Дюжи молодцы!
Капитан Моторников,
Отдавай концы!
Не из подзаборников —
Братцы-удальцы!
Капитан Моторников,
Отдавай концы!
Чарки с рукотёрников
Пейте, подлецы!
Капитан Моторников,
Отдавай концы!
* * *
Водный орех — чилим,
Надвое — не делим.
Бережнее держи
Иглы его души.
Речи — не оскопи.
Часом — не наступи.
Разом разрежет зык
Озеро и язык.
Жизнь наша Званская,
Даль — Колыванская,
С голыми скалами,
Словно лекалами.
Ветер ли, влага ли в тех скалах плакали?
В заводи много ли плавали гоголи?
ЦВЕТУЩИЙ ШИПОВНИК
И в чуткий пах цветка, мохнатый и пахучий,
Впивается горячая пчела.
Юрий Казарин
В лоне ли розы дикой,
В розовой знойной мгле
Эрос всему владыкой
Чудится на земле.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Так торжествуй, шиповник,
Страстью охвачен весь,
Кто и кому любовник
Боле не важно здесь,
Где в роевом гуденье
Слышен желанья пыл!
В заводях светотени
И шелестенье крыл
Пчёлы, как поцелуи,
В изнеможенье дня
Пьют канитель живую
Сладости и огня.
.....................
Будет колюч, коматозен
Куст мой в ягодах ран...
Но после — когда за осень
Закатится плод, багрян.
* * *
Картиной правит лишь свидетель…
(из ненаписанного стихотворения)
Не снимай, не снимай свою тень на мгновенное фото!
Нам не запечатлеть даже след, только беглое что-то.
Ты не сторож себе по причине отсутствия в кадре:
Ни дороги, ни храма — одна только точка на карте.
Кто свободен творить, чья на лбу твоём высшая проба,
Тот тебя навсегда зафиксирует рамкою гроба.
............................................
Улыбается Пушкин, навеки по-ангельски светел,
И молчит в ожидании казни евангельский петел…
* * *
Козьи козни, болтанская бронза —
Снег валит и валит!
Бьётся боталом женская проза…
В клетку с птахой отлит
Звон-позвон, балабол-колокольчик
На цепи меж грудей —
Трель трезвонит и дольше и дольче,
Чем декабрь-злодей...
Я тебя осязаю по звону —
Он малинов и ал!
Не по возрасту, не по сезону
Ранит сердце металл.
Ты блуждаешь по городу слепо,
Как сомнамбула-клон,
Жизнь по факту глупа и нелепа,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Коль не вынули вон
Душу ради любовной утехи
Или неги земной.
Так мерцай же в небесной прорехе
Мир, покинутый мной!
Кто и кем был пронзён и повержен?..
В лоно снидущий дух
Славит — гимном поющего стержня —
Паства или пастух?!
Уходи же по склону желанья,
Медным зовом маня,
Следом млечным, стезёй обладанья
Среди ночи и дня...
КОРНЕСЛОВЬЕ КАЗАНИ
Нарисуй меня в Индизайне,
У Аллаха в горсти, в Казани!
Нарисуй меня в Индизайне —
По свидетельским показаньям,
По Господним ли указаньям,
По забытым предков сказаньям,
Но — в Казани, только в Казани!
Руководствуйся осязаньем —
Чем нежнее, тем несказанней!
Княжье… Божье ль моё наказанье —
Над Казанью мне душу празднь!
Завтра — казнь.
* * *
Его укусила крыса
В зимнем арабском порту.
И дрогнула мглы кулиса,
И понял — любил не ту.
И кровь отравленным дымом
Вскипела по древу жил.
Забыл?.. Воротись к родимым!
Не тем, не за то служил!
И жил ты, в горящей ступе
Носясь через белый свет...
И прошлое — не отступит.
Грядущего — нет как нет.
В России пустой и стылой
Дымятся твои следы,
Она-то тебя простила,
Помилуй её и ты!
Вонзи ж черенок осинов
В иудино ремесло,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Чтоб семя зубов крысиных
Сквозь сердце не проросло.
* * *
Станиславу Михайлову
в день его пятидесятилетия
На море штиль. Оплавилась волна.
Увяли паруса катамарана.
Не подписать ли грустный меморандум
О прекращеньи мяса и вина?..
Страстям потрафить не запрещено.
Но лень — она послаще заграницы.
В глазах лукавят солнечные блицы.
На море штиль. И степлилось вино.
И штиль да штиль кругом...
Какая дрянь —
Все эти ваши страсти по свободе!
Душа в отгуле. И застой в природе.
Стой. Обернись. Не заступи за грань.
Благословенна праздная игра...
Спаситель тоже трогал погремушку;
А рифму, как чудесную игрушку,
Нам дали в час воскресного добра.
Аз, многогрешный, не велик стилист,
Но, словно чёлн, объят высоким штилем,
— Плыви! — скажу, — коль семь небес под килем,
Коль светел пред тобой покоя лист...
* * *
Между белой и алой — жёлтой розы бутон...
Мне лишь малости малой недостанет на том
Свете... Этого ль хлада
Лепестков или губ?
Да прощального взгляда
На бегу, на бегу...
* * *
Я снаряжу сказаний караван
На берегу полуночном и диком.
Мечтавший о труде, равновеликом
Таланту, что Отец мне даровал,
Я снаряжаю сказов караван...
Горит Синай. Немотствует Ливан.
И облака плывут над Аркаимом.
А на Алтае в воздухе сладимом
Золотоносный цедится туман,
И Дар пути мне в упряжь кем-то дан...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ты, кто пророку диктовал Коран,
Архангел или Столп громоподобный,
Не вопрошай во мгле земноутробной
Раба, кто избран музыкой и зван...
В один конец отправлен караван.
НА ПЕРЕНОС СТОЛИЦЫ В СИБИРЬ
Стольный град — мигранту, не врагу, —
Отдадим по замыслу Шойгу!
Отнесём кремлёвский курултай
За Урал — на Обь и на Алтай.
Знаю, ор поднимется и вой.
Нам менять столицы не впервой!
Раз не одолели татарву —
Поменяли Киев на Москву.
Чтоб Великий Хан не был угрюм,
Встал над Русью град Каракорум.
Драться вам за княжеский ярлык
Позволял столичный Ханбалык.
Ну, а для европ пришла пора —
Возвели венецию Петра.
Что ж теперь? Век Азии настал.
Зри в Байкал — в его глубин кристалл!
Пусть мозга заходит за мозгу
Ради откровения Шойгу...
МАТЕРИАЛ
Александру Плитченко
Кандалы или Тяга Земная?
Фиолетом от края до края
Густо-густо набрякла душа.
Засветился нефрит на ладони.
В чугуне завихряются кони,
Стружка катится из-под ножа.
На изъяны гранитного плена
Набегает античная пена,
Чётки света низает янтарь,
Глина дышит дрожжами Творенья
И с фарфором не ждёт примиренья,
Слиток огненный просит: «Ударь!»
Холст молчит... тишиной запорошен...
Холст, как белое поле, заброшен.
Полети, коли так, полетай!
Не один этим снегом умылся.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не один заплутался, разбился,
Но ты шепчешь опять: «Волю дай...»
Дай мне волю, туга материала!
Я в глубокой теснине Дарьяла,
Тесен мир, если нечем дышать.
Слово за слово — ты в лабиринте:
Лишь движенье у моря берите,
Лишь во хлеве и должно рожать.
Тишина, тишины, тишиною...
То, что было во мне, не со мною,
Пусть проступит во властной руке.
Покорись, и тебе покорится...
Лики, образы, милые лица
Во вселенском молчат верстаке.
И когда осязанье и запах
Подкрадутся на согнутых лапах,
Тихо палец к губам приложи.
Пусть возникнет из глуби бездонной —
Кто там? что там? — из незамутнённой,
Не тобой сотворённой души.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ВОЛОШИНСКИЙ КОНКУРС-2012
Андрей БОЛДЫРЕВ
ПЕТРОВСКАЯ ЭЛЕГИЯ
Редакция «Сибирских огней» обращается к своим читателям и авторам. У замечательного
курского поэта, нашего автора Андрея Болдырева — в семье несчастье. Дочь его и его жены Марины
родилась с сосудистой мальформацией в лицевой области — левую половину ее лица занимает нечто
подобное тому, что мы привыкли называть родимым пятном. Последний диагноз (из десятка
диагнозов, которые пережили Андрей и Марина), поставленный ей: синдром Штурге-Вебера,
подразумевающий «винное пятно» на лице в области тройничного нерва, глаукому глаза и поражение
мозга (эпилептические припадки). Дочке Алевтине сейчас один годик. На лечение (лазеротерапия), как
водится, нужны деньги. С подробной историей болезни можно ознакомиться на созданном мамой
Алевтины Мариной Болдыревой сайте по адресу http://m-boldyreva-a.narod2.ru. Мы просим всех, кто
может чем-либо помочь девочке, связаться с родителями через вышеуказанный сайт.
Редакция
* * *
Из каких антологий
это звонкое «цэ»? —
словно древние боги
нам играют концерт
на лугу. На пороге
свет зажёгся вдали.
Тени леса как тоги
нам на плечи легли.
И чем дальше — от леса
до знакомых дверей,
тем чернее завеса
неба, ветер сильней
с неба звезды срывает
и роняет к ногам,
всё печальней играет
хор кузнечиков нам,
всё трагичней играет.
И под этот мотив
по мосту тень шагает,
всех нас опередив,
прямо к яркому свету.
И, дымясь на свету,
светлячок сигареты
падает в пустоту.
ПЕТРОВСКАЯ ЭЛЕГИЯ
В Петровском жили, за семь вёрст ходили
за коньяком в ближайший магазин.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вы говорили о Мамардашвили.
Я пожимал плечами: ну, грузин…
И, возвращаясь по дождю обратно,
по грязи, оступаясь и скользя,
друг другу становились мы понятны
без слов. Но объясните мне, друзья:
как лето с нами горько распрощалось,
как за столом сидели вчетвером,
как вечерами небо разливалось
трёхзвёздочным — в стаканах — коньяком…
Как это всё душа в себя вобрала,
не расплескав, покуда жизнь урок
судьбы и смерти нам преподавала,
который я так выучить не мог?
Зачем живу я с мыслями об этом,
зачем как дар бесценный берегу
петровский луг, залитый ярким светом,
и белую лошадку на лугу?
* * *
Бредёт, спотыкаясь, на ватных ногах,
по улице к рынку старуха.
Весь мир перед ней рассыпается в прах
от слабого зренья и слуха.
А в городе — праздник, и люди несут
в молитвах икону к собору,
как будто бы завтра грядёт Страшный суд,
всех будут судить без разбору;
как будто бы чудо случится вот-вот —
и всем всё простят и помогут.
...И только старуха, согнувшись, идёт
всё ближе — и к рынку, и к Богу.
* * *
Вот церковь. Вот Мемориал,
приют последний и причал
для курских моряков.
Не надо плакать, говорить,
мол, пацаны: им жить да жить,
не надо громких слов.
Лежат спокойно моряки.
А рядом — семечки, плевки,
обёртки от конфет,
пивные банки, чёрт возьми.
Гуляют взрослые с детьми.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И смерти вовсе нет.
В могилах, в небе голубом,
на этом свете и на том —
нигде, ни в чём нет смерти.
Вот шар воздушный в небо взмыл.
Резвятся дети средь могил.
Ну что тут скажешь: дети.
НЕНАПИСАННЫМ СТИХАМ
Простите, что я вас не записал,
когда ко мне толпой вы приходили
незваные, когда я крепко спал,
когда — за вас же! — мы с друзьями пили.
Как вы честны, чисты, не измарав
собой листы, не становясь стихами,
как облака — легки. Как я не прав
был перед вами!
За вас! За тех, которые вовне
не вырвались, когда я пьяным взором
в ад близких провожал, оставшись мне
безмолвным силлабическим укором.
* * *
Эта старая, с кольцами, недорогая шкатулка,
что хранится у мамы в шкафу, дорога мне до слёз.
Жизнь устроена так же, нехитрая, в общем-то, штука:
можно всё потерять, поломать и пустить под откос.
Можно всё потерять и потом начинать всё сначала,
по осколкам разрозненным заново жизнь создавать.
…И простая мелодия, та, что в шкатулке молчала,
если крышку легонько поднять, заиграет опять.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Георгий ГРЕБЕНЩИКОВ
НЕИЗДАННЫЕ ОЧЕРКИ
СИБИРСКИЕ СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ ГЕОРГИЯ ГРЕБЕНЩИКОВА
Более сорока лет сибирский писатель Георгий Дмитриевич Гребенщиков (1884(?)—1964) провел в
эмиграции, большую часть из которых прожил в США, в совершенстве знал английский язык, читал на нем
лекции, писал прозу и стихи, но так и не забыл родной Сибири, упорно работая над завершением романа-эпопеи
«Чураевы», посвященного старообрядческой семье.
До эмиграции Гребенщиков жил в Сибири, сотрудничал с Русским географическим обществом, со многими
газетами, работал в Омске, Томске, Барнауле, бывал в Ново-Николаевске (Новосибирске), Иркутске,
Красноярске, в других городах и селах... В 1911 году написал серию путевых очерков «По городам Сибири», к
сожалению, совершенно забытых, как и многие другие его произведения. Данная публикация очерков дает
возможность не только познакомиться с редкими произведениями, но и рассказать читателям о нескольких
страницах жизни Георгия Гребенщикова, связанных с Сибирью.
Возвращению на родину творчества Георгия Гребенщикова в советское время способствовала
подвижническая деятельность новосибирского критика Николая Яновского, который собирал произведения
областников и принял активное участие в подготовке книг из серии «Литературные памятники Сибири». Н.
Яновский был одним из первых советских исследователей, начавших писать о Гребенщикове еще при его жизни.
Он переписывался с младшим братом писателя, в начале 60-х годов разыскал адрес семьи Гребенщиковых в США,
наладил переписку с Татьяной Денисовной Гребенщиковой (женой писателя) и получил ряд ценных сведений о его
жизни и творчестве.
В начале XX века Гребенщиков считался одним из самых талантливых сибирских писателей, публиковался
во многих газетах Сибири и Алтая. В 1911 году томская газета «Сибирская жизнь» поместила серию путевых
очерков Гребенщикова под рубрикой «По городам Сибири»: «От Томска» (18 января, № 13), «В НовоНиколаевске» (11 февраля, № 33), «В Омске» (23 февраля, № 42), «Красноярск» (19 марта, № 63), «В Иркутске»
(8 апреля, № 79), «В Усть-Каменогорске» (17 июня, № 123). Последовательность публикаций совпадает с
маршрутом поездки Гребенщикова с лекциями об алтайских старообрядцах.
В газете «Обская жизнь» (Ново-Николаевск) опубликованы рассказ Гребенщикова «Впервые» (Из цикла
«Сибирские эскизы», 1910, № 42) и стихотворение «Мой тост» (1911, № 1). Они были найдены в сохранившихся
номерах этой газеты в фондах Областной Новосибирской библиотеки.
1911 год был в жизни Гребенщикова во многом решающим и переломным. Он совершил, при поддержке
Русского географического общества в лице Г. Н. Потанина, несколько экспедиций в отдаленные районы Алтая,
а затем с лекциями о старообрядцах, о сибирских песнях побывал во многих городах России. На сценах сибирских
городов с успехом шла его пьеса «Сын народа». На общей волне успеха бывали и неудачи. Например, 25 февраля
в иркутской газете «Голос Сибири» вышел негативный отзыв Н. Ф. Чужака-Насимовича на лекцию
Гребенщикова «О народной песне в Сибири». Но этот одинокий голос не помешал дальнейшей работе писателя
и исследователя.
В 1909 году Гребенщиков получил одобрение его пьесы «Сын народа» от Льва Толстого и воспринял его
как благословление на творчество. Он сделал выбор между наукой и искусством. Гребенщиков решил посвятить
себя литературе. В письме к Алексею Белослюдову от 27 декабря 1911 года он делится замыслом написать роман
о «крестьянах-сектантах» Алтая. Раскрывая идею этого произведения, он объясняет: «Мне вовсе неинтересно
сектантство как таковое, но мне интересны люди в нем, люди вообще, не одни сектанты, но люди — народ,
русский народ». Мысли о крупном художественном произведении, посвященном старообрядчеству, у
Гребенщикова появились после поездок по Сибири 1909—1911 гг., они высказаны в переписке с А. Н.
Белослюдовым, П. А. Казанским и Г. Н. Потаниным.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Собирать материал, находить интересные человеческие типы помогала и журналистская деятельность.
В письме к А. Белослюдову он просил: «...Записывай для меня вкратце оригинальные события из столкновений
русских с киргизами. Мне надо для новостей. Также присылай сюжеты из действительной жизни».
В 1911 году он завершает работу над одной из своих лучших повестей «Ханство Батырбека» о жизни
небольшого казахского аула. Ранние произведения Гребенщикова, посвященные инородцам, были написаны с
областнических позиций и направлены против колониальной политики царизма. Повести и рассказы «Болекей
ульген», «Кызыл-Тас», «На Иртыше», «В тиши степей», «Любава» правдиво изображали реальные процессы,
происходившие в полиэтнической среде Сибири начала века. По мнению новосибирской исследовательницы Л.
Якимовой, значение произведений о казахском народе далеко не ограничивается социальным аспектом,
Гребенщиков решал конфликты Степи в общечеловеческом масштабе: меняется само время, умирает
патриархальная культура аулов, старообрядческих деревень, круша привычные образы, но симпатии автора на
стороне подлинных ценностей.
Опасение быстрого наступления на кочевой уклад, неизбежного его крушения Г. Д. Гребенщиков высказал
в предисловии к поэме Г. Зелинского «Киргиз»: «Пройдет еще немного лет, и полная поэзии кочевая жизнь
превратится в скучную прозу безропотной ноши мужицкого ярма, под тяжестью которого уже не воскреснут
смелые взмахи минувшей удали, и умрут последние воспоминания о былых красотах степного простора». Как
отмечал Ш. Р. Елеукенов, введение в художественное повествование «степных узоров», расцвечивание яркими
красками прошлого сформировало своеобразие поэтики писателя.
Творчество Гребенщикова, прежде всего, те произведения, в которых поднимаются евразийские
проблемы, высоко оценены казахстанскими учеными. По мнению Ш. Р. Елеукенова, Гребенщиков завершает
«художественное исследование казахской дореволюционной действительности, начатое такими величинами,
как Г. Р. Державин, А. С. Пушкин, В. И. Даль, Т. Г. Шевченко, Д. М. Мамин-Сибиряк, М. М. Пришвин и др.»
Отрывки из повести «Ханство Батырбека» включены в казахстанский учебник по литературе для 8 класса
(авторы-составители З. И. Боранбаева, Р. С. Сверчкова). В данное время в Казахстане готовится к изданию
учебник для 11 класса, в который будет включен рассказ Гребенщикова «Степные вороны».
В России центр изучения наследия Гребенщикова находится в Сибири. Красноярск, Томск, Новосибирск,
Барнаул, Бийск — города, в которых наиболее активно исследуется его творчество, однако до сих пор он
остается писателем, известным в России только специалистам, произведения Гребенщикова издаются очень
скромными тиражами, в учебники литературы его произведения не введены.
В Америке ветшают и распродаются здания Чураевки. Именно в этом поселке недалеко от Нью-Йорка
реализовались основные культурные проекты Г. Д. Гребенщикова, объединившие интеллектуальную элиту
русской эмиграции. В Чураевке бывали Игорь Сикорский, Михаил Чехов, Сергей Рахманинов, Михаил Фокин,
Надежда Плевицкая, с легкой руки которой поселение назвали Чураевкой. В часовне Сергия Радонежского,
построенной Гребенщиковым по проекту Николая Рериха, была икона кисти Великой Княжны Ольги.
В чураевском издательстве «Алатас» вышли в свет книги Н. К. Рериха «Пути Благословения», «Знамена
Востока», «Гонец достигающий», «Перед ликом Гималаев», Ю. Н. Рериха «Буддийские легенды», К. Бальмонта
«Голубая подкова» и «Линия лада», А. Ремизова «Звенигород окликанный (Николины притчи)» и «Клятвенный
камень (Земные страды. Книга сказаний)», и другие.
Здесь же издавались, хранились и продавались через представительства «Алатаса» в Риге, Харбине и
Париже книги Гребенщикова: все тома эпопеи «Чураевы» по 1 доллару 25 центов, а роскошные именные
экземпляры по 3 доллара, «Былина о Микуле Буяновиче» по 1 доллару 75 центов, «Гонец. Письма с Помперага» —
по 1 доллару, «В просторах Сибири» и «Родник в пустыне» — по 1 доллару 25 центов, «Путь человеческий» — по
50 центов, «Волчья сказка» и «Степные вороны» — по 15 центов, «В некотором царстве» — по 25 центов...
Эти издания давно стали библиографическими редкостями, сейчас в букинистических магазинах
Новосибирска книги Гребенщикова стоят от 2 до 7,5 тысяч рублей.
Но самое удивительное и самое первое «собрание сочинений» Гребенщикова сделал когда-то редактор
новосибирской газеты «Обь» А. А. Аргунов. Об этом вспоминал в эмиграции Илья Савченко. В 1919 году в очерке,
посвященном Гребенщикову, Савченко написал, что впервые об этом писателе он услышал в Новосибирске от
Аргунова, «человека российского, но сжившегося уже с Сибирью и полюбившего этот край “гордого молчания”».
В 1908 году Илья Савченко работал в газете «Обь» и очень ценил преданность Аргунова газетному делу, который
не без основания считал, что он делает большое, нужное сибирское дело. В редакции «Оби» собрались многие
образованные новониколаевцы, и редакционный кабинет стал оживленным клубом, где не смолкали споры о
сибирском областничестве, политике, искусстве, литературе. Душою редакции был старик Аргунов — всегда
острый, горящий, беспокойный. Аргунов был горячим областником. Спустя десять лет, Илья Савченко
признается: «Самым упорным противником его был, пожалуй, я: не чувствовал я “особой стати” сибирской и
не мог поэтому понять, почему ей нужны “свои” особые пути развития. Вся ее особенность, казалось мне, это
разве то, что Сибирь — беспредельная и бескрайняя глушь…
Как-то в пылу спора старик Аргунов, усиленно пыхтя трубкой, сказал мне:
— Вы вот о Сибири толкуете, а Сибирь-то вы знаете, позвольте вас спросить? Гребенщикова вы читали?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я читал кое-что Потанина, Ядринцева, Адрианова. Но имя Гребенщикова услышал впервые.
— Вот то-то и оно! Почитайте, поглядите на Сибирь у Гребенщикова…
Через несколько дней Аргунов дал мне школьную тетрадку в синей обложке с тщательно вырезанными из
газет и наклеенными на страницы колонками рассказов Георгия Гребенщикова. Их было немного — шесть или
семь. Все это были маленькие рассказы из жизни сибиряков, напечатанные в различных сибирских газетах.
— Вот почитайте, если в Сибирь хотите всмотреться. Повидать Сибирь своими глазами не каждомуто ведь дано.
Прочитав эти любовно собранные стариком небольшие рассказы Гребенщикова, я прочно полюбил и
Гребенщикова, и его чарующе-строгую, молитвенно-великую, бескрайнюю Отверженную Русь — Сибирь. Из
этих рассказов глянула на меня воистину своя, особая душа края. Глянула и заполонила. Гребенщиков приобщил
меня к Сибири, сделал сибиряком. Да, сибиряком, ибо не паспорт ведь только дает право на родину, а еще и
психически-душевная тяга к ней. Можно родиться в Сибири и быть ей чужим, и можно родиться где-нибудь в
Киеве или Пензе и отдать Сибири свое сердце и влюбленную душу… Гребенщиков это и сделал со мною».
Прозорливость А. А. Аргунова удивительна, он сумел рассмотреть в первых литературных опытах
Гребенщикова не только верного сына Сибири, но и будущего классика, которому суждено было воплотить
мечту Н. Ядринцева и Г. Потанина о панорамном сибирском романе. В очерке, посвящённом Ново-Николаевску,
Гребенщиков упоминает о встрече с редактором прогрессивной газеты, а Новосибирск 1911 года сравнивает с
Чикаго. Почему? Что их объединяет? Стремительный рост и бурное развитие транспорта, который сделал
Чикаго третьим городом США? Что представлял собой этот американский город в начале XX века?
Посмотрим на портрет Чикаго в романе Теодора Драйзера «Титан». Это город, «наспех построенный на
болотистой равнине, был испещрен железнодорожными путями, на которых стояли разноцветные вагоны,
пригнанные их всех концов страны, с наскоро сооруженными и неоштукатуренными, но уже покрытыми слоями
копоти и пыли домами. Прямые немощеные улицы, на которых кипела и бурлила жизнь, даже воздух был
насыщен энергией тысяч приезжих из разных городов людей, странных, упорных, терпеливых, которые
жаждали чего-то. Сюда, как на пир, стекались самые дерзновенные мечты и самые низменные вожделения века.
Этот город был подобен ревущему пламени, город — символ Америки, город-поэт в штанах из оленьей кожи,
суровый, неотесанный титан».
Действительно на первый взгляд похоже на Ново-Николаевск начала XX века, который тоже рос
стремительно. В 1893 году в поселке Кривощеково проживало всего 740 жителей, а всего через 4 года в 1897
году — 7,8 тысяч человек, в 1926 году — 120, 1 тыс. человек. Сам Ново-Николаевск превратился в безуездный
город Томской губернии, крупный транспортно-торговый центр Западной Сибири. Небывалый темп роста
Ново-Николаевска позволял местным жителям называть его городом «американского типа», о чем с гордостью
сообщал первый книжный издатель города Н. П. Литвинов в альбоме «Виды Ново-Николаевска». Но
Гребенщикову в 1911 году это показалось только рекламным трюком. Он называет Ново-Николаевск сибирским
Чикаго скорее иронически.
Каким же был Новосибирск в начале XX века? О чем писали в то время местные газеты? В 1910 году
«Обская жизнь» отражает разочарование в народничестве и в целом кризис в обществе и в культуре.
Нерадостно встречала Новый год новосибирская интеллигенция, первый номер «Обской жизни» содержит
материалы о том, что наступающий 1911 год не принесет радости в общество. Об этом стихотворение
Гребенщикова «Мой тост» и рассказ Г. Вяткина о встрече Нового года в тюрьме («Обская жизнь» 1911, № 1.
Рубрика «Фельетон»). Рассказ так и называется «Тюрьма». Герой этого рассказа с разочарованием и
пессимизмом смотрит в свое будущее, он перестукивается со своим соседом по камере, который любит девушку
по имени Мария. Молодые люди мечтали о светлой жизни, о свободе, но оказались в тюрьме. И вот через
несколько часов наступает Новый год. Что им делать? Как его встретить? Рассмеяться над собой? Товарищ
из соседней камеры сообщает, что он нашел способ избавления от страданий, девушка передала ему яд. В
Новогоднюю ночь он свел счеты с жизнью. Безвыходность положения молодого поколения, безнадежность,
тоска — лейтмотивы, объединяющие произведения Вяткина и Гребенщикова. Приведем первые строфы
стихотворения «Мой тост».
О, нет!.. Вступая в новый год,
Не вижу новых откровений,
Ни долгожданных обновлений,
Ни тени счастья и ни льгот.
Я только знаю, что «вчера»
Бесцветно так же, как сегодня,
И этот кубок новогодний
Фальшив как пошлое «Ура»!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не будем анализировать художественные достоинства этого раннего произведения Г. Гребенщикова,
который признавался, что поэтического дара у него нет, лишь подчеркнем мотивное сходство этого
стихотворения и рассказа Г. Вяткина.
В это время в Ново-Николаевске, изначально формировавшемся как транспортный узел и промышленный
центр, начинают складываться и культурные традиции. В газете «Обская жизнь» 17 января 1910 года
сообщается о съезде естествоиспытателей и врачей, на котором В. В. Сапожников сделал интересное
сообщение с диапозитивами и картинами об итогах экспедиций в монгольский Алтай (1905—1909 гг.). В
некоторых номерах газеты сообщается о музыкальных и литературных вечерах или, например, об открытии
драмкружка. Не прошло незамеченным и томское издание поэмы Г. Зелинского «Киргиз» в переводе Г.
Гребенщикова с иллюстрациями Г. Гуркина. О продаже книги в лавке Н. Литвинова сообщалось в «Обской
жизни» 9 января 1911 года.
В сибирских газетах того времени появляются стихи Саши Черного и рассказы молодого А. Аверченко.
Например, в январе 1910 года «Обская жизнь» представляет его рассказ «Человек-сэндвич».
Так происходило собирание культурных сил в Сибири, о чем мечтали областники.
Об открытии журнала «Сибирские огни» Гребенщиков узнал уже в эмиграции. В 1922 году В. Правдухин
в 5-м номере журнала опубликовал рецензию на роман «Чураевы», сравнивая первый том романа «Братья» Г. Д.
Гребенщикова и повесть «Беловодье» А. Е. Новоселова.
Гребенщиков читал журнал «Сибирские огни», многие произведения сибирских писателей, в частности,
«Перегной» Лидии Сейфуллиной и рецензию на свой роман, о чем свидетельствует его письмо.
Вл. Правдухину.
12 сентября 1924 г.
Милый собрат!
Вы вправе на меня сердиться. Не мог прислать Вам ни какого рассказа и даже не писал более года.
«Перегной» Вашей талантливой жены прочел давно. Большой талант, и смелый и зоркий. Хорошо бы ей
избегнуть чрезмерной обнаженности. А нарочитое прославление политических тенденций тоже не украшение,
а ослабление ее вещей.
Свою книгу (новую) «Былина» посылал Вам и П. И. Макушину и в университет — не знаю: дошли ли? Знаю,
что некоторые не получили из-за орфографии.
Присылайте, если можно нам Ваш журнал сюда по адресу «Алатаса». Только напишите подробнее, как
идет журнал.
Вашу статью о «Чураевых» читал. Этот роман только теперь начинают понимать по-настоящему.
Притом это начало семитомной эпопеи, над которой теперь работаю. Обратите внимание на название частей
«Василия Чураева».
Очень, очень хочется мне быть понятым на родине как должно. Лишь тогда захочется вернуться и
работать вместе с новыми и сильными людьми.
Чужим возвращаться не желаю, рабом — тем менее.
Хотел бы видеть истинную широту и глубину новой Сибирской интеллигенции, а не разухабистую
«революционную» крикливость.
Жму Вашу руку. Жду отклика.
Но в ближайшие годы произведения Гребенщикова так и не были опубликованы в Сибири. В 1927 годы он
писал сотрудникам «Сибирских огней»: «Я все-таки решил опять к Вам постучаться, — авось, откроете мне
двери Ваших журналов. …Мне очень хочется связаться с сибирской литературой и по мере сил помогать ей
духовно и материально.
Прошу Вас выслать мне как “Сибирские огни”, так и журнал “Сибирь” и также попросить кого следует,
выслать и “Советскую степь”, в которую я готов давать свои письма из Америки. …Могу собрать и переслать
часть долларов для нуждающихся литераторов или студентов. Словом, искренно хотел бы что-то сделать для
родной культуры. Георгий Гребенщиков»
Однако при жизни Гребенщикова его произведения так и не вышли на страницах «Сибирских огней».
Первыми публикациями Гребенщикова в журнале «Сибирские огни» стали отрывок из автобиографической
«Егоркиной жизни» в 1984 году и его философско-публицистическая книга «Гонец. Письма с Помперага» в 1991
году.
А в 1922 году журнал «Сибирские огни» писал, что «Гребенщиков обладает определенно незаурядным
талантом. Его талант может погибнуть: развалиться и расползтись окончательно по быту, по
интерпретации старого, если он не примет, в конце концов, “гибнущей” с его точки зрения Родины, которая
пережила прекрасную диалектику революции. Иного пути для русского писателя нет».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эти выводы оказались пророческими. Журнал тогда предлагал читателям прочитать Гребенщикова не
только потому, что он талантлив, но и потому, что «он выделяется во многих отношениях из заграничной
ругательной беллетристики». «Этой ругательской струи, — отмечал журнал, — в нем нет».
Воспользуемся этим советом и прочитаем путевые очерки Георгия Гребенщикова, пройдем вместе с
писателем по улицам сибирских городов столетней давности, хорошо вглядимся в них, послушаем, что тогда
говорили люди, посмотрим на торговые вывески с сообщениями о распродажах, зайдем в храмы, городские
библиотеки, побываем на пристанях… Сравним с современными городами: 400-летним похорошевшим Томском,
городами-миллионниками Омском и Новосибирском.
А правда, похожи ли они на Чикаго?
Светлана ЦАРЕГОРОДЦЕВА
(Актау — Новосибирск)
ПО ГОРОДАМ СИБИРИ
От Томска
Записки туриста
Не рекой течет, а горным потоком стремится время! Кажется, только на той неделе приехал последним
пароходом с Алтая. Будто еще не застывала Обь и отвратительная дорога от Черемшанников будто еще
продолжает отзываться помятыми ездою по ней боками, — однако пролетело уже ползимы.
И последнее число минувшего года, как на большом ухабе, стукнуло в голову. Еще три месяца и снова
позовут иные дали, где нужны заплечные сумки и альпенштоки. И тогда смрадные города — прощай! Вы не
нужны тогда, как старая шерсть пушистому зверьку.
Ползимы — одному Томску — слишком довольно. Не так богат он культурными редкостями, чтобы
задержаться в нем дольше, а вечному бродяге и подавно.
Итак: в другие города, в иные центры холодной, но родной страны, в иные уголки так медленно
внедряющейся к нам культуры…
Недолги сборы, не тяжел багаж и нет претензий на удобства — какие хорошие это условия для туриста! В
одном кармане — паспорт, в другом — остаток мелочи, под мышкой легкий чемодан…
— Извозчик!
— Куда прикажите?
— На Межиновку!
Скрипит под полозом снежок. Пар от дыхания лошади вьется под дугой и легким облачком летит в лицо.
В ухабах по улицам крепко встряхивает… Ушайка… Невольно приходит мысль, что кто-то приставил букву «у»
— по ошибке. Правильное название «шайка». Не разбойничья, конечно, а та, которой сливают всякую жидкую
дрянь.
Ямской — особенно милый и жуткий по той психической черте для томского писателя: редакции,
гонорары, сухость секретарей; «посмотрите из “забракованных”»; «Ваша статья в наборе»; «аванс» — как все это
близко, понятно… Ну, прощай!.. Суди заочно…
— Почтамтская!..
Когда-то будет именоваться улицей Льва Толстого?!
— Вот наш почтамт…
Вспоминаются свежие впечатления о той трагикомедии, которая ежедневно вырисовывается теснотой
этого здания!.. Чиновничье равнодушие, безстрастная бумага за № и просто наша чисто русская сонливость.
Мы давно имеем железную дорогу, а большие чины, едущие в Питер, получают прогоны поверстно на
лошадей… Разве это не хроника средневековья?..
Но все остается позади, как и сама Почтамтская…
Вот и Бульварная кончается… Степь, взлохмаченная прижавшейся к самому городу тайгой, пахнула на
меня своей зимней холодной тишиной и большими пышными складками ушла далеко во все стороны, а там на
самых горизонтах ее покоится тусклое мглистое небо.
— Вокзал!..
Или лучше «вокзал».
Это какое-то, видимо, хроническое недоразумение, но не вокзал столицы Сибири… Маленький, грязный,
холодный — словом, дрянной из дрянных. Смотрю на пар собственного дыхания и проверяю по градуснику: 4°
тепла. Люди в ожидании поезда мнут друг друга, как будто собираются играть в «чехарду»… За столом толстый
рыжебородый купец, с ним две подкрашенные мамзели с охрипшими голосами. Перед ними графин водки и
кофе… Праздничают: Новый год встречают…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Дай еще десятку, а?.. Я бы на прокат доху взяла, на Новый год пофорсила бы… А?
— Пей, Лелька! Да не лей на жакет-то…
— Эх вы, крали мои!.. — хрипло рычит от умиления купец и обнимает обеих враз…
Трезвые отвертываются… Какая-то дама уводит в задний угол маленькую девочку… И тут же затягивает
какую-то дикую песню молодой человек без усов, но в зеленых рейтузах…
— Нет… Вот я видел восемь, понимаешь, восемь шикарных турчаночек… — и делает жест восторга.
Пришел со «второго Томска» поезд. Иду в вагон…
— Здесь вагон артистов!.. Прошу выйти…
— Каких артистов? — спрашиваю, заинтересованный многочисленностью труппы.
— Драматических!.. — отвечает большая дама в богатой кацавейке и с печатью былой, но изношенной
красоты на лице. Голос ее шершав, — видимо, пропит на праздники… А на лавках вагона все ее «артистки» с
кавалерами… Речь развязна, жесты широкие у всех и щеки «как яблочко алые»… Большую даму зовут «мамой»,
а она всех называет коротким именем.
— Артисты! — думаю себе — «драматические», — и грустно, грустно становится… Перехожу в другой
вагон.
Последний звонок. Паровоз перекликнулся с кондуктором, рванулся и медленно повез…
Стою на площадке… Замелькали березы и ели. Запостукивали колеса и рельсы блестящими змейками
побежали назад… Паровоз лихо мчит по тайге, выставляя вперед обнаженную стальную грудь свою, и его седые,
пышные космы длинным султаном отлетают назад, жмутся в тайге и путаются в молчаливых оврагах, цепляются
за березы и ели и медленно тают.
Алтаич*
18 января 1911, № 13
В Ново-Николаевске
— Сибирский Чикаго!..
Как это гордо и внушительно.
Посмотрим…
Так называемых «гостиниц» много, но очень трудно почему-то, даже для скромного туриста,
воспользоваться их гостеприимством. Номера — все клетушечки, узенькие и длинненькие. К соседям можно не
только смотреть, но и подбрасывать ненужные вещи… Очень бьёт по органу обоняния.
— Почем?
— Два с полтиной-с!..
— Как?..
— Два семьдесят пять-с!..
— Что-о?
— В таком случае — три!..
Я спохватился: пять секунд беседы со швейцаром оценены в 50 к. Для «американцев» это еще очень
скромно… По гривне секунда — 6 руб. час — совсем пустяки: Карнеджи минуту ценит в двести франков…
— Так што насчет пачпорта!.. Позвольте сию минуту-с! — загораживает двери к выходу…
— Позвольте переодеться сначала!..
— Никак этого не можем!.. Потому как теперича, значит, всякие мазурики ездиют…
Покоряюсь судьбе…
Спешу на воздух, сгорая нетерпением обозревать достопримечательности…
Иду по узенькой тропинке возле заплотов, а когда кто-либо встречается — забредаю по колено в снег…
Насыпалось немножко в сапоги: тает… Неприятно, но ничего… Зато я в «Чикаго».
По улице воз сена едет… Хорошее сено, луговое… Гурьба коров бежит за ним, теребит… Мычат хором…
Парень с воза соскакивает, со всего плеча бьет их кнутом: одна кинулась в сторону и завязла в сугробе…
— Жестокий какой!.. — думаю себе и сочувствую корове, но вытащить ее не берусь…
Иду по улицам… Широкие улицы, длинные. Домишки все маленькие, деревянные, с заплатами и
наклейками на воротах: «Квартира сдается»… Кое-где покажется человек, идет медленно, лениво и на
незнакомого человека смотрит пристально, точно спрашивая:
— С капиталом?..
Но вглядевшись в костюм, разочарованно отворачивается…
То и дело попадаются обгорелые столбы и полуразрушенные печи: это пожарища…
— Почему так часто вы горите? — имел я беседу с одним из обывателей…
*
Псевдоним Г. Д. Гребенщикова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Стало невыгодно, знаете ли, иметь дома… Продать некому… Ждешь, ждешь да и того… Премию-то
как-то сподручнее. А вы слыхали, говорят, капиталисты из-за границы едут?.. — Переменив разговор, пытливо
задает он вопрос…
— Нет, не слыхал…
— А насчет дороги?.. Алтайской?.. И насчет «управленских» не слыхали?.. Будто к нам их переведут…
— Ждите погоды! — советую и ухожу.
Вот и центр «Чикаго» — Николаевский проспект… Широкий и пестрый от сплошных вывесок, которые по
размерам почти вдвое больше самих фасадов магазинских… Огромные, разноцветные, они кричат все больше «о
дешевой, небывалой распродаже»…
Но странно: большинство вывесок имеют надписи и на левой стороне, а так как они большие, то иногда
надпись бросается в глаза, особенно когда идешь на Николаевский из переулка…
— Что это значит? — любопытствую…
— Коммерческая тайна-с! — отвечают солидные торговцы в теплых полушубках.
Но секрет мне открыл-таки один обыватель:
— Чудак вы, право! — удивился он моей наивности. — А вдруг приезжает москвич-кредитор: вывеску
перевернул и проваливай мимо, милый человек… Или хошь по гривне за рубль?.. А то и так: левая сторона
покупает, правая продает!.. А то как же?.. В коммерческих делах, брат, мы американцы…
— А вы в Америке бывали?..
— Хочь не бывал, а слышивал, што там, брат, они все это живой рукой…
Смотрю: на базарной площади огромный недостроенный корпус. Оказывается, это «городские торговые
ряды».
— А достроят когда?..
— А кто их знает… Когда-нибудь достроят, надо полагать…
Подходит довольно чисто одетый господин. Виновато улыбается и тихой октавой говорит:
— Позвольте… господин… так что третий месяц без службы… Помогите, не оставьте вашим
одолжением… Сколько возможность ваша…
Иду к Оби. Привлекает башня вольно-пожарного общества, на которой написано: «Один за всех и все за
одного»… Но на пути вижу скромную вывеску: «Книжный магазин»… Захожу. Спрашиваю последний номер
одного из лучших журналов.
— Было два номера — продали! — отвечают.
— Почему так мало?
— Спросу нет на хорошую книгу… В прошлом году три экземпляра «Знания» продали да с десяток
«Шиповника»… Вообще покупатель на книги у нас редкость… Учащиеся — вот наши спасители… Тетрадки,
карандаши, тому подобное…
На следующий день перебывал во всех библиотеках. Их оказалось три: приказчичья, Чеховская и частная…
Посещаемость для города с 60 тысячами населения — прямо-таки жалкая…
В городе издаются две газеты и у обеих нет трех тысяч тиража. Одна выпускает тысячу пятьсот, другая —
меньше тысячи.
Редактор прогрессивной газеты, грустно качая головой, улыбается и тихо говорит:
— Невежество ужасное!.. Весь город это какой-то наскоро сколоченный торговый лагерь, в котором все
ждут купцов и капиталистов… И все зависит от того: приедут ли купцы, приведут ли капиталы?.. Никакого
общественного подъема, никакого интереса к искусству, к литературе… Да и странно было бы ждать этого от
маклаков и маркитантов… Работаешь, нервничаешь, а не знаешь: есть ли толк!.. Только тем и утешаешься, что
есть какая-нибудь сотня людей, понимающих и сочувствующих истинной культуре…
Да… грустное, унылое впечатление произвел на меня Ново-Николаевск… Ходил я, ходил по его
пустынным широким улицам, и ничего не увидел отрадного с внешней стороны. Хотел проникнуть в среду
лучшей интеллигенции, но она оказалась разрозненной, скучающей и бездействующей… Есть типичные для
уездного города драматические кружки, обязательно враждующие между собой и ищущие развлечения в
собственном показательстве, в интригах и сплетнях…
В один из вечеров я пошел на берег Оби, так обильно заваленный всевозможными земледельческими
орудиями, этими первыми разрушителями девственного спокойствия и простора сибирских полей…
Был вечер… Солнце погрузилось за ровный белоснежный горизонт и, окутанное дымкой мороза, золотило
западный небосклон…
Обь широкой и белой дорогой уходит в даль, на север, и, закованная льдом, молчит теперь… И всюду за
нею раскинулись молчаливые и широкие поля… Молчат они и терпеливо ждут своего честного пахаря, не того
маклака, который ищет корысти, а того, который творит и созидает настоящую, не картонную, культуру…
Зазвонили к вечерней… Плавными и печальными стонами неслись в поля колоссальные удары и таяли там
в бесплодной тиши…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Длинным горбатым и многоногим чудовищем перекинулся через реку железный мост и красной прямой
змеей вползает на него товарный поезд.
Вхожу на паперть нового собора и смотрю, как паровоз, выбрасывая облака пара, рисует на синеве неба
какой-то чудовищный силуэт. Он все растет и вместе с поездом идет через реку… Все ближе, все больше… Точно
призрак чего-то огромного и неотвратимого идет он в город, рисуясь на фоне голубого неба и то и дело меняя
форму…
В это время удары большого колокола смолкли и звонарь стал звонить во все… Он сначала громко нарушил
тишину полей, затем все тише и тише запели колокола… Вот они совсем стали шептаться, певуче и таинственно,
точно боясь приближающегося призрака… Вот, кажется, совсем смолкли и только стонут спросонья… О,
несомненно, этот звонарь большой поэт — художник… Он, несомненно, смотрит с высоты на тихо идущий поезд,
и на призрак чудовища, и на потухающую зарю молчаливых и просторных сибирских полей…
И, любуясь этой картиной, он воплощает ее в колокольный перезвон…
Еще раз всколыхнул звучные аккорды, будто тяжело вздохнув в последний раз, смолк…
Сумерки сгущались… Стало тоскливо… Я вошел в церковь, где на широком каменном полу стояли две
старушки, да слышался торопливый бас дьякона, читающего ектенью… Странно звучал этот бас в пустом храме,
а в моей душе все еще жило настроение, созданное молчанием вечерних полей, силуэтом пара и тихим звоном
колоколов…
Уезжая, я думал, что Ново-Николаевск — это большое село, затерянное среди сибирских равнин… Пахать
ему нужно, работать в поте лица, чтобы цвести и расти, а не заниматься маклерскими аферами… Потому что не
по сердцу он сибирской природе.
Алтаич
11 февраля 1911, № 33
В Омске
День ясный, слегка морозный. Ныряют по ухабам извозчичьи сани, мелькают невысокие деревянные,
раскрашенные домики вокзального пригорода. Слева широкой и белой пеленой, так же, как и Обь, уходит на север
Иртыш. На правом берегу его, впереди, острыми пиками торчат немногочисленные фабричные трубы и
церковные и пожарные башни.
Вот справа обширный с бедной растительностью лагерный парк, с низенькими белыми бараками…
Просторная площадь, кое-где окруженная начавшимися строениями. А правее от лагеря, в начале Казачьего
форштадта, на ровно раскинутом обширном плацу, грациозно красуются легкие, стильные и нарядные павильоны
различных величин и архитектур: то будущая промышленная выставка. Вот и теплые оранжереи, где уже посеяны
и растут садовые, огородные, лесные и полевые злаки… хорошо! — вот думаю: все это в июне оживет,
принарядится и зашумит, наводненное людьми и экипажами.
Вот и Казачий форштадт с его низенькими полусельскими строениями.
Проехали.
Кадетский корпус!.. О, да… Это нечто, граждане, страшно-каменное и серое… Почти за сто лет много здесь
воспитано воинственной молодежи. Вспоминаю, что действительно, от времени основания б<ывшего>
«войскового училища» в 1913 году исполнится сто лет. И еще вспоминаю, что наш Г. Н. Потанин здесь получил
первые свои знания, здесь он маршировал с красными погонами и здесь его «муштровали», готовя к военным
подвигам…
А вот и ящикоообразный генерал-губернаторский дворец с четырехугольной башней на крыше… Вкус у
господ строителей был неважный!..
— Вас куда прикажете? — спрашивает извозчик. — За Омь?
— За Омь!
Хороший железный мост и совсем московский уголок — Любинский проспект, кишмя кишащие людьми и
экипажами… Это — самое сердце города Омска. Под мостом обширный каток, а в Оми, узенькой и кривой речке
с крутыми берегами, бесконечная цепь замороженных пароходов и барж…
На Любинском, состоящем из двух рядов преимущественно двухэтажных каменных домов, — все
магазины. Коротенький проспект кончается быстро, а после подъема на горку начинается все та же большая
деревня с бестолково раскинувшимся базаром… Только слева, перед началом старых крепостных построек,
солидно красуется роскошное здание городского театра…
— Вот в Томске бы такой же!.. — завистливо думаю. — Не плакали бы антрепренеры, которых Томск так
щедро награждает убытками…
Дальше кафедральный собор, тяжелые, скучные здания казенных учреждений, а немного дальше, против
массивного рыжего корпуса казенной монополии, и квартира моего товарища.
Отсюда виден уже и конец города.
Останавливаюсь.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Первое, что должно привлекать туриста, — это музей географического общества. Здесь вы сразу попадаете
в осколки степной, преимущественно киргизской старины. К сожалению, музей этот почти не посещается
публикой, потому что полное отсутствие интереса к своей стране в сибирском обществе типичная черта.
Второе — это театр… В нем постоянно довольно приличная труппа, и за последние годы часть омской
публики в достаточной степени развила свои театральные вкусы. Но этой публики очень немного. Большинство
же публики такой, которая приходит в театр или случайно, или на такого рода представления, жажда к которым
изобличает в ней дурные наклонности… Омскую публику можно разделить на четыре категории: военные,
чиновничество, коммерсанты и пестрая, смешанная с мещанством, толпа.
Театральная аудитория, таким образом, составляется из всех этих сословий, но в то же время каждое из
этих сословий имеет еще и свои общественные развлечения: у военных есть военное собрание, где танцуют и
играют в карты; у чиновников есть общественное собрание, где танцуют, играют в карты и устраивают маскарады;
у коммерсантов есть коммерческое собрание, где танцуют, играют в лото и в карты и устраивают спектакли и
маскарады. К услугам же пестрой толпы есть много иллюзионов, зал вольно-пожарного общества и, наконец,
изредка театр.
Есть еще и отделение Императорского музыкального общества, которое, несмотря на обычные в таких
учреждения обывательские разногласия, за 30 л. своего существования создало довольно порядочный контингент
музыкантов. Музыкальные вечера устраиваются редко, но охотно посещаются самой изысканной публикой и
выполняются очень хорошо.
Но никаких литературных обществ и кружков в городе нет, и в этом отношении Омск представляет собой
унылую картину…
Да и с газетами Омску не везет. Все более прогрессивные и серьезные газеты немедленно закрывались и
лучшие сотрудники высылались, а остающиеся газеты щадились при условии угодничества начальству и в
лучшем случае «держали нос по ветру»… Руководящие статьи в такие газеты диктовали по телефону из
надлежащих учреждений…
Бывали случаи, что приходит в редакцию, например, тот же протоиерей Голосов, дает свою «статью»
самого «кровожадного» содержания и тоном приказания говорит:
— Для воскресного номера! — и держащие нос по ветру печатали…
Случалось как-то, что один из редакторов напечатал такую статью под заглавием «стороннее сообщение»
и представил автору счет, назначив по пятьдесят копеек за строчку… Но из этого вышло то, что потом редактора
так «доехали», что он и теперь, вероятно, помнит, что значит не слушаться начальства…
Так говорят очень свежие предания.
Но в Омске все-таки нашелся отважный редактор и еще очень недавно в первых номерах «Сибирской
строки» вскрыл такой нарыв из омской хроники, что зловонный фонтан окатил не одного из почтенных
ревнителей благочестия…
Правда, издание это тотчас же было закрыто, а редактор замурован в каменные стены, но и «ревнители
благочестия» общественным мнением все-таки уже пригвождены к позорному столбу… Читатели-сибиряки,
вероятно, достаточно наслышались об этом «вскрытии», имя которому «Голосовщина», т. е. систематическое
растление гимназистов преподавателем Закона Божия.
А не будь этого отважного редактора, м. б., единственного в Омске, «хорошие» педагогические приемы до
сих пор бы здравствовали, как здравствует, несомненно, еще многое, о чем не могут проронить слова местные
газеты.
Но неуспех омских газет объясняется еще и колоссальной некультурностью омского населения…
О степени культурности омского общества можно судить по следующему.
Почти единственная библиотека имени А. С. Пушкина посещается таким ничтожным количеством
читателей, что для Омска с 80-тысячным населением это смешно. Книжных магазинов в Омске всего два: это
магазин в частной квартире г. Александрова и побольше, на Любинском проспекте, какого-то еврея, который даже
сердится, когда у него спрашивают книги:
— Какие книги? Вы видите, что у меня нет книг? У меня писчебумажный магазин; это только на вывеске
стоит «книжный»… Разве в Омске можно торговать книгами? Здесь совсем не интересны книги!..
И, действительно, книжный магазин Александрова, имеющий некоторый запас новейших книг, редко
видит в своих стенах покупателя… А имеющиеся книжные киоски торгуют исключительно лубочными
изданиями и открытками…
Большие надежды в смысле культурного отрезвления Омска возлагают на предстоящую выставку…
Насколько оправдаются эти надежды и насколько промышленная выставка может подействовать на ум и
сердце омичей, пока судить преждевременно…
Но скажем в заключение, что пока этого не только не чувствуется, а напротив, заметно возвышение других,
более плотоядных инстинктов: купцы печатают о рекламе и сбыте залежавшихся товаров, сластолюбивые
чиновники о приезде роскошного шантана с букетом пикантных певиц, дамы готовят изящные туалеты.
Домовладельцы, потирая руки, собираются вдвое увеличить и без того дорогую квартирную плату, а средняя
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
публика жаждет дешевых зрелищ. И даже некоторые из редакторов не чужды нескромных мечтаний о… большом
притоке объявлений.
Словом, Омск ждет богатых и знатных гостей, а что будет им показывать, кроме жадного невежества,
покажет недалекое будущее…
Алтаич
23 февраля 1911
В Усть-Каменогорск
Вот город, о котором с первого взгляда можно сказать, что тут тишь да гладь да Божья благодать!..
В самом деле, чего тут не хватает для общественной тишины и спокойствия? По ровным и прямым улицам
травка-муравка растет, коровушки, индюшата и куры спокойно разгуливают, в крепких ящикообразных домах с
палисадниками полудремотно всякие почтенные обыватели благодушествуют… С южной стороны красивый
Иртыш течет из Китая, а с западной — красавица Ульба из альпийских Риддерских гор… С северо-востока
правильным амфитеатром зеленые горы расположились… И стоит городок отгороженный со всех сторон, как у
Христа за пазухой. Только по пятницам да субботам по улицам его поднимается пыль: это на базар и с базара со
всякой всячиной разъезжают… Да по воскресеньям на завалинках и тротуарах чинно сидят и гуляют разодетые в
яркие цвета обывательские дочки и молодицы… Кавалеры в фуражках с кокардами и без оных, с высоко
вытянутыми от тугих воротничков шеями, с тросточками и в перчатках, плавной и медленной походочкой ходят
рядом с томно улыбающимися и обязательно напудренными барышнями… Иногда по пустынной улице быстро
протарахтит порожний извозчик и, подъехав к какому-либо прилично одетому прохожему, спросит:
— Эй, бай, извозчик нада?..
Иногда бывает надо, а иногда и не надо, но в обоих случаях, если прохожий — приезжий человек, все
встречные и поперечные сейчас же тщательно осмотрят его и уж потом станут наводить подробные справки о его
звании, возрасте, исповедании, семейном положении и имущественном благосостоянии… И, ах, как приветливы
местные барышни ко всякого рода приличным прохожим, которые все-таки на улицах городка изредка
появляются: либо вояжеры, либо проезжие на пароходах туристы, либо студенты, либо сами иностранцы,
приехавшие для покупки золотых приисков… Так томно улыбнутся они, так славно стрельнут глазками и затем
так конфузливо потупятся, что никто не устоит и, может быть, сегодня же вечерком на спектакле или просто на
берегу реки представится прилично одетый прохожий… А дальше скорое прощание, проводы на пароходе,
трогательные глубокие вздохи и робкие просьбы карточки на память…
Иногда, по вечерам, через открытые окна с геранями на подоконниках несутся на тихую улицу минорные
звуки гитары или грустные мотивы старинного романса… И чувствуется, что отцветает юность, а поющая все
никак не дождется своей поры любовных чар… В редких случаях вечернюю тишину нарушает механическипоспешное шипение граммофона, и какой-нибудь Камионский или Фигнер совсем не своими голосами и страшно
быстро поют, вернее сипят, любимые арии из лучших опер…
Но зато тут же где-либо рядом, в скромном мещанском домике, за чайным столом, окруженные Борями и
Сережами, Петями и Митями, разинувшими желтые рты, сидят действительные красавицы и ведут от всего сердца
беседу о вчерашнем чае… По цвету лиц, блеску роскошных глаз и по атласу рук и шеи, написанных будто самим
Рафаэлем, вы бы хотели видеть их в храме искусств, на большой сцене перед тысячной восторженной толпою, вы
хотели бы видеть их львицами среди блестящего аристократического общества… Но, увы… Они могут говорить
только о вчерашнем чае или о сегодняшней погоде и очаровывать телеграфистов «Митей» и канцелярских
служителей «Сережей»…
Потому что их съела глушь мертвого городишка, поглотила тина мещанских добродетелей…
И еще к характеристике этих добродетелей.
У местного аптекаря произошел в аптеке пожар: вспыхнула девушка-приказчица. Выбежав во двор, вся
объятая пламенем, она призывала о помощи, но собравшаяся толпа смотрела равнодушно на несчастную, а
некоторые, заглядывая через забор, даже цинично гыкали … Сам аптекарь, очень тучный и, говорят,
интеллигентный человек, рискнул было помочь девушке, но за него уцепилась его экономка и завопила:
— Не тронь, а то сам сгоришь!..
Тогда из аптеки выбежал ученик еврей и стал спасать девушку, разрывая на ней платье и туша руками
огонь.
В бессознательном состоянии девушку увезли в больницу, а ученик лишь потом заметил, что руки у него
совсем обгорели: ими нельзя было ничего взять…
Девушка оправилась, а ученик еще болел. Кто-то заикнулся о представлении ученика к награде за спасение
погибающей, так где тут: сейчас же посыпались резоны, в роде следующего:
— Еврея-то к награде?!. Что вы, да это же… гм… крамола!..
— Конечно, конечно, крамола!..
И все прикусили языки…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вот я на спектакле в приличном по архитектуре Народном доме. Двое приезжих артистов ставят
андреевского «Гаудеамуса». Большинство участников местные любители, и, как подобает в этих случаях, из игры
получается развеселое удовольствие ни для кого, как для самих любителей… Строгие и чуткие зрители смеются
над исполнением, потому что где уж тут возмущаться?..
Для нестрогих и так хорошо, а буйная галерка рукоплещет всему… Но в этом способе любительского
веселья, когда студентов изображают какие-то писаря и союзники, а Стамескина какой-то господин со сшитым
ртом и стиснутыми зубами, гораздо легче выделить блестки настоящей игры, и потому невольно бросалась в глаза
исполнительница Дины Штерн…
— Она артистка?
— Нет, любительница!..
— Не может быть… Это же вполне законченная серьезная игра!.. Смотрите: манера, изящество, тон,
мимика!.. И местная?..
— Да она курсистка питерских высших женских курсов…
— Вот как!.. Ну, тогда другое дело…
И еще показывают на одну из любительниц. Светлая изящная блондинка, она производит впечатление
артистки чистой крови, но, говорят, она не могла поехать в Питер, и таланту ее суждено заглохнуть здесь.
В антракте публика зашевелилась и, как среди шипов душистых роз, выделилась группа блестящих
великосветских дам…
— Кто они?
— Это жены местных золотопромышленников N-ских… Их несколько братьев и вся их большая семья,
несмотря на нашу глушь, ведет чисто европейскую жизнь…
Спектакль кончился поздно. По тихой пустынной улице, освещенной единственным, представьте,
Галкинским фонарем, я направился на Ульбинский мост, чтобы попасть в усадьбу товарища, где я остановился…
На мосту я задержался и прислушался к городу… Он крепко спал, только слышалось бормотание, видимо,
последней извозчичьей тележки, да и то скоро смолкло… Чистая прохладная вода быстро неслась под понтонным
мостом и создавала баюкающее настроение…
Говорят, здесь в Ульбе много тонет людей. Плывут на плотах, ударятся о мост и тонут… Здесь же будто
часто и убивают с целью грабежа… Стало неприятно, но я прошел дальше, к пустынным, заросшим кустами
островам…
Здесь пышно цвела жимолость, пели соловьи и ревела, видимо, запоздавшая в поле корова…
Влево на углу, где падает в Иртыш Ульба, из-за густой рощи блестела старая крепость с громадным
полуразрушенным зданием каторжной тюрьмы… Вспомнился Ф. М. Достоевский, который некогда томился в
ней… Представилась его тень летающая над страшным зданием и вспомнилась действительность… Тюрьму эту
теперь реставрируют… Уже начаты работы большие на очень большие суммы. Только одних одиночных камер
будет около двухсот… Да что же это такое?.. Что за предусмотрительная заботливость?!..
Очень много наговорили мне о приехавшем в Усть-Каменогорск представителе крупного английского
капитала, французском аристократе маркизе де Бовуар… Будто бы большой интерес к местной
горнопромышленности, возникшей 4 года назад, вновь возбудился у представителей иностранных капиталов, и
маркиз де Бовуар предполагает пробыть здесь продолжительное время.
Местный интерес к маркизу базируется пока что на чисто внешних данных: маркиз и маркиза поражают
всех своей манерой, приветливостью, знатностью рода, большими связями… А то, что маркиз приехал и
разъезжает здесь на собственном автомобиле, за которым бегали толпы мещан и киргиз, произвело чуть ли не
самую крупную сенсацию…
Во всяком случае, с этим маркизом надо познакомиться лично: слишком интересны для журналиста его
впечатления о золотых делах нашей Алтайской Калифорнии…
Алтаич
17 июня 1911, № 133
ЗА БУХТАРМУ
Алтайские очерки
I.
После долгих проливных дождей в средине августа вдруг установилась отличная погода и, пользуясь
случайными спутниками, решил выехать в деревни Фыкалку и Белую давно прельщавшую меня своей стариной
и оригинальностью. О необходимости поехать в эти деревни мне не раз наказывал Г. Н. Потанин.
Деревня Согорная, которую я избрал для своего проживания, находится почти у самого тракта в КатонКарагай, левее его верстах в трех, на правом берегу речки Медведки и на левом берегу речки Согорной, в которую
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
тот час же вливается упомянутая Медведка. Выше же Согорной, верстах в пяти, на речке Медведке стоит село
Медведковское, от которого до Катон-Карагая считается 25 верст, а от Согорной 20 (до ст. Алтайской 18 верст).
Сама же речка Согорная верстах в четырех от деревни этого же названия вливается в Бухтарму,
проложившую себе кривую и узкую каменную галерею между высоких лесистых гор.
Бухтарма идет здесь с востока на запад, и в некотором расстоянии от нее на восток лежит грандиозная гряда
альпийских высот, называемая Алтайским хребтом, который к Иртышу, слегка понижаясь, переходит в
Нарымский хребет, а этот последний река Иртыш почтительно огибает, уклоняясь далеко на запад. Поэтому,
чтобы вернее представить себе географическое положение населенных мест Бухтарминского района необходимо
упомянуть, что Алтайский хребет, начинаясь на востоке там же, где формируется начало Бухтармы, постепенно
уходит от нее к югу, местами на двадцать, тридцать и более верст. И как долина Бухтармы, так и северные
подножия Алтайского хребта, представляют собою наиболее удобные для земледелия места. Поэтому, как там,
так и здесь нашли себе приют русские селения, и так как обе эти линии неизбежно приходят к Иртышу, то из
населенных мест образовался почти правильный овал, имеющий верхний край в верховьях Бухтармы, а нижний
— у устья ее при впадении в Иртыш.
Но деревни Фыкалка и Белая в виду их особенного «потаенного» исторического происхождения находятся
вне этого круга деревень, в стороне от Бухтармы, верстах в 15-20 от ее правого берега, потому ехать в них надо
было с юга на север, т. е. поперек верхнего конца этого «овала».
Выехали мы рано утром, когда только что взошло солнце. Оно грело правую щеку, и от домов поперек
улицы лежали длинные тени, покрытые сединою легкого инея. Всю нашу кавалькаду в пять всадников шумно
провожал собачий лай, благодаря чему у некоторых ворот появлялись одинокие зрители, с острым любопытством
смотревшие на нас и флегматично дотрагивались до шапок в знак приветствия.
Весь наш караван состоял, помимо меня, из двух сынов моего приятеля, старовера и мараловода Адриана
Краскова-старшего, уже женатого Родиона и холостого 19-летнего парня Асея. Они ехали в свои маральи сады за
Фыкалку. Первый из них вез два мешка сухарей во вьюке, а второй — полные сумы мягкого хлеба и на цепочке
вел белую собаку. Кроме того, с нами ехала замужняя дочь моего хозяина Анания Блинова — Авдотья Ананьевна
Шарыпова с сумами полными арбузов и с годовалой дочкой Маничкой за пазухой. За нею ехал с сумами,
наполненными огурцами, ее девятилетний сын Зиновий. Впереди ехал Асей с Белкой на поводке, а сзади, замыкая
караван, ехал я и видел, как наши пять лошадей с вьюками напоминали ряд толстых и аляповатых крестов,
подвигающихся друг за другом по гористой тропе.
За деревней я оглянулся назад и изумился красотой и величием вида, оставляемого позади. Все верхи
Алтайского хребта, отстоящего от Согорной верстах в десяти, были укутаны сплошным белым покровом.
Освещенный солнцем и оттененный яркой зеленью нижней половины, хребет представлял величественное и
дивное зрелище.
— Фу, как студено! — крикнул Родион. — Теперь хоть в рукавицах жни… Эка беда!
Переехав в небольшой забоке мостик через речку Медведку, мы скоро по чистому увалу подъехали к
шумной и стремительной речке Согорной, которая, прорыв свое узкое и глубокое ущелье, задрапировалась в
пышные и ярко-зеленые покровы из тополя, березы, черемухи, акаций и местами уродливых лиственниц.
По высоко лежащей над левым ее берегом дорожке, вьющейся по карнизу крутой горы, мы скоро
спустились к ее руслу, и некоторое время лепились по цоколю из наваленных лесин, корней, камней и просто
земли. Затем, поднявшись снова на крутой карниз, стали спускаться на пышно окутанную в косматый и влажный
туман долину Бухтармы.
Реки из-за тумана не было видно, но до моего слуха снизу донесся ее сдержанный и внушительный гул.
Спустившись на дно глубоко лежащей долины, мы очутились под шатром седых туманов: они пышными
балконами поднимались вверх и легко и беззвучно шли по крутым склонам гор, садились на их плечи и вершины
и, казалось, останавливались там на некоторое время для раздумья: куда им лететь? Вот отделившись от горы,
они грациозно неслись в лазурное пространство белыми легкими, красиво очерченными облаками.
Всюду на влажной траве радужным облаком перламутра лежали сетки паутин, и Родион, показывая на них
сватье Авдотье, говорил:
— Ишь че, опять с туманно-то нападало! Вот это, надо быть, и вредит хлебу-то…
II.
— Лодки-то у нас унесло! — крикнул, идущий впереди, Асей и, остановив коня, добавил: — Как мы за
реку-то попадем теперь? Вода-то, гляди, какая глубокая! Неужели побредем?
— Батюшки мои! — поддакнула Ананьевна. — И вправду! Это че же такое-то! Я тогдась тут перебродила,
дак и то седло подмочила, а теперяка мы куда?!.
— Эвон, однако, лодка-то! — показал вниз к массиву утеса Родион. — Ишь стоит… Да это ее кто же,
видимо, сам Господь держит, а?..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А эвон, другая, должно… Энто че, на острове-то, гляди-ка, Асей! — протягивая плеть, сказала
Ананьевна.
И все мы остановились на гальках берега.
Вдали на мысу зеленого острова действительно что-то белело: не то бревно, не то лодка…
Бухтарма здесь сильно извиляла свое русло. Прибежав из зеленой теснины справа, она быстро повернула
влево и за первым же утесом опять ушла вправо. Течение ее здесь свирепо, и берега почти недоступны. На
противоположной стороне, на небольшой террасе, лежат несколько желтых полос созревшей пшеницы, а позади
на юго-восток идет узкая живописная долина Согорной, увенчанная замкнувшими ее вдали синими горами хребта
цепью белых снеговых вершин.
Долго думали над тем, как попасть на ту сторону за лодкой.
— Если плыть — шибко студено, а брести — коней надо не утопить… — размышлял Родион, но все же,
расседлав трех коней, он на двух оседланных сел с братом, а остальных взял в повода и поехал вниз искать брода.
За углами гор они исчезли надолго. Я пошел посмотреть и увидел, как Родион в седле и с одной лошадью
отправился от берега, Асей с двумя лошадьми в поводу за ним… Вот лошадь Родиона споткнулась и упала… Она
оступилась вглубь, и быстрая вода хлестнула ей через спину… Родиона понесло вниз… Лошади Асея
шарахнулись в сторону и бросилась назад… И оба всадника скрылись в зелени берегов. Асей вскоре показался
вдали быстро бегущим обратно. Это сильно встревожило нас за судьбу Родиона. Но вскоре на фоне пшеницы на
том берегу показался и Родион на быстро бегущих и мокрых лошадях… Что-то кричал, но из-за шума реки ничего
не было слышно. Привязав за куст лошадей, он пошел на утес, под которым стояла лодка. Посмотрел с него,
хлопнул руками по бедрам и, постояв немного, вернулся к лошадям. Сел на одну из них, поехал обратно к утесу,
но с другой стороны. Вот по крутому оврагу стал спускаться и, поставив лошадь на берег, проверил шестом дно
реки… Глубоко… Зачем-то толкнул лошадь с берега и, когда она погрузилась по седло, стал на нее садиться, но
она ухнула на дно с ушами и, вынырнув, стала барахтаться у берега. Ее понесло под лодку, затем под свалившуюся
со скалы громадную лиственницу, за комель которой в воде и держалась лодка.
Родион беспомощно смотрел на лошадь. С этого берега Асей и Ананьевна кричали ему разные советы.
Однако лошадь выбилась из-под лесины, повернула к середине реки, и поплыла на эту сторону. Ее далеко снесло
вниз, но, пошатываясь, она все-таки вышла на берег, и с ее седла текли обильные струи воды.
Смотрим, Родион сел на вторую лошадь и поехал вдоль увала вниз. Там на острове стояла вторая лодка.
Он бросился на лошади вброд. Протока оказалась неглубокой, и он, привязав на острове лошадь, стал
вычерпывать из лодки воду какой-то дощечкой. Много потребовалось для этого времени. Наконец, Родион сел в
лодку и поплыл на эту сторону, но здесь течение оказалось настолько сильным, что лодку отбросило далеко вниз,
трепля ее на волнах, как легкую щепку… Видно было, что Родион отчаянно боролся с течением и волнами и одно
время даже бросил грести, недоумевая, что с ним делается…
Далеко внизу он таки поймался за берег. Теперь началась процедура с заводкой лодки, в которую впряглись
мы все и тащили ее за веревку возле крайне неудобного, то каменистого и крутого, то заросшего кустами
болотистого берега. Долго мы тащили лодку и, наконец, потные и утомленные, добрались до наших вьюков. А
когда в лодку сели двое, она чуть не зачерпнулась, ибо без того слишком намокла от долгого пребывания в воде.
Тогда двое братьев отправились на ту сторону, добыть первую лодку. На это ушел почти добрый час. Наконец
более надежная лодка была у нас в руках и, переправив тюки, мы хотели угнать сразу всех лошадей на ту сторону.
Для этого, загнав их в воду, мы кричали на них, бросали в них палками и просто махали руками, но из четырех
лошадей отправилась на ту сторону только одна, а три выбежали из воды и побежали обратно в Согорную, но нам
удалось, хотя и с трудом, все же переловить их. Теперь явилась необходимость плавить лошадей подле лодки, но
здесь мы чуть не наделали дел. Поплыли трое, но на самой глубине и быстрине лошади стали биться, и одна из
них кинулась в сторону, а вторая на лодку. Кормовщик растерялся и лодку понесло вниз вместе с лошадьми.
Потом кормовщик начал грести обратно и лодку круто понесло вниз, пока, наконец, лошади не попали на мель.
Они вывели на поводах лодку снова на этот берег. Пришлось лошадей плавить по одной, но это удалось лишь
после долгих хлопот и предприятий. Я, например, свою лошадь держал под самые уздцы и временами, когда весь
ее круп оказывался под лодкой, я толкался от нее, опасаясь за безопасность лодки.
Последним и пятым рейсом была переправлена Ананьевна с Маничкой и сынишкой, на цепочке подле
лодки легко переплыл реку лохматый Белка.
Тогда мы оседлали лошадей и тронулись, торжествуя, что одолели все трудности обычной переправы через
Бухтарму и не потерпели никакой серьезной аварии. Только Родион жаловался на то, что его ноги зябнут и
терпнут в промокших бутылах.
Однако на переправу потребовалось нам более четырех часов.
III.
Тотчас с Бухтармы мы пошли по извилистому и некрутому ущелью, прозванному Денисовым, потому что
здесь некогда находилась заимка крестьянина Денисова. В устье лога, в небольшой балке из тополей приютилась
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
пасека Адриана Краскова, в двух верстах выше на небольшом балкончике стоит полуразрушенная не крытая
избушка — жалкий остаток заимки Денисова.
— Давно уж тут нет никого?
— Давно! — ответила Ананьевна. — Я когда еще в девках была — эта избушка тут стояла, а вот уж
семнадцать годов замужем!
В версте от избушки начинаются так называемые «камни», где дорога становилась опасной, крутой и
настолько извилистой, что на расстоянии крупа лошади она делает по два и по три изгиба между каменных глыб
и обрывов. Здесь я оглянулся на Ананьевну. Она спокойно сидела на лошади и разговаривала с девочкой.
— У-у! — кричала Маничка, пуская ртом пузыри.
— У-у, доченька, у-у… Ишь какой Гнедко-то у нас! Вот так, так Гнедко! Вылазь, давай вылазь!
И Гнедко скребся по осыпающимся камням, пыхтел и изгибался в три погибели, а Маничка за пазухой у
матери пускала ртом пузыри и держала в руках кусочек калача.
Еще версты через две подъема мы выехали на вершину горы, которая называлась Листвягой. Вершина
Листвяги представляет собой обширное плоскогорье, покрытое сочными травами, мелким кустарником и
редкими группами листвяжного леса.
Некоторое время мы ехали вершиной горы на восток и вправо увидели д. Согорную, Катон-Карагай и
широко раскинувшуюся альпийскую даль.
Вдали, левее извивающейся горной тропы, на зеленом колпаке одного из отрогов приютилась белая палатка
топографа, нарезающего землю для переселенческих хуторов.
— Ну, какие тут хутора будут? — спрашивает Ананьевна. — Тут трава-то растет только два месяца… А
вода-то где? Вон она где — внизу! Пойди, достань ее! Уж если мы маемся, так мы родились с тем. Вон она, —
она указала на свою дочку, — ишь с каких пор за пазухой ездит. А они кого тут пришлют, чего тут засеют?
Левее палатки топографа, то есть почти у самых наших ног, лежит страшно глубокая, поросшая лесом,
пропасть. Обрыв, лежащий под тропою, называется «Крутой север». На дне пропасти — речка, называемая
Казеннихой, которая впадает в реку Белую.
Вскоре показалась и сама Белая с приютившейся на левом берегу длинной, напоминающей
вопросительный знак, деревней Белой. Деревня Белая лежит в глубокой яме, замкнутой каменными и безлесными
горами, на ровных и волнистых верхах которых, как рассыпанные игральные карты, лежат полосы хлебов. Среди
желтых и кремовых полос изредка рисуется зеленая лента озими. В общем, раскинувшаяся вдали картина ласкает
взгляд своей ширью и пестротой красок.
Обогнув верховье речки Казенихи, мы начали спускаться с Листвяги, но тут… — о, великий соблазн! — с
коней мы увидели такое обилие крупной клубники, что не могли не остановить коней. Будь это не во второй
половине августа, мы, конечно, не сошли бы с коней, так как ягода на Алтае далеко не редкость, но ведь клубника
на вершине синих гор, в то время как вершины других покрыты свежим снегом — это великое искушение!
Больше всего искушен был молодой Асей. Он так аппетитно и быстро ел клубнику, что мне было завидно,
потому что я был уже сыт и стал брать в корзины. Уж больно крупная, ароматная и сочная была клубника. Далеко
уехал Родион с Ананьевной и Зиновием, а мы все еще собирали клубнику.
— Ну, поедем! — то и дело предлагал Асей… — Што поделаешь, если ее так много!..
А сам все полз по пышной траве и собирал ягоды себе в шляпу.
Так точно и я: поставлю ногу на стремя и опять увижу соблазнительные гроздья клубники… Снова собираю
и снова слышу:
— Ну, теперь пойдем… Нет, постой, вот еще маленько… Ишь какая хрушкая, мотри!
Когда солнце склонилось к западным грядам гор, мы спустились на просторные увалы, устланные
сплошными квадратами посевов. Здесь в р. Белую неторопливо вбегает речка Пашенная.
— Это чьи посевы?
— Это посевы фыколян! — ответил Асей.
И по пышным пашням между кудрявых овсов, колосистой пшеницы и усатых ячменей мы поехали рысью.
Между тем продолжили с Асем прерванный клубникой разговор.
— Так почему, — спрашиваю я у Асея, — вы брезгуете нами, людьми не вашей веры… Даже чашки не
даете нам?
— А потому, значит, что вы нечисто себя содержите!..
— Как это нечисто?
— А под «начал» не идете, в веру нашу не идете!
— Значит, всех, кто не верует по-вашему, вы считаете нечистыми?! Да это ведь оскорбление, а раз
оскорбление, то и зло… А Христос ведь заповедовал любить ближнего.
— Такая у нас вера! — уклончиво ответил Асей и отвернулся.
Места пошли наиболее красивые. На одной из полос я увидел самосброску.
— Как же попала сюда машина? — спрашиваю.
— А здесь она уже не одна, их много…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Но как же по таким дорогам? На вьюках?
— Нет, зимой на санях. Вот когда застынет Бухтарма — сперва по Бухтарме, потом по Белой да и сюда…
Мне подумалось:
— Раз проникла сюда машина, то скоро проникнет и цивилизация и сметет она старинные устои,
хранящиеся здесь целые века почти в первобытной форме.
Из седловины вдали показалась и знаменитая Фыкалка.
Мы пришпорили коней.
Георгий Гребенщиков
«Сибирская Жизнь», 1911, № 231, 20 декабря
СТАНЦИЯ «ТАЙГА» СИБИРСКОЙ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ
Дело дружины. Импровизированный клуб
Своевременно сообщалось на страницах «Сибирской Жизни» об обостренных отношениях между местным
полицейским приставом и пожарной добровольной дружиной.
В настоящее время к этим сообщениям есть возможность сделать некоторые дополнения.
Возникшими «недоразумениями» в дружине заинтересовался начальник губернии. Началась переписка.
Создалось целое дело. Мало это — назначено было расследование на месте.
К каким заключениям пришел господин Баранов, которому было поручено это расследование, неизвестно.
По впечатлениям участников допроса можно предполагать, что его деятельность носила чисто примирительный
характер. Также было настроено и правление дружины. Но примирительный тон, видимо, чужд был общему
собранию дружинников.
Они провалили кандидатуру г. пристава в члены правления дружины, несмотря на то, что таковым состоял
он, кажется, с основания дружины. Собрание избрало его лишь кандидатом.
Такая «честь» показалась г. приставу обидной и он с благодарностью отказался от кандидатства. Вместо
отказавшегося начальника дружины был избран дорожный мастер г. Петров.
Так закончились «недоразумения» дружины с полицейским приставом.
* * *
— Наш поселок обогатился новым общественным «клубом», посещаемость которого растет с каждым днем
и принимает даже нежелательные для обывателя размеры. Жизнь этого «клуба» не прерывается ни на минуту; он
функционирует и днем и ночью. Печально то, что доступ в него открыт даже для детей школьного возраста.
Посетителям предоставляется здесь полная свобода. Каждый занят тем, к чему более склонен. Кто играет в карты,
кто в лото, орла, косточки, железку и т. д. В играх принимают участие и присутствующие здесь дети. Некоторые
из них настолько увлеклись этим «ремеслом», что обратилось у них уже в привычку, и они обворовывают
родителей, чтобы удовлетворить ее.
Некоторые выражают недоумение, — почему бдительное полицейское око не находит нужным посетить
этот «клуб», о существовании которого давно уже известно. Клуб расположен посредине третьей улицы, недалеко
от железнодорожной церкви.
Пора, наконец, покончить с этим.
Сибиряк*
*
Псевдоним Г. Д. Гребенщикова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир АЛЕЙНИКОВ
ХОРАЛ*
Отец Василий оказался человеком необычайным.
Особенно — по невероятной в этом, худом, казавшемся щуплым, невысоком, даже маленького роста, человеке,
энергии, не только окрылявшей его и всех вокруг него, но и буквально поднимавшей его над землёй, над её суетой и
вечными преградами, и дух его был настолько силён и высок, что всегда и везде помогал ему побеждать.
Поручение секретное я, разумеется, выполнил — и всё переданное отцом Димитрием своему тартусскому другу
доставил вовремя по назначению.
Отец Василий заслуживает отдельного, подробного рассказа, как и его многолетний, во многом уникальный
духовный подвиг.
Расскажу здесь о нём хотя бы вкратце.
Никак нельзя о таком человеке не сказать.
Побывал я, конечно, в Нарве, в восстанавливаемом монастыре.
Там жили в приспособленных для жилья помещениях и трудились люди верующие, в основном молодые,
приехавшие сюда из разных городов. Большая часть их была из Ленинграда.
Всех этих чудесных, по-моему, людей объединяла вера в насущную необходимость начатого и продолжаемого
ими дела, и ещё — поразительная их вера в отца Василия — человека и пастыря, в его, на их глазах осуществляемые,
замыслы, в его редкостный дар священника, целителя человеческих душ, в его великое дело, в его подвижничество, в
его сражение со злом, во имя добра и света.
Территория монастыря была обширной и ещё полупустой.
По частям, поступательно, целенаправленно, упорно все её части, все здания, буквально каждый квадратный
сантиметр этой площади — приводились в порядок, заново рождались, оживали.
Сила воздействия слова отца Василия и его живой пример были таковы, что добровольцы, восстанавливающие
монастырь, приезжали сюда работать не только из России, то есть были это люди верующие, православные, но и из
республик Прибалтики. И нередко такие прибалтийские добровольцы вовсе не были православными.
Они просто уважали отца Василия, нет, этого даже мало, — я сам видел — они его любили, они изумлялись его
деяниям, в условиях советской действительности, они его — чтили.
Я помню, например, двух дюжих латышей, людей добрейших, которые не были по вероисповеданию своему
православными.
Но отец Василий был для них незыблемым эталоном, ярчайшим примером человеческого поведения.
И они выкраивали специально какие-то дни, и приезжали к отцу Василию регулярно, — работать. Созидать.
Они, латыши, тоже были — созидателями, по натуре своей, по природе своей.
И отец Василий был для них и свой, такой же, как они сами, крестьянского происхождения, простой в быту,
вроде бы с виду и обычный человек, но ещё, для них, — и почти святой.
И они восстанавливали возрождаемую обитель духа вместе с россиянами.
Они преображались, расцветали, общаясь с отцом Василием.
Я видел их лица. Я говорил с ними.
Как это прекрасно, ей-богу, — общность, единство созидателей!
Отец Василий был наделён от природы, а может и свыше, особыми, поражающими воображение, целительскими
способностями.
Нет, с этим дело обстояло куда серьёзнее.
Были это не просто способности, но — дар.
В Нарве, в том же монастыре, в храме, находясь в числе прочих прихожан, я видел чудо — изгнание бесов отцом
Василием из какого-то никому не знакомого, чуть ли не силком приведённого сюда родственниками, парня.
Этот парень производил странное впечатление.
*
Окончание. Начало см. «Сибирские огни», 2012, № 9.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он явно боялся находиться здесь, в храме.
Он с диким видом, дёргаясь, пошатываясь, кривляясь, неуверенно держась на подвигающихся ногах, стоял в
сторонке, окружённый роднёй, покуда шла служба.
Глаза, безумные, с налитыми кровью белками, с неестественно расширенными зрачками, он то прятал от
собравшихся, будто вовнутрь, за пазуху, да поглубже, норовил их запихнуть, то затравленно и одновременно дерзко
вскидывал — и тогда некоторым становилось не по себе — слишком уж очевидным было присутствие в нём некоей
тёмной, совсем тёмной, скверной, а может и страшной, терзавшей его давно и мучавшей непрерывно, силы.
Но на эту тёмную силу нашлась и светлая, куда более мощная, куда более действенная, от Бога, сила.
Завершив службу, отец Василий взялся исцелять парня.
Он, с крестом в руке, отчитывал этого больного.
Он произносил создающие победную, праведную энергию слова — и эту на глазах у всех создаваемую энергию
тут же все собравшиеся, и я в их числе, ощутили.
Храм, огромный, освещённый неяркими лампами и светом горящих свечей, вдруг начал наполняться
совершенно новым светом, пришедшим сюда, нет, низошедшим, действительно так, свыше.
Сверху, с небес, легко пройдя сквозь кровлю, своды и стены, разливался по храму веющий звёздами, благостный,
беспредельный, согревающий души наши, дивный, всесильный свет.
Отец Василий говорил что-то, стоя прямо перед парнем.
Но мне, да и другим, было уже трудно уловить смысл его слов.
Было только осознание того, что слова эти — единственно верные сейчас, что именно их и надо сейчас
произносить, что священник и делает.
Помню, что возникший в храме свет вливался в слова, произносимые отцом Василием, наполнял их и делал тоже
светоносными.
Мне показалось, что слова его стали материальными, стали носителями небесного, духовного света.
Излучающие сияние глаза отца Василия и его светящиеся слова были устремлены на больного парня.
На парня страшно было смотреть.
Его трясло. Он корчился в конвульсиях.
Судороги сотрясали всё его слабое, обмякшее тело.
Голова его моталась из стороны в сторону, запрокидывалась назад, нагибалась вперёд.
Руки и ноги его ходили ходуном, и в то же время он, как пригвождённый, стоял на месте, перед отцом Василием.
— Изыди, сатана! — провозгласил отец Василий.
В его устах это прозвучало ещё и как боевой клич.
Отец Василий с маху, сильным движением, ткнул прямо в лицо парню свой сияющий крест, — будто меч, —
нет, сияющий луч, — вонзил в него:
— Целуй крест!
Парень, повинуясь властному приказу, как-то судорожно, сгорбленно, словно заваливаясь, качнулся, шатнулся
вперёд, потянулся вперёд — и вдруг, точно магнитом притягиваемый, синими, искусанными, с усилием
разомкнувшимися, приоткрывшимися губами прикоснулся к пылающему небесной энергией кресту.
Поцеловал крест!
И — словно какая-то серая, блёклая, болезненная оболочка, словно чья-то насильно напяленная на него кожа
стала сходить, сползать с него, стала спадать, скользя вниз, всё ниже, сжимаясь и съёживаясь, покуда, превратившись
в подобие комка бесцветной, тускловатой паутины, и вовсе исчезла.
Изо рта парня хлынула мутная пена.
Он грохнулся навзничь перед отцом Василием — и на какое-то непродолжительное время застыл перед ним,
лёжа вниз лицом на каменном полу храма.
Потом он пошевелился.
Потом приподнялся.
Встал, глядя прямо в глаза священнику.
И все увидели, что теперь это — совсем другой человек!
Лицо парня преобразилось. Оно посветлело, похорошело.
На губах его появилась тихая, счастливая улыбка.
Из груди его вырвался шумный вздох облегчения — самый первый, после долгого, затяжного, но уже
оставшегося позади, побеждённого, с помощью пастырского слова, кошмара.
Глаза его, совсем чистые, светло-голубые, наполнились благодарными слезами.
Он попытался сделать первый шаг навстречу священнику.
Отец Василий перекрестил его.
Парень — оживал.
К нему возвратилась речь.
К нему кинулись потрясённые родственники.
Начались слёзы, объятия.
Потом, опомнившись, спохватившись, родственники бросились к священнику — благодарить его.
— На всё Воля Божья! — отвечал им отец Василий. — Бог в помощь всем вам!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он стоял, с сияющим крестом в руке, в широком луче падающего сверху света, с совершенно бледным лицом,
сияя казавшимися небывало огромными глазами.
Видно было, что всё это стоило ему огромных усилий.
Но ещё и ясно было, что Небесные Силы ему помогли.
Народ в храме заволновался.
Все стали наперебой говорить, обсуждать увиденное.
Не всегда ведь подобное видишь.
А мы все воочию видели — чудо.
И это была очередная победа священника.
Он и в Тарту ведь оказался далеко не случайно.
Ему — видение было.
Когда-то был отец Василий простым крестьянином, работал трактористом в колхозе, кажется, где-то на
Псковщине или Новгородщине.
И вот, утомившись от трудов, заснул он однажды прямо на поле, на вспаханной земле.
Сморило его. Очень уж устал, вымотался весь, ударные колхозные сверхнормы выполняя.
То ли до войны ещё это было, то ли сразу после войны.
Заснул молодой колхозник Василий, по батюшке — Антонович.
И во сне ему сказано было — свыше сказано: оставить сельские труды, стать священником, потому что он к
этому призван, и служить в Тарту, в древнем Юрьеве русском; и невероятное пламя потом вспыхнуло, будто
оставленное позади прошлое его в пламени этом горело, и низошёл на него с небес непостижимо прекрасный, золотой,
благодатный свет.
Проснулся он — а трактор горит.
Не помню точно, что дальше было, да только оставил он свой колхоз, выучился на священника — и стал им.
Настоящим пастырем стал.
Служению Богу всего себя посвятил.
Значимость и правоту служения своего — ясно осознавал.
И не только в Эстонии, но и по всей Прибалтике, и в прилегающих русских землях, вокруг Чудского озера, и на
Псковщине, и на Новгородщине, и далее, люди знали его и любили.
Помню дом его, деревянный, просторный, на одной из окраинных тартусских улиц, на улице Суупкар, и людей
в этом доме, и свет, и тепло в этом доме, и занавески на окнах, и скрип деревянных половиц, из-под которых, для
поощрения приехавших к нему поработать энтузиастов, а ещё — из желания своего делать приятное людям, извлекал
иногда отец Василий бутылку-другую из хранившихся там, в прохладе, скромных запасов водки, необходимой порой,
при его-то многосложных трудах по восстановлению храма и монастыря, и как-то весело, так, что все собравшиеся
улыбались, как-то радостно, просто, по-свойски, откровенно, гостеприимно, протягивал питьё пришедшим, а то и сам
не ленился налить им беленькой в стаканы, да ещё и успевал что-нибудь дать закусить, сам — не пил, и думать об этом
не думал, угостить же приятных ему людей — всегда, по-русски, был расположен, и это был — ритуал, и все это
понимали, — и дом священника был обжитым и живым, и удивительно славными были все его обитатели, — и помню
я дочь священника, ясноглазую, тихую, милую, для которой я целый вечер играл однажды на пианино, а как раз
приехавшие сюда рабочие-латыши были в восторге от музыки и всё норовили, услышав знакомые мелодии, подпевать,
немного выпившие, поевшие, румяные, высоченные, здоровяки и даже богатыри, готовые завтра же, с первым
автобусом, ехать в Нарву и продолжать восстанавливать храм, — а за окнами дома, за синими стёклами, с лёгким,
пушистым узором на них, словно кто-то накинул на них пуховые платки или воздушные, узорные шали, шёл вначале
густыми, косматыми хлопьями снег, а потом перестал, стало тихо, просторно, в округе, по окрестным дворам, лениво
полаивали собаки, а потом и они умолкли, и небо вдруг прояснилось, и когда, решив подышать, вышел я на крыльцо,
то увидел рассыпанные по всему небосводу высокие, ясные звёзды...
Помню наши беседы с отцом Василием и его интерес к поэзии, и его переживания по поводу обрушившейся на
отца Димитрия Дудко беды.
— Один в поле не воин! — вздыхал он, покачивая головой.
И рассказывал, каково ему здесь, на отшибе, почти в глуши, в не то чтобы чужой, но близкой ведь к этому
понятию стране, приходится, сколько ему преград норовят везде, где только возможно, поставить местные власти,
сколько упорства приходится ему проявлять и чего это стоит, сколько нервов и времени уходит порой на уговоры,
разъяснения, бесконечные хождения по инстанциям, в надежде получить нужное разрешение, — да и всё с трудом
получается, всё — с усилиями, что угодно, от добывания нужных стройматериалов, от простого гвоздя начиная, до
более серьёзных проблем, — и ничего, терпеть приходится, Бог терпел и нам велел, и надо делать своё дело, и оно
делается, осуществляется, с Божьей помощью, да и благодаря неустанным трудам, и оживает монастырь, и
восстанавливается храм.
Я слушал отца Василия и понимал, что он-то и есть — воин. Воин духа. Воин света.
Один — в этом поле, эстонском, куда пришёл он, призванный служить, — воин.
И вздохи его по поводу отца Димитрия — это так, для сочувствия, для порядка.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он-то, отец Василий, прекрасно понимает, что и отец Димитрий Дудко — воин.
Тоже — на своём поле — один. И тоже — выстоит.
Несколько позже об этом же сам отец Василий мне и сказал.
Помню, помню отца Василия, духом крепкого, светом ведомого, человека совершенно бесстрашного, — он,
случалось, когда рабочие, помощники его по восстановлению монастыря, побаивались лезть высоко на кровлю
громадного собора, и даже выше, на купола, чтобы покрывать их железом, сам, не обвязываясь верёвкой для страховки,
лез туда и работал там, и примером своим вдохновлял других, — да и не перечесть все его поступки и подвиги, —
помню, помню его, жилистого, с железным рукопожатием, с быстрой походкой, с нездешним светом в горячих,
лучистых глазах, — и слова его многие помню...
Но в Тарту жили ещё и мои знакомые, и я навещал их.
Алика Корнилова, художника, не было в городе, но зато я познакомился с его отцом, бывшим лётчиком, рано
отправленным на пенсию, душевным, открытым, добрым русским человеком, и проговорил с ним всю ночь, понимая,
что очень уж он одинок, и он поднимался иногда и подбрасывал наколотые и сложенные за лёгкой загородкой поленья
в жаркую печь, и огонь гудел, бушевал в печи, и отсветы его метались по стенам, а нам было о чём говорить, и ночь
уходила, уже наступал рассвет, но он, стосковавшийся по общению, по вниманию человеческому, всё рассказывал мне
о себе, о судьбе своей, да и о прочем, что осталось там, в декабре, в снежном Тарту, на улице Философои, но я вижу его
и сейчас, коренастого, широкоплечего, и куда моложе по возрасту, нежели я сейчас, и слова его, мне на прощание, с
пожеланиями добра.
Крупный, толстый, бравурный эстонец, Матти Милиус, коллекционер, оказался дома, у себя, на улице Кастани,
и выбежал мне навстречу, всплёскивая руками, и тут же, будто мы с ним только что расстались, а может и вовсе не
расставались, принялся рассказывать, как удачно на сей раз он пополнил свою коллекцию, и собирается вот устраивать
выставки, показывать людям своё собрание, пусть и по частям, но это всё равно ведь хорошо, даже здорово, и убежал
куда-то по шаткой деревянной лестнице, по какому-то скрипучему возвышению, наподобие антресолей, и вернулся
обратно, прижимая к груди довольно большую, уже окантованную, под стеклом, ещё непонятно чью, картинку, и
ринулся ко мне, на ходу разворачивая лицевой стороной и протягивая мне эту картинку, и я с удивлением увидел, что
это моя собственная работа, и как попала она к Матти — кто его знает, но мои картинки семидесятых у него,
оказывается, ещё есть — и он собирается их выставлять, и так далее, и так далее, это же был Матти, его надо было и
видеть и слушать, он был человек-зрелище, спектакль, театр, карнавал, и было его так много, что позже, когда я вышел
из дома на улицу и перевёл дух, только воздух, морозный, резкий, да снежок, шуршащий вокруг, меня несколько
поуспокоили.
В Тартусском музее хранились работы Юло Соостера.
Юло был национальной гордостью эстонцев.
Но Тарту был ещё и древним русским Юрьевом — и дух этой исконной земли прибалтийских русов особенно
остро вдруг я тогда ощутил.
Тарту был для меня ещё и грустным воспоминанием о давно уже уехавшей из Союза и живущей в эмиграции, на
Западе, в Париже, Наташе Горбаневской.
Маленький Тарту — часть маленькой, симпатичной, уютной Эстонии — напомнил мне о приятеле прежних лет,
о Серёже Довлатове.
Он уехал зачем-то в Эстонию в начале семидесятых.
Не знаю, была ли это наивная или отчаянная попытка начать какую-то вроде бы новую жизнь. И начать её —
именно там, а не в других краях.
Жизнь Сергея — давно началась. И она, скорее всего, продолжалась. Да, продолжалась.
Пусть — на почве другой. Не в Питере. Не в Москве. Пусть — в иной среде.
Всё равно — это жизнь. Его, а не чья-нибудь. Почему же не продолжиться ей в Эстонии?
Да к тому же, была Эстония, как известно, подобием Запада. Зарубежье — в пределах Союза.
Ощущенье свободы — пусть временной, но, представьте, всё же — свободы.
Запад. Море. Близость романтики.
Вместе с нею — и практицизм.
Деловитость — и домовитость.
Хуторяне — и рыбаки.
Таллин. Башни. Кафе. Закоулки.
Старый Тоомас вместе с толстой Маргаритой. Окна. Огни. Вечерами — тихая музыка.
Джаз вечерний. Ветер с утра.
Соль работы. И пот усталости.
Прелесть юности. Кротость старости.
Радость жизни. Покой земли.
Берега. Корабли вдали.
Отсвет солнечного луча.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Весть и грусть. На столе свеча.
Довлатов поневоле повторил маршрут героев аксёновского «Звёздного билета».
Уж так получилось. Пусть — так.
Взял да уехал — в Эстонию.
Вроде бы — близко до Питера. Рядом почти. Но всё-таки, если припомнить упрямое, подспудное — и не
скрываемое, с годами лишь возраставшее, отъединенье эстонское от всего, что — не их, имперского, им навязанного
насильно, — то, выходит, не так и близко. Даже слишком уж далеко.
При всей симпатии к ней, при всём её обаянии, Эстония, в прежние годы, — совсем чужая страна.
Может быть, допускаю, приезд Сергея сюда был неким прологом, прелюдией, сыгранной здесь, в подобии
Запада, чтобы потом, уехав на Запад подлинный, сыграть ему там — свой концерт, весь, чтобы в нём звучала в полную
силу — музыка, музыка речи, музыка странной и удивительной, грустной, но и чудесной, так уж она сложилась,
радостной и мучительной, светлой его судьбы.
Когда я уезжал в Москву, то в поезде неожиданно подружился с цыганской четой.
Это были оседлые цыгане. Жили они в деревне, в Новгородской области, работали в совхозе.
Мужа звали Николаем, а жену его — Фаиной.
Люди были очень хорошие, очень скромные, немолодые.
Но, несмотря на оседлый образ жизни, цыгане это были самые настоящие. Уж я-то знаю.
Изумительные просто люди!
Почему-то цыгане всегда, сколько себя помню, принимают меня за своего, чуют во мне — своего.
Отчего это так? Не знаю.
Может быть, не случайно мою бабушку по отцовской линии, бабушку Марфушу, красавицу индийского типа,
восхитительно тонкую, смуглую, темноглазую, темноволосую, запорожской древней породы, называли в селе —
цыганча?
И на этот раз именно так было.
Николай с Фаиной напрямик заявили мне, что считают меня своим.
Обращаясь к мужу и простирая ко мне руку, Фаина убеждённо говорила:
— Смотри: нос у него — цыганский, глаза у него — цыганские!
— Точно, точно, цыганская есть в нём кровь! — щурясь на меня, поддакивал ей Николай.
Чуяли они нечто своё, родное.
Цыгане — выходцы с Чонгара, местности на самом севере Крыма, возле Сиваша.
Когда-то, вместе с древними русами, ведомыми Рамой, вместе с частью прежних жителей Тамани, синдов,
предков сиверцев, нынешних черниговцев, ушли они далеко на Восток, увлекая по пути за собою и прочие племена,
пять тысяч лет назад — ушли в Индию.
Ушли — а потом, через тысячи лет, — вернулись.
Что вело их — оттуда — в Европу?
Что звало их — назад?
Голос крови? Прапамять? Поди объясни!..
Почему, оказавшись впервые на Тамани, понял я, что уже был здесь — когда-то?
Что же это? Прапамять? Конечно.
А ещё и спирали, круги. Грани судеб. Миграций струенье по земле, где пространства довольно для всех.
Вековечное наше движенье. Возвращение — даже сквозь время — к истокам своим. Продолженье кругов и спиралей.
Обретение новых путей. Новых граней загадки и тайны. Древних знаний сохранность в веках. Воскрешение Вед —
накануне грядущей Юги. Что ни шаг — то новая грань. И за гранью — новая даль. А за далью — глубь. А за глубью —
высь. А за высью — новое небо...
Мы исподволь, не торопясь, разговорились, немного все вместе выпили, потому что я счёл своим долгом их,
цыган, угостить, а потом увлеклись беседой — и проговорили почти всю ночь.
Супруги-цыгане всё уговаривали меня обязательно приехать к ним, погостить у них, даже адрес мне свой
оставили.
Под утро я всё-таки заснул. Сказывалось напряжение всех предыдущих дней.
Поезд шёл в ночи, укачивая, убаюкивая меня.
Покуда я спал, мои спутники-цыгане, заранее предупредив меня об этом, тихонько, чтобы меня ненароком не
разбудить, сошли на нужной им станции.
Проснувшись, первым делом увидел я в двух углах вагонного столика — для меня и сопровождавшего меня в
поездке знакомого — две копеечные монетки, орлом вверх, по цыганскому обычаю, — в знак доверия и приязни, да
ещё — чтоб удача была, на дорогу, на дружбу, на счастье...
— Будем же твёрдо стоять в своей вере, чтоб наша вера, как свеча, светила всем в нашем русском доме, —
говорил отец Димитрий Дудко.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Возвратившись в Москву из Эстонии, в декабре восьмидесятого, я обращался к нему, под впечатлением своей
поездки, несколько изменившийся внутренне, ставший ощущать новые светоносные волны в сложной, сдобренной
горечью, перенасыщенной всё возрастающим, личным и общим для многих, трагизмом, но увлекающей вдаль,
поражающей вновь небывалою полифонией, переплетеньем пространства и времени, всех измерений, и чисел, и
смыслов, полнозвучной и неотразимой в своём постоянном воздействии и на душу, всегда ранимую, и на сердце, всегда
отзывчивое, и на слух, всегда обострённый, и на зрение, ставшее вдруг ещё более проницательным, проникающим
вглубь и ввысь, вырывающимся за грань, прозревающее в грядущем суть пути моего, и света продолженье, и речи
кровной торжество, искони — вселенской, но и нашей, земной, в юдоли нам дарованной для спасенья, исполинской,
всесильной музыке бесконечного бытия.
В преддверии грядущих перемен я говорю торжественно о Боге — Он есть над нами, понятый в итоге,
осознанный как Свет средь страшных стен, что сокрушатся, — зданье на песке не станет ни жилым, ни долговечным,
— лишь Божьим Словом жив наш мир, извечным, хоть сам уже висит на волоске. Я говорю: настали времена поры
внимания и мудрости Надежды, — пред вечным днём свои откроет вежды окрепшая в страданиях страна, — я говорю:
во храме для тебя, пришедший друг, откроется так много, что ты, прозревший, станешь славить Бога, Его явленье чистое
любя. В небесной музыке — такая благодать, и в каждом звуке души откровенны, когда молитвы шепчем вдохновенно,
чтоб Веры свечи сердцу передать, чтоб плоть дышала силой неземной, а всё земное стало ближе, ближе, — в тебя,
Господь, я верую — и вижу, что Ты уже беседуешь со мной.
...Со временем — рухнули стены. И страшные — тоже. Частично. С Берлинской стены — началось. Потом —
развалился Союз. И стены его — расшатались. И рухнули — в никуда. Потом — рубежи затевали. Делили страну.
Воевали. Кроили мирки, где едва ли прокормит людей лебеда. Потом — о былом вспоминали. Жалели. Грустили.
Вздыхали. Готовились — в новые дали. На деле же — хлеб да вода, и то — не у всех. Возрыдали. Какие, мол, годы
видали — и то возрождались. Взлетали! Так было — в единстве. Узнали, все — порознь, что значит — беда. Что делать?
И прежде — страдали, но всё же — чего-то да ждали, надеялись. Нынче — устали. Чьи руки бы в небе соткали покров
над страной — навсегда спасительный? Все бы узнали, Кто именно клочья печали сростил, чтобы радость встречали в
единстве — и лад возрождали ведической Прави. Тогда ли над Русью в юдольном обвале, над миром, что встарь
прозревали, взойдёт она снова, звезда?..
Куда бы доля встарь сквозь время ни вела, всегда звучали мне мои колокола.
...Как во сне. Или — в трансе. Сквозь ночь.
Нить в руке? Иль седеющий волос?
Клич — сквозь век. И — желанье помочь.
Ключ — от речи. Из памяти — голос.
...Вышел вчерашней ночью — сам — из моих бумаг, вышел ко мне — и смотрит — когда-то, давно уж, в
прошлом, написанный мною текст. Хочет, пожалуй, тоже в книгу мою войти. Перечитал его я. Будь как дома. Входи в
книгу мою. Живи в ней.
О Николае Шатрове
Николай Шатров, по глубочайшему моему убеждению, один из наиболее значительных русских поэтов.
Такого же мнения многие весьма достойные наши современники, давно постигшие печальную науку терпения и
ожидания, бережно хранящие шатровские тексты и твёрдо верящие в их издание.
Звезда первой величины, Шатров непременно вернётся в родную литературу, хотя, впрочем, никуда из неё и не
уходил.
Ушёл он только из жизни.
Стихи же его обладают такой светлой энергией, поле воздействия их видится столь обширным и мощным, что,
полагаю, им суждены и долгая, прекрасная жизнь, и более счастливая, нежели у поэта, судьба.
Подобные сентенции могут озадачить, а то и просто огорошить.
Факт, казалось бы, сотканный чуть ли не из воздуха.
Кто таков? Где, когда жил? Где, собственно, почитать его стихи?
Изданных, пусть небольших, пусть с въевшимися всем давно в печёнку искажениями строк и купюрами,
сборников — нет. Более того, нет даже редких, но всё-таки публикаций в периодике.
Между тем это реальный человек, чьё творчество пришлось на три не самых радостных десятилетия, с
послевоенных сороковых по 1977 год.
Что же, ещё одна загадка? Вновь читатель у себя дома, в России, вынужден заново открывать то, что могло быть,
при другом стечении обстоятельств, воспринято и наверняка поддержано им вовремя?
Увы, это так. И случай этот — не единичен.
Присутствие тайны всегда томит, тревожит, побуждает к деянию, к проникновению в суть явления.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Следует напомнить, что тайна творческой личности у нас в стране стала синонимом подвига и оплачена, как
правило, жизнью.
Хочется надеяться, что подлинная картина отечественной литературы будет восстановлена.
Для этого надо издавать тексты.
И тогда из ужаса сталинщины, из хаоса хрущёвской псевдооттепели, из мглы брежневского безвременья
возникнут фигуры подвижников, наших сограждан, с невероятными нередко, а чаще с внешне обычными биографиями,
но с изломанными судьбами, все свои творческие и физические силы отдавших, а порою и жизнь положивших во имя
русского Слова.
Если вспомнить мифологических трёх китов, на которых якобы держится земля, и сопоставить их, даже в плане
абсурда, с китами, так сказать, ряжеными, — тремя упомянутыми главами государства нашего, на коих оно, балансируя,
держалось, то крайне важным окажется предложенный Шатровым вариант мифа, оборачивающийся проницательным
осознанием действительности: «О, да воскреснет всех усопших прах! Пусть смерть с косой сидит на черепах их. Не шар
земля, она — на трёх китах, придуманная Богом черепаха. Кит первый — верность. Мужество — второй. А третий —
бесконечная надежда. Сто тысяч раз глаза мои закрой — сто тысяч раз любовь откроет вежды».
Ставший ещё при жизни легендой, Шатров остаётся ею до сих пор. По многовековой русской традиции стихи
его ходят по стране в списках, и число таковых всё увеличивается.
За двенадцать лет, прошедшие со дня смерти поэта, никто из московских издателей не предпринял даже попытки
публикации. Подборка в журнале «Волга» — первая.
(Значит, я писал этот текст в восемьдесят девятом году, говорю я себе сейчас. Для «Волги», в то время широко
читаемого, весьма популярного журнала, выбрал я великолепные шатровские тексты и передал их редакции. Оттуда
пошли телефонные звонки, письма с восторгами по поводу того, что для них, редакционных работников, открылся
такой замечательный, «высшей пробы», как они выразились, поэт. К сожалению, не сам я, а редакция подготовила
подборку стихов Николая. Но и в таком виде была она сильной и говорила сама за себя. Написал я и небольшой текст
о Шатрове, из которого в журнале были опубликованы только клочки. Несколько позже появилась в «Волге» ещё одна
шатровская подборка, опять из моего, предоставленного в распоряжение редакции, достаточно большого свода стихов.
Ни оставшихся за пределами публикаций стихов, ни шатровской фотографии, которых и так-то буквально единицы,
редакция мне, увы, не вернула. Не очень приятно мне было, но пережил. На том уже спасибо «волжанам», что
напечатали Шатрова. Наверное, сотрудничество моё с ними вполне могло бы продолжаться и дальше, потому что в те
же годы нашего с ними, частью заочного, частью очного, в лице Володи Потапова, общения, публиковали они и
предложенные мною стихи Губанова, и мои собственные стихи. Но я уехал в Коктебель и стал жить там, вдали от
Москвы. Как-то так всё устроено в нашей стране, что, ежели не появляешься нигде, подолгу о себе не напоминаешь, то
связь сама собою, незаметно, потихоньку, разлаживается. Что делать! Может, в наше время один я вообще такой
идеалист остался, который считает, что друг о друге люди должны, обязаны помнить, несмотря на всякие жизненные
обстоятельства. Большинство людей, и тем более редакционных издательских, подвержены общим, странным для меня,
поветриям и нелепым, выработанным незнамо кем, правилам поведения чуть ли не услужают. И много чего хорошего,
что в первую очередь, коли так уж радеют за отечественную литературу, следовало издать — остаётся доселе не
изданным. И редкие, видать, люди, вроде меня, который, возможно, один такой на всю страну и остался, всё верят во
всё светлое, всё надеются, что пробудится наконец человеческое внимание, и рады бы предоставить всем, кто выразил
бы только желание публиковать их, очень хорошие, неопубликованные тексты наших современников, — да кто же
теперь, в пору междувременья, вспомнит о них? Это не конец восьмидесятых. Вот потому именно, коли уж пришёл мой
старый текст о Шатрове ко мне, сам пришёл, как на свет вышел, пусть и живёт он в книге моей.)
Николай Владимирович Шатров родился в Москве 17 января 1929 года.
Отец поэта, знаменитый в своё время врач-гомеопат В. А. Михин, образованный, уважаемый человек, дружил со
многими известными, и даже в той или иной мере значительными в российской истории людьми, например, с
Луначарским.
Мать, в молодости — красавица, актриса, жившая интересами театра, но ещё и светская дама, женщина яркая,
пользующаяся успехом в обществе, позже — заслуженная артистка республики О. Д. Шатрова, была на тридцать лет
младше отца.
Вместе родители прожили недолго. Фамилия у Николая — материнская. Предки его по отцовской линии,
Михины, вели свою родословную от Ивана Калиты.
Детство поэт провёл в Москве и в городах средней полосы России. Мать вместе с сыном кочевала по разным
местам и поселилась наконец на Урале, в Свердловске, став директором драматического театра.
В 1941 году поэт эвакуировался с матерью в Семипалатинск, где, окончив среднюю школу в 1945 году, поступил
в педагогический институт, одновременно работал в областной газете «Прииртышская правда» литсотрудником.
Был откомандирован на учёбу в Алма-Ату, на факультет журналистики Казахского государственного
университета, два курса которого окончил в 1948 году.
В 1950 году вернулся в Москву и был принят вне конкурса в Литературный институт имени Горького на
отделение поэзии, но из-за болезни учёбу вынужден был оставить.
Затем учился в MГУ на факультетах журналистики и философии.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Светлый образ отца, с которым так рано был он разлучён и который всё же успел оказать на него огромное
влияние, поскольку личностью был выдающейся, Шатров берёг в памяти до последних дней.
От матери у него — врождённый артистизм, неудержимая страсть к перемене мест, к постоянному,
необходимейшему, всегда творческому, полнокровному общению с людьми, и особенно с людьми незаурядными,
поднятому им до высоты искусства.
На смену вузам и довольно хаотичной учёбе в них как-то само по себе, как нечто само собой разумеющееся,
пришло постоянное, никогда не прекращавшееся, широчайшее по кругу интересов, тяготеющее к универсальности,
целенаправленное, серьёзнейшее самообразование.
Приходилось, разумеется, ходить на службу, работать — сотрудником музея имени Скрябина и Третьяковской
галереи и так далее. Должности эти были, как правило, малооплачиваемыми, никакой радости от вынужденной
трудоустроенности, только отнимающей золотое время, разумеется, не было. Впрочем, радость была — иного рода, от
общения с работавшими в этих учреждениях некоторыми замечательными людьми.
Стихи Шатрова, которых очень много и которые с годами становились всё сильнее — не публиковались. Не
вписывался он ни в советскую действительность, ни в официальный «литературный процесс». На фоне всяких
преуспевающих приспособленцев и деляг, числящихся почему-то поэтами и прозаиками, выглядел он этаким рыцарем,
пришедшим в чуждую для него реальность из времён Возрождения, со своими-то понятиями о чести, о долге, о
поведении, о позиции поэта, об ответственности за слово, — и выглядел, разумеется, чужаком и по меньшей мере
странным человеком в любой из волчьих литераторских стай.
Случай публикации где-то в периодике некоторых его переводов поэзии народов СССР — чуть ли не
единственный.
Дружба с полярными по своей сути людьми — замечательным пианистом В. Софроницким и поэтом Николаем
Глазковым — скрасила годы становления.
В дальнейшем круг его друзей, по мере известности среди ценителей поэзии, расширялся — и, следует
подчеркнуть, состоял он из людей достойных.
Попытки издаваться, изредка, от безвыходности, от отчаяния, от желания всё-таки попробовать, рискнуть, на
авось, на удачу, в которую с возрастом в общем-то, можно признаться, почти и не верилось, предпринимаемые,
неизменно бывали тщетными.
Время поддерживало функционеров, но не поэтов.
Полярные события и повороты судьбы стали делом привычным. Борис Леонидович Пастернак высоко оценил
поэзию Шатрова и по-человечески поддержал его, чем помог духовному росту, а вот Леонид Мартынов — отказал в
помощи.
Издатели отвергали стихи, а знатоки сразу приняли их и помогали Николаю как могли, чтобы ощущал он, что
есть у него своя среда, чтобы не отчаяться вконец, чтобы суметь выдержать все невзгоды, попросту — выжить.
Вынужденный где-то служить, как-то зарабатывать на хлеб, то есть вынужденно быть привязанным к месту, что его
тяготило, а потом и угнетало, Шатров, пусть и нечасто, лишь тогда, когда удавалось, когда выпадала такая вот
счастливая возможность, старался использовать любой повод, чтобы обязательно куда-нибудь уехать, в тот же
Коктебель, потому что «без моря русскому нельзя», раскрепоститься, ощутить хотя бы кратковременную свободу.
Позже, ценя время и независимость, он сознательно предпочёл полуголодное существование неиздаваемого
поэта приспособленчеству любого рода.
Познания Шатрова в разных областях — от философии, религии, истории до медицины, магии, оккультных наук,
от литературы до техники — были феноменальными.
Он обладал даром исцеления, и я знаю спасённых им от тяжёлых недугов людей.
Он мог предугадывать будущее, и тому есть множество свидетельств.
Блистательный собеседник, он буквально завораживал присутствующих.
Его любили женщины, причём так преданно, пылко и возвышенно, что в наше чёрствое время это может
показаться поистине сказкой. Однако так всё и было. Шатровские дамы прежних лет память о нём хранят в своём сердце
и до сих пор.
Дружбой с ним гордились писатели и учёные, музыканты и художники, рабочие и сельские жители. Всё это были
люди разных поколений, различных жизненных интересов, творческих установок и личных свойств, но все без
исключения они находились под гипнотическим воздействием, под невероятным обаянием личности Шатрова. Все они,
при случае, охотно, с восторгом, граничащим с изумлением и почтением, вспоминают о Николае.
Он очень много, всегда, где бы ни находился, читал. Круг его чтения был столь широк, что некоторые даже
удивлялись, как он всё это усваивает.
Но он ещё и писал стихи.
И с каждым новым периодом стихи становились всё глубже. Традиционные для русской поэзии линии
философской и медитативной лирики Шатров укрупнил, наполнил новым смыслом, создал собственную поэтику,
структура которой сложна, многозначна, ибо каждая вещь для него — резюме, сгусток, концентрация, результат
человеческого, личного опыта и опыта духовного, и оставил нам свой эпос, свою летопись времени, в котором жил, —
около трёх тысяч стихотворений и поэм.
Феномен Шатрова — в его земной позиции, в огромном, развитом им даре, в максимальном приближении к
истине.
Радость открытия поэзии Шатрова не должна заслонять трагедии его жизни, трудного пути.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вдосталь было срывов, сомнений.
Мнимым выходом из невыносимого положения хорошо знающего себе цену, но не укладывающегося в
примитивные рамки официоза и не желающего ломать себя поэта, бывал алкоголь, после — надолго — отказ от него,
упорная, неистовая работа.
Живое общение с понимающими людьми поддерживало, но не спасало.
И только поэзия давала «бесконечную надежду». Смерть свою он предвидел, был к ней готов.
В последний год жизни — очень много писал, привёл в порядок рукописи.
Сердечный приступ настиг его в конце марта 1977 года, в крохотной однокомнатной квартирке на пеpвoм этаже
блочного дома, забитой бумагами, книгами, картинами, рядом с Москвой-рекой, на тесно застроенном берегу которой
в прежние годы вовсю распевали соловьи.
«Маргарита, отвори мне кровь!» — успел прохрипеть он жене. Врачи в больнице роковым образом ничего
сделать не смогли...
Истинно русский человек, поэт высочайшего ранга, Николай Шатров оставил нам обширное, уникальное по
значимости литературное наследство.
Издание и осмысление его — наш общий долг.
...И вот, в двухтысячном году, на склоне столетия, вынужден я с грустью сказать, что с публикациями
шатровских стихов ничего особо и не сдвинулось с места.
В юбилейном шатровском, прошлом, году в «Знамени» появилась большая, более тридцати вещей, подборка, —
опять-таки — выбранные редакцией, из многих, первоклассных, предложенных мною, стихотворений. Хорошо, что я
один в России, таким образом, почтил память поэта.
В одной из своих книг я более подробно говорю о Шатрове. Присутствие его, в жизни моей, в мире, в поэзии —
которая, связуя всех нас, в чём-то схожих, по судьбам своим, прежде всего, нескольких, всего-то нескольких людей, но
так и только так всегда ведь и бывает, — присутствие его, подчёркиваю, — совершенно особенное, мистического, во
многом, плана, и когда-нибудь я попробую выразить это в слове.
О наследии Шатрова, вкратце.
Маргарита, вдова Николая, больше десяти лет назад обратилась ко мне с просьбой — сохранить его стихи.
У меня много чего, в годы нашей с Людмилой, женой моей, жизни, хранилось и хранится — и всё цело.
Поэтому я твёрдо пообещал Маргарите всё сберечь.
Она принесла мне стопку тетрадей, убористо, на каждой из сторон листа, исписанных рукой Николая.
Всё это были — неизданные его стихи.
Трудно так вот, с ходу, сказать, сколько же их было там. Но даже на глаз — куда больше тысячи вещей.
К великому сожалению, живя в девяностых годах в основном в Коктебеле, просто не успел я всё это
перепечатать.
Конечно, какие-то самиздатовские машинописи, и довольно много, у меня есть.
Но представить, каков был полный свод стихов Шатрова — уже нельзя.
Появился вдруг у Маргариты некий шустрый паренёк. Втёрся к ней в доверие. Чем охмурил старую женщину —
не знаю. Наверное, умел это делать.
И Маргарита — назначила его своим душеприказчиком.
Этот расторопный душеприказчик, посулив Маргарите скорое издание шатровских стихов, начал названивать
моей жене и требовать возвращения шатровского архива.
Звонил регулярно, настырно. Даже судом угрожал.
Обо всём этом Людмила ставила меня в известность, когда я изредка звонил из Коктебеля ей в Москву.
Отдавать шатровские бумаги неведомо кому мне не хотелось. Чутьё говорило мне: отдашь — и считай, с
концами, навсегда. И не увидишь больше ничего. Никогда.
Мне самому хотелось ещё поработать с текстами Шатрова, поскольку я писал и пишу о нём.
Но звонки участились. Угрозы усилились. Требования стали вызывающими.
Самое поразительное, что Маргарита, столькое в жизни своей перевидавшая, попала под влияние этого липового
душеприказчика. Она ему подыгрывала. Она тоже требовала. Она утверждала, что уж этот паренек всё сделает. И както забыла вдруг о том, что я первый стал публиковать Шатрова — и немало, в общей сложности, по своим-то
возможностям, сделал публикаций, — из них запросто может сложиться целый сборник, замечательный сборник
стихов. Маргарита целиком находилась под гипнозом, не подберу иного слова, да так и было, наверняка, под
непонятным обаянием этого молодого паренька, посулившего ей, судя по всему, такое, пообещавшего такую
оперативную помощь, что она целиком доверилась ему. Она позабыла, что, отдавая мне на хранение шатровские
бумаги, с ужасом рассказывала, как у неё из дома растаскивали Колины автографы, тащили, достаточно регулярно,
вообще всё, любые предметы, имевшие к Шатрову отношение, будь это фотография, рисунок или ещё что, и это был
этакий странный фетишизм, и вот она вдруг, ещё вовремя, спохватилась — и обратилась ко мне за помощью. Маргарита
слепо верила своему свежеиспеченному душеприказчику. А тот — работал. Разыгрывал спектакль. Старался вовсю.
В конце концов, когда Людмила в очередной раз мне сказала, что паренёк от неё не отстаёт, названивает, требует
возврата шатровских бумаг, да ещё и угрожает всякими санкциями, я сказал ей:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Люда, отдай ему всё. Это не наши вещи. Всё это просто хранилось у нас, по просьбе Маргариты. Отдай.
Маргарита совершает роковую ошибку и очень скоро всё поймёт. Сама. А не поймёт — так что ж! На ней будет вина за
то, что шатровское наследие разбазарится, а то и вовсе исчезнет. Некоторые, наши, перепечатанные, тексты — есть, вот
и ладно. А чужое — отдай. Бог с ней, с Маргаритой. Сама не ведает, что творит. Мы с тобой честно хранили бумаги, и
всё было цело. Теперь — начнётся с ними совсем другая история, как говорится.
И Людмила сказала наглецу-душеприказчику, чтобы приезжал и забирал шатровские бумаги.
Тот быстро заявился. Всё забрал.
Сам я никогда его не видел — да и видеть-то, честно говоря, никакого желания не испытываю. Каким я его себе
представлял, таким он, по рассказу Людмилы, и оказался.
Шустрый, скользкий, вёрткий, прыткий, неискренний.
И вот — действительно началась «совсем другая история». Душеприказчик ничего, разумеется, до сих пор не
издал.
И не издаст, скорее всего.
Стихи шатровские, взятые им у нас, — исчезли.
В дополнение к ним исчезли, как мне передавали знакомые люди, вообще все бумаги шатровские.
Исчезла вся шатровская иконография.
Паренёк просто приходил к Маргарите — и забирал фотографии, снимал со стен портреты, а заодно с ними и
всю вообще живопись и графику, имевшуюся в квартире.
Паренёк поселился на даче у Маргариты, в Пушкино.
Дача эта — небольшой деревянный домик. Мы когда-то жили там летом с детьми. На стене домика были
нарисованные Шатровым король и королева. Они, в своих коронах, грустно смотрели на окрестные сосны, заросли
кустарника, цветы, ограды, облака.
Нынешним летом, в Коктебеле, этак с полуизумлением, полунегодованием, давний мой знакомый, Лёва Алабин,
поведал мне, что деревянная дача Маргариты — вдруг, неизвестно почему — сгорела.
И ладно бы — просто сгорела. Ну, бывает. Пожар. Нет, сгорела она не просто так, а — с вывертом.
На её месте почему-то быстренько появилась уже совершенно другая дача, новёхонькая, — и построил её,
понятное дело, всё тот же самый лихой, предприимчивый паренёк, липовый душеприказчик Маргаритин.
Если так дело пойдёт и дальше, то в скором будущем поселится он и в Маргаритиной квартире.
Всё уж вроде, что можно было только, — отобрал, утащил.
Обобрал паренёк Маргариту — вот как это называется.
Обманул. Облапошил. Надул.
Человек междувременья! — ничего тут не скажешь.
Какбывременный тип. Какбывременный факт.
Как бы время — для таких вот как бы душеприказчиков. Они — воруют. Нет, грабят.
Они — обманывают. Мозги затуманивают. Сулят золотые горы.
А в результате они — свои дела обтяпывают.
И думают — лишь о себе.
До остальных — им нет дела.
В том числе и до великих русских стихов.
И уж тем более — до вдовы русского поэта.
Вот какая грустная история.
И страшная. И — поучительная? Нет, показательная.
Укажем на душеприказчика по фамилии Маркус — имени его не помню, да и есть ли оно вообще? — укажем на
него — грядущим россиянам: помните, россияне, — вот он, именно тот человек, который украл — в пору
междувременья, и хотелось бы думать, что лишь на эти годы, — украл у меня и моих товарищей возможность издать
стихи Николая Шатрова, — украл у вдовы поэта, Маргариты, единственную радость её в старости, отраду её, надежду
— стихи Николая, — вот он, фантом, который украл у России поэта.
Финальным аккордом во всём этом наваждении оказался вообще никуда, ни в какие ворота не лезущий факт.
Оказывается, псевдодушеприказчик Маркус — принял мусульманство. И теперь он уже вовсе не Маркус, а так,
поди гадай — кто же, как бы человек с восточной внешностью. А скорее всего — вообще без лица. В зеркалах он — не
отражается. Тени, даже при ярком свете, — не отбрасывает. Хоть вроде бы и существует он, в другом обличии,
исповедуя другую религию, — но того, прежнего вора вроде бы и нет. Ни за что новоиспечённый мусульманин больше
не отвечает. Знать ничего не знает, ведать ничего не ведает. Растворился где-то в закоулках как бы времени. Вместе с
шатровским архивом. И все дела…
Бог видит всё. И всё сохраняет.
Шатров — не просто мистический человек.
Шатров был — великий мистик.
Он-то видит всё это безобразие.
И на небесах — всё видят.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И я, скорбящий о Николае Шатрове, хранящий в душе своей память о нём, чтущий его как великого поэта,
несмотря на потрясение от всего, что узнал я, от всей этой мрачной истории с его рукописями и со всем прочим,
слишком уж многими нитями связанном с ним, всё-таки верю: стихи его к нам — возвратятся. Стихи обязательно к нам
возвратятся, потому что они — живы. Потому что они — бессмертны. Потому что они — светлы. Потому что в стихии
речи — дом их вечный, покров, защита. Потому что они — открыты всем, кому наша речь нужна. Потому что есть Бог
над ними, есть поэта чистое имя, есть в них сила, которая может поразить однажды врага. Потому что в них — дух
высокий, время наше, пространства токи, — всё, чем в Смутное даже время нам поэзия дорога.
Во дни беды мы столь же тяжелы, как дали Подмосковья пред апрелем, — и облаком, исторгнутым из мглы,
уходит страх — ни с кем его не делим, — но строгий свет, сквозь непогодь пройдя, негаданное действо затевает — и,
оттеснив сумятицу дождя, деревьев череду приоткрывает, начертанную неким угольком, воспринятую краешком
сознанья, чтоб связи между нею и зрачком, не обрываясь, крепнуть в ожиданье грядущего, где, может быть, понять дано
нам будет и сберечь ревниво их жертвенность — её ли объяснять! — их подлинность — ну это ли не диво!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Владимир ЯРАНЦЕВ
ЛАБИРИНТЫ И ОТРАЖЕНИЯ — 4*
О литературе не только современной
Как всегда неожиданно, мы выходим здесь на вещи неочевидные, но и не банальные. Даже архаичные.
Что такое страдание и почему его в литературе, как правило, стесняются, прячут в лаконизм или придумки
сюжета и стиля. И почему не избежать навязших в зубах «реализма» и «постмодернизма», хотя давно пора
бы ввести запрет на их эксплуатацию в лит. критике. И почему до сих пор болят эти неимоверные 90-е гг.,
которые отвергаешь и в которые хочется вернуться, понять, откуда «есть пошла современная российская
литература». И, наконец, почему все завертелось клубком, а не развивалось поступательно — об этом
нынешние наши заметки.
I.
Классики 19 века, конечно, могли бы быть хорошим лекарством для нынешней прихварывающей литературы.
Которая откреститься от постмодернизма не спешит (интеллектуальный он все-таки при всех своих вольностях), но и
неореализмом до конца, до донышка быть тоже не желает: вдруг в примитивности уличат?
Прозвучало в этой межеумочной ситуации спасительное имя Пушкина, чей Белкин озаглавил еще десять лет
назад собой одну престижную премию. Но все только еще больше запуталось, о чем мы уже писали. Случилось что-то
вроде «Шестой повести Белкина», пятого, а может, и шестого, колеса в телеге нашей словесности. Символ единения
постмодернизма и неореализма эта неуставная повесть или же это «разовый» проект, остается только гадать. Как проза
М. Шишкина: то ли уникум это, то ли контур новой литературы, инерция старой или просто бег на месте, не поймешь.
Точь-в-точь как у Михаила Зощенко с его «Шестой повестью Белкина» («Талисман»), оказавшейся «умной
ненужностью». Много ли найдется знатоков его творчества, которые с ходу вспомнили бы время и место написания сей
талантливой стилизации? А когда наведут справки, то окажется: начало 1937 года, между «Черным принцем»,
«Возмездием» и «Керенским» («Бесславный конец»). И то специалистам удобнее и интереснее рассуждать о
«Возвращенной молодости» и «Голубой книге», чем об этой темной «Шестой повести…».
При всей, как будто бы, с ней ясности. Ибо сам М. Зощенко в предисловии к «Талисману» разъяснил: это «копия
с прозы Пушкина». На том бы и закончить. Но зачем-то М. Зощенко так удлинил это свое «От автора», подпустил
экивоков, что ясность этого заявления поставил под сомнение. Оказывается, «копия» — это не «простая переписка»
классика, тут «мастерство» надобно, и «весьма нелегкое». Сюжет он, как будто, брал пушкинский (не зря же все-таки
«повесть Белкина»), и язык брал за образец («проза Пушкина — драгоценный образчик, на котором следует учиться
писателям нашего времени»). А потом вдруг пишет, что взял тему совершенно самостоятельную… «такую, как могла
бы быть, по моему разумению».
И, наконец, вразрез с пушкинской задумкой (мнимость Белкина при полуреализме его повестей), М. Зощенко
заявляет, что прочесть «мою работу и без проекции на произведения Пушкина» можно. Да и талисман, интригующий
читателя загадкой неуязвимости своих владельцев, оказывается ни при чем. Поручик Б. и без него успешно спасся от
французского плена, «и вот уже третий год моя судьба, — говорит он, — увы, никем не остерегается».
И вот уже третий год, мог бы констатировать М. Зощенко, как он объявил, что «не может быть… возвращенной
молодости», которой чает профессор Волосатов из «Возвращенной молодости». Объявил М. Зощенко это публично,
перед кворумом светил мед. науки на диспуте в Институте охраны здоровья детей и подростков в апреле 1934 года. На
самом деле имея в виду, что не произойдет возврата к М. Зощенко 20-х гг.
Расшифровывается этот «невозврат молодости» в приватных беседах начала 30-х гг. с К. Чуковским. Которому
он говорил, что превыше всего — здоровье, ясность и цельность души, простота, добросердечие и радостное приятие
мира. И далее: «Прежде чем взять в руки перо, я должен перевоспитать себя — и раньше всего вылечить себя от
иронии». В это-то время наиболее интенсивного лечения от иронии М. Зощенко и пишет «серьезные» «Возмездие»,
«Керенского», «Тараса Шевченко».
Но кто, как не Пушкин, самый здоровый и солнечный из всех классиков, способен вылечить от любой хвори, в
том числе литературной? Хотя остается неясным, зачем свой смех 20-х гг. — самое зощенковское, что у него было, —
*
Продолжение. Предыдущие части см. «Сибирские огни», 2011, № 6, № 8; 2012, № 7.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
называть «талисманом», если авторитетам литературы и науки он говорил, что это, наоборот, то, от чего надо
немедленно избавляться? Талисман это или жупел, болезнь ли, требующая лечения?
Тут-то и пора вспомнить дату публикации «Талисмана» — 1937 год. Дата, пугающая до сих пор. Время, когда
сохранить ясность мысли, здоровое, непротиворечивое перо, невозможно. Тем более символично, что в этот год
отмечался «смертный» юбилей Пушкина, 100-летие его гибели. Тут, в дебюте ежовских репрессий, каждый мог
задуматься о гибели собственной. И вряд ли случайны размышления М. Зощенко о Пушкине этих предгибельных лет в
огромных, чуть ли не на полповести, автокомментариях к «Возвращенной молодости»: «…Погиб не тот здоровый,
вдохновенный Пушкин, каким мы обычно его представляем, а погиб больной, крайне утомленный и неврастеничный
человек, который сам искал и хотел смерти. Уже начиная с конца 1833 г. жизнь Пушкина стремительно идет к концу».
Сам М. Зощенко начал писать свою «…молодость» в 1933 г., может быть, потому, что не хотел погибнуть, как
100 лет назад Пушкин? А в 1937 г. публикацией «Талисмана» эту победу над возможной своей смертью доказал,
оформил, обнародовал? И этой же зимой, точнее, в январе, М. Зощенко говорил на собрании ленинградских писателей
на тему «Смерть троцкистским извергам и изменникам родины»: «Ни о какой жалости не может быть и речи! Я,
считавший себя знатоком человеческой совести, никогда не предполагал, что можно совместить столько подлости и
грязи, сколько совмещали в себе Пятаков, Радек, Сокольников, Серебряков и другие фашистские наймиты».
Но уже осенью 1937 года М. Зощенко пишет «Возмездие» о героической кухарке Анне Касьяновой, помогавшей
большевикам в борьбе с Врангелем. Точнее, не «о», а от лица этой простолюдинки, словно возвратив свою молодость
20-х гг., «масочный» стиль и дух знаменитых рассказов. «Возвращенный» герой, т. е. героиня, явно из галереи
зощенковских типов, при этом резко контрастировал с изменившейся идеологической (соцреалистической: «Дать
безусловно положительного героя») позицией автора.
А тут еще ницшеанство в «Перед восходом солнца», написанном в конце 30-х. Как считает специалист (В.
Федоров), проанализировавший количество упоминаний Ницше в этой автобиографической научно-художественной
повести, ее название заимствовано из 3-ей части «Так говорил Заратустра». Не мог писатель «пройти мимо философа,
который в “Ecce homo”… провозглашал: “Я сделал свою волю к здоровью, свою волю к жизни философией… Инстинкт
самосохранения воспретил мне философию нищеты и уныния”».
А дальше был август 1946-го, доклад А. Жданова и превращение детского рассказа «Приключение обезьяны» в
жуткую крамолу. Началось же все с потери талисмана из одноименной повести, с пушкинианства, с Белкина, которому
приписал «Шестую повесть» и с корректирующего психику и лит. перо 1937 года.
II.
Но если М. Зощенко свою новую лит. жизнь хотел начать с борьбы с иронией при помощи неиронической
«Шестой повести Белкина», то нынешние неореалисты с этой серьезности как раз и начали. «Бороться со страданием»,
с возвеличиванием его хотел М. Зощенко, благословленный А. Горьким. Страдание, ставшее нормой жизни, — главная
тема современного прозаика Романа Сенчина. Какое там страдание — просто мгновенные снимки с натуры,
обыкновенный «натурализм» — возразят искушенные мэтры, привыкшие скользить беглым взглядом по уложенным в
нужные ячейки классификаций писателям.
Можно ли, однако, сейчас страдать по-достоевски, как в 19 веке? Даже если и можно было, не получится — век
Достоевского далеко позади. Правда, у Р. Сенчина, как будто, на календаре один «век» — 1990-е гг., когда россиян
лишили привычной соц. защищенности. Будто выбили табуретку из-под ног изготовившегося к повешению.
Конвульсии такого обестабуреченного, затянувшиеся на целое десятилетие, как в замедленной съемке, писатель и
изображает.
Почему же нет сопереживания, а только голое изображение, спросит захлопнувший книгу Р. Сенчина
«Изобилие. Рассказы» (М.: Колибри, Азбука-Аттикус, 2011) читатель. Может, на первом же рассказе «Очистка»,
может, на пятом «Кайф», а может, и на десятом «На кухне». Не потому, конечно, что это рассказы, написанные Р.
Сенчиным в 90-е гг. и вдруг переизданные в начале 2010-х, а значит, и обсуждать нечего: так, мол, было принято тогда.
А потому, что ныне, после прозвучавших «Ёлтышевых», понятно, что писатель своим страдающим, полуповешенным
дикой тогдашней реальностью героям сочувствует и безмерно их любит. Сказать лишь об этом не успевает: только
начал описывать бесшабашного Генку из «Очистки» или попавшего в вытрезвитель своего полного тезку из «Кайфа»,
или выбросившегося в окно Леху из «На кухне», как рассказ пора заканчивать.
Что еще говорить/писать, какие слезы лить, если страшное уже случилось? Главный тут «ускоритель» —
алкоголь, зачастую паленый, особо ядовитый, обесчеловечивающий. Зачем тогда пьют, спросит непонимающий.
Потому что страдать, как страдали в 19 веке, сложно, долго, многословно, литературно — не хотят. Потому что нет
истории, исчезло время, остались только час, день, ночь. Рассказ «Еще одна ночь» — от лица девушки Юли, которая
любит «где-нибудь потанцевать на хате, бухнуть, цивильно попихаться». Приплюсовалась еще одна ночка к веренице
предыдущих, вот и все.
Такая же Юля в рассказе «Танцы». Похожа на них Оксана из «Первой девушки», после коллективного
изнасилования «выглядевшая как обычно», такой же красивой, как ни в чем не бывало. Страдания больше нет, его
упразднили. Но попробуй страдание, боль, ужас назвать таковыми в те 90-е. Рассказы пришлось бы укоротить до 1-2
предложений: или выпил яду, или наладил петлю, или встал на подоконник, крышу, парапет моста, а самое последнее
предложение будет недлинным — летальным.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис&r