close

Вход

Забыли?

вход по аккаунту

?

2506

код для вставкиСкачать
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Николай ШИПИЛОВ
МЫ — ИЗ ДУРДОМА
Роман1
От автора:
Cказано, что дорога в ад вымощена благими намерениями, да вот вопрос: благими ли были намерения
большевицких «демореформаторов»? Сравнительный анализ людских потерь на территории imperia
renovatio за годы «перестройки» показывает, что геноцид русских, осуществленный ими, превосходит по
масштабам и возможным последствиям все известные в истории примеры. Он грозит полным
исчезновением белой расы на земле, а базисных русских народов — в первую очередь. Не надо концлагерей,
колючей проволоки, печей Освенцима. Нужна «либеральная рыночная экономика».
«Яма нашего кризиса потому не имеет просвета, что построена из безумия, а оно — как живой
активный туман, постоянно заращивает все щелочки и трещины. И дела, и слова Дворковича или Мау
каждый раз рождают страшную мысль: кто безумец — я или они? Мое положение тем более трудно, что
они для пользы своего дела иной раз и явно на себя маску безумца наденут. Рынок — наивысшая ценность!
Нажива — наивысший идеал православного человека! Это нас сбивает с толку, явный обман этих
«реформаторов» скрывает вещь гораздо более опасную и даже трагическую для всех нас. Под маской
безумца у «реформаторов» маскируется неизвестность — а может, у них безумие истинное и искреннее?..
Выступает министр экономического развития Герман Греф и заявляет, что из-за высоких цен на нефть
«предстоящие реформы будут очень тяжелыми». Как сообщает РИА «Новости», Греф сказал буквально
следующее: «На сегодняшний день легких и популярных реформ не осталось, они будут болезненными и будут
нарушать привычный образ жизни». Казалось бы, услышав такое от министра, который отвечает в России
за «выращивание институтов», санитары должны были бы моментально вбежать в актовый зал, сделать
бедняге укол и завернуть его в мокрую простыню. Так нет, толпа «модернизаторов экономики» встретила
эти безумные слова бурными продолжительными аплодисментами... Трагедия в том, что мы оказались
очарованы их масками и верим их рассуждениям — и безумие разлилось по всей стране…» 2 В психиатрии
первое называется паталогической лживостью, второе — индуцированным бредом. У Козьмы Пруткова это
называется «не верь глазам своим».
Несколько сотен «олигархов» контролируют 70 % национального достояния России. Грабежи и
дербанка, принимая все более циничный размах, пошли палом по всей территории огромной страны с самым
антинациональным, самым антирусским режимом на всем постсоветском пространстве. Мировой мрази
выгодно, чтобы славяне воевали сами с собою до полного своего истощения.
За период с 1989 года только по официальной статистике численность русских в РФ уменьшилась
более чем на 12 миллионов3. На Украине ситуацию можно назвать как «Голодомор-2», проводимый новыми
большевиками — чоновцами финансового интернационала. Беларусь держится личностью А.Г. Лукашенко,
который сделан не из железа. Но, вместо того чтобы объединиться для борьбы за наследие своих предков,
славяне сцепились между собой в безжалостной драке нищих слабосильных карликов за бойкое место на
паперти «novus ordo saeculorum» — нового мирового порядка. Выход из этого загона будет тяжелым и
болезненным, с неизбежной сменой образа жизни и системы ценностей. Потому-то и печален факт, что
«хохлы-малороссы» стали врагами с «кацапами-великороссами». Непрерывно ведется стравливание России
с Белоруссией. Этот факт подтверждает истину, что самые страшные драки происходят в родной семье.
О нелепой, абсурдной войне, на которой оружием массового поражения являются предвыборные технологии,
а самым страшным поражением является утрата нами будущего наших детей — этот роман.
«Можно сколько угодно кричать о том, что верхушка правых на содержании западных спецслужб, но
вот незадача: почему-то на выборах за эту продажную верхушку голосуют миллионы!» — простодушно
пишется на одном из интернет-сайтов. Это пишет человек, словно бы свалившийся с луны и не знающий о
том, что такое «выборные технологии». Обыватель содействует своей погибели самим участием в
комических выборах: ведь тем самым он признает их трагическую законность. Значит, признает он и
законность проводящей их клики.
Последний роман Николая Шипилова, скончавшегося в сентябре 2006 года, является, фактически,
завещанием писателя.
2
Кара-Мурза С. Г., contr-tv.ru. (Здесь и далее — примечания автора).
3
См. сайт Госкомстата, www.gks.ru.
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вот — начало начал наших нескончаемых бед и взаимных обид. А заказчик смут — американская
демократия — широкими шагами идет по всему миру, но впереди нее все-таки идут танки и летят
бомбардировщики. Чем будем встречать их мы, когда пробьет наш час, славяне? Что мы скажем своим
детям о потерянном рае — большой и сильной родине? Что наши дети скажут нам? Похоже, что мы уже
не братья-славяне, а бытовой мусор, который достоин того, чтоб его вывезли на свалку истории. Россия, а
с нею и каждый из нас, славяне, глядит в лицо своей гибели. Где санитары? Где караул?..
Необходимо оговорить еще две составляющих романа.
Первая: этот роман написан с преимущественным использованием суржика, потому что все
отверженные государством сообщества переходят на свой кодированный язык, на сленг, на арго — это
защитная, протестная реакция. В наше время суржик приобрел невероятную мощь, потому что на нем
говорит стопятидесятимиллионный, неплохо образованный, но отверженный народ России.
Вторая: ни при советской власти, ни при нынешних — автор романа не участвовал в комедии выборов,
за что приходится платить житейским комфортом и многими лишениями. Но поверь, читатель, что,
несмотря на условно-ироничную манеру нижеследующего повествования, автор уверен, что мир в мире
хранят так называемые «дураки». Ему дорога мудрость Пифагора: народ достоин сожаления, а не
осмеяния.
СПРАВКА О СПРАВКАХ
1
Очень много развелось беспризорных идиотов и социопатов.
В стареньких номерах первого этажа старенького отеля кто-то коротко чихнул и, как подрезанный
кричит «караул», так и этот некто закричал:
— Успей! Продать! Родину! Cего! Дня!
Но, разбуженный этой, вероятно, похмельной мантрой, я проснулся на пятом этаже и подумал: спасибо
все же перестройке. Спасибо. Салют. Если б не она, то наш дурдом в деревне Яшкино не сгорел бы. Прием
старый, доперестроечный, нероновский: берешь клизму с марганцовкой, заливаешь керосином и оставляешь
ее ночевать на чердаке с хламом.
Таким макаром наш дурдом сжег сам завхоз Завен Сергеич, в отличие, например, от приюта для
умалишенных в Льюистоне штата Мэн. Там медицинская служба мирно, как Варшавский пакт, аннулировала
патент в связи с тем, что пациентам закрыт доступ к порнографическим изданиям. Ему же, нашему Завену,
надо было скрыть улики, к тому же, он боялся злобных психов, каковыми он небезосновательно, но очень уж
огульно, считал даже нас с Юрой Воробьевым. На месте же нашей тихой гавани — последнего, как мне
казалось, оплота цивилизации, добра и разума — теперь стоит элитный загородный бордель.
Но нет худа без добра. Не утвори своего пожога почтенный Завен, тогда бы нас, настоящих и
закосивших на «дурку» пациентов клиник, не распустили бы по всей матушке России. Я не жил бы
припеваючи в этой старенькой писательской гостинице Дома творчества. Никто бы никогда не стал издавать
моих книг, врачующих людские пороки. Запойному полковнику ПВО Полумордвинову — никто не дал бы
заниматься развитием теории бескровных государственных переворотов, а нынче он какой-то тайный
советник президента маленького островного народца. Или возьмите того же Гарри Меркурьева, федоровца,
который отдыхал у нас в «дурке» с диагнозом «патологическая лень». Он говорил так:
— Время — деньги. Да, это так. Но зачем нужны человеку деньги? Они ему для того, чтобы получать
от жизни удовольствие и длить свое здоровье. Я получаю множество совершенно бесплатных удовольствий
от сладкой своей лени и сохраняю свое здоровье тем, что не вижу морд какого бы то ни было начальственного
быдла. А уж хлеб-то с водой мне слаще мирра и вина.
То есть таковы форма и содержание его личного, штучного, гражданского неповиновения.
Нынче Гарри живет припеваючи тем, что дает в газеты репортажи о своих воплощениях и
реинкарнациях. Он уж точно сидел бы в «дурке» вечно, до самого второго пришествия, не сгори она вместе с
советским государством. Так же, как и мой друг, летающий псих, добрый Юра Воробьев, который испытал
на себе сильное влияние федоровца Меркурьева. Юра, когда ему вкалывали трифтазин, распухал от инъекций,
но от боли он не сошел с ума настолько, чтоб выздороветь и стать жестокосердным.
Ему, бывало, вкалывают с добрым напутствием штык-укол в правую ягодицу:
— Ну, псиса, лети!
А он, голубь, кряхтит, но уже подставляет левую половинку и шепчет:
— Спасибо, батюшка! Объяснили…
Он очень беззлобный. В новом обществе Юра уже не боится сознаться людям в том, что способен
перемещаться во времени даже босиком, если сильно разозлится или испугается. Помнится, лежа в клинике,
он ни на какие обескураживающие уколы не обижался, ибо был православным христианином. Бывало, лысый
санитар именем Никита жахнет его туфлей по голове, а он тут же и щеку подставит. Ведь советские люди
были, в большинстве своем и прежде всего, людьми русскими и воспитывались они там, где обсуждались
сложнейшие философские вопросы русского бытия — на кухнях и в курилках. В итоге этническирелигиозный инстинкт в пиковые моменты истории легко подавлял атеистически-идеологические установки.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Злобствующий же в насаждении бамбуковых веников гуманизма Парамарибский Сеня, например, из
палаты 1917 бис — клевета на советский общественный и государственный строй, — никогда не стал бы
депутатом Государственной думы и рублевым миллиардером. Строя — нет, а Сеня — есть. У миллионов —
нет денег, а у Сени — миллиарды.
Сегодня наши люди повсюду, где нужна изощренная творческая мысль и богатырская воля. Как сквозь
строй, мы прошли через воздействие на нас химиопрепаратами, через инсулиношоковую,
атропинокоматозную, электросудорожную и трудотерапии. Нас, вялотекущих шизофреников, пытали
нейролептиками, избивали дерзкими руками санитаров-мясников, дразнили сладкой женской близостью,
размещали вместе с буйными помешанными. Но мы выходили из своей родной Яшкинской клиники и вновь
входили туда всё такими же страстными, добрыми, благородными и внутренне свободными людьми. Своим
трудом мы поставили себе на службу паранойю, шизофрению и различные мании с депрессивными
психозами.
И оно пришло, наше время. Наши люди из психушек — они повсюду, тем более что идеальной психики,
господа, ни у кого нет. В Сибири, например, живет поэт Иван Овчинников-Ржавый, удивительный человек,
который шестьдесят лет обходится без денег. Он их принципиально в руки не берет. Такой у него обет
служения Музе. Мешает это кому-нибудь? Не думаю. Сумасшедший он или нет? Нет, он первопроходец.
Один из нас, кондуктор трамвая Петя Зленко, тоже никому не мешает: сегодня дрейфует на льдине по
Гольфстриму. Он собирался совершить на льдине экскурсионную поездку к развалинам храма
Навуходоносора и попутно въехать прямиком в книгу рекордов Гиннеса. По морским семафорам он узнал,
что советская власть сдулась окончательно, но он свято верил ей и не захотел возвращаться на материк до ее
реставрации.
На примере дрейфующего своего товарища я могу утверждать, что настоящий православный мужчина
— господин страха, а не его раб. Ведь дрейфуя, льдина тает, но Петр Зленко не сдрейфит. Тает ледовая шапка
Земли, и с нею шансы героя на возвращение. Но он предпочел свободу жить и умереть в океане —
демократическим свободам быть утопленным в собственных кровавых соплях. Вот такие у нас в клинике
воспитывались кадры.
2
Все мы, по возможности, видимся поныне и без горячки обсуждаем проект будущего профсоюзаавтономии психов всея Руси. Помогаем себе сами. Дело перспективное: если вся нация будет жить со
справками — нас никому не победить и никому не ограбить. Мы же уроем любого и всякого, ибо на всякого
мудреца довольно ее — справки. Правильно говорил мой сибирский коллега, поэт Иван Овчинников-Ржавый,
на избрании наших руководящих органов:
— Мне не надо твоих характеристик, ты мне свою историю болезни подавай!
Поэтому, когда в годы перестройки разрешили сниматься с психиатрического учета по желанию или
вовсе не вставать на учет, мы восприняли это законодательное послабление как торжество попранной
справедливости. Такие политические борцы, как Сеня, наконец-то получили право снять с себя облыжные
обвинения.
Спасибо перестройке: с учета снялись огромные батальоны и армии, армады и флоты мнимых больных,
но с ними вместе тьмы и тьмы настоящих злодеев. Получается: нарушать права человека нельзя, а то, что при
этом нарушаются права огромного числа других лиц, никого не волнует. Рост тяжких преступлений на
совести лукавых гуманистов, место которым на просторах Колымы и в трущобах бедламов. Больные
«больные» считают себя здоровыми на все сто, а близких своих — сумасшедшими или злодеями на все сто
пятьдесят.
А может быть, так оно и есть? Вы посмотрите только, господа Корсаков энд Ганнушкин и Снежневский
энд Кащенко, на силуэты и фасоны одежды современного обывателя. Они делают его карикатурным,
клоуноподобным, нелепым. Посмотрите на покрой женских шляпок, на мужские «бермуды», на эти яркие
примеры сниженной критики, сопутствующей серьезным психическим заболеваниям! Видите? Видите ли вы
старуху в брюках, что похожи на рейтузы? На ногах ее — кроссовки, на главе ее — бейсболка с ярким
малиновым козырьком.
«Долженствует ли быти прилежное радение о красоте одежд?» «Долженствует, понеже риза яко
второе тело человеческого телесе есть, от нея же мысль человеческая знаменатися может»4.
А видели ли вы молодиц с прическами в проплешинах, которые бывают у страдающих
трихотилломанией? Это очень тяжелое невротическое расстройство, когда больные вырывают у себя на
голове волосы, выдергивают брови и ресницы. А они, болезныя, ходили к дорогому парикмахеру.
«Каковы имутъ быти ланиты или ягодицы? Не натирашемъ, ниже присъстроеными красками
мазаны, но прирожденым и естественнымъ стыдомъ»5.
Приглашаю вас в свидетели, господа корифеи от медицины: карикатурность внешнего вида,
стремление походить на не самое лучшее существо другого пола — все это психиатрические симптомы. Это
массовая деменция. Но обыватель горд и счастлив, нося на себе «модную униформу» вселенского дурдома.
4
5
Эразм Роттердамский.
Иван Хворостинин «О Царствии Небесном и о воспитании чад».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Ах, им бы к такому, как наша яшкинская Люся, психиатру! Но услуги психиатров стали для многих
недоступными, как будуар английской королевы для парижского клошара. А все психологи — или жулики,
или наивные дети, выдувающие из благородной идеи мыльные пузыри гуманизма. По землям же
святорусским сироты плачут!
3
Итак, депутат Сеня Парамарибский сейчас весь в запарке, весь в разъездах на платной основе —
выборы идут громко и непрестанно. Он, Сеня, председатель комиссии палаты общин по вопросам
избирательной толерантности и свободы бессовестности. По мне, так да будет проклята либеральнотолерантная общечеловеческая идеология! Совесть — объективная реальность, но у многих эта реальность
искажена, совести в ней нет места, ее там не ночевало. Почему у Сени, например, отсутствует такая важная
часть человеческого существа как совесть — это вопрос очень интересный. Сеня — он же человек-то, как
прежде, казенный, стало быть, и эта часть у него казенная. Но вопрос наглухо засекречен. В задачу Сени
входит умение делать умное лицо при «освоении грандов», дабы впарить нам, электорату, очередную «куклу»
под овации Главного, который не может ошибаться хотя бы потому, что в его руках спецслужбы. А они, эти
службы, как известно, обладают полной информацией обо всех значительных гражданах нашей страны.
Вот оно и видно, что Главный внимательно изучил биографию одного из нас, в которой есть все — от
рэкета ларечников до покушения на убийство. И он, по привычке путать и заметать следы, принял решение:
наградить этого опасного сумасшедшего медалью «60 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945
годов». Не сумасшествие ли? Кто из нас тронутый? Правители, подобно детям возводящие для нас замки из
пляжного песка Бермуд, или мы, аплодирующие собственным похоронам? Тем не менее, церемония вручения
медали прошла в администрации Главного, который, судя по бессовестности акции, давно и не без оснований
считает российских избирателей дураками. Но вручал-то медаль Сеня Парамарибский, дядя очень
значительный, хотя прижимистый и не совсем плохой на голову: у него джакузи в каждом доме не только
здесь, но и во всех его домах за границей. Сливовокорый нубийский евнух подтирает его выхлоп гривнами,
два батальона китайцев-удальцов ошпалерили стены его московского ранчо сомами и сумами вместо обоев.
А по русским землям сироты плачут.
Жаль, видимся мы с Сеней урывками. Выйдет он в телеэфир, погрозит мне пальцем — и опять на работу
в Думу. Но я-то свой, я знаю: на самом деле он готовит к работе газенвагены для нас, первонаселенцев этих
благословенных мест на географической карте мира. Зачистка белой расы — это все-таки ответственная,
непростая работа. Сеня фронтовую работу краников проверяет, герметичность там, подбирает словесную
смазку, долларовую притирку, глубину отката. Ну, и документацию к ним, обоснования, регламент, тыловой
печатный станок Национального резервного банка, и тому подобные приблуды и прилады. Программку
простенькую надо написать, опять-таки, для наладонников в PocketExcel, для учета «приход-расход
материала», «поступило-израсходовано», «принял-сдал». С контролем на равенство переменных, чтобы
сходилось обязательно. Это главное условие: чтобы сходилось! Вот так. А то что дети по всему миру плачут
и просят еды и тепла — так это им, типататам, ничего, это пройдет: кто-то никогда не станет взрослым едоком,
а бабы обществу новых мальцов произведут, хоть и из колбочки, поле есть — коня не надо.
Рост же инфляции нынче, оказывается, спровоцирован резким повышением цен на лук и чеснок.
Разбогатевший дуриком на ваучеры народ нагло провоцирует инфляцию: он обленился, он же и заелся. Я-то
так не считаю, но так, прямо по-комсомольски, и сказал г-н министр Грифс г-ну президенту всея контурной
карты: я не верю мальчуганам.
Это не так. Да, народ знает, что чеснок лечит все болезни, кроме нищеты и птичьего гриппа, да и то
потому, что курица — не птица, Грифс — не мальчуган, а, скорее, недоделанная барышня. Но если он, народбогоносец, и пожрал весь лук, как моль поедает пиджак от Кардена, то, уверяю вас, не от лени и обжорства, а
по причине наличия пустых желудков в человеческом организмусе.
— Спасибо перестройке, — с этими словами я встаю каждое утро, где бы ни находился.
Боже! Как хорошо, что я не такой, как все, идиот! Спасибо моей маме и моему же папе: не люблю лука,
ни жареного, ни вареного, ни стреляющего по лягушкам, которые становятся царевнами. Знаем мы этих
контрафактных царевен!
4
Скажу, что преимуществами, которые давала мне справка о психическом крене, можно было выстлать
дорогу в рай, но я не умею пользоваться своими преимуществами. Мне всего хватает, кроме кругозора.
Однако хватало ума на то, чтобы перед каждым приводом в клинику посидеть в областной библиотеке за
учебниками по психиатрии. Поэтому, имея невинное лицо и незамутненные злобой глаза агнца, я «косил»
вдохновенно и никому из врачей не мешал писать диссертации.
Известный профессор психиатрии Н-кий, веселый, румяный, весь бело-розовый, как поле гречихи в
пору цветения, часто демонстрировал меня в лекционном зале ученым и студентам как наглядный пример
своей успешной практики.
— Алеша, — нависнув ученой глыбищей над зеленым сукном стола, начинал этот человечище, к
примеру, после легкой мимической разминки, — скажи нам, только честно: веришь ли ты в Бога и
разговаривал ли ты с живым Богом, или это был… «яко призрак»?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Какой уж там, какой там призрак! — отвечал я, стоя на подиуме, как дорогой натурщик. — Как с
вами, товарищ профессор, я разговаривал с самим Создателем! И верил! А сейчас я верю вам. Но умереть
боюсь по-прежнему…
— Но где логика, Алеша? Вы ведь русский. Тем более, верующий! Не глупо ли считать целью
человеческой жизни загробный мир, при этом безропотно терпеть всякие несправедливости и угнетения,
покоряться всякой власти, хотя бы и иноплеменной, говоря, что она от Бога! Вам не обидно, что именно
христианская мораль подорвала суровый северный дух русских и ведет их в конечном итоге к фатальному
исчезновению с лица Земли? — измывался мой Асклепий, нимало не боясь наших дурацких доносов в
нечеловеческие органы.
— У Земли нет лица! — измывался и я, агнец. — Но Бога живага я видел в лицо!
Они хихикали, хрюкали, кивали, говорили о навязчивостях и о псевдогаллюцинациях Кандинского.
Выписываться из больницы мне не хотелось, а роль агнца была по душе. Весь поступивший весной улов
сумасшедших людей должны были в ближайшую неделю выписать, они уже стали нормальными. Только вот
Сене накинули тогда второй срок, как политическому. Он, чтоб не сесть в тюрьму, «косил» под диссидента.
А мне совсем не хотелось покидать злобного юмориста Сеню, доброго Юру, счастливого в выборе средств к
существованию Гарри и четырехразовое питание с добавкой от лишенцев.
— Я, Алеша, материалист и коммунист, а вы — христианин, то есть идеалист, — вновь обратился не
столько ко мне, сколько к публике, мэтр. — Не думаете ли вы, что религия христианства и коммунизм — это
доктрины, происходящие от одного… э-э-э… авраамического, скажем так, корня?
Я хоть и не силен в полемике, но, вопреки всем их психушечным инъекциям, во мне не умирал великий
артист-импровизатор. Да и драматургическим даром Господь меня не обидел. Я сказал:
— Как все советские студенты, я изучал некогда диалектический и исторический материализм. И я
учил науки на основе материализма, чем нанес великий вред своей душе в познании мира. Но вы, мэтр,
говорите о религии. Отвечаю: религия нужна слабым людям, вроде вас, профессор. Ваша религия —
марксизм, — сказал я. — А нам, сильным людям, достаточно веры в Бога. Я верю в Него. Вопрос: как вера в
Бога вселилась в меня? А? Разве это не чудо?
Профессор засмеялся, движениями бровей показал свое почтение к сказанному мной и прибегнул к
оправданиям:
— Вам повезло, Алеша: вы сильный, хоть и верите в чудеса, — ерничал он. — Но я-то… я слабый
человек, ординарный профессор. И не столько я м-м-м… марксист, Алеша, сколько простой русский язычник!
— Но разве не язычество начало само себя ослаблять, мэтр? — легко входил я в образ патологического
резонера. — Разве русские князья не сражались меж собой, как шелудивые псы за сахарную кость? Почему
же тогда не язычество победило, а христианство? Вот вы знаете, мэтр, в каком виде сохранились по всему
Божиему миру осколки исторической России? Они сохранились для нас в виде общин вокруг православных
храмов. И не будь храмов — давно не было бы и этих осколков. Я плохой христианин, товарищи врачи, потому
что боюсь смерти, — продолжаю я. — Но вы, профессор, плохой материалист, потому что церкви Христовой
боитесь и боретесь с ней. А ведь именно на различии, разнообразии и неравенстве стоит природный
миропорядок! — продолжал я демонстрировать шизофреническую велеречивость.
— Согласен, Алеша, с вашим тезисом о миропорядке, согласен, — сделал он жест лапками, словно
останавливая несущийся на него панелевоз. — Однако, как бы то ни было, но… — красовался перед
коллегами румяный Асклепий. — Но, на мой взгляд, именно русская церковь сегодня несет прямую
ответственность за деформацию русского психотипа. Так что же у тебя, Алеша, было все-таки до первого
поступления к нам? — вежливо спросил он, утирая платком обильные слезы смеха.
Профессор еще не знал, что однажды, возвращаясь с коллективной копки колхозной картошки, он
нажмет кнопку связи с кабиной машиниста электровоза и попросит того ехать быстрей, поскольку он,
профессор Н-кий, опаздывает на обход. Машинист безотлагательно сообщит, куда следует, и на перроне
профессора встретят подчиненные ему еще вчера санитары. Они сопроводят мэтра в отдельную палату
Яшкинской клиники.
А пока я отвечаю на его вопрос:
— У меня были навязчивости. Страхи, неуверенность, тоскливость… — перечислял я то, что сегодня
свойственно уже миллионам людей в России. — Я очень боюсь умереть, боюсь, что меня съедят черви. Я
очень боюсь даже дождевых червей, когда копаю картошку... Потому я стесняюсь разговаривать с девушками
и с другими людьми. Я смотрю на них и думаю: они умрут, они уже покойники. Особенно жаль мне деток
человеческих. Мне делается их очень жалко, до слез бывает. Зачем они родились, если нет Бога? Мне хочется
спросить людей: не страшно ли им тоже, когда они смотрят на меня, одетого в рубаху Пьеро?.. Но я стесняюсь
спросить их об этом и тогда ухожу писать стихи.
Одним из присутствующих здесь садистов-очкариков был господин с таким выражением лица, словно
собраться с мыслями ему мешал огромный шприц, на который он ухитрился сесть. Казалось, что лишь
ложный стыд мешал ему спрыгнуть с иглы, послюнить указательный палец, а затем публично обнажить
ягодицу и потереть больное место этим пальцем. Он елозил, елозил, а потом улучил момент стрелою острой
мысли и сказал, заикаясь:
— У-у-у-мён сте-э-э-эрвец! А-а-апять св-а-а-его Бо-о-оженьку вве-э-э-эрнул! — и произвел запись в
блокнотик. — Сви-и… свидригайловщина, пра-а-во слово! З-з-знает, си-и-имулянт чертов, что занятия ли-и-
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
итературой и… и-изобретательством — у-у-уже сами по се-э-эбе есть проявления ла-а-атентной шизофрении,
что бли-и-истательно доказал а-а-академик Сне-э-эжневский! — и утер вскипевшую на малиновом варенье
уст пенку.
— Никто не знает, коллега, где кончается яркая личность и начинается личность психически
нездоровая, — успел заметить я. — Может, это я как раз психиатр, а не вы, адепт «карательной психиатрии»!
— А-а-ах не-е-е-годяй!— обиделся адепт.
Но тут уже на заику зашикали коллеги, а заведующая нашим отделением Людмила Марковна
неожиданно встала и, успевая одернуть короткий халатик ближе к великолепно округлым коленкам, сказала
с заметным раздражением:
— Откуда вы знаете, коллега, что Алеша — симулянт чертов? Вы что, тестировали его? Да, да, и еще
раз — да! Да, Алеша — идиот. Но помните, коллеги: споря с идиотом, вы сами выглядите не намного лучше!
Она сказала двусмысленность, но я понял, о чем она сказала. Потом Люся подошла ко мне и
внимательно посмотрела мне в невинные глаза своими ослепительно синими глазами: не травмирован ли я
психически? У нас с ней были особо доверительные отношения без физической близости и модных мерзостей,
связанных, вероятно, с новизной ощущений. Она слепила, но я не ослеп.
— А сама профессия «психиатр», Людмила Марковна, не есть проявление шизофрении? — спросил я
шепотом, невинно глядя на манящие очертания губ настоящей блондинки.
— Отвяжись, идиотик, — шепнула она мне ласково. — В логике твоих рассуждений имеются серьезные
изъяны, но твоя позиция мне ясна, — и громко выдала в зал: — Попросите его прочесть стихи, у него очень
неплохие стихи!
В честь милой Люси я позволил себе произнести философический экспромт, адресуя его заике:
— Я — идиот. Но и все ваши знания ложны, ибо ведут к ложным целям. К истинному знанию
приближается лишь ребенок, когда плачет во сне! А они плачут! Нам не стыдно?
Потом я читал им стихи. Бесплатно. Во мне навсегда осталось впечатление какого-то кошмара,
всеобщего беснования. Они веселились, они ухохатывались и падали со стульев. Это позже я понял, что один
из важнейших фронтов современного переустройства мира — фронт стирания границ между безумием и
нормой. Нынче медицине нужны не здоровые, а больные люди, поскольку медицина у нас все больше
становится не столько честной, сколько частной. А какой же психопат станет пилить под собою сук? В этом
саду профессиональных древ вовсе не нужен дедушка Мичурин: на их гиппократовых сучьях сами собой
распускаются зеленые долларовые листочки. И все же, все же, все же мне смутно жаль не поэта Межирова, а
те бесплатные времена, когда родная «дурка» свела меня с Фролом Ипатекиным, с Сеней Парамарибским, с
самовоспроизводящимся в веках юношей Меркурьевым, с летающим добряком Юрой Воробьевым. Не
странно ли, что подружились мы на коммунистическом бесплатном субботнике в нашем тихом омуте? О-о,
ностальджи! Секрет «бесплатности» в том, что все было уже оплачено населением. Людям просто выдавали
на карманные расходы, в основном — на водку, бюджет наполовину был составлен из алкогольной прибыли,
а все остальное шло на поддержание той системы. Пусть умные клянут те времена и лепят им горбатого: мы
жили там, где жили. Мы жили тем, что есть, и столько, как нынче, сирот по земле не скиталось.
Мы были счастливы от каждой глупой улыбки обманчивой судьбы. Пусть умные говорят, что за
бесплатно работают лишь дураки — согласен. Но что может сравниться с трудным счастьем дурака? Этого
не купишь за деньги. Покупного счастья не бывает, оно тогда — как любовь проститутки, Бог ей, конечно,
судья. В покупном благополучии нет работы души. А в итоге миллионера сожрут бессловесные черви точно
так же, как и меня. «Не уповай бо на златые богатства, ибо все с зи на земли собрано, здесь и останется»6 .
И вечной, даже изрядно поношенной, жизнью еще не торгуют на аукционе Сотби. Но пил ли он,
комсомольский трутень, портвейн «три семерки» на троих, по «семерке» на нос, после весеннего субботника,
любуясь всем богатством живого низинного мира и сидя где-нибудь на железнодорожном откосе, да под
кустиком акации, да делая фолежных журавликов из обертки плавленого сырка? В итоге я буду умирать с
улыбкой, говоря жизни: «Прощай, моя серая, моя добрая лошадка!» А он с ужасом на лице станет говорить
ей: «Еще! Еще!..» Но перед смертью не накуришься, дорогой, даже если ты забил отменный «косячок» белого,
тягучего кашгарского плана, а также забил на план государственный.
Самый фундаментальный вопрос нравственной философии таков: «Что-нибудь значит мое
существование или нет?» Он возникает тогда, когда сознание сталкивается с неумолимостью смерти. От этого
вопроса меня и пытались излечить, как вы уже, надеюсь, поняли. Не убили, но контузили. Ничего, впрочем,
опасного, лишь в устной речи я стал не к месту вворачивать «да».
Теперь я живу по установке «ни дня без строчки». На улицу почти не хожу, не окисляюсь. Ногами
почти не пользуюсь. Я гоню три заказа сразу, я зарабатываю тьму денег, месье Дюма. Сегодня у нас какое
число, многоуважаемый мусью де Бальзак? С утра, видите ли, я должен выдать лист нового романа. Первый
роман — это тот, который вы видите перед собой. Второй роман называется «Отстрел красноголовых
комиссаров». Со временем внутреннее состояние субъекта свободной воли начнет соответствовать внешнему
пространству, и я путаюсь в них, как бабочка моли в платяном шкафу.
Царь Алексей Михайлович – дьяку Мисюрю-Мунехину в послании «Об исправлении крестного знамения и
о содомском блуде».
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Что поделаешь, да, друг Ипатекин, — говорю я коллеге Фролу мысленно, — если Бог создает нас,
светлых людей-дураков, для жертвенного, да, заклания подонками? Глубоко несчастны были, да, все классики
совести, такие, как мы с тобой! И всю историю человечества всякая, да, шваль сидит на тронах, пьет-жрет,
хамит и разлагается, перебивая вонь тления заморскими духами. Так что прекращай свой, да, kampf в условиях
шизотирании, товарищ. Кушай, Фрол, самодельные блины, да, нам рукой подать до капрая».
Я пишу и второй заказ: осваиваю суржик, зарабатываю свои веселые деньги — и, мама, не горюй.
Потом переведу на украинский язык Пу Сун Лина — поступила заявка из идеологического отдела Верховной
Рады, которая некогда была Центральной Радой. Видимо, их интересуют превращения рыжих лис-оборотней.
Однако, усаживаясь нынче за клавиатуру своего литерного органа, я выбиваю из нее третий, надеюсь, не
последний, роман под названием «Война хохлов и москалей».
ЗДЕСЬ БЫЛ ЮРА ВОРОБЬЕВ
1
«В наши украины и на наши городы войною учнутъ ходити»7,— говорилось еще в «Повести о двух
посольствах».
Какая-то украина Терская была на южном побережье Кольского полуострова. Южнее Карелии была
Каянская украина. Имели место быть Псковская и Тульская украины. То есть изначально — украина не
этническое, а географическое понятие. Нетрудно понять, что происходит нынче на одной из оставшихся от
Киевской Руси украин, если вспомнить революции начала прошлого века, с присущим им всеобщим
беснованием и обильным кровопусканием, и мемуары несчастного князя Николая Жевахова. Нынче
изменились лишь ударение с «а» на «и», революционные декорации, реквизиты, бутафорский материал и
риторика.
В десять часов утра 28 февраля 1917 года по старому стилю в Киев пришла телеграмма, подписанная
словами: «член Государственной думы Бубликов»8.
— Я монархист! — смущенно сказал тогда товарищам Добрыня Никитич. — Это я к тому, что и
русский русскому рознь.
— Я — большевик! — признался господам Алеша Попович и смущенно покраснел, втянув ноздрею
табак «Золотая рыбка».
— А я — сам по себе! — чтобы не снесло его могучим чихом, отъехал в сторону от раскольников Илья
Муромец. А чтобы не покалечить кого случайно, он разбил бельгийский пулемет о корни придорожного дуба.
Развалилась богатырская застава, господин Васнецов. И ни один человек в Киеве не знал, почему это
власть перешла вдруг к Родзянке, что это за хохол такой, и что должен был означать этот таинственный
букворяд: «член Государственной думы Бубликов». И началось: бубухали пушки со святошинских позиций,
искренне ржали кони, свистели атаманы, из кустов раздавались девичьи крики, постепенно переходящие в
женские. Плакали несчастные, не самостийные еще дети.
Далее история самостийности развивалась так: Грушевские, Винниченки, Скоропадские сгинули в
дерьме. Степана Бандеру и Романа Шухевича прибили чужие дяди.
Трагедия, как ей и подобает, повторяется в виде фарса в наши дни: Чорновила убили свои же хлопцы.
Кравчуку смачно плюнули в морду. Ленчик Кучма — презренный подозреваемый и уже пять лет даже во сне
слышит слоган: «Кучму — в тюрьму!» Юса публично выпорол Господь и сделал всемирным посмешищем. В
Крыму стоит, притворившись невинным, натовский (сиречь антантовский) военный корабль. Кто ж ныне
«свято хранит тот камень гранит, что русскою кровью омыт»? Юра Воробьев, Фрол да я — мы последние
русские часовые, мы дураки.
Но добрый человек из дурдома Юра Воробьев не станет избираться ни в один парламент мира.
Разысканный мною и Сеней Парамарибским в детском доме под Киевградом, он говорил нам тогда:
— Главное мое открытие, коллеги, состоит в том, что большевики никуда не уходили. Они, коллеги,
никогда и никуда не уходят. Кто есть большевик? Большевик — это или болезнь, или умелая симуляция
таковой. Поверьте мне, как психу с дореформенным стажем: большевик, как и чекист, не уходит на пенсию!
Он может лишь сбегать в подполье, в магазин или в демократы, чтобы малевать путаные вывески типа:
«Нынешнее поколение людей будет жить при капитализме!» Но даже и таким пустячком, коллеги, он тайно
служит идеалам свободы красть, равенства обеих основных полов с меньшинствами и человеческого братства,
смешанного с нечеловеческим. Надо каждому белому человеку крепче браться за крест свой, коллеги, и,
«Хрестоматия по истории русского языка», М., «Просвещение», 1990 г., с.357.
Александр Бубликов, инженер путей сообщения, член разного рода экономических комитетов и комиссий.
В дни февральского переворота был делегирован уполномоченным Госдумы в Министерство путей
сообщения. И пока на официальных информационных каналах царила неразбериха, Бубликов,
воспользовавшись железнодорожным спецтелеграфом, разослал по всей сети телеграмму, начинавшуюся
словами: «Старая власть, создавшая разруху всех отраслей государственного правления, оказалась
бессильной. Государственная дума взяла в свои руки создание новой власти...».
7
8
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
взирая на крест Христов, трезвиться, видеть и понимать скрытую суть происходящего безобразия. Я,
например, вижу и понимаю.
Получится ли у разносчиков демократии как по-писанному — я не уверен. Однако мой приятель —
добрый Юра Воробьев из бывшей восемнадцатой палаты, диагноз «склонность к мнимой левитации и
телепортации» — квантово, по старинке телепортировался в Киев 9. Юра был милосердным человеком и
биологическим противником революционного насилия, матросов, опоясанных пулеметными лентами, он был
против сабельной шинковки человеческой плоти. В нескончаемое время российских «реформ» добрый наш
Юра, подобно Орфею, намеревался возвращать погибших детей их безутешным родителям. Детей-двойников
он надумал искать по вокзалам, городским панелям, спецприемникам и детским домам. Как мне известно, он
уже приступил к этому благородному занятию.
Отчасти Юра был федоровцем-меркурьевцем и считал, что только братство всех живущих может быть
основой для достижения бессмертия, но только при условии воскрешения всех умерших отцов бессмертию
есть оправдание. Он по-своему хотел одолеть энтропию и смерть, возвращая живым пока всего лишь иллюзию
«Пасхи воскрешения».
— Современный мир не только уже убил и похоронил Бога, но и скорбь по этому поводу уже
притупилась в ливерных сердцах людей. А ведь подумайте, как невыносимо страшно человеку жить без Бога
и отчетливо понимать при этом весь смысл такого положения!
Почему Юра лично и живо интересовался ходом укропейских выборов в Раду? Он боялся суживания
поискового сиротского поля с отпадением украинской русской ветви от хиреющего славянского ствола.
Вот и в эти дни он полетел в один из детских домов Украины за мальчуганом Васей. Судя по фото,
Вася-дублер мог заполнить собой черную дыру утраты в любящих родительских сердцах. Таково было
мнение Юры. Второй его целью стояло наблюдение за укропейскими выборами. Он думал сделать все
возможное, чтобы они прошли честно и «прозоро», а по возможности и повлиять на их исход, который не
разрушал бы окончательно славянского братства.
— Экстремальное это занятие — наблюдать выборы, — должен был признаться он впоследствии. —
Но и вполне посильное для любого изобретательного дурака.
Третья причина такова. Младший его троюродный брат, которого Юра уже не помнил в лицо,
разорился на мелком предпринимательстве. И это понятно: ведь еще никто не заработал миллионов на соевых
котлетах и синтетической сметане — миллионы не зарабатывают в трудах праведных. Теперь он, этот
братишка, безадресный и бездомный валяется под заборами Укропы и просит у братишки Юры денег, чтобы
«подняться». Подскажи, просит он, мой старший брат, как мне, русскому, открыть нормальный бизнес в
маленькой, но гордой Чечне? Я ведь, говорит, брат, за нее чуток крови пролил в рядах волонтеров Дмитра
Закорчинского! Не своей, разумеется, крови.
Так Юра и полетел. Найти его мы смогли лишь полторы недели спустя. Оказалось, он постарел до таких
степеней, что неоднократно промазывал с приземлением. Приземлялся, как говорят парашютисты, «мимо
тазика» — и все тут. Раньше за ним такого не водилось, это печальные признаки старения плюс сильного
засорения атмосферы выхлопами человеческой жизнедеятельности.
2
С первого старта он оказался не на юго-западе, а на северо-востоке от Москвы, в Новосибирске. Там
Юра рискнул поговорить с местными ребятами на автобусной остановке «Карьер Барокко», что в сторону
Академгородка, напротив левобережного городка ВАСХНИЛ.
— Я — дядя Юра, да, Воробьев. А вы кто такие, друганы? — спросил он, поправляя запотевшие от
перепада температур перелета очки.
— Мы-то? Мы, отец, конкретная организация. Не советовал бы простому смертному иметь с ней дела.
Это большая политика, большие деньги, большие секреты. Ну и, как водится, длинные руки, — услышал он
ответ, который не счел серьезным.
На том самом месте, где проходит сквозь время их общественный автотранспорт, он задал второй
вопрос справным сибирским юношам. Звучал вопрос так: что вот они-де, юные туземцы, думают об отделении
Сибири от вурдалачьей Москвы? И что же? А то, что вместо вербального контакта, ему едва не набили голову
тела валяными сапогами фабрики «ООО Гришаня Ковердейл и Ко-ко-ко».
— Эм! Тэ! Эс! — во избежание беды выпалил Юра свою проверенную временем гипнотическую
аббревиатуру — и парни тут же сходили за пивом.
Впрочем, с такими чудесными способностями и с заверенной самим профессором Снежневским 10
справкой ничто не угрожало жизни ныне здравомыслящего, но бывшего психа Юры Воробьева. К тому же,
Юра был искренне рад подобной реакции краснощеких. Он сделал вывод, что далеко не все русские живут в
О том, как это происходило внешне, а не технологически, я далее расскажу.
А.В. Снежневский – крупнейшая и спорная фигура отечественной психиатрии второй половины ХХ века.
Это клиницист, ученый, лектор, организатор и создатель научной школы, спаситель и погубитель многих и
многих, Моцарт и Сальери в одном лице, как о нем говорят иные. Создатель так называемой
расширительной диагностики шизофрении, использованной для немедицинских целей, в том числе самим
Снежневским, например, при экспертизе генерала П.Г. Григоренко (1964 г.).
9
10
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кремле или на Рублевке. Ему понравилась здоровая гражданская позиция молодежи, которая пользуется
автобусами — транспортом без «мигалок» и «ревунов», сиречь волчьих сирен.
Потом дружно пили «Сибирскую корону» на легком мартовском морозце и вместе останавливали
иномарки для опроса. Бесстрашный говорун Юра разоткровенничался, как многогрешный разбойник,
приговоренный к вышаку.
— В стольный град, да, Киев, — говорит, — лечу, — говорит, — понаблюдать за выборами! — говорит.
— Смею утверждать, что у России и Украины есть, да, дела важнее, чем цапаться друг с другом! — говорит.
— Да вот заблудился! — говорит. — Растренировался!
— На чем это ты летишь-то, батяня? — спрашивает на редкость веснушчатый паренек редкостным
басом-профундо. — На метле?
— Сам, да, по себе лечу! Да вот потерял форму!
— Пропил ты, форму, дед, колись! Но если деньги есть, то форму, дед, мы сошьем тебе казачью!
— Но шаровары, да, прошу плисовые, плиис! — вежливо попросил Юра. — Прилечу в Киев в форме
запорiжця, шо променял жiнку на тютюн да люльку! Я, да, необычный такой мужчина! А денег у меня при
себе немного: тыщ пятьдесят стодолларовыми рублями. Было бы много — не жаль, да, и потерять: много
теряешь — много и находишь! Но их мало. А потому зашью-ка я, други мои, потайную, да, кишеню в штанину
шаровар. Да так вошью, что ни один, да, гадский щипач не заметит…
И он достал кишеню и показал ребро пачки с наличностью.
— У меня младший троюродный брат Ванька, сын тети Фроси, в Киеве, он ухи просит. Бузина цвести
начинает, авитаминоз, да, а с гривнами у него негусто. Я ж ему, да, как тату рiдный, как сама ненька!
Парнишенок оторопь-то и взяла при виде деньжищ.
— Да-а! — говорит веснушчатый. — Воистину великая идея рождается как ересь, а умирает как
предрассудок. Пендосы это здорово придумали: доллар как товар. Теперь продают его по всему миру, а
затраты-то — бумага, краска и типография! Ну, может, две или три типографии. Выхлоп охренительный!
Продай, дед, за сибирские тугрики, а?
— Ни за какие, да, деньги! — твердо отвечает Юра, переводя кишеню ближе к телу. — Даже не проси.
И не дед я, да, тебе, а дядя Юра!
Все смолкли, утирают пиво с усов, будто собрались учить поцелуям девушек из угловского общества
трезвенников. А один из гладиаторов достал топор из спортивной сумки и говорит:
— Так-то и так-то, мол. Я на дачу топор-то вез. Но, видно, не плотницкая судьба у этого топора, да-а…
Тише рули, дядя Юра: жизнь, она — прекрасна!
Смеркалось. Юный дачник вынул из кармана оселок, точит лезвие топора, то на обух поплевывает, то
на оселок. Остальные посмеиваются, как неугомонные кавээнщики. Атаман же продолжает с опасным для
Юриной жизни спокойствием:
— Зачем же, старый ты бес, такой ты растакой, во искушение вводишь? Дедком по этому поводу
требует от тебя вступительный взнос. Видишь: темнеет, лес кругом, река Обь, опять же, параллельно твоей
жизни следует на север, в нашу Обскую нижнюю губу…
Столь же спокойно ответствует и Юра:
— Я, как человек с тонкой, да, эстетической настройкой, чада мои, по вашей режиссуре должен жутко
кривить лицо от подобных намеков. Но боюсь, что скривитесь вы первые, и вот почему. Один умный, да, не
то немец, не то ненец, не то, да, черт знает кто, сказал мне, что в Сибири маленькими называются все речки
длиной, да, менее трех сотен километров. Он имел в виду, что Оби для меня, да, мало! Мне, брат, подавай
океа-а-ан!
— Точи, батя, лясы, покуда я точу топор… Ты, дедонька, кто будешь, уж не профессор ли какой? —
уважительно спросил точильщик.
— Никак нет!
— Тогда ты — такой дурак.
— А вот это — вне, да, всяких сомнений! У меня и справка есть! — рапортовал благообразный седой
старец Юра, поглядывая то на топор, то на аристократичного вида сибирского кота, забредшего отчего-то в
демократические джунгли карьера Барокко. — Цы-ы-ыц! — радостно позвал он. — Это, да, ты?
Но кот посмотрел в его сторону так, будто сплюнул. Человек же с плотницким топором отвлекся. Тогда
неуловимым движением Юра вырвал из рук дерзкого юнца орудие предполагаемого злочиния, а затем уже
бесшумно растворился в синеющем к ночи сибирском воздухе. Откуда-то из-под небесных стропил донесся
до слуха парней голос Юры, похожий на лесное эхо:
— Нас ведь, да, драться не учили — нас, да, учили убивать! Ать!.. Ать!.. Два! Горе — не беда-а-а…
И лишь на том месте, где мгновение назад партизанил мой друг Юра, произошло легкое завихрение
воздусей. Отряд кавээнлеристов постоял у придорожного поребрика, как на краю могилы любимого друга: с
опущенными главами без шапок. Шапки с них сдуло — шапки, они с печальной укоризной валялись на снегу.
Остались на грязном снегу и втоптанные в него обрывки плакатов с бесчисленных бигбордов
полуторамиллионного города да трепещущие на всех мыслимых ветрах прошлогодние листочки на ветках
деревьев. Да еще, может быть, гулкая пустота внутри и долги по квартплатам. В оторопи они поглазели на
упавшие в снег очки Юры, а потом слаженно пошли отлить. Лишь один из всех захорохорился:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не-е, мужики! — говорит. — Ну, бывают же такие вот старые жулики, типа Кио, а! И кто знает:
много таких вот старых отморозков в нашем Академгородке?
— Тих-х-хо ты! — озираясь, одернул его приятель за полу полушубка. — Лукавый это был! А с видуто — прямо Николай-угодник. Во лабуда!
— Лабуда… Хорошо, не утащил никого в… это… в никуда. Вернется да так расскажет, что уши в
тубуса посвернутся!
Тут из белесой космической выси прилетела и туго шлепнулась оземь лисья шапка конопатого. Да так
саданулась, что лопнула по швам и скрепам. Конопатый не стал за ней нагибаться, а перекрестился и сказал:
— Пропал топор, и слава Богу! Куплю себе электролобзик по картону, перфоратор по пластилину и
новую кожаную шапку. Да-а, мужики! Вот и попили мы, блин, пивка!
3
Пришло время рассказать об одной из странностей психики Юры Воробьева. Она в том, что после своих
нечастых уже перелетов Юра страдал явлением противоположным бессоннице. То есть он засыпал
моментально и так крепко, что какому-нибудь — чур, чур меня! — Лонго легче было покойника поднять, чем
разбудить моего Юру. И случись так, что, опять приземлившись «мимо тазика», он оказался в купе поезда,
следовавшего по графику на запад федерации. Вероятно, изъятый у сибиряков топор повлиял на неведомый
миру гирокомпас летуна.
— Превед, да, зайчеги! — нагло говорит усталый Юра. Сам, будучи зайцем, он садится на свободную
нижнюю полку, чувствуя, как его клонит ко сну.
Попутчики — двое мужчин и одна девушка — были подозрительно улыбчивы. Они улыбались ему из
полумрака купе так, словно говорили: «Спи, наш ты дорогой! Мы позаботимся о твоих денежках!» Встала
важная проблема не заснуть и не дать себя обокрасть. Юра достает из-под полы топор, из кармана куртки —
точильный брусок и в течение часа, так же молча, его точит. Попутчики улыбаются еще шире. Проверив
ногтем остроту топора, Юра кладет его под подушку и ложится на нее сам. Улыбки однокупейцев
зашкаливают. И, как только он коснулся головой подушки, так сразу и раздался его богатырский храп.
Утром выяснилось, что попал он в поезд «Пекин — Москва», а те, кто ему улыбался, были китайцы,
мирно ждущие войны со всем миром. Им было смешно видеть русского оборонца: что такое топор перед
темпами китайской экспансии? Юра выучился у них кушать палочками проклятый рис. Поел. Угостил их
тульскими пряниками от разъездной официантки.
— А это, да, правда, что у всех китайцев — вторая, да, группа крови?
— Да, да, да! — притворно согласились китайцы.
А отчего им не улыбаться, и что есть Россия для Китая? Аналог Америки: зачищай индейцев — и
заселяйся. А прикупить для этого предприятия туземных вождишек дело плевое.
Юра знал это и намекнул:
— А теперь посмотрите на Европу, на это сборище дегенератов-содомитов. Через десять лет она вся
будет трепетать в объятьях ислама, как старая дева на пороге султанского гарема. В этой противоестественной
связи интересуюсь: правда ли то, что от смеси китаянки с кем угодно родится на свет чистокровный
китайчонок со второй группой крови, который никогда не плачет?
— О, йес, да, да, йес, йес! — кивала китаянка, шелестя шелковым птичьим голосом. — Си!
— Не верю! — сказал Юра. — Давайте, да, попробуем?
— Хи-хи-хи! — ответила та, блеснувши острым, как топор, взором.
— И еще одно. Мне кажется, друзья мои, что я видел всех вас по телевизору. Вы не есть ли
синьцзянский ансамбль «Влюбленный хунвейбин»? Нет?
— Нет, нет! Ноу!
— Странно, да. Очень уж вы… да, все как один!
— Да! — сказали китайцы, натянуто улыбаясь. — Осень, осень! — хотя навстречу скорому поезду
медленно наползала весна.
«Ну, ходики, — думает Юра, — пугнул бы я вас нешутейно, да не нужны моей дорогой Родине
международные дрязги, она устала от наветов».
Он попросил у китайцев черный китайский маркер. Глубоко вздохнув об упущенных с китайской леди
возможностях, написал он на стенке купе «Здесь был Юра Воробьев» — и полетел, отдохнувший, через
Тамбов на Киев.
РАЗБОР ПОЛЕТОВ
1
Люди и предметы способны растворяться не только в детских мечтах о шапке-невидимке, не только,
дымясь, в серной кислоте (что происходит отнюдь не на лабораторных занятиях по химии), не только в
неблагодарной памяти вдов с детьми, и не только со страниц уголовных досье за хорошие деньги, а в обычном
земном воздухе.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
На севере Кении, скажем, есть озеро некоего Рудольфа, царство ему небесное, этому Рудольфу. На
озере же том есть остров Нваитенет. На языке людей племени эльмоло — больших любителей козьего молока,
проживающих на берегах озера, — это означает «безвозвратный». Местные голопузые молодожены не
селятся на этом острове: не дураки они, чай. Они, босоногие аграрии, словно знают, что система товарного
производства изначально преступна. Ведь еще Иммануил Кант предполагал, что павианы могли бы говорить,
если бы захотели, но не делают этого: они боятся, что тогда-то их и заставят работать. Вот островитяне и
питаются от своих козочек, как будто Гарри Меркурьев с Иммануилом Кантом дали им свое учение о благе
человеческой лени.
В 19… году на озере появилась колониальная экспедиция под руководством англичанина Фуша. На
остров отправились два ее сотрудника-члена — и прощай, навсегда, милая Мэри! Они исчезли. Ну и что,
казалось бы? Да у нас люди исчезают сотнями каждый Божий день: кто их ищет? Вот диковина! У англичан
все не так. Их искал даже местный парторг — трехглазый колдун Збанги.
На третьи сутки ночью световыми сигналами они, эти пропавшие члены-сотрудники, сообщили, что у
них все тип-топ. Прошло еще две недели — нет английских ребят в пробковых шлемах на пробковых головах.
Тогда добропорядочные саксы вызвали из Марсабита самолет, который в течение двух дней совершал облет
острова — ни следа. Затем добрых две сотни местных жителей, соблазненных огромной суммой
вознаграждения, которое обещал исследователь Фуш, истоптали остров, как коровью лепешку, но не узрели
никого.
Позже с острова исчезли люди целой деревушки. На любом языке это называется уже не «тип-топ», а
«ку-ку».
Присовокупим же сюда историю о благорастворении в воздусех отечественной пастушеской собаки —
кавказской овчарки, именуемой далее Пес. Этот веселый кобелек бегал по берегу устья реки Устье, когда его
хозяин г-н Михаил Лебедев пас невдалеке своих пуховых коз, а пчелы уже спали в уликах. Пастух не
спрашивает своих овец, где ему их пасти, он это знает. Но хорошая собака для пастуха дороже, чем овца, со
своей собакой он иногда советуется. И вот случилось так, что у него, г-на Михаила Лебедева, на глазах Пес
забежал в куст ивняка: раз! — и пропади пропадом. А дело было поздней осенью, когда уже опала
всевозможная листва. И сквозь эти дрожащие от холодка ветки хозяин видел, как его верный Пес словно бы
растаял в мутном воздухе. Не веря никому — ни жене, ни власти, ни телевизору, ни лесному эху, ни своим
глазам — г-н Лебедев подошел к кусту и осмотрел его со всех сторон. Кобелек Пес исчез бесследно.
Но еще почти неделю г-ну пастуху блазнило, терзало пастуха нечто, похожее на слуховой глюк:
— Михаил коров дои-и-ил… Михаил коров дои-и-ил…
Потрясешь головой, будто воду из ушей выливаешь — оно, лихо-то, и отпустит.
Но это еще далеко не все. Месяца два Пса не было дома, и хозяин уже смирился с потерей, хорошо
попил с соседями — дачными господами Кешей Баландеркиным и Толиком Хлеборезовым. А однажды зимой,
когда коров пасти не надо, когда надо плотнее задвигать трубку на дымоходе, чтоб не выстыло к утру тепло,
когда любой зимующий пастух думает в запечной полудреме о пастушке, услышал Михаил доносящийся с
улицы знакомый лай. Открыл дверь: ба-а-ат-т-тюшки! — на пороге любимый Пес, словно с луны свалился,
когда от ее полумесяца осталась малая кроха.
Г-н Лебедев слышал о проделках пришельцев на Ярославщине. В частности, об их гнездовье в семи
верстах южнее Борисоглеба. Потому он сразу заподозрил, что вселенская нечисть вернула ему Пса. Но как
проверить подозрение? А вот как. Недавно выпал обильный снег. На этом снегу были четко видны следы лап
его Пса, которые вели к реке. Михаил и пошел по ним. Отпечатки лап обрывались на ровном снежном поле,
где не было никаких других следов — ни собачьих, ни человеческих. Значит ли это, что Пес свалился на
землю? Еще как значит! Но — откуда?
Необъяснимых историй подобного рода много, но подчеркнем, что в двух рассказанных нами выше
присутствуют козы. А девичья-то фамилия покойной мамы Юры Воробьева — какая? А Козина-Козакевич,
не хотите ль? Плюс родилась она в год Козы. Есть что-то наводящее на путь в странном, на первый взгляд,
совпадении на козах. Но я, имея доброе от природы сердце, никому не советую вступать на этот путь —
нваитенет. А нваитенет — это вам не Интернет, хотя тоже затягивает, как трясина, навсегда, так что и
последнего пузыря в бел-свет не пустишь. Известно: бесы любят играть с нами в поддавки.
Какое же отношение вышеизложенное имеет к способности доброго Юры Воробьева перемещаться во
времени и пространстве? Самое прямое. И это никакое не волшебство, я бы назвал это чудом. Люди, как дети,
не видят между ними различия, поскольку внешне они как будто сходны: и чудо, и волшебство нарушают то,
в чем мы привыкли видеть привычные закономерности нашего земного существования. Однако между ними
существует принципиальная разница. Волшебство — следствие совершающегося по попущению
Вседержителя вмешательства темных сил в обыденное течение жизни. К магии способны лишь те, в ком
вызрели греховные страсти. Чудо же — оно не зависит от воли человека, оно возжигает в его душе свет. О
чуде можно только просить в молитве, но кто из нас, грешных, способен рассчитывать на него?
Но Юра был добр по своему устройству, добр органически, он даже не осознавал этого в своей
простоте, как металлический камертон, дающий настройку огромному симфоническому оркестру во всем
этом, лязгающем танковыми траками, Novo Ordus.
2
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Недавно профессор Маллетт разработал способ путешествия во времени, основанный на известном
уравнении Эйнштейна E=mc2 . Согласно Эйнштейну, искривление пространства приводит к искривлению
времени. Это означает, что, теоретически, во времени можно путешествовать так же, как и в пространстве.
Черные дыры — это пространственно-временные туннели во Вселенной, космические струны, каждая со
своим звучанием. Любой из этих феноменов предлагался уже в качестве способа для путешествия во времени.
Однако — увы! — осуществить все эти идеи не представляется возможным по одной причине: теоретическито с помощью этих методов можно деформировать пространство-время, но для этого потребуется гигантская
масса. Где взять этот архимедов рычаг? На мой взгляд, это академическое чудо маэстро Маллетта — есть
вульгарная любознательность хулигана от науки.
Для Юры же Воробьева настоящие чудеса путешествий во времени начались давно, о ту пору, когда
он, пионер, член кружка юных авиамоделистов, взял плетеное лукошко и позвал подругу Дашу Забубеннову
поехать на электропоезде за первыми сморчками. Но лишь только углубились они в лес, как заметили круглый
проржавевший кусок металла, издалека напоминающий артиллерийский снаряд. Несмотря на
половонезрелый возраст, не помешавший ему, однако, пригласить в лес подружку, а не дружка, Юра был
весьма грамотен технически и «сработал» тоже на ять. Он повелел Даше отойти на безопасное расстояние,
осторожно приблизился к ржавому предмету и обнаружил, что — да, да, да, и еще раз да — это действительно
дальнобойный снаряд времен Великой Отечественной войны. Такие шняги попадались в подмосковных лесах
ничуть не реже, чем рыжики.
Привычно и умело Юра извлек детонатор — детонатор совсем сгнил. Юра положил его в карман
ветровки — чего добру пропадать? — и, подозвав Дашу из кустов, направился к железнодорожной платформе,
почему-то ему стало уже не до грибов.
А на платформе ему вдруг вспомнились, как они с мальчишками били тяжелыми предметами по
патронам, и получался маленький взрыв. Он попросил девочку разыскать два кирпича. Та послушно принесла
две половинки, Юра и ударил...
— Ни взрыва, ни даже легкого колебания предосеннего воздуха я не почувствовал, друзья мои по
табору… — рассказывал позже Юра соседям по палате, в том числе и мне. — Но неожиданно я оказался в
каком-то мире, где ни солнца, ни какого-либо другого светила в небе не было видно, а все заливал багровый,
неизвестно откуда исходящий, свет. Небо и все пространство вокруг было «исчерчено» светящимися,
пересекающими друг друга сполохами, которые потрескивали и искрились наподобие молний. Под ногами
пузырилась жидкая черная грязь. Она доходила мне почти до колен, я подумал: влетит мне от мамы за кеды!
Грязь эта простиралась необозримо далеко, как мечты честного труженика о социальной справедливости.
Было такое впечатление, что эта жижа — везде, и что именно она, эта трясина, является почвой, верхним
слоем той планеты…
Но самое удивительное было то, что Юра Воробьев отчетливо понял, что планета эта есть ни что иное
как Земля. А он стоит на том же самом месте, где стоял минуту назад. Но нет здесь ни полустанка, ни леса, ни
любимой девочки Даши Забубенновой — это иная Земля.
Сколько времени он провел в том суровом измерении, Юра не помнит. Какие-то секунды, дробящиеся
на сотые и тысячные песчинки. Потом все пропало. Юра увидел знакомый зеленый лес, асфальт
железнодорожной платформы, и рядом — насмерть перепуганную пионерскую звеньевую Дашу. Посмотрел
на кеды, на трико — грязь уже просохла, поди-ка ее разбери! Даша тоже видела все это. Но как-то
неотчетливо, как сквозь туман или морось. Да еще краем глаза она заметила в стороне темное многоэтажное
здание с пустыми провалами окон, которого раньше не примечала.
А тут подбежали люди в железнодорожных, милицейских, врачебных и армейских формах. Они
скрутили Юре руки и отконвоировали пионеров в «тигулевку».
Дашу отпустили под подписку о невыезде, как свидетеля. Однако же и задержанный пионер мгновенно
исчез из запертой камеры. Милицейские собаки выли беспрестанно. Они выли так, что пришлось их
безжалостно усыпить, чтобы не сеять в городе панику. Территорию домзака толпами покидали тараканы,
крысы, с нее улетали и гуленьки. Юру вторично арестовали на квартире плачущих, не понимающих, что же
натворил их отличник Юра, родителей. А сыскари смеялись.
— Не злите меня! — просил, умолял гуманистов в штатском Юра, обливаясь сам невинными слезами.
— Меня нельзя злить и пугать! Когда я сильно злюсь или пугаюсь, я улетаю, знайте! Я нужен отечественной
оборонной промышленности!
Увы! Кто станет слушать ужасного мальца? В автозак его, неслуха! Но он снова исчез.
Непосредственно из автозака. Теперь уже родители Юры смеялись, а сыскари плакали в предчувствии висяка:
— Отд-а-а-айте! Отда-а-а-айте нам вашего пацана!
Так продолжалось некоторое время, а потом Юра попал в засаду, ему немедленно вкатили аминазин и
упаковали в «дурку» вместе с двумя сержантами и одним майором: они поочередно тронулись умами, охраняя
Юру — нового Питера Пена. Так нищая мать семейства перебирает кости, не зная, что оставить на суп и что
отдать собаке. Или съесть эту самую собаку. Галопирующая психика бедной мамы сбоит, двоится и
расстраивается.
В отличие от СИЗО, в «дурке» Юре понравилось. Здесь он работал над созданием боевой
микроавиации. Постепенно его идеей заинтересовался сам Сеня Парамарибский, к ней подтянулся умелец
Фрол Ипатекин. Они плодотворно работали во благо тогда еще красного государственного флага. Но на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
переходе к флагу красно-сине-белому уже застрелился чей-то, но не наш с Юрой, товарищ Щелоков. Потом
чредой пошли кремлевские катафалки, и клацнула людоедскими челюстями перестройка. Господа
причислили Юру к борцам с коммунистическим режимом, наградили обещаниями, а вскоре и совсем
позабыли о нем за ничтожностью и ненадобностью.
3
Соседом Юры по дачному участку был мастер бывшего литейного завода, а ныне — завода по
изготовлению сверхточных сковородок, которыми свободная невесть отчего Россия вздумала бы отбиваться
от вражеских нашествий. Мастером Иван Данилович был не только по должности, но и по своей сути с утра
до ночи, а может быть, и в снах. От остальных многих мастеров этот сорокатрехлетний мужчина отличался
еще и тем, что был непьющим, не волочился за холостячками, вдовами и разведенками, не приударял за
чужими женами, и ни разу не был замечен членами трудового коллектива за «забиванием козла». Тощий,
старомодный в своей аккуратности, легкий и сдержанный в движениях, он был из тех, кто в каждом бросовом
полене видел, как минимум, проножку табуретки, в каждом сказанном ему слове искал истинный смысл, а
сам говорил мало, боясь сказать что-нибудь не то. Юра не знал, что было причиной развода Ивана Даниловича
с первой женой и второго брака, но мог предположить, что зачинщиком развода была она, поскольку
любимую работу хороший мастер ставит впереди супружеских ристалищ и театра выяснения истинных
сердечных чувств. Ведь не каждая женщина может расценивать это как благо: ей иные театры, иные балы
подавай, дядя! Иван Данилович был дядя по-мужски нежный, знающий цену любви и хлебу человек.
Безотказный, как принято о таких уникумах говорить. Похоже, что на него даже собаки не лаяли. Со второй
женой они растили позднего, трудолюбивого своего сына Васю так, как будто жили в ином, чем это окаянное,
времени. Казалось, что рождением одного ребенка у них дело не кончится, но может ли содержать семью
работник литейного завода, который получает шесть тысяч рублей, а из них не менее половины должен отдать
за квартиру, тысячу потратит на дорогу к работе и обратно, а еще ему, пахарю, и кушаньки надо? И что же
остается детям?
В выходные дни семи последних зим и лет Юра Воробьев видел доброе семейство из окна мансарды.
В первые теплые дни весны, беспокоя пару своих деревенских ласточек, Юра выходил на висячий балкон. Он
с любопытством пришельца разглядывал цветочные клумбы в соседском палисаднике. В виде слиянных
сердец они были аккуратно выложены из кирпичных половинок руками жены мастера. В их тихом доме
царила любовь — животворный воздух мироздания. С какой-то душевной радостью Юра наблюдал Ивана
Данилыча, похожего на чемпиона мира по сухости тела и большерукости, он лицезрел его благоверную
супругу, деловитую, серенькую и храбрую, как воробьиха, пестующая пару своих птенцов — большого и
малого.
Это светлейшее семейство стало чем-то вроде остановленного мгновения или якоря-кошки, который
держал судно «Безумец Юра Воробьев» в незыблемой, тихой гавани классических веков, сливаемых
бездельниками от общественных наук в золотой унитаз неотроцкистской перестройки. Юра видел смиренное
и послушное чадо Ивана Даниловича и понимал, что это смирение естественно, как сам ежедневный труд,
когда не работа тебя ищет, но ты — ее.
Поднимая ребенка в труде, как рыбенка в реке, Иван Данилович думал о его будущем благоденствии и
устойчивой плавучести — раз. «А два… — думал Юра. — Два — Иван Данилович, как и весь трудовой народ,
безнаказанно ограбленный кишкодеем и татем, бывшим пионером Егоркой Гайдаром, стремился делать
какие-то запасы на непредвиденный случай, на черный день».
Но черные дни стали повторяться на всем пространстве государства-симулякра слишком часто.
Чтобы понять дальнейшую логику безумного Юры, надо сказать, что в браке он не состоял, детей не
имел даже «на стороне», потому что был признан недееспособным в силу своего безумия, удостоверенного
советской еще справкой. И по существу привязанность его к этому семейству напоминала дорожную тоску
блудного сына по отцу, только с той разницей, что сын этот выдумал себе отца, маму и самое семейство. Так
выдумывают свою единственную правду о родителях сироты, и она дает им, пусть мнимое, но спасение души.
Она приносит то равновесие, с которым человек, пусть и сам себе режиссер, но без которого он — сам себе
убивец.
А однажды осенью, когда изможденной природе нет дела до человека, коровы или собаки, Юра увидел,
как из дачного домика Ивана Даниловича люди выставили гроб и на руках понесли его на недальнее сельское
кладбище.
«Кто, Вася?» — спросил свой рассудок Юра, чувствуя невыразимую печаль и смятение чувств. Он
видел, что за гробом идут родители, а следовательно, ответ однозначен. И он тянет за собой следующий
вопрос: каким должен быть человек, способный пережить такое горе? Оказалось, мальчика в городе сбил
нетрезвый автомобилист. Мальчик прожил в любви, смирении и послушании неполных тринадцать лет. Что
делать? В Евангелии приводятся факты воскрешения умерших людей.
«И вот, завеса в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась; и камни расселись; и
гробы отверзлись; и многие тела усопших святых воскресли и, выйдя из гробов по воскресении Его, вошли во
святый град и явились многим»11.
11
Матф. 27, 51-53
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
После невольных слез, пролитых с подачи большой поддачи спиртного, после воя душевного,
напоминающего вой одинокого животного, во плоти которого с болью вызревает душа, Юра вспомнил Гарри
Меркурьева. Гарри — это федоровец, который отдыхал у нас в «дурке» с диагнозом «патологическая
склонность к лени», а нынче живет припеваючи тем, что дает в газеты репортажи о своих воплощениях и
реинкарнациях.
Будучи уже взрослым и довольно искушенным в вопросах симуляции дурнем, Юра с большой долей
скепсиса относился нынче к заморочкам Гарри. Юра стал искать свое решение не мистического, не научного,
а пусть мнимого, но желанного для соседей-супругов воскрешения соседского мальчика. И нашел его, путь в
золотой этот родительский сон, обладая думскими связями и способностью летать, если сильно разозлится
или обидится. Злость, однако, находила на него не столь часто, как ему того хотелось бы.
Добрый Юра заплакал о гибели этого подростка-ребенка, но решил, что не надо раскисать в доброте.
Он твердо решил вернуть сына Ивану Даниловичу твердо же определенным своим путем. Для начала он изъял
с кладбищенского памятника фотографию мальчика, оставив взамен краткую записку: «Ждите. Верну». Он
написал неопределенное «верну», а не обязательное «вернусь», поскольку отец, Иван Данилович, мог принять
происшедшее за злую и бессовестную шутку кладбищенских бродяжек. Но уже безумие доброго Юры
слилось с безумными надеждами обезумевших добрых родителей погибшего мальчика, на что и уповал наш
летун.
Пользуясь связями с бывшими нашими друзьями по казематам Яшкинской клиники, многие из которых
занимали в новом обществе высокое положение, Юра нашел личное дело мальчика из украинского детдома
№…, похожего на погибшего сына Ивана Даниловича один в один. Оставалось взять его и отдать горюющим
родителям. Юра стал обдумывать план.
Что же должно сказать мне, писателю Алексею Родионовичу Романову, по этому душевному вопросу?
Скажу, что жива православная вера в наших грешных душах, но под гнетом многовековой униженности
русского дурака русскими же умниками она никак не может расцвесть во всей своей силе и красоте. Но те из
дурней, у кого вдруг приоткрываются духовные очеса, начинают чувствовать благодать воли Божией.
4
Преодолевая отвращение, Юра Воробьев начал читать газеты, которые он называл «пресс-нятиной».
Он хотел обрисовать для себя линию детских фронтов на российской территории, оккупированной
дегенератами всех мастей. Он, казалось, на веки вечные забыл эту вредную привычку — читать газеты, это
навязчивое желание «уколоться» ложью. Сознание его береглось, оно уворачивалось от чтения газет, как
ребенок от розги недобросовестного воспитателя. Оно, сознание, не желало знать, где живут фазаны, потому
что его слепило желтое, как весенний цветок, солнце, которое на поверку всегда оказывалось обманным
одуванчиком-обдуванчиком, сорняком. Вся желтая свобода заточена на антигероизме, пошлости и разврате
— это выводило Юру из равновесия. С началом изучения желтых газет он побоялся разозлиться внезапно и
улететь, сам не зная, куда: ведь это зависело от силы его разозленности. Однако он уже научился держать в
сознании пару-тройку запасных аэродромов и обезопасился от разъяренных приземлений в «некотором
царстве».
И все же доброму Юре пришлось преодолеть ощутимую тошноту, боль в висках, трус в руках и вернуть
себе вредную привычку к чтению газет. Задача была поставлена так: суметь разозлиться ровно настолько,
чтобы улететь в деревню к коллеге Фролу Ипатекину и помочь тому собрать земной, надежный и
малозатратный летательный аппарат. Предполагалось нечто среднее между автожиром, геликоптером и
современным спортивным вертолетом. К тому же, Сеня Парамарибский забросил Фролу для потехи два
комплекта маленькой боевой «Осы».
А пока, приняв для крепости духа ровно сто пятьдесят граммов подарочного Ипатекинского самогона,
он читал:
«Маленькие развратники и драчуны, пьяницы и курильщики бросили свои пагубные занятия, начали
молиться Богу и хорошо учиться. Это один из редких случаев, когда муниципальный детский дом официально
является православным. Администрация Кустопорожневска понимает важность духовного, а не только
материального попечения о детях, — частила газетка. — Она успешно сотрудничает с церковью. Но чему
же может научиться здесь ребенок? Молиться неведомому Богу, слушаться, не прекословить начальству.
Все это, наверное, в миру пригодится, но…»
— Заботится о детях, шкылда!
«В Болтограде не затихают страсти вокруг незаконной торговли малолетними детьми. Напротив,
они разгораются с новой силой. Работая в Риме в собственной фирме, наша бывшая соотечественница Нина
Сократти вывезла за рубеж более тысячи младенцев. Я читала сочинения детдомовцев, в которых они
рассказывали о своих родителях. Боже мой, знали бы эти алкоголики, развратники и дебоширы, как
защищают их чада, которых они бросили! «Мамочка, ты самая лучшая в мире, я очень люблю тебя, возьми
меня отсюда…» Но их никто не забирает…»
— Здрас-те, Федор Михайлович! Не хотите за каждую слезу ребенка по сто, и — стоп! Еще раз сто —
и еще раз стоп! И давайте послушаем, как сиротский хор поет гимн Российской Федерации! — так
прокомментировал свое душевное неравновесие Юра, а затем исполнил желание. Льющийся в баккарический
хрусталь самогон звучал чисто, старинно и непродажно, как утраченный гимн «Боже, царя храни».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«О том, что на сиротах можно быстро озолотиться, смекнули работники детских домов разных
уголков России. И неудивительно. Сейчас в спецприютах содержится свыше шестидесяти тысяч
ребятишек, родители которых лишились родительских прав…»
Хватит. Бес им батька! Довольно!
«В домах ребенка есть отдельные комнаты. Их называют экспортными. Здесь хранится «живой
товар» для эмиссаров зарубежных агентств по усыновлению. У несчастных матерей даже в родильных
домах воровали новорожденных, объявляя их умершими. На самом деле дети оказывались в США, Канаде,
Европе. Родители сходили с ума, но чиновники их отовсюду гнали, не давая узнать правду. Здоровый ребенок,
не страдающий умственной отсталостью, стоит не меньше сорока тысяч долларов; малыш с
незначительными отклонениями — заячья губа, дистрофия, и так далее — около десяти тысяч «зеленых»;
остальные, с умственной отсталостью, дети третьей категории, тянут от трех до пяти тысяч баксов…»
— А-а-а! Правдорубы, да, чертовы! — закричал Юра, вскакивая. — Слеза, да, ребенка? Слеза, да,
ребенка, да, гады-ы-ы?!
Он яростно комкал и рвал «пресс-нятину», он топтал ее этими летучими ногами, он успевал с
гадливостью утирать о спортивные брюки то одну, то другую руку.
Когда же он вымыл руки и лицо и снова налил себе чистого Ипатекинского напитка, то услышал, как
позванивает о край любимой алюминиевой кружки горлышко бутылки, и увидел, что кусочки битой баккары
укрыли пол, как манна. Юра понял, что разгневался, что самое время в полет, что теперь ему легко разозлиться
при виде самого захудалого газетного киоска. Он решительно допил самогон.
И не надо упрекать православного человека, пришедшего в воскресенье утром для причастия после
единоличной попойки сам на сам. Это его грех. Что век грядущий нам готовит, если мы, русские, не сумели
полюбить друг друга и наше Отечество? Но если мы уже теперь будем жить с мыслью, что побеждены
сатанинскими силами, то зачем нам вообще жить? Плачут дети-то, плачут своими слезами…
Позже мой Юра нашелся в дикой Украине. Под ником Горобец он дал о себе знать в рунете. Депутат
Парамарибский позвонил мне, и мы кинулись на выручку. Тогда же и выяснилось, что виной всему
происшедшему здесь с Юрой стали киевские вывески плюс патологическое доверие Юры к любому слову,
написанному большими красивыми буквами. Если раньше говорили, что «язык до Киева доведет», то нынче
держи ухо кулечком. Разинь-ка рот поширше, то есть поширее: нет ли налета на языке? А очередной налет
нехристей-еретиков идет на Киев12.
ИЗ ИСТОРИИ ЗАДЕРЖАНИЯ ЮРЫ
ВО ГРАДЕ КИЕВЕ
1
Что есть современная демократия? Это законное размещение чужого миролюбивого войска на
территории твоего неправильного государства и ведение диффамационных боев на этой территории до тех
пор, пока бывшие ее неправильные обитатели не начнут хоронить ближних своих в полиэтиленовых пакетах.
Новояз в этой миролюбивой войне — первейшее оружие массового поражения туземного населения.
Поначалу-то Юра заблукал в Киеве, пытаясь читать вывески. Поначалу возникало ощущение, что еще
два года — и все здесь будет, как в Париже. Потом возникли вопросы: как назывались исконные, до того, как
Грушевский придумал букву «ї»? С каким флагом бегали люди по Украине до того, как австрийская
императрица придумала им сине-желтый прапор? Но прошли сутки, затем и вторые — вопросы сыпались, как
из кривого рога изобилия, вопрос вопросом погонял.
Тогда Юра вызвонил брата, наконец разобравшись с роумингом. Возле одного из шинков града Киева,
который обозначил безденежный брат как место встречи, Юра увидел плачущего натуральными слезами
дядьку под кустом искусственной бузины. Посмотрел Юра на усы — усы не обвислые, торчмя стоят. Уж не
брат ли?
— Ты кто, да, грамадянин? — спросил он. — Давай знакомиться. Я — дядя, да, Юра Воробьев! В Киеве
транзитом на Карпаты. Не могу ли быть, да, чем-то полезен?
— Тьфу! — сказал мужчина, не глядя на Юру.
Юра спешил, ему было не до политесов, он нуждался в еде и отдыхе, он потратил много сил. Однако
он вложил остаток этих сил в мощный посыл:
— Эм! Тэ! Эс!
Этим букворядом Юра успокаивал себя, когда боялся улететь, а потом заметил, что сим воздействует
и на других. Вот и мужчина — не перестал плакать, но, тем не менее, бодро и вполне миролюбиво
отрапортовал:
Сразу после так называемой Октябрьской социалистической революции его светлейшество князь
Николай Жевахов, бывший обер-прокурор Святейшего Синода, писал в своих записках: «Церковное
служение на украинской мове производит крайне неприятное впечатление. У украинцев славянский язык
изгнан совсем, вся служба в “перекладе”». А далее – всё, как и в наши дни.
12
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Инженер Николай Тихомиров я, благодетель ты мой. Нахожусь в служебной полугодовой
командировке: Крым — Керчь — Киев. Для получения зарплаты и командировочных, по указанию
начальника, мне необходимо оформить нотариально заверенную доверенность на получение денег и
последующей пересылке их в место командировки. Доверенность нужна в городе Свердловск. Захожу я,
дяденька, к нотариусу и детально объясняю всю проблему. Мне нотариус говорит: плати, кацапе, деньги и к
вечеру приходи… Я, отец ты родной, прихожу. Выдают они мне доверенность, и я теряю дар речи при виде
этой туфты, а могу изъясняться одними матами: доверенность-то моя на украинской мове!.. Потихоньку,
кормилец, но речь ко мне возвращается. Я объясняю: в бумаге не мое имя, я не Мыкола никакой — это раз,
на Урале украинский не понимают — это два, переводчиков там не держат, накладно — это, считай, три.
Далее я опять потерял дар речи: оказывается у них в штате сидит переводчик с русского на украинский. Он,
мерзавец, мое заявление за мои же деньги перевел на мову. «Мы, — говорят, — можем вам сделать обратный
перевод!» Я и обрадовался: делайте, братцы! «Платите нам, — говорят, — деньги». «Деньги? Да за что,
панове?» «За перевод вашей галиматьи с украинского языка на русский язык!» Тут я онемел в третий раз.
Даже милостыни не могу просить уже третью неделю, а в пятак схлопотать — это элементарно. Пока ты, друг,
не появился — я молчал. Бандеры проклятые, все до одного! Спасибо тебе, дедушка!
— Да не все тут бендеры, далеко не все. Ты хоть, да, раз бывал в Карпатах?.. То-то! Нельзя огульно
охаивать, да, весь народ.
— Какой народ в этом дурдоме? Что это? — показал он на биг-борд, где в левый глаз Гузия кто-то
воткнул трезубую вилку из нержавейки. — Это дурдом.
— В России, да, не лучше. И не надо, брат, плохо о дурдоме, — попросил добрый Юра. — Знаешь, как
хорошо, как дружно было раньше у нас в Яшкино! Тебе, да, и не снилось… Здесь же диагноз, да, такой:
украинская болезнь русских. Может, ты бы съел, да, сальца, а, брат?
— Дай, дай, дай покушать, добрый ты мой самаритянин!
— Просто там, где плохо русским, плохо, да, всем, даже если они каждый день едят сало в шоколаде,
— сказал Юра и строго спросил: — А крещен ли ты, брат мой?
— Крещеный я, дядько, крещеный я!
— Перекрести, да, лоб!
Перекрестил. Добрый Юра тут же дал инженеру Тихомирову денег и пригласил беднягу в шинок. Но
тут же подошел и наряд милиции. Увидели непорядок — деньги, взяли обоих под руки и повели их, родимых,
в околоток.
— Ну, шо, кацапюри, всралися? — спросил туркообразный лейтенант Западлячко, усаживаясь за бюро.
Раньше его фамилия имела такое начертание: «Заподлячко» — но в связи с переориентацией общества
на шпенглеровский захiд Европы, то есть на запад, он стал писать себя через первую «а». Что значит
«туркообразный»? Туркообразный — это не то чтобы лицом схожий с янычаром, а фигурою похожий на
турку, в которой варят кофий.
— Ку-ку-ку, кацапюрчики! Бе-бе-бе! Чiи гроши? — стал куражиться офицер.
После того как выяснили, кому принадлежат деньги, Юру принялись «дознавать». А инженера
Тихомирова с огромными усилиями вытолкали из околотка взашей. Это несмотря на то, что он рассчитывал
хотя бы на грузинский байховый чай, который грузинцы выменивают у азербайджанцев и перепродают
славянам, и капэзэшную баланду, на которую вольная муха даже не присядет.
2
Из протокола задержания Юры Воробьева:
«…То, что на них, на этих ваших вывесках, написано — даже моему острому уму непостижимо!..» —
записано по-русски в милицейском протоколе со слов г-на Юрко Горобца, гражданина РФ.
«Я с уважением отношусь ко всем языкам и наречиям, но, тем не менее, киевские вывески необходимо
переписать. Нельзя же в самом деле отбить в окончании слова «гомеопатическая» букву «я» и после этого
думать, что аптека мигом превратится из русской в украинскую.
Когда же наконец дойдет до каждого сукина сына, что это с его молчаливого согласия, а точнее —
пофигизма, и происходит весь этот цирк? Нужно наконец-то условиться, как будет называться то место, где
стригут и бреют граждан: «голярня», «перукарня», «цирульня» или просто-напросто «парикмахерская»!
Слово-то нерусское, невинное! Мне кажется, что из четырех слов — «молошна», «молчна», «молочарня» и
«молочная» — самым подходящим искомым будет пятое.
Если я заблуждаюсь в этом случае, то в общем и основном я все-таки прав: нужно установить
единообразие. По-украински так по-украински. Но правильно. И всюду одинаково…» — пишет он далее.
«А то — что, например, значит «С. М. Р. Іхел»? Я думал, что это фамилия. Но на голубом фоне
совершенно отчетливы точки после каждой из трех первых букв. Значит, это начальные буквы каких-то слов?
Каких? Латынь оно или кириллица?
Прохожий чоловiк в оранжевых черевичках на мой вопрос ответил буквально так:
— Ой, всцюся! Та шоб ты так жил, как я это знаю! Ти мені, сука москальська, не розказуй, як мене
звати. Мы тебя зачмарим, паскудо! Ввечері будешь яйця чухати своїм друзям — донецьким бандитам!
Я так и не понял: со мной он один или их двое разговаривали? Так давайте же потрогаем свои хвостики
— мы даже не заметили, как они у нас проклюнулись и проросли. Когда-то я и другие животные жили по
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
законам матушки-природы: свободно, мирно, равноправно со всеми окружающими. Мы и без слов понимали
друг друга. Как быть нынче, когда гонор одолевает «всяк сущий на земле язык»? Общий диагноз —
садомазохизм в изощренной форме! В таком случае — вот и адресок: Москва, Загородное шоссе, дом два,
метро Тульская. Лечили там одного знакомого депутата-думца, симптомы те же, что и у тебя, чоловiк. Если
сразу не найдешь, то спроси бывшую Кащенко. И спроси там у любого доктора: это как, мол, так? Здорово ли
ненавидеть русского и нервно ждать, когда придет лях и выпорет, и выпотрошит перины, чтобы потом
плакать, рыдать и наслаждаться собственным унижением? И обувь свою мужского, скромного окраса, вот так
взять и обезобразить охрой — зачем?
Но он добавил, показывая на свои черевики:
— Ви, москали та біло-блакитні, не чіпайте розумних помаранчевих та бютівців, бо по чайнику
отримаєте! Вони все правильно роблять! Не те, що деякі... Єдине, що мене заспокоює, це те, що Росія тріщить
по всім швам!
И сам трясся при этом так, будто сам же и трещал по швам. А на деле его сильно ознобило сквозняком
из темного поддувала коллективного бессознательного. Он призвал:
— Смерть москалям!!! — так и закончил с тремя восклицательными знаками, находясь в плену
аффективного расстройства и бреда ущербности.
Вот она — спираль диалектики в лоне вже беременной, но по-прежнему ще невинной державы!
Спрашивается: за что, шановнi? Бегом к психиатру! Если вы киевляне, то наверняка знаете, что психбольница
имени Павлова находится на улице имени Фрунзе.
Вы хотите меня убедить в том, что русская идея на Украине накрылась вполне определенной частью
тела? А я вам говорю, что мы — расово единородны. Нация не при чем, будь сам по себе человеком. В
империи никто не смотрел на то, какой нации самец, а смотрели только лишь на его личные качества и
верность присяге. А вот вышеозначенный клятвопреступник и прихыльник Оранжевого царства cпел свою
мне угрозу таким южнорусским бельканто, что нищий чумак с электронной лирой присел тут же, у мусорного
бака, на самостийный горшочек, позабыв спустить джинсы. С мусорного бака взлетела стая ворон. Рукоплеща
пыльными крылами, они подстрекательски приветствовали призыв самостийника ко всяческому насилию. Но
тот, кто призывает к кровопусканию, сам не очень хорошо знает, что это такое. Вот пусть что-нить сбацает, а
мы посмотрим.
Да, первое же соприкосновение твоего, чоловiк, мурла с грязью вернет тебя к светлым мыслям о
жiнкиной сиське. Ведь нет чтобы попробовать Гузия пристрелить или бабу с косой — кому что нравится.
Страшно? Кофейный напиток из цикория из-под хвоста посыпался? А пока что ты ведешь себя как шут и
массовик-затейник. Так нечего же призывать к войне, где погибать будут не твари из «элит», а ни в чем не
повинные люди. А они, эти люди, одни, как хрен на блюде, тебя с ними не будет, оранжевый ты чоловiк новой
расы.
Я, конечно, не совсем наивный дядька, но какие формальные и юридические поводы есть у этого
чоловiка накаркивать мне погибель? Может, я посягнул на его показатель «матеріальній добробут»? Родился
я на Кубани, учился и женился в Крыму, свидетель был западенец, служил в Белоруссии, дети родились в
Крыму. Потом — дурдома да этапы, доведшие меня до Москвы. Но я — бывший советский человек, для
которого любой национализм это коррозия страны. А вот белый расизм это здоровое защитное чувство, это я
приветствую. Мы — белые братья. Да, я жил в СССР, а теперь я живу в бесприданнице России. Разве от этого
мы перестали быть белыми братьями?
Да, России таки удалось наконец-то потерять все. Она утратила свое святое имя Русь и графу о
национальности. Ее именем профукиваются леса, поля и недра, тучные стада коров и мириады кроликов, ее
власти уморились гнуть и гноить лучших людей в классовых и прочих боях. Но ей, моей любимой родине,
удалось спасти и сохранить для будущих поколений самое ценное — гениальный «Черный квадрат»
Малевича. И ладно бы ему, этому бывшему белому, а нынче гнойно-оранжевому моему брату, «европейский
выбор»! Но Гитлер-то с Наполеоном и Карлом разве не о том же вас просили посредством пушек и бомб?
Партизанен-война «пу-пу-пу» доселе и всегда ждет их на нашей поскотине.
Ну, да ладно, милый смутьян. Дождешься ты, чую, времен, когда пурга кончится и начнется облава на
рыжих. Вон амеры с Че Геварой не церемонились, отловили эту собаку и пристрелили на месте. И показали
пример того, что нужно делать со смутьянами такими, как ты, чоловiче. А чтобы такие, как ты, смутьяны не
набрали силу, надо чморить их каждый день и каждый час, не давать им вздохнуть.
А вам, стражам правопорядка, скажу, авось бошку не оторвете. Что в моей бошке необычного?
Обычная она, как у всех, несмотря на справку. И тогда я скажу вам, подумавши этой головой, что наши
жулики вашим жуликам ту незалiжность преподнесли, как мамашину титю, да тут же — пустышку вам в уста
ваши бурачно-сахарные. Тут и до регургутации, извините, до блевоты недалеко. У них, интерменшей всего
мира, между собой уговор: «Давайте пообещаем и вашим, и нашим, а съедим сами! Ха-ха!..» Кто ж теперь
вам виноват, что та титя у той тети оказалась силиконовая? И невдомек вам, свiдомым, что еще польский
король Стефан Баторий писал в своих универсалиях:
«Старостам, подстаростам, державцам, князьям, панам и рыцарству, на украине русской, киевской,
волынской, подольской и брацлавской живущим» или «всем вообще и каждому в отдельности из старост
наших украинных».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В летописях и документах «Украина» c заглавной буквы и «украинец» также не встречаются. Не было
никогда ниякiй Украины, а была одна наша Русь, мой белый брат, одурманенный несбыточными мечтами о
варениках с долларами вместо вишневой начинки. И она, холопец, Украина-то — моя столько же, сколько и
Россия — твоя!
Поверьте, я как укушенный плакал от обиды за тебя, помаранч: отказавшись от имени «Малороссия»,
ты отказался от своей русскости. Юлька-прошмандовка — это только начало! Скоро, скоро по Киеву будут
бегать стопроцентные мутанты, но они будут считать себя людьми, а нас уродами. Эй, чоловiк, кто ты?
Хотел я спросить рыжего: попугай-попугай, ты какой веры? Но что поделаешь: им, рыжим психам,
нужно доказывать всему миру, что во всем виновна империя. Еще Гобино13 писал, что желтая раса — хорошо
консервирует, белая — создает, а черная — разрушает. Это мировая гармония!
Ты не читал трудов Гобино? Вот и слушай. Каждый расовый тип имеет свою базовую психологическую
форму. Здесь же, брат ты мой, белый чоловiк, все запутано! Белый чоловiк оранжевого типа признает лишь
форму ОУН. Он хотя и белый чоловiк, но ничего не создает, он стремится разрушать по-черному, и
консервирует он ничем не оправданную ненависть к своим, а вовсе не белый чеснок и желтое сало. А вот
какие он пiсни спiвает при этом:
Поучусь я двадцать лiт та стану прохфессором,
Поселюсь зовсiм у Москве на вулiце Горького,
Вiду я до зоренькi цобачку вiгулiвать,
Помахаю кукiшем та поплюю вокруг себя!..
Творог, творог, творог, творог — нэ хлорка.
Утюг, утюг, утюг, утюг — нэ пейджер.
Кумыс, кумыс, кумыс, кумыс — нэ пыво.
Москва, Москва, Москва, Москва — тьфу, пакость!14
Народ на майдане выдает драйв:
Тьфу-тьфу-тьфу-бе-бе-бе-бе-бе-бе!
Hя-ня-ня-ме-ме-ме-ме-ме-ме!
Бу-бу-бу-утю-тю-тю-тю-тю!
Бе-бе-бе-улю-лю-лю-лю-лю!
Это же массовый психоз! За политическое безумие мы будем платить дружно и вместе: и хохлы, и
москали — когда придет настоящая демократия. А пока так и представляется утренняя Америка, детки —
тоже, как и мы, безнациональные американцы. Их мама печатает на кухне доллары для всего мира — это
надомная работа, но…
— Мама! — говорят несмышленыши по-американски. — А куда это ушел наш папа? На работу?
— Да, дети! Ваш папа повез демократию в другие страны мира.
— А почему он повез ее на танке?
— Там очень плохие дороги, дети. Их надо бомбить и переделывать заново!..»
3
«…Да-а, дети мои! Но что нынче может Москва-мама? От Кремля несет падалью. Нынче в Москве
закрыли православный храм святого Иоанна Кронштадтского возле метро «Водный стадион». А мне жаль,
очень жаль детишек папы Киева и мамы Москвы. Мне-то понятно, что «Karasik» — это означает не керосин,
а «Портной Карасик». «Дитячій притулок» — тоже понятно, благодаря тому, что для удобства национальных
меньшинств тут же сделан перевод — «Детский сад». Но «смеріхел» непонятен еще более, чем «Коуту
всерокомпама», и еще более ошеломляюще, чем «Їдальня».
Они забывают простую вещь: живой язык это тот, на котором говорят люди здесь и сейчас. Ведь еще
Декарт рекомендовал: «Уточняйте значения слов и вы избавите человечество от половины заблуждений». А
каково же детям человеческим? Чому воны повинны перекладати для себе з «української» те, що вам
зрозуміло, а мені — ні? Чому я повинен на запальничку15 говорить «спалахуйка»? Ну, спала бы и спала себе
эта самая штучка...»
Бедный мой брат и товарищ по психлечебнице Юра Воробьев, светло и печально любящий детей всей
земли, а русских — особенно. Я обращаюсь, дорогой мой, к тебе со словами: ну, ладно, мы уже пожили, и
голыми задницами масс нас не удивишь, а за детей страшно и мне тоже. Я знаю: доброта присуща твоей душе
как таковая, знаю, что Господь лишил тебя способности злиться по пустякам, но только зачем ты хочешь
исправить этот безумный мир? Зачем ты телепортировался на украинские выборы, только ли потому, что все
твои предки — малоросы?
А тем временем в протоколе:
Гобино (Gobineau) Жозеф Артюр де (1816-82) — французский социолог и писатель, один из основателей
идеологии расизма и расово-антропологической школы в социологии (Этнографические работы по Востоку,
роман «Плеяды» (1874), сборник «Азиатские новеллы» (1876), исторические хроники).
14
Цитируется с интернет-сайта.
15
Спичка.
13
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Нами всеми сообща должна быть создана белая русская элита для внутреннего пользования, господа
холопцы! И «дякую» свое шляхетское, полупанское не забудьте сказать мне за науку!» — добавил Юра
служивым не для протокола.
Но служивые заметили ему, что гражданин другого государства должен быть более корректен, нежели
свои.
«Кто? Это я-то гражданин другого государства? Эдак у вас, холопцы, получается, что таджик,
родившийся в Жмеринке, хохол! Но тогда некто родившийся в гараже — автобус! Дожились, засiчны!.. Я, повашему, что, себя на улице нашел? Я совершенно спокойный человек, но меня нельзя трогать или мне
указывать — взорвусь…»
Но, увы! Менты по-своему правы. Живем-то мы, господа аборигены, в согласии с теорией
политкорректности, хотя и не совсем добровольно. Нам нельзя называть евреев — «жидами» и даже евреями,
в силу того, хотя бы, обстоятельства, что они никакие не китайцы.
Вот написал я слово «жидами», а компьютерный редактор подчеркивает это слово: оно-де с ярко
выраженной негативной, экспрессивной, иронической окраской. Это как так? А так, что убьют психи.
Чернокожих и афроамериканцев нельзя называть «неграми» — тоже убьют. Нельзя употреблять слова
«слепой», «глухой», «хромой» по отношению к людям с физическими недостатками, если это очевидно, а
надо говорить: «он не такой, как мы». Убьют. Нельзя называть гомосексуалистов — «гомиками»,
«содомитами», «педерастами», «голубыми», если они забрались тебе на голову и жуют поля твоего нового
«стетсона». Убьют. Американские феминистки настаивают на том, что слово «женщина» нужно употреблять
не в неполноценной форме «woman», а говорить «female». Тоже убьют. Или такую же стерву, как сами, в
жены подсунут. А дети будут все горше плакать!
Вот из этих самых соображений политкорректности и желания замирить человечество, искоренить из
социума оскорбительные взаимоотношения, служивые вознамерились «добавить» задержанному так, чтобы
не оставалось синяков. Они приготовили противогаз для «слоника» и колбаски с днепровским песком.
Убьют…
Но как только человек по званию лейтенант, а по фамилии Западлячко сказал чисто по-русски:
— Едрена ты вошь! Кактус тебе в задницу! Это же тоталитарная пропаганда! А ты знаешь хоть, что
Иисус Христос был украинцем и при том галичанином, а не назаретянином никаким!
Так сразу Юра Воробьев пояснил:
— Я с провинции, да, я не понял: какой, да, кактус, панове?
Затем Юра клинически просто произнес наработанные годами гипнотического практикума три буквы:
— Эм! Тэ! Эс!..
И жовто-бвакитные мусора тут же осолонели, словно клонированные жены Лота… Украинский суд,
наверное, тоже короче, чем Гаагский…
«Ты прав, Юра, — говорил он себе сам. — Ты бесспорно прав. Я согласен, только не буянь, не злись, а
помолись вот так:
«Защити же нас всех, Господи! Господи, не лишай этих людей разума и прости им страшный грех,
что они совершают! А нам, русским простым людям, дай крепости до конца считать своей нашу землю,
напоенную кровью русских воинов и молитвами святых Твоих, Владыко! Не сожжет наши стопы земля
русская, аще не отступимся от нее, от деда до прадеда, от прадеда до самого предтечи и до всякого
молитвенника, помози, Господи, услышь молитвы наша и всех заступников земли русской, отрази вражьи
помыслы, на тя бо уповахом, на Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь».
Так помолись, чтоб никогда не плакали обиженные, обобранные в веках дети. Они, гады большевицкие,
интернационалисты чекистские, троцкисты перманентные, как мошкара лезут во все щели, в глаза и рот.
Потомственный большевик Боб Беспалый, ныне «почетный пенсионер» мирового фашизма, как оказавший
ему, фашизму, нужную услугу, готовится к бессмертию: он потребляет плоть человеческих младенцев, как
солдат сладкие булочки. Его не колышут детские слезы, он не дурак. Все сыты и пьяны в Рашке, главный
пидор «руководит» нацболами, несостоявшийся профессор руководит коммуняками. Однако ты не хуже меня
знаешь, что демократия, направленная на отсечение воли человечества от Бога и переподчинение
человеческого сообщества Князю мира сего, через десяток лет закончится полным и повсеместным крахом.
А пока все идет по Марксу, господа большевички: глобализация, проникновение иностранного
капитала, борьба национального капитала с транснациональным «общаком». Понятно дедушка объяснил? Ну,
так и вот. Военное же вторжение нынче можно заменить более дешевым государственным переворотом, «an
electoral revolution»16 — «революцией через выборы». Эта борьба так или иначе, дурилки вы мои,
заканчивается победой транснационального «общака».
И идем мы все дружно на фукуямовский конец со слезами восторга и умиления, с взаимными упреками,
оскорблениями, сведением счетов, истериками, а в конечном счете — с криками отчаяния…
4
Тогда осатаневший Юра несильно дал осоловевшему лейтенанту Западлячко в челюсть и сказал:
16
Выражение вице-президента «Фонда Карнеги» Томаса Карузерса.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Смир-р-р-на! Ты получил, да, потому, чтобы впредь не обижать своих, да, белых братьев-славян. Не
успеешь мяукнуть, гнида, как, да, придется дрожащими руками листать учебник русского языка за пятый
класс. Запомни: смерть отпустила тебя, да, в последний раз пописать!
— Ми ні в чому не повинні, це все було до нас!
И Юра понял, что годится на должность учителя русского языка даже в самой глухой папуасской
деревне.
— Ну, получи же, да, еще! — и так же, не весьма сильно, он вкатил офицеру джэба, спросив: — Этого
до нас тоже, да, не было? Что молчишь? Али невкусный газ туркестанский поперек горла встал? А в это время,
да, голодные дети по земле плачут!
Потом настала очередь сержанта с выправкой капрала. Его Юра не бил, а спросил лишь:
— Ты почему, холопец, меня, дядю Юру, да, отловил? А не заняться ли тебе отловом и опрессовкой по
контуру достоверно бегающих на воле, да, городских педрил? Вот схватил ты меня, а сам не знаешь, что я тот
самый человек, кто махом отошлет тебя на берег американского Самоа! Хочешь в голозадый, да, город,
например, Паго-Паго на острове Тутуила — светлое будущее всея неньки? Для ускорения могу дать, да,
пинка. Добавить?
— Никак нет!
— Запомни, добавить можно лишь вот что: вас определят в могилевскую, да, Европу. В Одессе,
например, ее филиал размещается между меридианом на Пересыпи, который лопнул намедни, и ушами от
павшего под ударами судьбы ишака. Вы повзводно встанете у проходной и будете ждать, когда позовут
почесать, а вы бы похрюкали, да, перед забоем. Вам, свiдомым, неведомо, что ресурсный кризис
просматривается в недалеком будущем весьма конкретно. Что это значит, кажу? А то, кажу, что жрать
европейцам придется, да, меньше, а работать — больше. Вот так, панове! Будущее-то славянства на востоке.
Там динамика, там рост, там, да-а, большие проекты! Ясно, о чем нужно мечтать?
— Так точно: ясно! Мечта iсть и за нее варто боротися!
— Запомни, дитя, выросшее в остолопа: будущее той же Украины решается в местах, да, столь
отдаленных от Украины, что ты, обмылок, даже и представить себе не можешь. Запомни и расскажи своим
детям: пора кончать с капитализмой! Капитализма — утопия!.. А зараз ответь мне, русофоб: что ты знаешь из
истории, да, Киевской Руси?
— Мозги у меня вправлены конкретно! — отвечал несчастный на нечистом русском. — На первое: все,
что было до государства Украина, — совок! На второе: Россия — враг, угнетавший Украину триста лет! На
третье — два компота!
— Вы еще не знаете или уже забыли, чем отличается простой русский мужик, такой, как я, от
американского, да, морпеха. Что же мне с вами делать, убогие? Значит, вы, безумцы, отрицаете этногенез по
духу, да, и по вере? Значит, вы мне научный атеизм впариваете? Жаль! «Не герои правды й воли в комыши
ховалысь, та з татарином дружили, з турчином едналысь. Павлюкивци й Хмельныччаны — хижаки-пьяныци,
дерлы шкуру з Украины, як жиды з телыци!..»17 Забыли… — не то озадачился, не то обиделся незлобивый
Юра Воробьев.
— Не могу знать! — дружно отвечал личный состав дежурной части.
— Смешные вы чоловiки, херр херувимыч! Запишите в конспекты следующее мое, да, высказывание:
«права человека» — они всегда у того, кто может заплатить за них черным налом. Повторяйте! Пусть
запоминают все и, в свою очередь, повторяют. Далее пишите так: тем, кто может заплатить, вовсе не нужно
никаких, да, равенства и братства. Записали? Теперь ответьте мне: почему? Потому что именно неравенство
приносит им сладкую жизнь, которой они, да, вечно недовольны. Запишите еще: мы должны исходить из того
мнения, что демократии «вообще» не существует, что она есть лишь политическая форма государства,
наиболее приемлемая для буржуазии, которая заинтересована в том, чтобы что?..
— Не могу знать!
— Она заинтересована в том, чтобы сирот, да, на земле было как можно больше. Ясно?
— Так точно! — слаженно, как на смотру, одобрили служивые люди.
— Вольно! — скомандовал дядя Юрко Воробьев-Горобец. — Говорю вам как бывший
душевнобольной: повышайте свой культурный, да-а, уровень, хлопцы, берите пример с хорошего пана
Бульбы и показывайте ляхам хороший тон… И не забудьте, занесите в протокол такие, да, мои слова: щирость
— она не в составе крови, а в майданутости органов ума. В страшные времена тоталитаризма — сам не пойму,
как это, да, слово пишется — были небольшие проблемы с ковбасой. Нынче ковбасный фарш заменил вам
мозги. Точка.
Личный состав записал.
— Все. А коли так, то — понеслась звезда по кочкам: я научу вас уму-розуму. Готовьтесь, получайте,
да, сухпайки! Я пожалею вас, шановни, не пошлю вас в Брест сорок первого года, не пошлю и на северную
границу: там спираль Бруно, злые собаки, да, колючка, электроток, рвы с морозостойкими крокодилами. Я
пошлю вас в детский дом номер тридцать один. Завтра к десяти, да, утра без шума, без крови нейтрализуете
охрану этого детского гестапо. Снимете ее, потом ждите меня и дальнейших распоряжений. Подите-ка,
покажите себя в деле…
17
Стихи П. Кулиша
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Так точно, батько Горобэць! — как один, ответили парубки.
Тогда Юра мирно взял у них свои деньги, поделил их на три очень неравные части. Большую часть он
взял себе и приказал своим новым подчиненным:
— Бегом, да, за денежным содержанием!
MAIDANUTIST
1
И вот в поисках Юры, чье беспокойство о плачущих детях превысило данные ему судьбой пределы,
мы в Киеве. Он так и остался красавцем, достойным кисти божественного гения, но мы с депутатом
Парамарибским видим и другую картину, достойную кисти самого сатаны. А видим мы предвыборный
митинг.
Либеральная банда сытых и самодовольных жлобiв прилюдно оголила всех, перевернула на живот. И
вот некоторые любители уже суетливо тащат большой помост для пущего удобства. Какие-то джентльмены
неведомой простым смертным удачи очень тяжелым весом уселись своими задами на электоральные спины,
погоняя:
— Низзя, лежать!
Признавать самого себя трусом человек часто боится больше всего на свете. Скажи смелому дядьке:
«Снимай порты — пороть будем! Боишься?» А он — нет, он не трус. «Тю-ю! Испужал ежа!» — говорит он
поперек страха и снимает порты, и ложится.
Все легли и здесь, и сейчас. Стоящая в стороне стайка разноцветной политмелочи вдруг заспорила меж
собою. Слышны были глянцевые маты, задушевные крики, сильные удары и жалобные хрипы. Но особый
колорит представляли те, которые внутри кольца братков — базар их неспешен, взгляд меток, вид усталый.
Они — паханы.
А дети-то по всей земле плачут…
Этого не понимает беспонтовый горожанин, владелец личного дачного участка пан Титушкин, жiнка
которого стала оранжевой настолько, словно у нее социальный гепатит-В. Он, Титушкин, с волнением и огнем
неизвестной доселе природы в своей крови смотрит на трибуну, где стоят вэлыкi людыны. Ему кажется, что
из сибирских лагерей вернулись люди, исстрадавшиеся в борьбе с Кучмой, чтобы смести с лица земли
порочный режим. Одно не возьмет в толк пан Титушкин, читая их биографии в прокламациях: где следы
репрессий и преследований? Обалдеть же можно, козаче: ведь все они и при Кучме процветали! Они занимали
высокие посты, получали зарплату не в рублях, а в тоннах.
— А шо им трэба? Воны ж файно живуть? — указывая на трибуну, спросил пан Титушкин жiнку.
— Значит… э-э-э… они… э-э-э… жертвуют личным благополучием во имя… э-э-э… народа!
«Да-да, вот они и вышли из подполья, настоящие-то коммунисты-ленинцы, они снова и снова жертвуют
собой. Они вступают в правильную партию всегда, не то что я…» — зачарованно думает Титушкин.
Трудно отказать ему в плоском, как фанера, здравомыслии: ведь именно коммунистическая партия
воспитала их, птенцов из ленинского гнезда, которые сегодня возглавляют самые разные партии и движения.
Идеалисты в той системе не прижились, а этим-то что? Им был бы у соседа стол накрыт, да чужие галушки
не переводились.
Суетится с козырною распальцовкой кандидат во что-то Гузий, бывший вице-премьер. Он со своею
потешной рябой рожей тоже вписался в калашный ряд. Деловые хунвэйбины — очень пухорылые ребята —
обнимают Гузего. Они о чем-то ему трут, и Гузий затихает, вопросительно глядя на знаменитого боксера
Рыло, лицо которого посечено боевыми шрамами. Боксера Рыло столько раз били по голове большими
черными кулаками, что он решил стать президентом Украины, а пока «светился» на майдане, строго
поглядывая на жаждущих воли и незалежности земляков. Люди внизу показывали на него пальцами и
радостно скандировали:
— Ры-ло-з-на-мы! Ры-ло-з-на-мы! Ры-ло-з-на-мы!
Да, Рыло было з ними, як знамя. А по славянским землям сироты плачут от этих рыл.
Тем временем под гипнотическую песенку «Разом нас богато...» на площадь впустили гаеров,
скоморохов и шутов, дабы братва не заскучала перед грандиозной расслабухой. Среди толп восторженных
юнцов действуют группы хорошо тренированных боевиков. Суетятся на подмостках ряженые, крашеные,
псевдозлобствующие, псевдоправдивые, псевдодрузья, псевдовраги. Истошно вопиют либеральные
«радетели» о благе народном. Угрюмо шипят большевицкие «монстры». Умничают о чем-то не по делу
«комсомольские умники». Корчат страшные гримасы «боевые генералы» и пускают в сторону лежащих
штафирок черные самолетики «дартс» — метки справедливого гнева. Азартные пидрахунцi с экзит-пулами
бегают, торгуя вразнос забродившей, как на дрожжах, ложью. Они похожи на мародеров, выживших после
ядерной войны. Им дивно платят неизвестные доброжелатели — те, кто желает их добро сделать своим. Тут
уж пидрахуй, нэ пидрахуй18…
18
Подсчитывай, не подсчитывай.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Братве скучно, как отмечает бесхитростный грамадянин Титушкин, которому скучно не менее. А более
всего хочется ему отпить горилки из припрятанного четка. Лишь однажды, когда все глухо заржали,
Титушкин тоже почему-то улыбнулся в подкову своих усов. Это когда смешной «мусор» начал стрелять по
своим землякам из картонного пистолета. Он явно переигрывал: что-то грозно выкрикивал, блестя в закатном
солнце маленькими канцелярскими очечками.
У одного из деловых хунвэйбинов звякнула мобила — роуминг. Кто-то громко пустил ветра от
неожиданности или из соображений простого паскудства. Братки переглянулись, думая, что затрещал
цивилизационный шов, и молча кивнули Гузему. Это значило: кончай эрмитаж и давай, лошина, работать —
твоя очередь. А то у всех уже чресла застоялись. Мы-де начнем, а потом и основные стоики подтянутся.
Пан Гузий напрягся. Он стал похож на плакат времен последней оккупации Украины колорадским
жуком. Нельзя было сказать, что он всегда был с братвой или же из братвы. Пан Гузий даже зоны не нюхал.
Просто подвязали его одни очень серьезные не местные. Они пристегнули его через воровские дела и
определили быть кукольным верховным адмиралом, но тiлькi щоб под местной шпаной. По-русски они
говорили нынче через переводчика.
При этой мысли Гузий покосился в сторону супруги Титушкина. Она издалека напряженно следила за
героем и, встретившись с ним взглядом, с готовностью расплылась в улыбке. В глазах ее мелькнуло то, что
психиатр назвал бы страстью к вожделенному подчинению в своей финишной форме, а Титушкин —
блядовитостью.
Титушкина эти проблесковые маячки насторожили. Но жiнка Титушкина легко вздохнула и,
мимически запутывая следы, спросила супруга:
— А бакунинцы будут?
Он не знал, кто такие эти бакунинцы, и спросил об этом народе соседа по толпе. Сосед по толпе, весь
в кожаном, как старинный водитель ленд-лизного «студебеккера», дал разъяснение: на складах истории, мол,
не осталось настоящих бакунинцев, есть только завалы свидомых, недобитки бандеровцев и выводок
неотроцкистов. Нет чтобы спросить о том, возвратятся ли мужья к воспитанию жен плетью за подобное
тяжелое глазкостроение.
— А вы — за кого? — тут же засверкала очами жiнка на соседа в коже.
Тот все понял и сказал, сочувственно глядя на Титушкина:
— Я — за укрепление традиционных семейных отношений, кума! — он нервно подмигнул чоловiку
Титушкину. — Читайте умные книги! Я — за ведение активной просветительской работы по выявлению и
обличению имеющихся закамуфлированных пидоров всех мастей — гомил и лесбий! Однажды пидоры,
рэкеты и все продажные суки выдохнут «ху!» и пойдут в ад навеки. Я верю! А вы за кого, кума?
— Я пока еще не знаю. Но — браво, браво! Кум моего кума — мой кум! Присоединяюсь! — восхлопала
жiнка ресничками, а также и в ладоши.
Вздохнул и Титушкин: образованная какая жiнка-то у него, работяги! Его не интересовало, кто придет
к власти в результате выборов. Он знал: надо просто не дышать. А жить вообще-то надо. Питаться надо.
Развалится государство, и нехай развалится. А вот кто куски в сумку соберет — это отдельный вопрос. Власть
валяется на тротуаре, и нехай валяется, нечего это трогать. И так уже запачкались. Титушкин был одержим
мечтой о хате с прудом, где водоплавают карпы и лыбеди, и где может запросто утонуть любая жiнка. Ему не
нужны, да и недоступны были, французское Божоле, вина Бордо и Прованса, плато Каркассон и Бургундии,
рейнские вина или вино из Чили и Калифорнии. Под шумок утомительной революции он достал из своего
кармана четок горилки, вполне пригодной для поливки картофеля от колорадского жука, на второй скорости
опростал сосуд, а тару незаметно запихнул жене в карман плаща.
Титушкин никак не мог отвыкнуть думать на ядреном русском языке:
«Придем домой, поймаю ее, дуру, с поличным! Вот и поржем тогда с сыном Остапом! Слышишь ли,
сынку?..»
2
Втуне он считал, что любое нарушение супружеской верности должно караться — если не смертью, то,
на худой конец, переломом рук и ног или отсечением ушей и носа, как поступают с неверными женами на
островах Самоа. Отож дэмократыя!
«А этот кто, в кожаном пальто?..» — вздохнул Титушкин.
Вздохнул и рябой Гузий, но не так легко, как работяга Титушкин, а так тяжко, как горловский шахтер
после бани, где полгода нет горячей воды. Он нюхнул кокаину и двинулся к мирно распластанному народу,
ждущему, когда его, народ, окозлят и опустят во всей его, народа, электоральной невинности.
По мере того, как Гузий толкал свою речугу, которую до этого писали усердные девочки-помощницы,
постепенно улетучивалась постоянная горечь борьбы. А говорил он то на русском, то на украинском. Это
дипломатично. Но дети плакали еще горше.
— Давайте же быть проще: кого устраивает стойловое содержание, тот пусть жует и не мычит, кого
нет — пусть сделает хоть что-то конкретно от него зависящее, на каждом конкретном месте! Голосуйте за нас
в моем лице! От Киева до Минска, Баку и Москвы мы ведем святую войну против авторитаризма, мрачного
призрака возрожденной России и воскресшего ее КГБ! — кричал Гузий. Он ярко демонстрировал симптомы
бредовой переоценки фактов различной давности, экспансивного, интерпретативного бреда и «кривой
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
логики». — Ми готові мучитися під санкціями Росії, якщо у них кишка не тонкою виявиться. В страданіях
душа савєршенствуєца, адні радості вкушать нєльзя! Тому навіть якщо ми страждатимемо від санкцій, то це
знову ж таки для нас буде плюс, бо матимемо ми царство небесне за страждання на Землі! Тобто у будь-якому
разі ми виграємо у москалів! Невпровадять санкції — прекрасне життя проживемо, впровадять санкції —
винагороду на небесах дістанемо за страждання на Землі!
Голос его крепнул и летел куда-то вверх — поверх лежащего электората, поверх молча ухмыляющейся
братвы, поверх кричащих шутов, он подхватывался резкими порывами ветра и растворялся в торжественном
небе. К концу спича, как его называл один из «серьезных», Гузий уже и сам верил в то, что говорил:
— Они говорят: «запад» уничтожил нас рекламой бытовой дешевки, свободой порнухи и жвачки! А
«восток» с его голодомором — он что, с нами в цацки игрался?! В одиночку нам их не одолеть, но если нашей
дипломатии удастся втянуть в игру Соединенные Штаты и Европейский Союз, то мы демократизируем
Россию и Белоруссию по собственному образу и подобию! Вы спросите: а в чем же наш интерес? А наш
интерес заключается в том, чтобы увидеть торжество демократии!..
Какая чистая детская любознательность! На заднем плане человек, похожий на Хавьера Болану-Блю,
от почтения трепетал невинными с виду ляжками. Он думал: «Это еще не конец!»
— А влада у США є проукраїнською! — с адвокатскими вывертами нес свою горькую чашу лжи Гузий.
— Ви ж бачите як справно американці усе роблять за наказам Ющенка: наказав Ющенко — дали гроші,
наказав Ющенко — зняли поправку того Віника, наказав Ющенко — оголосили україну країною з ринковою
економікою! Наказав Ющенко — до СОТ приймають, наказав Ющенко — до НАТО приймають, накаже
Ющенко — до України цілою країною приєднаються! Що скаже Ющенко, те й роблять! Тому не перевертайте
усе, москалі проклятущi, з ніг на голову!
Если послушать выступление пана Гузия внимательно, то получается, что благополучие украинца
напрямую зависит от степени ненависти ко всему русскому.
— Покажите мне на карте государство русских! Покажите русские владения, типа Татарстана,
Башкортостана, ну, хоть типа Ямало-Ненецкий АО19 либо Еврейской АО! Покажите его, я буду очень вам
признателен!.. Я тут что-то искал типа Русская АО — ничего не нашел! — отрабатывал бабло Гузий. — Нет
такого государства!.. Так чем же они нам так дороги, эти неведомые инопланетяне?..
А еще он поведал электорату о том, как в Николаевской области в него за такие слова кинули арбузом,
но не попали. Кинули потому, что люди в своей массе — скоты. Если он, Гузий, кинет кое-что кое-куда, то
кое-кому мало не покажется. Но:
— Если нас кинут — собирайтесь все здесь! Мы победим! Каждый день вам будут подвозить пять тонн
овсянки и десять тысяч буханок хлеба!.. — выговаривал он четко, как пишмашинка.
Но как только оратор очеловечился и перевел дух, над площадью прозвучал звонкий голос юродивого
ясновидящего по кличке Одноглазый Мао:
— Америка — логово Сатаны! Скоро раздастся с неба: воздайте этой великой блуднице, развратнице
сатанинской, как и она творила вам, и вдвое воздайте ей по делам ее!20 И будет сожжена огнем Гнева Божиего,
ибо силен Господь Бог, судящий ее!21
Братки споро кинулись на Мао, но он продолжал возглашать, указывая корявым перстом на рябого
Гузия:
— Это же Кучма! Это не Гузий никакой — это Кучма, комендант всея Украины! Стреляйте в него, в
колено Даново! Во власти — аморальные люди-и-и! Трупы!
И тут же братки его повалили, стали валять ногами, влили ему в бородатый рот шотландского скотча.
А чтоб непьющий Мао не попросил закуси, они заклеили этот рот ровной полоской польского скотча. Для
надежности спеленали деда семидесятисантиметровыми, но фальшивыми избирательными бюллетенями.
Краем единственного глаза ясновидящий Мао увидел, как набрякли тяжестью тела многих из лежащих
пред ним. Видел он и то, как вожделенно при этом глотает слюну братва, как носятся меж рядов радостные
«вазелинщики» с ведрами и разноцветные шуты с пестрыми флажками. Люди с подиума скоро
демократизируют их по-американски до полного «фарша».
Тогда из черной непонятной толпы одетых еще и не поваленных еще людей раздались грозные
выкрики:
— Гузий, двуликий анус! Донецкие идут!
— С хоругвами!
— Гузий — пидор! Зарядить ему в башню бутылкой!
— Прокатимо померанчiву проститутку на выборах!
«Где культура? Придурки! А придурки на морозе — это от сытости желудка и неразвитости мозгов…
— печально, как демон — дух изгнанья, мнил Гузий по-русски. — Пусть эти чудаки сами себя оккупируют.
Главное, чтобы все было добровольно, как самообслуживание… Нет, это не мой народ, это не моя нация,
ногой бы ее да по копчику!..»
Автономная область, но не Акционерное общество.
Отк. 18, 6.
21
Отк. 18, 8.
19
20
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он еще не знал, что все произойдет с точностью «до наоборот». Он знать не хотел, что ритуальное
стремление отделить себя от других свидетельством о патриотизме и порядочности подпадает в категорию
клинической медицины.
В этот момент одна девочка положила перед ним лист бумаги, на котором было нацарапано: «Чисто
конкретно кончай базарить!!! Пульну!!!»
«Без единой запятой!» — пан Гузий съежился, скомкал тремя пустыми фразами речь и, стараясь прямо
держать спину, удалился со сцены. Большие деньги любят тишину.
Но этого его афронта никто уже не заметил. А пан Гузий не заметил, что времена оборвались, и
внезапно, и грозно наступила человеческая история. Все труднее и труднее становилось брехать на ее караван,
все более дырявым делалось куцее одеяло лжи, которым он прикрывал свое дряблое убожество.
Но море синих знамен колыхалось над площадью. Мы с Сеней улыбаемся, мы отлично знаем, что в
хороших дурдомах по стенам камер пробрасывают водоэмульсионной краской ровную полосу приятного
голубого цвета. Утонченные, пресыщенные садизмом психологи считают, что этот цвет способствует
правдивости. Синий и голубой цвета означают доверие, спокойствие, долг, логику, хотя и есть в синем колере
оттенки холодности и отчуждения. Тут все по науке.
В синем море правды парусили оранжево-желтые флаги. Сознание обывателя радостно, как юная
фигуристка по льду, скользило по поверхности событий. Спадет оранжевая полуда с глаз, ибо факты упрямая
вещь: страшное подорожание основных продуктов питания, инфляция и стомиллионовая селедка с мутными
глазами чекистки. Безработица — обязательно. Лютое поднятие цен на бензин, коммунальные услуги, сахар,
хлеб, мясо, газ. Признание судом второго генерального прокурора главнее первого. Признание вторым,
который главнее первого, отсутствия Бога живага, и признание богом всякого, у кого есть удостоверение об
этом, и тому подобное. Нет спасения, кроме пожога этой плохой «дурки».
В хороших клиниках считают, что желтый цвет успокаивает клиентов. Желтый колер связывают с
оптимизмом, уверенностью, дружелюбием и высокой самооценкой. Однако стоит ошибиться в оттенке, и
тогда желтый цвет может спровоцировать страх, депрессию и неадекватное поведение, как вторжение,
например, китайцев в США. Тут тоже всё — как написано в учебниках по психиатрии.
Грубо, как мат в уста младенца, вторгались в поле зрения красные полотнища. Красный цвет, как
говорил наш главврач, вызывает агрессивность. Смешение всех этих цветов давало коричневый цвет. Это
ясно видел Мао, поваленный на поляну, густо цветущую жеваной жвачкой. Он знал, что коричневый цвет
считался некогда цветом мужланов и простолюдинов. Им пользовались наряду с желтым для траура.
Символический смысл коричневого цвета означал нищету, безнадежность, убогость, мерзость. И никакой вам
мистики.
— Кохаймося по-вкраинськи! — удачно просолировал необачнiй пан в кожаном пальто над розовым
ушком жiнки Титушкина.
— Трэба быты жiдовско-москалiвську свiлочь! Геть, проклятущи москали! — вскричала она в велией
радости. — Война с Кацапстаном! Идем мочить жiдовску кацапню с их москальским папой Путиным в
москальских сортирах!
Хорошо, конечно, что у женщин есть какое-то мнение, но жаль, что оно вредит обществу. Титушкин
догадывался, что жiнкин антисемитизм принимал клинические формы. Замыкаясь на массу, он выходил из
кокона личного заблуждения. Он угрожал жизни будущих поколений.
Сам же Титушкин лишь шевелил губами, в простоте своей не зная, что бы такого исторического
сказать. Но история легко обходилась и без него.
— Наградим галицаев по заслугам! Пусть просерутся за Украину!— кричали другие, такие же
«маленькі українці», там, где шли исторические выборы, там, где Россия долго и незаметно плела
византийскую паутину на изнаночной стороне геополитического ковра.
А особенности русской души хохла Титушкина искали своего вклада в современную историю на
лицевой его стороне.
3
Предыстория же такова.
Сначала в прессе появилось сообщение, что на территории Украины обнаружено огромное
месторождение нефти. Но оказалось, что его разработка затруднена тем, что нефть находится в цистернах, а
цистерны эти самые с огромной скоростью движутся транзитом из России в Западную Европу.
Потом украинские геологи сообщили всему миру о сенсации: оказывается, газ на Украине ни хрена
никакой не российский, а просто идет из какой-то здоровенной трубы! Потому-то, когда мимо дачи
Титушкина тянули нитку газопровода, у его парубков — Остапа и Ондрия — появилась гениальная идея
самопально подключиться к этой о-о-очень здоровенной трубе.
Тато Титушкин пошел к русским рабочим и договорился. Газ к нему провели. Титушкин с оранжевой
супружницей наслаждались почти что голышом и почти месяц. Целый месяц они варили гречневую кашу на
газу. Но потом газ внезапно кончился. Начал он выяснять: в чем дело-то, господа москали? Где газ, геноссе
Путин? Набридло! Разоряете! Вам бы самому-то, полковник, хотелось рыться в мусорном контейнере в
поисках хлеба насущного? Разумеется, нет. А как мне прикажете сохранить здоровую психику, как
поддерживать ее продуктивной супружеской и трудовой деятельностью без наличия газа?.. Давайте же,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
москали, тихо гнить дальше, но только все вместе! Не пора ли уже по-взрослому, с чувством собственного
достоинства, вернуться к дружбе или создать хотя бы Всегалактическую Украинскую федерацию?
Не на шутку испугавшийся Путин, видимо, подключился на астральном уровне, курьером он прислал
приветственную правительственную шоколадку. Титушкину показалось, что некто свыше спросил:
— На какой базе, Тарас, ты будешь федерализацию проводить?
— Я-то? Тю-ю-ю, хлопче! Да хоть и на овощной! — обрадовался и затрепетал всеми фибрами и
вибриссами пан Титушкин.
А оказалось — что? Оказалось, что голимый обман. Остарбайтеры и не думали подключать к трубе
хозяйство Титушкина. Они просто закопали баллон с газом в соседнем огороде и к нему, этому баллону-то,
подключили вельможного пана Тараса Титушкина. Что ж, кошку бьют — невестке намеки дают. Теперь
чоловiк и жiнка, надеясь поправить положение, едят много гороху и копят выхлопы в полиэтиленовых
мешках.
Жiнка уже люто возненавидела москалей. Воя, как спецсредство, она ударилась в плаче об пол и
обернулась после этого революционеркой. Она стала злее, чем неизвестно чья Землячка — эта бундующая
большевицкая сволочь из киевской чеки. Тарас захотел переложить благоверную с пола в постель, но она
восстала, как панночка из домовины. Подняла голову, казалось бы, лишь для того, чтобы спросить о главном
на языковой смеси русского и малорусского. Она осклабилась, как издохшая нутрия, и спросила нутряным
голосом:
— Найщо, тi, кат, раздел меня, растелешил? Найщо разболокал?.. — а далее она даже закричала вдруг
на чоловiка голосом курящей гашиш вороны: — Геть на вулицю! Ломай москалям челюсти! Це як рукa чи
нога з гангреною: не відріжеш — все тіло зігниє!..
И долго еще лежала жiнка-вiдьмачка нагишом, но вся в слезах, пред вожделеющим чоловiком,
спрашивая его:
— Як можна так житии? Мені соромно за свою «малу батькивщіну»! Вони вегатують тут, на Захiді, але
свідомість у них пропитана наскрізь ідеологією Лєніна-Сталіна-Путіна-Мао! Жiды проклятущи!
Разрушение семей — первый верный признак начавшейся общественной коррозии. Господь создал
женщину для продолжения рода, а не для того, чтобы сиськами трясти со всех экранов и журналов. Эти
революционные куклы с воплями: «Тарасе, прикрой!» — начинают писаться прямо на майдане. И эта
большевичка Марина — мать его сыновей Остапа и Ондрiя! А ведь он, васильковоглазый укр пан Титушкин,
любил ее, эту пани хохлушку, эту черноокую лань, как иной водила любит «газель» с немытыми фарами.
Оставь надежду всяк на стерве женившийся. Пророк Мохаммед своей жене Коран безуспешно впаривал лет
около сорока — куда уж Титушкину с его домостроем! Однако что делать? Именно женщины придают смысл
и прелесть нашей жизни. То-то, что прелесть…
«Видать, в дерьме нам жить веселее…» — покачал седеющим чубом пан Тарас Титушкин и сказал
робко:
— То москалi тоби, то жидi!
— Отже, ще не стане жидів — щезне і жидівська проблема! — вещала жiнка. — Отже i весь вихід!
Єдиновірно і простий — до неможливого! Чи їх знищать народи, чи їх депортують з усіх держав свiта!
И еще более робко сказал тогда чоловiк:
— Наскрiзь, кажу. Воно так… Свыня — вона і в Африці свыня…
А сам тревожно посылал в эфирные просторы Вселенной сигналы следующего содержания:
«Все эти выборы — это одно безобразие, мужики! Кто может швырять такие деньги, миллионы гривен
на «ветер»? Только людоеды! Будьте бдительны, мужики, особенно в отношении к своим женам, матерям,
дочерям. Получается, что гречневая каша — это такая субстанция, которая имеет свойство вскипать, даже в
их головах!..» А далее шла матерная рябь.
А на майдане тем временем шла своим ходом подготовка к очередному туру чемпионата Украины по
скоростному изъятию бюджетных денег. Страсти бушевали. Играли все. Лишь единственный болельщик,
лежащий на площадном асфальте Мао, дико покосил на многие чужие ботинки, топтавшие его бороду,
огненным, еще не выбитым, ясновидящим глазом.
«Это ведь не совсем человек. Вернее — не человек!.. — сумрачно думал Мао о Гузии. — Этот гад
прекрасно знает о своем мертвячьем происхождении, поэтому старается реагировать на раздражители
подобно живому человеку. Да! Он наделен нечеловеческими возможностями в плане физической силы,
выносливости, но подойдите к нему сзади и уколите, скажем, швейной иглой в мякоть. А можно просто дать,
как говорится, по башке. И тогда, если он не увидит вас, то он никак не отреагирует, поскольку ничего не
почувствует — он мертвяк. Я очень рекомендовал бы людям, которые находятся с ним в контакте, провести
такой опыт. Но как, как сказать об этом людям?»
Своим единственным глазом он видел и тот вопрос, который, как циркулярная пила, крутился в голове
Гузия: «Как сделать так, чтобы это стадо не взбрыкивало?..»
«Они не только уголовники, но еще и дегенераты!» — подумал Мао, когда ему наступили на ухо.
Он не смог выдрать уха из-под подошвы кроссовки, но увидел ясным своим виденьем, что за спиной
Гузия, откуда ни возьмись, возник благообразный пожилой мужичок без особых примет. Это был добрый
Юра Воробьев-Горобэць.
Охрана словно оцепенела.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Юра-а-а! Мы ту-у-ут! — перекрывая площадный гул и мат, слились воедино два мужских кацапских
голоса.
Юра Воробьев-Горобэць приветственно помахал майдану руками, сцепленными над седой своей
главой, и сказал так, что слышно было даже глухому:
— Карнавал начинается сразу! Можешь треснуться башкой о стенку, Гузий! Это — за сиротские слезы,
козлина! — и дал Гузию такого смачного пинка, что сам Шива от зависти состарился бы, а Шива — тот бы
осудил.
Пан же Гузий, запутавшись в микрофонных проводах, рухнул с подиума под ноги электората, но
прогрессивное человечество даже не содрогнулось. Потом неведомая сила подняла его в воздух и натолкнула
на стену ближайшего дома, его тело, как мячик, стало подпрыгивать от земли все тише, тише, тише — и
замерло в положении стоя. Гузий ладонью стер с лица слезы, плюнул в ладонь и принялся чистить брюки,
которые лопнули на коленках.
А с Юрой мы разминулись, оттого что нам с Сеней пришлось спасаться бегством от опознавшей его
незабываемо наглое лицо публики…
Фу ты, ну ты, пан Титушкин! Что-то меня понесло. Скажут потом: не было, мол, ничего такого. Но —
пока! Довольно! Прощай, до вiдзення, Титушкин — вымышленная мною невзрачная личность. Но если ко
мне подойдет хоть один хохол-помаранч и скажет: «Ты, москалю, должен говорить на мове! Думать поукраински!» — то я, как и Юра, сочту это угрозой для жизни всего человечества. Хотя место этого сеньора
Помаранча — на улице Фрунзе, в Павловской. Да будь он проклят, безумец. Знай, мои действия — полное
физическое уничтожение объекта, от которого исходит угроза. Помнишь, пан, песню?
Мы все из тех, кто выступал
На бой с Центральной Радой,
Кто паровозы оставлял,
Идя на баррикады!
Пока майданутые борцы с коммунизмом жрали икру из партийных же кормушек, мы с Юрой и Сеней
хлебали баланду в Сибири или получали слоновьи дозы лекарств по психушкам. И мы не размножались.
Свидомые же украинцы размножаются нынче исключительно майданами. Иначе не могут. А потому
вымирают сотнями тысяч. Жаль мне нас, славян. Жаль и паровозов. Это были восхитительно красивые,
одушевленные, благородные существа. Долой разрушительницу государственных устоев Анну Каренину! Да
здравствуют созидатели — белые братья Черепановы! Спокойной ночи, люди — изуродованные подобия
Божии!
НЕСКОЛЬКО РАНЕЕ НА СЕВЕРО-ВОСТОКЕ
1
Теперь уже не узнать, кто, когда, с какими целями и в каких направлениях летает сегодня над
бескрайними просторами Северного Ледовитого океана, где не ржавеет на холоде железо, над Западной и
Восточной Сибирью, где пимы стали большей редкостью, нежели бананы. Скажи мне, локатор П-37: что за
НЛО порскают над Чукоткой и Курильскими островами, где, как чирьи на шее ламутского пастуха, дремлют
вулканы?.. Молчит П-37 на Грехэм-Белле. Безмолвствует П-14 на всей землище имени императора ФранцаИосифа. А 5Н87 — концептуально разучился понимать русский язык. Одно точно: помимо неопознанной
фигни, летают над нами оболганные перелетные птицы, милые моему личному сердцу с младых ногтей.
Если смотреть на территорию бывшей Российской Империи с высоты полета птицы, которая никак не
может долететь до середины Днепра в районе Витебска, то все на этой территории шевелилось, ерзало,
копошилось, сновало, крало сало, ело, швыркало и заглатывало. Один только тамбовский крестьянин Фрол
Ипатекин готовил зимою телегу, а точнее — он собирал личный геликоптер из обломков разбившегося
неподалеку немецкого самолета времен гитлеровского нашествия, полагая, что все это можно совместить с
коровьей или бычьей тягой. Он провидел боевое будущее крестьян, снимая с летательного аппарата
турельный пулемет. При этом он что-то тягуче пел и бодро думал:
«Нынче нельзя безнаказанно прожить даже и в самом городе Тамбове! — думал он неспешно. —
Житель сельской местности, попавши в город — он ведь в первую очередь обалдевает от одного вида
блакитного, как василек, унитаза. Так и хочется добавить к нему жолвтого. Тогда он, селяга, начинает борьбу
с врагами за обладание теплым сортиром — вот те, бабушка-глупышка, и революция. А Юрьев-то день — то
ж были цветочки! Вначале город развалил деревню, снял ее с насиженной печки и пустил кочевать да под
мостом ночевать — теперь же совсем наоборот: кочевники-номады штурмуют города…»
Так ясно и прозорливо думал крестьянский умелец Фрол Ипатекин — Кулибин нашей эпохи,
единственный, кто из всех мировых фасонов платья выбрал себе пожизненно галифе и бекешу. В советское
время он собрал из металлического лома самолет, прошел на бреющем полете над райисполкомом и плюнул
на шифер кровли.
За это дело с героя сняли галифе, вкатили с пол-литра аминазина, запрещенного во всем мире, как
спираль Бруно или антисемитизм, или критика пропаганды Холокоста. Потом герой был определен в нашу
Яшкинскую клинику как заклинившийся на ненависти к власти рабочих энд солдатских депутатов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Тут же, в любимой клинике, он насушил сухарей и улетел в Швецию на воздушном шаре, сделанном
из восьми тысяч использованных презервативов, которые он три года по утрам и вечерам собирал под окнами
ординаторской.
А с ним улетели Мыкола Михалев22, знаменитый фармазонщик, который некогда ходил в Киеве на
«разгоны» с фальшивым милицейским удостоверением на имя капитана Аристова, и еще один — именем Изя.
То-то радовались мы, помнится, даже в своих смирительных рубашках типа «малыш Пьеро»!
Ныне наш Мыкола — капиталист. Живя в Москве, он косит под украинского националиста и владеет
сетью биотуалетов в стольном городе Киеве. То есть он, выходец из крестьян, пробился к своим унитазам
через века несвободы.
2
Но на обманной заре «перестройки» Фрол заскучал под медными крышами Королевской библиотеки
Стокгольма по своей камышитовой, тамбовской, родительской крыше.
«Наши предки веками собирали земли, множили территории, братались с народами, проливали свою
кровь за большую, красивую и богатую страну, представляя нас, своих потомков, счастливыми и
процветающими, — размышлял он. — А я что здесь делаю?»
И вернулся Фрол домой.
Но там, в Швеции, он стал белым расистом, поглядев на размножившихся, как саранча, европейских
метисов. Перековался Фрол, читая умные книги и приворовывая еду в шведских супермаркетах. С
малолетства привык он потреблять в пищу ржаной, но свой каравай. «Возделывай сад Эдемский», — это
первая заповедь, данная Богом первому человеку. И смысл этих слов открылся Фролу еще до возвращения на
родину. Так человеку становится вдруг понятно: отчего днем светло, а по ночам — наоборот. То есть назревал
очень серьезный мировоззренческий переворот на планете, и пионером его был, сам того не сознавая, Фрол
Ипатекин.
Тут, сразу же — и областная пресса. А Фрол подшивает валенки и поет тихую песню о главном.
Прессаки, как пруссаки на чугунок с объедками, накинулись на летучего крестьянина:
— Признаете ли вы, Фрол, учение Менделя?..
— А это правда, что ваш папа стрелял из обреза в будущего маршала Жукова, когда тот служил в
кавалерии Тухачевского?..
— А что вы думаете о полете подьячего Ивана Крякутного? Не фальсификация ли это?..
— Возможно ли, Фрол, применить квантовую телепортацию для мгновенного переноса
макрообъектов? Таких, как мешок с золотом, например?..
Разогнувши спину, Фрол встал, оседлал нос дужкой очков и попросил всю ораву поочередно
предъявить документы. Он изучил их и говорит ровным, как у мэтра Левитана, голосом:
— Извините, а вы из какой страны? Союза ССР уже нет, как мне стало известно из сообщений радио.
А вот эти паспорта граждан России вам выдала незаконная власть, я ее не признаю и я летаю туда, куда хочу.
Она, эта власть, перехватила контроль над страной в октябре тысяча девятьсот девяносто третьего года
прошлого века. Каким путем захватила, известно — это путь вооруженного государственного переворота. Я,
Фрол Ипатекин, не признаю выданные ею документы. Так что извините, вы здесь у меня чужие, вы
иностранцы. Думаю, что с таким диагнозом тут не лечат. Так что прошу вас, дамы энд не дамы, добровольно
покинуть мою жилплощадь, да. Могу кликнуть на подмогу еще трех очень и очень свирепых пенсионеров.
Остался один пучеглазый толстяк из Агентства Си-Со-Эн. С девической косичкой и идентификатором
«пресса» на безразмерной груди, он спрашивает:
— Как фам стесь живьется после Швеции?
— Да как, как... Ни бабы, ни Карлсона, ни Педерсена — никого... Как... Вот как! Как накакал, так и
съел. Один я, как белый перс. Грачи вон прилетели: ах, мать моя Елена! Где мы? Кругом клиника, а своих нет!
— отвечал Фрол, продергивая дратву через кусок черного вара.
— Чем ви занимались в Россия то фашего перелета, косподин Ипатекин?
— Трудом своим приближал момент, когда Россия вспрянет ото сна, — отвечал Фрол Ипатекин, зубами
перекусывая дратву. — И на обломках самовластья напишет грустно: вот те на-а-а!.. Что еще? Почетными
грамотами по осени утеплял кабинет уборной. Сортир, по-вашему. Цыплят считал в ту же печальную пору.
Люди меня уважали даже сильней, чем бухгалтера…
— Но почему, почему, почему ше тогда фы предпочли Швецию, господин Ипатекин? С какими
чувствами нынче вернулись фы в новую, темократическую Россию?
— Дураком был — вот почему! Теперь-то я за самовластье, нынче я осознал это всем бессмертным
духом своим, и со всей искренностью сердца своего говорю тебе, тюбик ты импортный, что поднимается со
дна морского и выходит на поверхность могучий материк, имя которому Всевеликая Православная СвятоЦарская Российская Держава. Именно сию Православную Державу Господь поставит богом для твоего
спесивого Запада, как некогда поставил Моисея богом обезумевшему от гордыни фараону! — сказал Фрол,
Н.А. Михалев (Мыкола Конотопский) героически бился за диагноз «шубообразная шизофрения», чтобы
не попасть в особо опасные преступники, и победил. См. двухтомник «Один на льдине» в литературной
записи Н.А. Шипилова.
22
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
не покидая рабочего места и не переводя дыхания. — Я тихо жду этого часа в своей деревне Ипотечкино.
Гоню домашний свежий самогон, но не пью, мне и без того не скучно. А в «дурке» тогда скучно мне стало.
Прикинь сам. Воробьев Юра в третий уже раз женился на медсестре из физиотерапии. Сеня Парамарибский
отъехал в Израиль. Меркурьев где-то в Никарагуа бескровную революцию продавал. Продавал, продавал —
продать не мог. Скучно без воли поговорить с умными гражданами. А о ту пору ветры, вообще-то, текли на
Канаду, — отвечал он далее. — Сочинил я аппарат из резиновых изделий, насушил сухарей в котельной. И
взлетели мы с Мыколой Михалевым. Штурман Изя рулит себе на тихую Исландию, как Бобби, этот самый,
Фишер. Но! Девяносто импортных «костюмов» — разве это изделия для нашего сурового климата? Они
лопнули один за другим в области стратосферной верхотуры. И в итоге — нас снесло к фиордам королевства
Швеция воздушным Гольфстрёмом!
— Фи имеете ф фиту Кольфстрим?
— Гольфстрём! — подчеркнул Фрол Ипатекин. — Мне стало стрёмно играть в гольф на полянах сытого
шведского социализма, когда мое капиталистическое Отечество в опасности.
— Уточните, пожалуйста, смысл фашего калампуура!
— Уточняет пуля-дура, но никак не я, дурак… — говорил Ипатекин иносказаниями. — Всяк ведь в
деревне знает: Фрол — дурак. А дураки — они, вестимо, аки малые дети. Так? Но поставьте малого и глупого
ребенка возле двух картин: одну намалевал Шагал, а иную — написал Левитан. К какой картине потянется
ребенок своей непорочной ручонкой? Бесспорно, к картине Левитана! Он, дите, чувствует и отличает
прекрасное от дешевки до тех пор, пока ему всесветные перекупщики и барыги голову не заморочат. Так и я,
как дитя, потянулся к нашей тамбовской осени, она мне, дураку, дороже медных крыш шведского
королевства. Так я понимаю жизнь, господа большевицкие писаки!
— Но я не польшефик! Я — липераль!
— Тот не либерал, кто коммунякам задницу не подтирал. А мертвым оно без разницы, кто и чем их
убил: шашкой, пулей и газами или голодом, холодом и реформами, — доступно объяснял Фрол. — Нам,
дуракам, тоже это не важно, нам очевиден результат. Я очень невежественный человек, но сегодня, когда я
вижу вас, большевиков, у меня такое чувство, что этот самый «призрак коммунизма» зацепился своим
хэбэушным балахоном за угол Кремлевской стены. Почему именно у нас, в России? А мне кажется, трюкачи
вы наши дорогостоящие, что он, призрак-то, за углом надевает шинель Дзержинского. За другим углом
рядится в белые одежды — Мамона, библейский кумир наживы. Он пристроился у Кремлевской стены на
замену Марксу! Каков вывод для аборигена? Он думает: стало быть, наступают времена, когда в этой жизни
опять будет место подвигу? Он мнит: зреет, зреет Великий Белый Поход!.. А вот теперь поведай мне, писун:
почему ты лысый? Не скин ли ты, часом, детка? Нынче ведь всех лысых туда записывают. Слышал, небось?
— Я лисий, но не притый, косподин Ипатекин, — без тени смущения пояснил лысый, но не бритый
лысый детка. — Есть расница? А фы, похоже, русский националист, косподин Ипатекин, а?
Тут Фрол откинул валенки и сказал тем же русским языком:
— Мне — разница есть, а вам, похоже, нет ее. У вас своя свадьба — у нас своя свадьба. Про грязные
слухи типа «русские фашисты убивают и едят без соли всех нерусских» — я просто молчу. А поживши в
Европе, скажу, что демократия ваша — одна видимость. Почти все коренные народы становятся
националистами по факту бытия, определяющего сознание. Да, все, кроме затурканных поборами немцев. Но
всем им ежедневно вбивают в мозги толерантность, толерантность, толерантность… Касаясь же второго
вопроса, отвечу тебе так: несмотря на наличие аттестата школы-десятилетки и комсомольскую юность, я не
националист, я — расист.
Сказал он такое по привычке «гнать пургу», а может, и сдуру — день такой выдался: магнитные бури,
субординация звезд, попадание ноги не в тот тапочек.
Далее, размеренно суча дратву, он подробно изложил расовые классификации по группам различных
признаков Иосифа Егоровича Деникера. Упомянул и открывшийся ему на заре заката Европы факт того, что
миллиардеры всего мира — это искусственная раса, чей мир совершенно не похож на плоскую реальность
человеческих масс общества потребления. Там все держится на кровнородственных связях, туда попадают
лишь по праву рождения. Затем Фрол вытер свои умные руки о свои же штаны и засим продолжил:
— Статья тринадцатая новоиспеченной в мундире Конституции закрепляет в России идеологическое
многообразие, то есть гражданин России имеет конституционное право быть расистом, ксенофобом и
фашистом в одном стакане, если угодно. Добавлю от себя: национализм — это вторично, он от унижения и
духовного морока. Потому-то люди и подхватывают быстро националистические лозунги. Они придуманы
учеными. А расизм — он от Бога. Значит — это первично. Не мы создали расы, а Господь Бог. Есть ученый
ученее Господа Бога? Нет такого. Зачем тогда Бог создал людей разными? Я не смею Ему перечить и
возражать. Я на стороне Создателя. Мне один просмотр одухотворенных лиц типа лица нашей пациентки
Вальки Новодурской, едва не умученной в подвалах Лубянки, ее шизоидный бред — спать ночами не дает.
Мне из-за нее обидно за всю нашу «дурку»! А скажи теперь ты мне, старику-инвалиду второй группы:
известны ли тебе первопричины всего сущего?
— Что? Та-а-а!.. Вот это та-а-а! То есть что? Ньет… — сказал вконец обломанный русской дикостью
корреспондент. — Ньет, ньет… Кте у фас туалетний комнат?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— В уборной он, «туалетний комнат», я ж говорил уже. Но слушай же, слушай ушами, херр, расскажу
тебе напоследок быль, — Фрол силой усадил херра на табуретку и дал ему в руки валенок, предупредив: —
Если что — не вздумай мне в валенок…
Потом принялся повествовать.
3
— В нашей клинике находился на излечении один знаменитый адвокат. Какая у него была маня? 23 А
такая маня, что бросил он практику, вышел из коллегии и стал ходить по городу. Он ходил и собирал в котомку
горелые спички.
«Жалко, — говорил всё. — Ох, жалко…»
Об этом помешательстве только и говорили вся улица и весь город.
Жена, это, ему:
«Полуэкт Полукарпыч! Милый вы мой сожитель, скажите своей птичке, скажите своей козочке,
скажите своей дикой кошечке: отчего, отчего вы на горелых спичках экономите? Гонорары у вас дивные и
славные. Дом у нас — как бабушкин сундучок, все в нем есть, даже колбаски «охотничьи»! Чего вы жалеетето их, эти самые, горелые, никому не нужные, безобразные спички? Колбасок не хотите ли?»
Он же, добрая душа, ей и молвит:
«Мне не спичек жалко, Даниэла Львовна, кошечка вы моя дикая. Нет, не спичек. Мне, дорогая вы моя
Даниэла Львовна, деревьев животворных жалко да лесов реликтовых!»
Каков вывод? Вывод таков, что мы имеем дело с вечной проблемой «герменевтического круга», а
именно: знание целого достижимо лишь через знание частей, а знание частей невозможно без знания целого.
Она, хоть и при немецких диоптриях, Даниэла-то наша Львовна, и книжки почитывала перед сном, но
она не имела понятия об этом круге. Зато круги появились у нее под глазами, как тени тяжких бессонных
ночей. Несколько ночей подряд ей по телефону звонил некто и прокурорским голосом будоражил ее память
приятными воспоминаниями давней юности. А тут три ночи он не звонил, и три ночи до зари плакала у камина
прекрасная Даниэла Львовна. Она видит — с ней в койку ложится ненормальный мэн. Что делать? Разумеется,
муж и жена — разные люди. Чтобы жить вместе, надо как-то притираться. Она притираться-то — хоп! — и
передумала. Она подурнела лицом, нос ее стал алым бурачком, под ним прорисовались усики…
Тогда она умылась, побрилась да и провела среди родных своих детишек референдум:
«Хотите ли вы, — говорит, — чтобы ваша мать перестала батрачить на безумного сатрапа, вашего
папеньку, и стала свободной женщиной? Хотите ли вы, — говорит, — сами воспитываться или желаете вы,
живущие в тоталитарном обществе, чтобы отец по-прежнему заставлял вас делать уроки, чистить зубы и
запрещал совать в розетку мои шпильки?»
«Никогда!» — радостно воскликнули двое сопляков.
Третий — самый младший — промолчал и вдруг заплакал навзрыд.
Слезы ребенка тронули Даниэлу Львовну. Она утешила дитя:
«Это, — говорит, — и не отец твой вовсе. Это отчим, хитрый и очень коварный мэн! Именно он,
Горыныч, отравил вашу бабушку — мою мамоньку, и он же загнал в гроб моего отца — вашего дедоньку!
Даже любимый ваш домашний спаниель Куй — ни кто иной как замаскированный сексот. Он каждый вечер
докладывает этому вашему дяде-папе, садисту этому, о наших дневных настроениях. Но настоящего твоего
отца ты скоро увидишь — это я гарантирую!»
Сказано — смазано. Уже без слез и раздумий она сдала мужа-адвоката в нашу тихую «дурку». Потом
и детей, которые умом решились от душевных катаклизмов, — туда же. Сама же она стала жить в адвокатовой
квартире с прокурором.
Недавно встретил я того адвоката. Шел он в спортивном костюме «Адидас» белого цвета и с китайским
калькулятором в левой руке. Но заметь, опять Даниэла Львовна, в кирзовых сапогах и грязных холщевых
штанах на опояске, за ним по асфальту вытанцовывает: люблю, типа, жду, типа, надеюсь, типа того...
Поговорили мы с ним коллегиально, да… Он успешно потерял совесть, практикует в Лиге защиты прав
покойников, горелых спичек уже не собирает, но за частным перестал видеть целое. Вылечили!
Ты понял, лыска, зачем я тебе рассказ сказывал? Затем, что когда я вижу одного такого, как ты, урода,
то мне всю сразу землю жалко. И лечить меня некому, накладно им нонеча. Нас всех не перелечишь. Слышь,
жеребчик? Иди любить своих кобылок, а здесь не отсвечивай!
На этом риторическом накале Фрол Ипатекин вскочил на ноги, схватил шило и проткнул этим шилом
дырку в рукомойнике, говоря:
— Вон из моего иглу24, наймит апартеида! Комедию пора заканчивать: искусаю-ка я тебя, гада, и мне
ничего не будет! Я русский дурак, у меня — справка!
Потирая ушибленный сегмент ягодицы, отпыхиваясь, но и плюясь, толстяк поспешил удалиться.
— Папа! Кте у фас туалетная комната? — спросил он встречную старушонку.
— Не папа я, — возразила ласково смиренная старушка. — Женщиной я была, девушкой, мамой,
сестрой двоюродной… А туалет — он там, в уборной озля клуба, сынок ты мой родный!
23
24
Здесь: мания.
Ледяное жилище эскимосов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А кте стесь, папа, автобусный фоксаал?
— Вокзал есть, автобус тож есть. Нету, детка, шофера — шофер гуляет! Такоя упичатление, што усе
пошли готовиться к амарыканьському празднику «увик-енду», — ответила та. — Дай, сынок ты мой родный,
доляр, а, сынок? Погуля-и-им!
Злобствующий же на безлюдном деревенском приволье воздухоплаватель Фрол выскочил на
непроезжую часть непроезжей улицы в своих только что подшитых валенках и закричал в спину интервьюераинтервента:
— Ответь мне, большевицкая сволочь: где мои деньги, где мои трудодни? Где моя собственность, где
моя земля? Я не передавал вам свое право собственности!
На голос Фрола отозвалось сразу несколько деревенских собак.
— Где деньги бывших советских профсоюзов и Детского фонда мира, чума ты болотная? Где этот ваш
комсомольский писатель Алик Лихамов? У-у-у!..
4
Философы часто говорят загадками, но с той поры прессаки прекратили попытки развлекать общество
интервью с воздухоплавателем. Но это было давно. А нынче, в ожидании прилета Юры Воробьева, Фрол
сидит себе на чурочке и думает. Мы должны знать то, как мыслят и ведут разговор люди, которые вскоре
исчезнут с лица Земли под давлением умников. Фрол делает из большого «фокке-вульфа» микрокоптер типа
«Оса», но с большей грузоподъемностью. Так делает поумневший, повидавший небесный мир дурак, воротясь
ни на какую не грешную, а на родную и потому безгрешную землю.
Чисто русский дурак — он чисто русским дураком и остается. Он чистый дурак. Хотя слово «дурак» в
стародавние времена имело глубокий положительный смысл. Умного победить можно, а попробуй-ка ты
победить чистого дурака, да еще с дореформенной справкой!
«Ты умный? А справка есть?»
«Нет, у меня только диплом».
«А-а, диплом… Ну и подотритесь в этом случае вашим дипломом!»
Это любой наш доктор из Яшкино скажет. И добавит мысленно:
«Когда ты, имея этот диплом, стоишь на рынке и торгуешь поношенными памперсами, а твоя
дипломированная жена работает сменной консьержкой в подъезде элитного «пенхауза» — это не ест карашо!»
Вот так ответит и наш брат-дурак со справкой иным забугорным чудакам типа доктора Паганеля. Он
им не чета. Он — все наособицу. Он прямо так и говорит, не жеманясь, как институтка Люся из восьмой
палаты:
— Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак!
И так выше и выше, и так по всей иерархической лестнице. Но сам наш человек, подобно Фролу
Ипатекину, ритмично думает стихами:
«Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, здесь рабство тощее влачится по браздам...»
Жена-покойница прямо так и говорила Фролу после баньки:
«Тебе хорошо, Фрол: ты чистый дурак и бич!»
Однако, будучи довольно начитанным советским колхозником, Фрол Ипатекин считал себя
тружеником, а всех начальников — бичами. А будучи одновременно и потомственным крестьянином,
неугомонно собирающим из металлолома малые трактора в пику огромному конному плугу, Фрол не в силах
был простить Советам своего дедоньку Фому, удушенного тухлым горчичным газом маршала Тухачевского.
В трудных блужданиях мысли — сначала сердцем, потом умом — дореформенный еще безумец Фрол
понял, что активная политика — не его ума дело. Его ума дело — размышлять, но так, чтобы руки были
заняты свободным трудом. А ума у него в организме осталось достаточно, чтобы сидеть в натопленной
дровишками избе, подшивать валенки да бурки, слушать радиозвездёж и при этом диалектически размышлять
об услышанном:
«Ну, журналисты, ну, и шакалы! — размышляет Фрол, растрощивая сосновое полешко на разжижку
печи. — Вот они несчастные. Квохчут: кто виноват, что делать? А на меня, Фрола, помнится, пошел
колхозный бык-производитель. Звали его Колчак. Так я поставил перед собой вопрос «что делать» — первым,
а не вторым. Кувалдой-балдой между рогов ему — брень! Логично? Логично. Упал бык — и поминай, как
звали. А уж потом я ответил себе на второй вопрос: «кто виноват?» Пошел на ферму искать виновных, а там
уже мне, помнится, наподдавали по всем моим костяным ребрам. Вот он понятный порядок вещей: ты сперва
думай «что делать?» А виноватые — они найдутся. Ишь, батька Лука им как кость, мягко говоря, в
дыхательном горле. Он виноват, что хочется им кушать в три горла?..»
На размышления подобного рода наводил его радиорепортаж с минского «майдауна».
ДИАЛОГ ФРОЛА ИПАТЕКИНА
С НОВЕЙШЕЙ ИСТОРИЕЙ
1
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но вот уже и чайник свистит, исходит паром, вот уже Фрол поставил на стол, хоть и пустую, но
сахарницу, хоть и прошлогоднее, но печенье, а эфирная дива все топит педаль газа, все жмет на нее там, где
надо бы притормозить умному-то животному:
«…Можно смело говорить, что в отношении героев «джинсового майдана» применялись пытки! —
истерично вещала юная звезда из откровенных дегенератов. — Их морили голодом — арестовывали людей,
несущих на площадь еду. Их мучили холодом — не подпускали к палаткам минчанок с одеялами, теплыми
вещами и горячим, как молодая кровь, чаем. Им не давали утирать сопли о рукава соседских курточек, а если
кто-то сморкался на белые плитки площадной лещины, то тут же над ночной площадью издевательски
громыхали многие дюжины милицейских мегафонов: «Слава белорусским дворникам!..»
— Да уж!.. — ехидно размышляет Фрол. — И почему только самая гуманная в мире авиация НАТО не
бомбит Минск, защищая честь и достоинство белорусских девчонок? Где они, революционные туристы из
Москвы и Киева, из Тбилиси и Варшавы?
А дева, тем временем, впала в раж. Она зашлась, как зауросивший ребенок, как революционный поэт,
нюхнувший «марафета»:
«…Здесь, в Минске, применялись и нравственные пытки. Менты-омоновцы говорили, например,
неокрепшим еще духом в борьбе юношам, что сорвут с глобального монстра все его пропагандистские
одежды и окажется, что — цитирую: «эта тварь высокомерна, злопамятна, хитра, лжива, агрессивна и
безжалостна». Кто же защитит стариков, которые не могли остаться равнодушными, когда на улице мерзнут
их малые внуки, и которых эти нелюди в форме грубо оскорбляли, говоря: «Шли бы вы до хаты!» — лишая
их тем самым гражданских свобод и намекая на их деревенские корни...»
Фрол сказал прямо в одноглазое лицо динамика:
— Конечно, по-хорошему, их бы, козлов, судить бы да посадить по закону, но начни Бацька суд над
этими козлами — тут и возбухнет вся большевицкая рвань. Надо было Бацьке заранее подсуетиться,
тюремные камеры приготовить, евроремонт в них произвести. Но Бацька, слышь, играет в хоккей! Хорошо,
что не собирает черепки да не выпиливает лобзиком, как тунеядец Гузий. У Бацьки чистая кожа, нормальные
ухи — никаких прыщей, бугров, никаких ушей, как у летучей мыши, и никаких других метин Сатаны.
Понятно ли, девка-матушка, я говорю?
Она ответила вопросами на вопрос. Она спросила Ипатекина:
«А почему бы «джинсовым» не пойти к правительству, не расположиться там и не устроить бессрочный
митинг с требованием всего на свете?..»
— По кочану! — успел ввернуть Фрол.
Но фонтан бил, как сто гейзеров, вместе взятых:
«Где вожди оппозиции? Они в застенках? Они арестованы? Тогда — что? Где девчонки, которые несли
на площадь творожный торт, и которых угрожали изнасиловать омоновцы, а торт швырнули диким сизарям
и сизым дикарям. На вопрос же девушек, был ли похож вкусом их творожный торт на чизкейк, амбаломоновец ответил с вызовом: «Я не знаю, что такое чизкейк».
Девочки шли радостно творить историю, а их вновь посадили на иглу тиранического безвременья! Так
легкокрылых бабочек прикалывают на лист гербария!.. Дикая, дикая страна Беларусь! Неужели даже для того,
чтобы посмотреть на бомжей и проституток, минчанину нужно ехать в Россию? Доколе?..»
— Из-за таких вот дуробаб, как ты, народ всеобщего отдыха не выдерживает, а я цветной телевизор
покалечил. Прав был Юра Воробьев, который говорил, что у нас украли реальность и поместили ее за стеклом
— в телеящике. Сколько же можно прикидываться привлекательной девушкой, которую все обманывают? —
пожалел вещунью наш клинический умелец Фрол Ипатекин. — Таким в нашей клинике самое место. Чего
несешь-то, мать твоя путана?
«Доходило до особых извращений: девочку-вегетарианку омоновцы заставили съесть блинчики с
мясом, которые она несла на голодающую площадь…»
— Девочке должны очень понравиться блинчики на свежем воздухе, — не понимал фактуры Фрол.
«По ставшим из голубых розовыми ее щекам обильно стекали слезы сожаления. Столько лет прожито
напрасно!.. Так и сажают народ на иглу мясоедения! О, жестокий, тиранический белорусский режим — на
площади вдруг перестали работать мобильные телефоны системы GSM! И еще: пошел снег среди зимы! Но и
наши идут, они идут на помощь: еврокомиссар по внешним неполовым связям Пепита Херреро-Падлер с утра
не успела умыться, однако она уже заявила, что может применить к Минску очередные санкции!
Тираны мира! Трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!..
Так! Так! Ах! Ах! Что творится в Москве, ответьте! Ах! Алло! Москва, ответьте! Ах, я задыхаюсь, мля,
в атмосфере диктатуры — SOS!..»
Король демократии мало того, что голый, так еще и посмотреть не на что. Но Москва не медлит. Такая
же мокрая, как и первая, sos-пичуга вопияше голосом истерической мученицы номер два из PR-челяди:
«Я — Москва! Я — Москва! Русские неофашисты — за последнего диктатора Европы! Они рвутся в
бой! Присутствие средств массовой информации превращает это действо в блестящий подиум для
демонстративно истерических форм поведения!..» — валит эта дива дивная с больной головы на здоровую.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Чудно как-то… Но как бы там чудно ни было, населению расслабляться не стоит — впежат, —
говорит Ипатекин, проявляя признаки болезненного беспокойства.
Фрол ловит в банке не деньги — соленые грибочки. Банка стандартная, трехлитровая. Грибочки делают
стандартную же мысль острой и летучей, как запах специй. Фрол говорит им, грибам-крепышам:
— Сейчас я вас съем, но вы того не ведаете. Так и мир еще не ведает значения России. Он обрушился
на Россию, но тем самым обрушил возмездие небес на свою собственную голову! В России и фашистов-то не
было никогда, так откуда же взялись неофашисты? Зачем же тогда мой батя был танкистом на войне?.. Обидно
как-то, да? Вот возьми Соединенное Королевство, так? Там какой-то рядовой сэр-мэр назвал одного
приличного человека фашистом — и что? И с работы долой, гадкий мэр! Что же это у нас: у нас, почитай,
весь народ в фашистах? Как это?.. Да-а, хорошо все ж таки и так ясно было в нашей «дурке»! Где они сейчас:
добрый Юра Воробьев, Алеша Романов, Сеня Парамарибский?
Но и Фролу Ипатекину невдомек, что «неофашисты» в понимании «дуробабы» это все те люди,
которые не стесняются при знакомстве назвать свою национальность. А попробуй скажи ей бывалый
путешественник Фрол, что сначала — он человек белой расы, потом уже — православный, потом — русский,
а кто такие россияне — ведать не ведает. Тут она и глазенки свои близорукие закатит, а то и в обморок,
притвора, снопом повалится… А скажи он ей, например, самое простое определение, которое звучало бы так:
«Фашизм — последний «аргумент» интер-капиталистов в борьбе против трудового народа». Матушки-светы!
Она бы его двумя мостами укусила за всю голову.
2
Судьба любой такой отравленной тщеславием и суесловием РR-девицы печальна и поучительна.
Потерявши честь смолоду, она нанимается в услужение к какому-нибудь «олигарху» или «политику», пишет
для него и за него разные страшилки. Бессмертный старина Катилена при этом нервно курит чилим, возлежа
на мраморной раскладушке по ту сторону бытия. Перед ней, погрызушкой, поставлена боевая задача: забыть,
на фиг, о прокладках и по-солдатски просто по любому поводу поносить очередной «кровавый режим».
Грязные сатанинские деньги текут рекой, потаскушки начинают ощущать себя равными тем людям, от
которых зависят, по их разумению, судьбы мира. Однако отказ от принципов, как учил еще дедушка Мюллер,
нехорошо пахнет: политический ландшафт имеет свойство менять дизайн. И когда сервильное рвение
бульварных див доходит до явного абсурда, хозяева отдают этих, бесполых уже, ублюдков поштучно и
сворами в «дома терпимости».
Старые потаскухи, иже с ними потаскунчики, все еще стараются обслужить каждого электорального
простолюдина, как vip-персону. Но получается убого и уныло — ими брезгуют. А что людям нужно? А им
нужны: ясная любовь — раз, старинная вера — два, вечная надежда — три, не хлебом единым — четыре.
«…Евразийцы провели попытку сорвать пикет, они вырывали у оборонцев флаги и плакаты, —
докладывает шефам наймичка. — Выкрикивая лозунги «За Батьку!», младоевразийцы прорвали нестройную
шеренгу либеральной оппозиции, попутно раскидывая лук, приготовленный оборонщиками для
«надругательства над имиджем» Лукашенко…»
— Замуж телке надо. А кто ж на ней женится?.. — понимает тамбовский селянин Фрол.
Он задумчиво смотрит на чугунок с бульбой из своего огорода и сглатывает слюнку.
— Эх, какие планетарные катаклизмы… Но время-то выбрано правильно: планетарные катаклизмы
лучше устраивать между религиозными праздниками и посадкой картошки… — понимает он.
Едва он потянулся за ложкой, как ее перехватила рука Юры Воробьева, а затем возник за столом он
сам, и, пока на большое лицо Фрола медленно востекала улыбка, Юра принялся с аппетитом управляться с
бульбой, политой подсолнечным маслом.
— Только сядешь за стол — так и ты тут как тут. Мечи реже! — посоветовал Фрол. — В лайнере не
побегаешь…
— Проголодался… Очень есть хочется… — пояснил Юра. — Где обедал воробей? В зоопарке у зверей!
Полетай-ка ты с мое, поешь-ка ты с китайцами риса палочками… Да-а-а!.. Картошку с рынка не сравнишь…
со своей… с огорода… Да, Фрол?..
— Есть у тебя нюх на сладкое, Юрий Васильевич! А горького — как, не хочешь?
— Нам в полет, друг мой Фрол. Летим, Фрол, на Украину…
— А как эта Украина влияет на движение планет и звезд вообще?
— Никак, да, не влияет. Вертолет твой готов?.. Геликоптер этот твой или, да, что: он под парами?.. Где
Сенькины «Осы»?
— Летим-то летим, только где у меня права?
— Какие тебе, дураку, да, права? У нас есть Сеня в Совете Федерации и крупповский, да, пулемет. Бери
свою справку — и вперед!
— Сам ты дурак хренов!
— Да уж поумней, да, тебя-то…
— Вот потому и дурак, что поумней: сидел бы да не высовывался.
— Поздно, да, — сказал Юра Воробьев. — Пришла пора, да, рубить капусту!
— Капусту ему рубить, дакалке! Ее еще вырастить надо, капусту-то эту. «Осы» нас не потянут — мощи
мало. Полетим на моей самоделке.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А горючее?
— Самогон.
Юра встал, обнял друга Фрола, потряс его за плечи и сказал, потрясенный сам:
— Ты настоящий… ты, да, настоящий, да, гений! Как хорошо, да, в полете! Отвинтил пробочку, нолил
прямо из бака — тяп, да! Еще раз, да, нолил — ляп! Ах, жизнь ты, да, жизнь Икарова!
НОВЫЙ ПАМЯТНИК В МОСКВЕ
1
То, о чем лишь слышал по радио тамбовский умелец Фрол Ипатекин, видел из окна московской
квартиры мой и его, Фрола, разлюбезный друг, бывший графоман, а ныне процветающий писатель Алексей
Романов. Что же он, бытописатель, видит? А видит и слышит он нестройную поступь умело запараллеленного
историческими хулиганами времени.
— Да вы, никак, за царя-батюшку, ребяты? — громко вопрошает бывшая пионерка, а ныне старушка с
красным бантом на беретке. — Да здравствует Тимур и его ко… ко… ко… — она ужаснулась тому, что забыла
нужные слова, она ударила хозяйственным пакетом об асфальт, ударила с такой силой и страстью, что
пакетное молоко фонтаном ударило в низкое небо. — И… это! Это самое!..
А оттуда, с неба, повалилась на ристалище «это самое» выплюнутая сатаною жвачка, тупой
информационный бубль-гум.
Но уже через мгновение несчастная пассионария была сметена лавиной безбашенных носителей
различных политических инфекций. Даже имени ее не осталось на скрижалях истории, а только оранжевокрасный бант, растоптанный суровой поступью перманентной революции на привокзальной площади имени
клоуна Калинкина. «Спокойнее надо быть в политических вопросах запятая слюной не брызгать».
Над площадью, как над полем брани, кружились суровые голуби мира.
В завязавшейся потасовке евразийцы вынуждены были отбиваться заранее припасенными для этого
вениками — и всего-то. Однако одного либерального младопупыша пришлось очень беспринципно ударить
в пах, он древесно закряхтел и оплыл, как шоколадный заяц на солнцегреве.
В раскрытую форточку Алексей Романов слышал веселый голос своей племянницы Шуры, которая с
балкона обращалась к младопупышу, прилипшему подошвами к выплюнутой жвачке, густо павшей на
асфальт:
— Мальчик! Ну что ты так сучишь ножками? Писать хочешь? Вон, беги, встань за угол и пописай,
только не мешайся у дяденек под ногами.
Но более никто уже не обращал внимания на прилипшего к асфальту героя по причине
неэффективности его выхлопов. Схватка переместилась вглубь площади, а младопупыш стоял и плакал,
утирая лицо нарядной бейсболкой. Этим не преминули воспользоваться сизари и густо испачкали его, далеко
не русые, кудри. К вечеру он станет малозатратным памятником малозатратной революции — еще одним
едоком на планете постепенно становилось меньше.
Шура увлеклась уличной суетой, зарделась, приоделась, схватила газовый баллончик и покинула дядин
кров.
Вечно беспартийный мсье Романов улыбнулся, отходя от окна, за которым шел этот очередной спор не
совсем славян не совсем между собой. Он говорит, обращаясь к своему черному коту Цыцу:
— Цирк, Цыц, — говорит он. — Как же легко обмануть вменяемых, на первый взгляд, людей! Ту же
Шуру твою любимую. Ты живешь на глобусе России, да, Цыц, как в сказке. Но Малороссия — она еще
сказочней, Цыц. Она, мой друг — это, да, концентрат всех одуревших славян в одном отдельно взятом
Тридевятом Царстве. Но мы-то с тобой, да, черным котом — за единство белой расы против остальных рас.
Так?
Цыц открыл пасть и издевательски провел лапой по зеву, будто снял с так называемых губ шерстинку
или будто сказал: «Я слов не нахожу!..»
— Вся эта беготня, Цыцуня, очень напоминает мне историю о трех раввинах, которые на второй день
после вторжения войск вермахта в Польшу подрались, да! И где ты думаешь? В варшавской синагоге. Знаешь,
да, из-за чего? Из-за того, кто из них главней. Всего лишь!.. Поверь уж мне, я в Кащенке всякое видел, но они
только легко помешанные. А настоящих буйных действительно мало: я да еще Юрка Воробьев…
Кот Цыц вежливо щурится. Не в окно квартиры, а на телеэкран. Он смотрит представление, где г-н
Падловский пошел на г-на Гириновского со стаканом воды, когда тот прокричал: «Украинцы — народ
третьего сорта, однозначно!»
— Украинская гастроль, да! Кажется, они все хорошо выпили в самолете, — пояснял ему неустанно
писатель. — Не далее как вчера во Львове состоялась олимпиада по русскому языку. Жертв нет. Только одна
бабушка погрозилась написать президенту Путину про беспорядки, да, в местном коммунальном хозяйстве.
Самое главное, что я понял в жизни: как хорошо, что я родился в России и что я не бандерлог! — он чистил
оружие. — Мне запредельно повезло в том, что я не бандерлогом, да, родился. А так бы всю дорогу, как они,
прятал бы свой хвост под штанами и оглядывался: не видят ли, да, дiвчиноньки?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Он готовился к охоте на лидера, на его взгляд, неуместных в двадцатом веке российских «антифа» и
выбирал орудие труда и возмездия. Кот Цыц смотрел новости.
— Видел, Цыц, какое корыто заложили на стапелях в Северодвинске? — привычно комментировал
Алексей Романов, разбирая «макара». — Оно уже третье по счету. Пиндосы нервно курят в сторонке. То-то
плющит их, сердешных! А оппозиция, да, якобы очень старается, чтоб все поверили: всем нам и тебе, Цыц, в
том числе — кранты, а России больше никогда не будет. При этом всём якобинская оппозиция вполне хорошо
себя чувствует. Она ищет, да, фашистов, кушает икру лопатами из ведер, ездит не на чем попало, живет не
хуже самоей «власти». Это как так, мой боевой товарищ Цыц? Какие у нас в России фашисты, кроме
антифашистов? Я его, красноголового, да, пристрелю — и мне ничего не будет: я псих, с добротным,
дореформенным еще, советским стажем! Я сделаю рыжему хлюсту одолжение. Не допущу того, чтобы его,
этого повесу, повесил революционный быдляк. Я человек благородный, да! У меня справка за подписью
самого профессора Снежневского, корифея советской психиатрии. Он бы меня, да, понял: Украина —
Украиной, а начинать отстрел больных перелетных птиц надо здесь и сейчас! Так, чтоб другие поняли: «Ах,
это не та сосна? Ах, мы ошиблись веткой-с! Ах, как бы мне, рябому-с, к дубу перебраться? Не на то древо,
извиняюсь, да, сели-с и нечаянно нагадили-с…» Который-с час-с, Цыц-с?
Черный кот Цыц прекраснодушно щурится: я сам-де такой, я решительный! Я не Леопольд, не
толерантный вам кастрат какой-нибудь: кэ-э-эк дэ-э-эм-с!
Потом Кот отворачивается от господина писателя Романова. С тем же прищуром он смотрит на
большие напольные часы в ореховом дереве, выигранные веселым хозяином в ямайский бридж у залетного
«якудзи»:
«Странное время указано на циферблате. Где я? Который час, действительно? Проверка. Какое у нас
сегодня число? Что за вискос? Почему, находясь в Москве, я должен принимать Киев врагом? Что он мне
сделал, этот Киев? Только и того, что не допустил установить у себя Путинский режим? Но это право
Украины, а не мое, кота Цыца, право, право же. Мое дело — Мурка из подвала, настоящая экс-дама! И если
сам премьер-министр Финляндии посылает эсэмэски незнакомым женщинам с предложением провести
вместе время, то это мне не в пример, я верен одной-единственной Мурке с Рублевского шоссе. Это не беда,
что она нелегалка на этом шоссе, что живет, рискуя быть расстрелянной охранниками без суда и следствия.
Моя страна — Россия, и пусть тут у меня, благородного кота, тоже нет никаких прав. Но я люблю родину, как
и мой благородный хозяин писатель Романов. И никто — слышите, ни-кто! — не объяснит мне, почему все
молчат, когда вывозятся за рубеж последние остатки генофонда пчелы уникальной среднерусской породы…
Сколько же еще может продолжаться этот развал? Кормить, наконец, сегодня будут, а, графоманы?..» —
философически размышляет он.
2
А тут и телефонный звонок вторгся, как вторгается дядя Шамиль из горного аула Насраули на
Даниловский рынок. Хозяин, улыбаясь неведомым Цыцу мыслям, нажал на кнопку громкой связи и сказал:
— Ну?
— Здравствуй, Алешка! У тебя все дома?
— Я один, да, с котом. Жена на Фиджи. Племянница убогая на площади воюет против, да, кого-то, да…
— Все дадакаешь? Может, тебя пивом полечить?
— Все дадакаю, да-да. Я тебе зачем, Сеня: ты же пива не пьешь? Или деньги в мире, да, кончились?
— С вами, с такими, кончатся… Слушай сюда: я взял билеты на Киев, поедем поездом. Однозначно.
Самолеты нынче бьются, неугодны они, самолеты, Создателю: дьявольски ревут! Ты как?
— На футбол? Нет, нет и еще раз то же самое нет! Мне тут надо, да, мясо разделывать, вермишель
варить…
— Не знаю никакого фут, как ты говоришь, бола. Поедем, Алеха, Юрку с моими деньгами выручать.
— Что с Юркой? Шасси отстегнулись?
— Нет в жизни шасси! Деньги Юра своему украинскому брату повез. Полетать вздумал на старости
лет, да еще и с похмелья! А деньги у меня занял, понятно тебе, дурилка? Летал-то он, летал, а в точку
однозначно попасть не может. Предпоследний раз звонил из древнего государства Урарту. Я ему говорю: ты
хоть сопри там что-нибудь антикварное у какого-нибудь дремучего Ашшурбанипала! А он отвечает: красть
не приучены! Дурак, что с него взять? Идет против всего целого общества. Это тебе любой ветеринар, Алешка,
подтвердит: дурак, однозначно!.. Бэтмэн — это тоже отклонение, нездоровье! Последний раз он, «бэтмэн»,
телефонировал из киевской милиции, потом снова пропал… Да и пропади бы он пропадом, однозначно. Кто
он мне: сват, брат, партайгеноссе — кто он мне? А вот кто: он мне тонны денег задолжал, скотина! На фиг
они мне, такие друзья, однозначно! Там же ему крылья оторвут, однозначно! Ну, что, едем спасать мои
денежки?
— Кота-то, да, не с кем оставить.
— Через сутки-двое мы вернемся! Катата, катата! Не издохнет твоя катата, однозначно! А там, глядишь,
и Сашка твоя, пельменница, с панели вернется.
— Так отчего ж, да, не поехать, да, урод. Там уже, да, тепло, там польт не носят…
Но оделся я теплее. Дело-то было весной, в марте, когда цыган шубу продает. Однако цыганские
таборы из Приднестровья, Узбекистана и Молдавии уже начинали наезд на Москву, чтобы пополнить глубоко
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
эшелонированные, хорошо организованные ряды прошаков в Салтыковке, Радищеве или Кимрах. А мы с
Сеней с разных точек двинулись на Киевский вокзал.
Признаюсь, я согласился поехать, надеясь попить украинского пива, сходить в Лавру, но более всего
— понять: чем же так дорог Сене наш летяга? Забота о товарище? У господ товарищей не бывает. К тому же,
Сеня не был сентиментален, в детстве мучил кошек и делал шашлык из подбитых воробышков… Деньги? Не
так уж он беден, как моего отца дети, чтобы гоняться по imperia renovatio за долгами, да еще и собственной
персоной… Я надеялся узнать, что же подвигло столь важную птицу, как депутат Сеня Парамарибский,
сунуться в самое пекло оранжевой смуты…
Он взял купе на двоих. А прибежал за две минуты до отмашки.
— Здравствуйте, сэр. Называйте меня Аркашей или никак не называйте. Вы меня не знаете, я вас тоже
не знаю. Короче, я инкогнито!
— Аркаша, знали бы вы, дорогой, как давно я не был в Киеве, — говорю я для практики. — И вообще
на Украине, да!
— В Украине! — на ходу поправил он. — Украину ждет двукратное снижение уровня жизни, а в
Восточных регионах — не менее чем трехкратное! — добавил он, переодеваясь в простенькую пижаму. — И
еврейство, как таковое, помимо своей зиц-председательской роли — тут ни при чем.
— Да, да, при чем здесь твое еврейство, Аркаша? — сказал я, не понимая его галопирующей логики.
— Вот я и говорю: оно — ни при чем, однозначно! Это все — современная политическая мифология.
Миф о еврейском могуществе — это миф, который надо срочно разоблачать. Пока мы, евреи, не поймем,
откуда у фон Калмановича деньги — мы ничего не поймем, однозначно! Вы, русские, тем более! Теперь ты
понял? Понял ты, к чему я веду?
— Я и потеть не стану, чтобы тебя понять, — заверил я искренне. — Кто нынче потеет? Сегодня вышел
из дому — глядь, а на площади стоит новый памятник в рост человека. И знаешь, из каких материалов? Из
жвачки и свежего голубиного гуано — и никакого пота!
Но Сеня сразу же лег спать и столь же быстро уснул безмятежным депутатским сном.
СНОВА «МИМО ТАЗИКА»
1
Бывший советский письмэник Грыгор Табачник — человек с обычной рядовой внешностью «табула
раса». Когда брал в руки гитару, то делался похожим на цыгана так, что в отдаленном за сто верст колхозе
вздрагивал во сне и просыпался в похмельном поту последний из конюхов. Если же пан Грыгор смеялся,
ставил брови домиком и щурил глаза, то его трудно было отличить от тибетского ламы, который впервые
увидел ню. Его способности к мимикрии были таковы, что в горниле реформ и революций он приобрел
тройное гражданство, пять паспортов, вкупе со старосоветским, и был женат гражданским браком
одновременно на трех женщинах, каждая из которых была уверена, что Грыгор принадлежит лишь ей и что
Грыгор способен постоять за честь дамы. Так же стоял он за честь Советской Украины, а нынче стоит за честь
ее же, но вже ее же самостийной.
Грыгор взращивал денежное древо в своей конспиративной квартире на Крещатике — он ковал
великую украинскую литературу и хотел, чтобы ему не мешали. Надо женщину — отклеил усы подковой и
вызвал на дом. А какая еще нужда?
Проснувшись с первыми воплями утренних демонстрантов, он принял душ и прямо в пижаме
вишневого цвета, очень подходящего к обоям и весьма немаркой, уселся за компьютер переводить «Тараса
Бульбу» на мову. Он уродовал текст повести, подготовленный и выправленный самим Николаем
Васильевичем для второго прижизненного издания в 1842 году. После полудня должен был прийти заказчик,
однако пан Грыгор не спешил гнать строкаж, предпочитая довести до полного блеска уже готовый текст. Ему
нравилось вольное, сочное, как табачный запах «Капитана Блэка», течение периуда на последней пока
сторінке:
«…Бульба був страшенно впертий. То був один із тих характерів, які могли з`явитися лише тяжкого
XV сторіччя в напівкочовому закутку Європи, коли панували праведні й неправедні уявлення про землі, що
стали якимимсь супечливими й неприкаяними, до яких належала тоді Україна: коли весь прадавній південь,
покнутий своїми князями, було спутошено і випалено дощенту ненастанними наскоками монгольских
хижаків; коли, втративши все — оселю і покрівлю, зробився тут відчайдушнним чоловік, коли на пожарищах,
перед лицем хижіх сусідів і повсякчасної небезпеки, осідлав він на місчці і звикав дивитися їм просто у вічі,
забувши навіть, чи є на світі щось таке, чого б він злякався; коли бойовим палом укрився здавна лагідний
слов`янський дух і завелося козацтво — цей широкий гуляцький заміс української натури, — коли всі перевози,
яри та байраки, всі зручні місця засілялися козаками, що їм і ліку ніхто не знав, і сміливі товарищі їхні могли
відповісти султанові, охочому знати про їхнє число: «А хто їх знає! У нас їх по всьому степу: що байрак 25,
то й казак!» Повсяк часна необхідність боронити узграниччя від трьох різнохарактерних націй надавала
25
Пригорок.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
якогось вільного, широкого розмаху їхнім подвигам і виховала впертість духу. Це був справді надзвичайний
вияв української сили: його викресало з народних грудей кресало лиха...»
— Блестяще, пан Грыгор! — воскликнул гуттаперчевый письмэнiк. — Ведь жизнь дается человеку
один раз, но…
— …прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно, а было бы денежно и не пыльно! —
сказал некто за спиной, а на плечо пана Грыгора, словно удерживая его от необдуманных поступков и детских
страхов, легла чья-то волосатая, широкая в запястье рука. — Вiрно, дядя, кажу? Ваша работа конгениальна
работам писателя Тюпченко, умершего недавно, но не своей смертью!
— Как это, не своей смертью?
— Вероятно, смерть ошиблась. Либо, если человек живет не своей жизнью, то и умирает,
соответственно, не своей смертью. И тэ дэ…
Пан Грыгор сглотнул слюну. Он понял: ночная бабочка-проститутка, улетая утром, не захлопнула за
собой дверь, а заказчик, этот наглец, вошел без звонка.
— А я ждал вас после двух, — сказал он, пытаясь разглядеть на экране монитора отражение лица
заказчика. — Вы уже прочли эту… сторiнку?
— Давай по-русски и на «ты», — предложил заказчик, убирая руку. — Мы же свои люди. Меня зовут
дядя Юра Воробьев. Приготовь-ка, Гриня, кофе, пока я прочту эпизод с гибелью Мосия Шило, но в изложении
господина Гоголя…
— Идет! — крутнулся в кресле Гриня. — К чему усложнять! Тебе с коньячком?
Он увидел сидящего на полу по-турецки с томиком «Тараса Бульбы» на коленях седого, благообразного
дядю Юру. Тот отмахнулся лишь: все равно-де! Похоже, перевод всерьез увлек старика, а это не могло не
радовать Гриню.
2
В самом гудении кофеварки ему слышался сладкий мотив песни «Чому я нэ сокiл? Чому нэ лiтаю?..»
Он еще не знал, что есть летающие люди, такие, как дядя Юра, хоть у них и фамилии не соколиные, а
воробьиные. «А как это будет звучать в переводе на москальский?» — не терял он времени зря, ибо время —
деньги.
Но вдруг — стоп! Он ясно вспомнил, как девушка по вызову на коленях стояла в прихожей, собирая
брошенные к ее ногам деньги. Он вспомнил ее большое лицо и размазанную по этому лицу губную помаду,
которую он просил не вытирать для усиления ощущений. По телу Грини дружно, как перед грозой, пробежали
мурашки: он вспомнил вдруг и то, как зачинял замок, как набрасывал дверную цепочку поверх. И в голове
его сам собой возник ответ на вопрос о соколе, в голове зазвучало: «Жопу в горсть — рвать когти! Жопу в
горсть — рвать когти!» — и так до бесконечности.
С этой мотивацией он открыл на всю водопроводные краны, снял и взял в руки тапки, потом на
цыпочках стал красться к выходу. Однако был остановлен громоподобной фразой гибнущего Мосия Шило:
— «Пусть же стоит на вечные времена православная Русская земля и будет ей вечная честь!» —
которую с оттенком вопросительности, грозящей вооружиться дубинкой восклицательного знака, произнес
гость, стоя с книгою в руках у распахнутой в залу двери. Лицо его было плачущим. Он смахнул слезинку со
щеки.
— Да, — подтвердил Гриня, смутно догадываясь, что его дело нечисто, и перешел в нападение: — Да,
пусть стоит! И — тэ точка, дэ точка! А что те Пушкіни, Достоєвськие, Тургеніви та Товстие! Вони хіба писали
російською мовою? Ніколи не чув! Українською чув, польською чув, італійською чув, хранцузькою чув, а
російською вони не писали, бо соромилися телячого діалекту! — понесло вдруг Грыгора, у которого этот
кацап явно намеревался отнять все прелести писательского положения.
— Ай-я-яй! Высокотемпературный националистический бред! А-а-а! У-у-у! — подвывал тот,
сотрясаясь всем своим немолодым, легким на вид, телом. — Умру, матушка! Пощади, клоун! Что же ты
сделал? Нет, ты мне более не друг, Ноздрев, я перехожу на «вы»! Что вы из Гоголя сделали, отвечайте! Доколе
вы польско-холопскую мову будете именовать украинским языком? Упорство, граничащее с шизофренией —
оно достойно лучшего применения! Да! Ведь нет ничего проще, чем с умным видом доказать, что египетские
пирамиды построили украинцы, что первым адмиралом был кавалерист Сагайдачный! Но где, спрашивается,
украинская наука? Ответ: усиленно борется на фронтах языкознания и фальсификации истории! Но помните,
паны, гетьманы и письмэники, что разгул национализма ведет к гибели и к погибели вашей священной коровы
под кличкой Самостийка. Мне очень, очень жаль. Я очень, очень сожалею... Тьма сгущается... Сколько вам
лично заплатили за измену славянству, за слезы детей, отвечайте?
«Сумасшедший! — подумал по-русски Грыгор, пребывая в смятении чувств, в бурном потоке некоего
духовного оползня. — К тому же, буйный!»
И произнес, словно боясь, что тот услышит его мысли:
— Да я уж и не припомню, извините. Можно, я пройду к…
— К черту пройдите! А я напомню. Вы написали: «…Хай же вічно стоїть православна Земля Козацька,
і хай буде вічна ій честь!» — вот так вот с большой буквы у вас и Земля, и Казацкая, с такими словами вы,
ничтожный переводчик, отправили Мосия в мир иной. Это ведь лжесвидетельство! А?.. Помирает Бовдюга,
говоря: «Пусть же славится до конца века Русская земля!», а вы, пэрэкладнык, принудили его сказать: «Хай
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
живе вічно цвіте Козацька Земля!» Хай, видите ли, ему! Хорошо, что не «хайль»! Или через «у» — чем хуже?..
Вы кто такой перед Гоголем, прощелыга? Подумайте только, Кукубенко у Гоголя восклицает: «Пусть же
после нас живут еще лучше, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!» А вы, раздолбай
житомирский, что вы вложили в его боголюбивые уста? Отвечаю: «...вічно люба Христові Козацька земля!»
Это, по-вашему, одно и то же? — слезы, не переставая, текли из глаз дяди Юры. — Но почему, почему
получается так смешно, скажите? А я скажу: потому что наши языки родственны, мы и так понимаем друг
друга. Вот перевод и выглядит как испорченный оригинал. Ох, мама! Ох, умру от смеха! Ох...
— Так вы смеетесь? — воспрянул духом слабодушный Грыгор Табачник. — А я подумал: вы плачете.
А вы — смеетесь. А я подумал… А вы… А…
— Нет, нет. Я не плачу. В последний раз я плакал зимой тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года,
когда брился лезвиями «Нева» в предчувствии перестройки… — утирая слезу, Юра провел тылом ладони по
щеке: — Позвольте мне у вас побриться, коли уж вы такой амфитрион.
— То есть… Я не понял: амфи… что? Брейтесь, впрочем. Я провожу вас в ванную. Но скажите,
устраивает ли вас мой перевод? Від щирого серця надіюсь.
— Ах, Грыгор вы, Грыгор! Вы явно не Тютюнык 26, хоть и табачник! — по дороге в ванную сказал
гость, слегка обняв его своей рукой за плечо.
Грыгор вздрогнул отчего-то, но гость успокоил:
— Ничего, ничего… Мне все равно сейчас руки мыть, — и продолжил: — Когда я еду по земле на
автомашине, Гриня, или прилетаю в неведомые страны, то восхищаюсь прекрасными пейзажами и славлю
Господа Бога, который всю эту красоту сотворил. И сама божественная природа иногда забывает наградить
человека, но вот наказать не забудет никогда. Вас она непременно накажет: ваш переклад — фальсификат,
произведенный лютым, бессовестным лихоимцем. Что вы, пар земной, на это скажете? Вам нечего сказать…
— Есть, есть, есть чего! — обиделся пэрэкладнык.
— А многим детям есть нет чего! — как пощечину отвесил заказчик каламбур и стал брать в руки
тюбики с кремами и дальнозорко отводить их от глаз, дабы прочесть надписи.
— Украинские писатели категорически протестуют против решений ряда городских и областных
советов о придании русскому языку статуса второго государственного, — говорил между тем Грыгор. — Эти
решения несут явный сепаратистский, деструктивный характер! И что же вы прикажете мне делать? У меня
— заказ!
Представитель заказчика, именуемый в дальнейшем «дядя Юра», подтолкнул Грыгора к выходу из
ванной и, глядя ему то в глаз, то в око, резюмировал:
— Вы лично, Гриня, деструктивны одним уже тем, что разрушили божественную музыку композитора
Гоголя! Вы отдали партитуру прекрасной симфонии бродячему лирнику: «Грай, дiду! Та побiльш скрыпа!»
Вот, вот что вы сделали, Гриня! Вот молодец, вот мастер слова! Под угрозой немедленной расправы я
принудил бы вас читать этот ваш перевод сто раз подряд, но я — добрый дядя Юра. Я пригласил бы вас для
литературных консультаций в нашу Яшкинскую «дурку» к писателю Романову. Но — увы! — нашелся один
умник и сжег ее дотла, чтоб списать украденные им матрасы… А не доводилось ли вам слышать про наш
дурдом? Мне кажется, что я видел вас на одной из прогулок… Сам писатель Романов жив, здоров и скоро
будет в Киеве. Встретимся! Гоголь стоит месива, надо вправить вам мозги…
«А-а-а! Он — сумасшедший!» — допетрил Грыгор, давя из себя смех так, будто его геморрой сместился
с выхода на вход.
— Ха! — выкашливал он. — Ха-ха! Веселый вы человек, дядя Юра. Вот вам станок, брейтесь на
здоровьичко!
— О, как у вас здесь интимно. Спасибо, Гриня. Я попрошу оставить меня одного. Мой последний совет:
если у вас крепкий сон, то не ешьте на ночь сырых помидоров.
— Охотно! — воскликнул пан Табачник, которому того и надо было.
Словно напоказ выходя всей ступней, за порогом ванной он перешел на цыпочки, любовно ухватил
мобильник, страстно набил хозяйственный пакет наличными кровными. Потом накрепко запер за собой
бронированную дверь своей конспиративной квартиры на девятом этаже, а ключ с ликованием оставил в
скважине. Подперев дверь спиною и смеясь, как истеричное дитя, пан Табачник вызвал милицию.
«Сука кацапська, гнида східняцька! Балакати на кацапській говірці гімняній будеш в Азії, за Уралом!
Драпай швиденько з моєї землі, а то ми тобі покажемо славу бандерівської зброї: ти і твоє смердюче отродьє
на гілляках висітиме, падлюка смердюча. Ми тобі покажемо, як вміємо зачищати рідну землю від такого лайна
як ти! Мразь кацапська!» — мстительно думал Грыгор, ожидая наряда рiднэнькой киевской милиции.
Не стоит, наверное, описывать недоумение милиции, приехавшей на ложный вызов. Сняв показания с
мнимого пострадавшего, служивые вызвали карету «скорой помощи» и спровадили галлюцинирующего
письмэника в элитную спецдурку.
ПЕРВАЯ ПОХIЛЫЧКА
26
Один из выдающихся украинских писателей ХХ века.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
1
Мы вышли на Крещатик. Сене понадобилась зажигалка.
— Как будет «зажигалка» по-укровски? — спросил он меня.
— Похiлычка, да! — пошутил я, в надежде, что он поймет мой плоский писательский юмор.
— Дай, кажу, менi ось цю похiлычку! — сказал Сеня парубку-коробейнику и властно указал на
неопределенное место на лотке.
— Шо-о-о? — удивился щирый. Усы его в форме символа счастья — подковы — зябко вздыбились. —
Шо тоби?
— Похiлычку, будь ласка! — грубо рявкнул Сеня. — Это галицийский диалект, основанный на влиянии
польского, румынского, венгерского...
Хохол нахмурил брови и пошептался о чем-то с охранником. Охранник кивнул, осмотрел прилавок в
поисках «похiлычки». Потом неуверенно взял с витрины зажигалку и протянул Сене. Сеня швырнул на
прилавок пятидесятидолларовую бумажку, сунул в карман зажигалку ценой в четверть гривны, и мы пошли.
А за нашими спинами звонко кричал зазывала:
— Купувайтэ похiлычки! Цiкавы похiлычки!
Сеня прослезился:
— Всего за пятьдесят баксов ты ввел в могучий укропейский язык новое слово! Ты герой! Как это
звучит, да? Похе… поху… поха…
— Похiлычка, да!
— Блестящая операция, — растроганно шмыгнул носом Сема, и мы снова пошли по бесподобному в
своей древней свежести Крещатику. — Сейчас же берем рикшу и бомбим участки!..
Сеню узнавали. Таксисты едва не передавили зевак и один другого.
— Эй, вы, папарацци, слушайте! Всем нормальным людям давно понятно, что русские и украинцы —
братья-славяне, — вещал Сеня, пробиваясь к таксомотору и приветственно помахивая рукой очумелым
братьям. — Это такая же правда, как и то, что вице-спикер Русской Думы Сема Парамарибский — мой братблизнец. Но амеры и украинцы — это хозяева и обслуга! Так с кем нужно быть украинцам?.. Братья,
задумайтесь! НАТО — геть из неньки!
— Геть! Геть, кацапня! — строжилась толпа.
Сеня уже приоткрыл дверцу «оппель-омеги», но, перед тем как втиснуться в салон, он, следуя правилам
риторики, закончил свою речь такими словами:
— Нам, кацапне, тоже нелегко, братья незасiчны! Но кто же поможет в тяжелую годину, если не брат,
а? Ни мы, ни вы не нужны как равноправные партнеры заокеанским «друзьям». Забудьте ничего не значащие
взаимные обиды. Мы ведь свои. Гоните на хрен американских подстилок! Наши русские похiлычки сильней
ихних авианосцев! Гоните! Ура!.. — и со словами, адресованными таксисту: — Гони и ты! Топи педаль!
Штраф плачу я! — он юркнул в салон, где ждал его еще не битый толпою я.
Таксист послушно утопил педаль газа, потом едва не утопил нас в Днепре, потому что смотрел не на
дорогу, а на Сеню. Так дети смотрят на живого Деда Мороза. Слышно было и то, как скрипит водительская
выя.
— Стый! — сказал Сеня, думая, что по-украински так звучит слово «стой». — Стый здесь, я звонить
буду!
Он набрал какой-то номер и сказал:
— Второй, второй я — первый… и, возможно, последний. Мне нужна информация о том, на каком
избирательном участке голосует… минутку!.. Бойчук Иван Ульянович, 1959 года рождения, прописанный…
СОВА, МЫШИ И ОРЕЛ
1
Денек задался с утра. Юра знал название улицы, на которой жил его неудачливый в бизнесе
двоюродный брат, а посему решил пройтись по избирательным участкам на ней, используя резервный авось
в надежде на небось.
— Паспорт! — остановили его быковатые, волообразные охранники со скрещенными на толстых
грудях руками-алебардами.
— Что вы говорите? Вы тут мне явку рисуете? Конечно, рисуйте, вот вам меч: я кацап! — говорил Юра,
и при этом весь его благообразный облик изливал в окружающий мир радость. Излилась она и на быковолов.
— Каца-а-апе ты мiй! — пропели быковолы, улыбаясь дружно и радостно. — А ми вас, кацапи, все
одно зробимо цивілозованими панами. Хочете ви того, чи ні. Так ты, кажу, кацап?
— Я, пацаны, кацап-художник. И я знаю: нарисовать можно вообще все, что угодно — и избирателей,
и весь народ, и страну тоже. Вот пусть и рисуют — а мы будем посмотреть…
Улыбки быковолов слаженно переходили в гримасу ярости.
— Апельсины отрабатываете… — продолжал добрый дядя Юра. — Русские вам, видите ли, плохие...
А когда татары в Крыму вторую Чечню устроят, ваши вожди покидают свои шкурки от апельсинов и опять
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
придут Москве в ножки кланяться! — говорил ритор, вокруг которого стала собираться электоральная толпа,
жаждущая своего глупого личного счастья.
И кто-то в этой толпе уже произнес задумчиво:
— Этих пидорасов надо мочить без раздумий. Мне стыдно за мою нацию…
— Ты кто?! — взревели разом охранники, похожие на тех стражей тюрьмы, которые ревели: «Клю-ууч!» — в детском фильме «Королевство кривых зеркал».
— Я? Это вы мне? Вам отвечать по-украински или по-бандеровски? Сильные, видите ли, различия в
диалекте, обычаях и… как бы это мягче выразиться-то?.. Щирому хохлу тяжело сознавать, что он русский.
Без нового голодомора он и не сознается никогда, что и сам скрытый кацап. Латентная форма кацапомании.
Но все же отвечу вам, как могу. Не кацап я, а хуже того: я — москаль! — отрекомендовался Юра. — Эм-ТэЭс!
Ладно бы еще к этому было присовокуплено «да здравствует Иосиф Виссарионович Сталин!» или чтото в этом духе — но этого не было! Юра решительно не мог понять: почему, но охранники попадали в
обморок. А он спокойно и мирно, как корабль НАТО в акваторию любого грузинского порта, вошел в
помещение, где «прозоро» шли выборы.
Агитации он особо не заметил, если не считать пары дебилов, которые стояли на входе с невинными
лицами и авоськами с апельсинами.
И пошла кефаль табунами. Толпа, ступая по могучим телам охранников, шла за Юрой, как за вождем.
Избиратель получал на руки четыре листа, длиной семьдесят сантиметров каждый. Некоторые особи падали,
путаясь в этих простынях, как в гигантской паутине. Такие бюллетени в Черкассах свободно продавались по
пять гривен за штуку, а в Новой Каховке неизвестные предлагали избирателям продать им бюллетени за
пятьдесят гривен27 прямо при входе на участки. Кто-то упал, матерясь чисто конкретно, встал, устремился
далее по вестибюлю — к лестничному маршу.
Но не всему правдолюбивому электоральному скрапу суждено было самоходом дойти до оранжевых
прокатных станов.
2
Ожидание в длинных очередях нельзя назвать благотворным для здоровья, что и подтвердил ряд
несчастных случаев на выборах. На одном из избирательных участков в городе Лисичанске умерла
восьмидесятилетняя пенсионерка. Поступило также сообщение о смерти пожилого мужчины на
избирательном участке в Донецкой области. Семидесятилетний мужчина умер во время голосования на
избирательном участке в Крыму. В Каневе умерла пожилая женщина, поднимавшаяся на второй этаж, где был
расположен участок. Во всех случаях причиной смерти стали сердечные приступы…
Немудрено. Еще на ступенях лестничного марша до слуха Юры Воробьева донеслись яростные
команды еще невидимой пока женщины-пористки28:
— Отойдите от урны!..
— Вы не имеете права здесь стоять! Я милицию вызову!..
— Будете выступать — я вам протоколы не подпишу!..
— Я вам информацию давать не обязана!..
— Кому сказала: сядьте на место!..
— Отключить телефоны! Никому никуда не звонить!..
— Ну, сучка! Я тебе протокол в жизни не подпишу!..
Видимо, комиссии поступило задание запугать наблюдателей.
«Истеричка, — вскользь отметил Юра, глянув на совье лицо командирши. — Раньше избытки ее дури
выплескивались на окружающих в виде криков, скандалов, обид, внезапных слез, которые так же мгновенно
высыхали, как и появлялись. Нынче общественная мораль расплылась, как тушь для ресниц на лице скромно
трудящейся на мозолистых коленях проститутки… А поскольку истерички демонстративны, то в наше
беспризорное время они востребованы заказчиком выборов. Они, эти совы, со всем удовольствием
устраивают свои концерты при огромном скоплении публики…»
Но разве беснование может пройти бесследно для человеческой души? Безумие, которое исходило от
избиркомовских шабашников — оранжевых Пора-ПРП, НУ, БЮТ, Кистенко-Плюньщ, ЧернорецкогоПохренецкого — все это старательно индуцировалось залу. Лучшие укры — гебоидные шизофреники —
предлагались людям в качестве образцов для подражания, а детям — чтоб было делать жизнь с кого. Юра
знал: такая сокрушительная агрессия в сочетании с душевной тупостью — это одна из главных характеристик
гебоидной, или ядерной, шизофрении…
Пир нечистого духа разыгрался по дьявольской партитуре сразу после закрытия участка, когда с
наступлением сумерек началось пересчитывание голосов. Закрыли зал. Наблюдатели, адвокаты народа, стали
выражать свое праведное возмущение тем, что хотели бы свободно выйти покурить, что демократия позволяет
людям свободно, а не по особому письменному разрешению властей писать не под себя, а в унитаз, пусть он
27
28
10 долларов.
Пористы – члены общественного движения «Пора».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и общественный. Наблюдатели-заложники стали ворчать, роптать, визжать, кричать о нарушении прав
человека и гражданина, они просили открыть бронированные двери зала.
Тут уж встрепанная Сова дала себе волю: она распростерла себя над этим мышиным писком и
шуршанием, который мыши сочли голосованием за волю и лучшую долю. Забывшись, все говорили порусски. Сова загнала мышиных адвокатов-наблюдателей в угол ринга и стала устрашающе выщелкивать
клювом русские слова:
— Сидеть!.. Лежать!.. Ползти!.. На оправку!..
Адвокаты — молодые волосатые дивчины и коротко стриженые парубки, верующие в чистую силу
правды и иконную святость демократии, но далекие от знания законов беззакония — спасовали перед хищной
наглостью сов. Любой глас мышиного народа сразу же строго пресекался криком оранжевой ночной птицы:
— Замолчите! Вы мешаете вести заседание! Я вас сейчас удалю! Мне что, милицию позвать?!
Сова считала неиспользованные бюллетени мышек, перебирая их чешуйчатыми лапками, костяным
клювиком, кося и вращая выпуклыми глазами. Она считала их с десяти часов вечера до двух часов ночи.
Потом принялась за общий подсчет, и всем стало ясно, что спектакль идет по простенькому, но хамскому
сценарию, пьеса кончится к утру, если раньше не скончаются зрители.
— Сколько же можно считать эти несчастные двести семнадцать голосов? — возопила одна из
воистину несчастных в своем неведенье девушек, страдая от грозящего всем удушья. — Откройте балкон!
— Уйдите отсюда! Не стойте над душой! Мы здесь работаем, а вы мешаете работе комиссии. Знаете,
что вам будет по закону за вмешательство в работу комиссии? Я вас статуса лишу! — сухо отщелкала клювом
комиссионная дама под номером два. Впрочем, она более походила на мышкующую лиску, нежели на даму.
— Кому не нравится, уходите с участка! Так, Аделаида Сергеевна?
— Ну, сучка!.. — сакраментально отозвалась сова Аделаида, уткнувши взор в живот девушкиглупышки, словно крестьянские вилы. — Я тебе протокол в жизни не подпишу!
Что же будет, если она поднимет его, этот взор, и глянет прямо в глаза жертвы?
Вот тогда дядя Юра и подошел к столу их высочеств совиной комиссии, пожалев юную серую мышку.
— Мама, я — Николай Васильевич Гоголь, писатель, ваш земляк, — сказал он, обращаясь к
председательствующей Сове. — Проживаю в Москве. Иногда вблизи собственного памятника работы моего
тезки Николая Андреева по адресу Никитский бульвар, дом номер семь, иногда в Донском монастыре, а чаще
— на Даниловском кладбище. Я хочу спросить вас, почтенная: знаете ли вы, что к вам приехал ревизор?
Сова перевела вилы с живота девушки на джинсовую ширинку говорящего, облизнула сиреневым
кончиком языка углы клюва и повела глазами кверху. Глаза ее — эти круглые канцелярские кнопки — не
меняли выражения, лишь ржавчина их зримо превращалась в янтарь, а янтарь этот превращался в алмазный
клинок, готовый полоснуть по горлу дерзкого мышиного адвоката. Она подбирала самые нужные, самые
убийственно точные слова.
Но убийству не суждено было свершиться, поскольку голос дяди Юры ощутимо висел в воздушном
пространстве зала. Каждой частице, каждой из корпускул этого голоса соответствовала волна, заполняющая
все пространство. Он, этот голос, продолжал заполнять мнимую пустоту — от каждого ушного стремечка,
молоточка и наковаленки до каждой из квазисвечей на хоросе латунной люстры из чешского хрусталя…
Но не станем пока переносить законы микромира на мир вульгарного избирательного участка,
торгующего ложью. Не станем звать в свидетели происшедшего господ Эйнштейна и Бора, спорящих о
полноте квантовой теории и применении ее в период выборов в Верховную Раду страны укров. Дядя Юра
проговорил лишь:
— Прошу прощения, птичка, но в соответствии с законом о выборах, я, Николай Васильевич Гоголь,
как официальный наблюдатель и классик русской литературы, имею право следить за подсчетом
избирательных бюллетеней там, где мне это угодно! Ферштейн?.. Вы же, птичка, препятствуете деятельности
наблюдателя. Это статья 157-2 УК Украины. Пожалуйста, вызовите милицию. Пусть меня арестуют как
наблюдателя от оппозиционной партии. А этот ваш актик я возьму с собой. Битте! Прошу кохать и жаловать!
После этих слов Юра — старый гедонист — щелкнул зажигалкой и неспешно прикурил. Повисла
плотная тишина, подкрепленная хрестоматийной немой сценой. Но не успел наш летун выпустить и единого
клуба ароматного дыма, как Сова, рискуя порвать свои отяжелевшие легкие, аки пес — грелку, аварийно
взвыла:
— Во-о-о-он! Во-о-о-он отсюда! Ты не будешь здесь кури-и-и-ить!
— Буду курить. Здесь. Знаете, почему? Потому что я привык курить в сортире.
— Здесь! Те! Бе! Не! Сор! Тир!
— Что вы говорите, какой еще ебенесортир? — сокрушенно сказал дядя Юра. — Кто бы мог
предположить! Ай-яй-я-а-ай! Но — амбре!
И дядя Юра выпустил ноздрями глубинный сизый дым, потом прищурился, пригнулся и посмотрел под
трон, на котором восседала мадам Сова.
— Тогда позвольте ремарочку, — продолжил он в полной тишине. — Дело в том, что меня очень
настораживают попытки вашей контры перевести разговор в сферу исполнения закона Украины о запрете
курения в общественных местах. Но сей-то час мы рассматриваем нарушение закона о выборах народных
депутатов, а оно, мадам, влечет за собой ответственность по статье 157-2 УК. Предлагаю вернуться к теме
разговора и требую у комиссии ответа по сути вопроса.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Голоса посчитаны, Аделаида Сергеевна! Участок можно открывать! — заподозрив, что запахло
жареным, возвестила Лиска. Наблюдательные наблюдатели на мгновение увидели облезлый хвост, который
она в хорошем темпе поджала.
— Минуточку! — сказал дядя Юра. — Где тут у вас пепельница? Cтавлю вас, панове, в известность,
что наблюдателями составлен Акт о системных нарушениях на этом участке: вы препятствовали деятельности
официальных наблюдателей! — большим прокуренным пальцем одной из рук он указал за спину — туда, где
располагалась электоральная зона, и возвысил голос: — А посему до рассмотрения жалобы и до момента
выдачи нам протоколов с мокрыми печатями участка никто не покинет. Пепельница, где, я спрашиваю! Где
она? Пепельница будет наконец-то? — и легким щелчком стряхнул легкий пепел прямо на объект нелегкого
труда избиркомовских уборщиц.
— Вы! Зы! Вай! Те! Ми! Ли! Ци! Ю! — как зауросившее дитя, зашлась укроамериканка мадам Сова.
Она перекатила глаза на уставших от алкогольного воздержания коллег и воззвала: — Панове! Господа! Некие
политические силы… — но снова ее зримо тряхнула какая-то неполитическая и не совсем чистая сила, она
взвыла, как одержимая: — Вы-ы-ыдь отсюда-а-а-а!..
Однако дядя Юра выразился лапидарно. Он сказал:
— Эм! Тэ! Эс! — всего лишь.
Тут же по круглым щечкам брылястой Совы потекли светлые слезинки, она раскрыла клювик и
молвила:
— Надіюсь на коротке правління памеранчiв, на Святу Трійцю, мабуть, свічку піду проти них
поставлю, та усіх вас прошу теж оцю ідею підтримати, ото буде сила! Всевишній нас почує та прийме
відповідні заходи! Прошу Российскую Государственную Думу принять в состав России весь О-нский район
города Киева!
Народ окаменел от столь резкого логического виража политдамы, людыны стали похожи на
роденовских граждан города Кале. Но ненадолго.
— Ура-а-а! — ликующе вскричали люди электората.
— Составляем коллективные письма на адрес Президента России, товарищи! — демонстрируя стиль и
выучку ВПШ, продолжала она. — Пишите: Москва, Старая площадь, четыре, Президенту России… Второе
письмо — на адрес Совета Федерации РФ — пишите: Москва, Большая Дмитровка, двадцать шесть… Третье
письмо — на адрес Государственной Думы РФ: город Москва, улица Охотный ряд, один!.. Оранжевую
команду пиндосов — на Гуантанамо! Ур-р-ра, товарищи!
— Слава Богдану Хмельницкому, объединителю двух братских народов одной православной веры! —
подхватила и Лиска. — Оранжевих на кiл, а в пельку — апельсин! Я знала, знала и верила. С Россией —
навеки! Слава триединому русскому…
И уже эти ее слова потонули в восторженном реве избирателей, сама она — в объятьях людей, словно
бы вышедших из тьмы к свету.
А Юра тем временем уселся на ее место и стал искать в списках адрес троюродного брата — Бойчука
Ивана Ульяновича, 1959 года рождения, прописанного… Да мало ли где прописанного, когда живет теперь
Иван Ульянович под кустами бузины в чужих огородах.
— Шановни грамадяне! — крикнул он в зал. — Кто знает Ивана Буйчука с этого избирательного
участка?
— Схоронили Ваньку, — отозвалось сразу несколько голосов. — Девять уж дней как. А в списках
значится!
Со словами:
— Царство ему небесное! — Юра расписался в каком-то табуляре. Потом сказал комиссии: — Ваш
покорный слуга! — и с чувством выполненного долга повел Лиску и Сову в кафе, где предложил дамам
выпить коньяку и помянуть теплыми словами его неизвестного брата.
— Нам запретили акты подписывать, иначе зарплату не дадут, — влюбленно глядя на Юру,
доверительно ухала Сова. — C работы выпрут под зад… хи-хи… мешалкой.
— Так и делаются «демократические и прозрачные выборы», — утешал даму Юра, обнимая ее в районе
талии. — Это… норма… модельный стандарт!..
Назавтра Юра Воробьев прочел в одной из украинских газет:
«После этих выборов даже прыжки с парашютом без трусов в заросли кактусов вряд ли вдохновят,
не говоря уж о виндсерфинге, фристайле, горных лыжах и прочих игрушках для сытых западных бюргеров.
Подумать только, весь избирком одного из участков в полном составе был упакован вчера в одну из элитных
психиатрических клиник города Киева…»
«Плохо ли в элитную-то!» — позавидовал Юра.
В ДЕТСКОМ ДОМЕ №…
1
Около девяти утра, оказавшись в раздевалке загородного детского дома №…, Юра Воробьев сразу же
окунулся в его трущобный мрак. Он увидел мужчину в дорогом костюме, с крашеными в адски черный цвет
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
кудерьками над лысеющим розовым лбом. Мужчина, как нефтяной насос или мышкующий журавль,
раскачивался вниз-вверх над съежившейся перед ним в страхе девочкой-подростком.
— Я только зашла в раздевалку, чтобы снять одежду перед первым уроком, — плачущим голосом
говорила она.
— Одежду снять?.. Шлюха, проститутка, сука! Так снимай, снимай же ее! Все, все снимай! — мужчина
схватил девочку за плечи, стал гнуть ее долу и трясти, как тряпичную куклу.
— А-а-а! — шепотом закричала девочка.
— Если ты, хромосома, еще раз спросишь, откуда у Гришки фонарь под глазом — я тебя по стенкам
размажу, сучка! — мужчина схватил девочку за отвороты курточки и снова стал трясти, говоря ритмично: —
Вот тебе, вот тебе, вот тебе: на!..
«Она же сейчас заплачет. Господи! Где же ее родители?» — воззвал к небу Юра и громко кашлянул.
Директор разжал тиски, реактивно обернулся и сказал несчастной:
— Чого ти волаєш, мов згвалтована вівця?.. Зчепилися з дiвкой. Иди, вчiсь, Галинка! Слово за слово —
тай натовкли один одному пику! — и перешел на русский: — До уроков осталось две минуты, а она тут кизяки
топчет. А вы, прошу прощения, кто будете?
— Я? Хіба ж ви не впізнали? — и тоже перешел на русский: — Я проверяющий, аудитор — разве это
непонятно? Только что проверил наличие состава преступления в деятельности известного писателя
Табачника. А теперь позвольте и мне поинтересоваться: за что это вы просите у меня прощения?
— Это… э… э… фигура э… вежливости! — пояснил директор детского дома Аркадий Б. Самотыко,
человек без особых примет.
Лучше всего называть таких людей крендельками. Кренделек и типок — два подвида хомо сапиенс.
Такой кренделек отличается от простых людей и типков тем, что он подлиза, провокатор, завистник,
стяжатель. Типок тоже вор, но ворует он для того, чтобы пропить, промотать, прокутить. Кренделек же
ворует, шобы було. Их можно отнести к древнейшему подвиду пси-отклонений и нужно выявлять и
изолировать их от общества как прокаженных.
— Пройдемте же ко мне в кабинет. Прошу! — сказал Аркадий Б. Самотыко.
По лестничному маршу, с которого, судя по всему, давненько уже умыкнули ковровую дорожку и
нарисовали ее копию маслом, поднялись в кабинет директора.
— Приятно, очень приятно иметь дело с благовоспитанным человеком… — молвил проверяющий и,
поводя носом, понюхал педагогический воздух кабинета. — С человеком, который имеет хорошие манеры…
Но в случае с вами у меня возник вопрос. А звучит он так: кто кого имеет? Вы имеете манеры или манеры
имеют вас?..
И пока пан Самотыко утирал платочком обильный пот с сократовского своего лба, проверяющий
уселся в его кресло и стал, как бы между делом, выдвигать и задвигать обратно ящички стола.
— Не понял, плис… — не понял пан Самотыко. — Что вы сказали?
— Уточняю! — возвысил свой летучий голос Юра. — Вы имеете манеру красть у вверенных вам для
попечения сирот их сиротские деньги. Где они?
— Позво-о-ольте, позвольте!..
— Я не барышня, чтобы позволять. Далее: вы имеете манеру с особым цинизмом унижать своих… мм-м… воспитанников. Это является проявлением садомазохизма. Скажите: вы не из педрил?
Г-н Самотыко с невыразимой тоской посмотрел в сад, где еще пряталась зима, потом — на масляный
портрет Януша Корчака. Но героический педагог отвел глаза и опустил их долу. Тогда попечитель сирот, как
гусеница, парализованная осой-бембексом, оплыл в мягкое кресло для посетителей и просителей, сделанное
умелыми сиротскими руками. Он шумно вздохнул, с трудом подавив в себе желание забыться, забиться под
стол и остаться жить там, как в саркофаге.
— Экий же вы упитанный свинтус, — Юра еще раз понюхал воздух. — И знаете, что? Кончайте анашу
шмалить натощак с утра пораньше.
— Я не шмалю… — потупился г-н Самотыко, отряхнув лацкан пиджака. — С чего вы это взяли? — но
тоже принюхался. — А-а-а… Так это ж дiтыны!
— Да? Дiтыны? А вы что, детское хозяйственное мыло каждый день жрете для кейфа? — говорил
проверяющий.
— А что, разве его едят? Хи-хи! — г-н директор пытался определить вид оружия в этом непростом
поединке. — Скажите-ка: как это вас пропустила наша охрана?
— Так я и сказал, ждите. Моя охрана под командованием лейтенанта Западлячки сняла вашу охрану
под командованием быка Жоры. Ее, как охраны, больше нет. А вот вам я советую говорить мне правду и
только правду. Разумеется, если вы не хотите, чтобы я тут же, без промедления отправил вас в камеру с
голодными уголовниками. Или, если хотите, я прикажу намазать вашу физиономию повидлом и впустить
сюда ос? Но это потом, а пока еще точка в этой неприглядной истории не поставлена. Поставим ее? Слушайте
же: ранок, встає сонце, просинаються квіти, наповнюючи ніжним ароматом повітря. Шепочуть шелестом
листя дерев, ніби бажають доброго ранку одне одному. Прокидається дитина, відкриває очі і подає свої
рученята до самої близької людини на світі — до мами. А вместо нее — этакий каннибал, упырь, вурдалак
усатый! Ай-яй-яй! Вам не стыдно?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
С невыразимой печалью уже раскаявшегося грешника во всем облике г-н директор попробовал
потянуть кiта за хвост:
— Так отож… Персонал будинку дитини, кажу, складається, кажу, з лікарів-педіатрів, психіатрів,
логопедів, дефектологів, вихователів, нянь та медичних сестер. Вони, кажу, направляють всі свої сили на те,
щоб діти не відчували свого сирітства і хвороби, дарують їм, кажу, тепло своїх сердэць. Да!..
Но во взгляде аудитора при этих словах сгустилась такая тьма ярости, что г-н директор решил
прибегнуть к поведенческому стереотипу:
— А как насчет коньячка-с? — спросил он. — Коньячок из Приднестровья-с, настоящий-с!
Это предложение напоминало попытку вывинтить гвоздь крестовой отверткой, на что был получен
суровый ответ:
— Детскую кровь не пьем-с!
Аудитор снова сел на директорское место, вынул из наплечной кобуры изысканный пистолет и
навернул на ствол элегантный глушитель.
Директорский зад налился свинцом, пятки — душевным трепетом, а глаза — слезами сочувствия к
самому себе. «Сволочи! Никакой жизни порядочному человеку!» — едва не плакал он. Это типичная реакция
бандитов, которые всегда уверяют себя, что их жертва — и есть главная виновница их бед. Так считать им
«комфортно». У них нет стыда. Стыд — это внутренний тормоз, заблаговременно тормозящий объект до
начала тех движений души, которые могут принести вред другим участникам любого движения душ.
Аудитор вернул вора к действительности словами:
— Сейчас, мразь, мы бегло ознакомимся не столько с вашими приемами приема проверяющих, сколько
с приемами вашей попечительской деятельности. Законы не должны быть общими для всех: чем выше
общественное положение человека, тем строже должны применяться к нему законы уголовного кодекса.
Верно? Вам я устрою самосуд.
— Люб-б-бопытно-с! — изрек директор.
— Если любопытно, то зачитываю документ по памяти, здесь ведь не суд, здесь самосуд. Итак:
«Просим вас разобраться и защитить детей-сирот, проживающих в детском доме №… Юноград-2. Директор
детского дома №… г-н Самотыко Аркадий Борисович работал в Министерстве просвещения и ушел оттуда в
связи со служебными нарушениями…»
— Э… э… э… Вы, похоже, от какой-то российской организации? — спросил он, думая:
«Кумедні ці москалі щось собі вигадають і носяться, як той дурень з писаною торбою! Як би москалі
були такі хоробрі, вони давно би самі провернулися би до України, а так посилають своїх посіпак-злодіїв!»
— Предъявите-ка ваши документы! — на какой-то малый миг он показался себе круче навороченного
МиГа.
Но:
— Молчать, мерзавец! Не сметь мне экать! Смотреть мне в глаза! — сбил его с крутой траектории
меткий аудиторский залп: — Слушать далее! «…Теперь, будучи директором детского дома, он обирает детей,
дает по минимуму канцелярские принадлежности, из средств гигиены выдает только хозяйственное мыло,
забирает у детей подарки спонсоров и даже те, что получены на президентской елке. Машиной,
принадлежащей детскому дому, он пользуется единолично. Машина стоит у него дома, и на ней ездит его
сын. В детском доме нет психолога. Воспитателями работают бывшие воспитанники, не только без
педагогического, но и вообще без какого-либо образования. По штату cорок человек, из них восемь ночных
воспитателей, а ночью остается только бывший воспитанник Артем. Он в детском доме главный. Он
наказывает детей, посылает девочек на улицу, чтобы они заработали деньги, предлагая свои услуги…»
Аудитор сделал роковую мхатовскую паузу. К ужасу впавшего в полузабытье г-на директора,
благообразные черты лица аудитора словно бы подернулись дымкой и как бы воскурились дымом. А на лице
остались только глаза. В глазах же — только зрачки, которые, как два кованых граненых гвоздя, окончательно
приколотили Самотыку к стенке кресла, в его инфернальную глубину. Он показался себе ушастым паучком,
опрокинутым на спину. И понял, что не вышнозначенные аудиторские черты якобы воскурились, а на его
миндалевидные директорские очи «набежала, как дымка, слеза».
— Скажите: это не сон? — спросил г-н директор, но не услышал ни себя, ни ответа сурового
проверяющего.
Защищаясь, он невольно стал думать по-украински, ему казалось, что так русскому будет трудней
читать его мысли. А в голове его звучало мстительное:
«Этому козлу Гузию давно вже треба добре дати пинкаря пiд жопеню, за то що навів такий безлад в
України, що кацапня вже на наших головах, нас українців танцює!»
— Меня уволят с работы? — спросил он.
— Мы тебя из жизни уволим, чмырь! Слушаем дальше: «…Глебова Лена из шестого класса и
Токмакова Аниса из седьмого класса убежали из детского дома после того, как их изнасиловал этот Артем.
Их поймали, выставили нагишом в коридоре, а потом посадили в карцер. За последние месяцы этот Артем
лишил невинности также: Павлову Иру из шестого класса, Молодцову Олю из седьмого класса, Шуваеву
Джамилю из того же седьмого класса. Он насилует девочек, отправляет к мальчикам, а подрастающие девочки
с ужасом ждут своей участи. Заведующий детским домом регулярно водит девочек на аборт. Цапова Вика
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
родила ребенка, а заведующий продал его на усыновление. Воспитательница Толстопупенко Гульноза торгует
девочками. Директор удовлетворяется…»
— Да, да, да! Но материальные-то потребности удовлетворяются! — ввернул в этом пикантном месте
подсудимый. — Они удовлетворяются, пусть и в минимальном объеме: одна пара зимних ботинок, одна пара
кроссовок, одна пара летней обуви… — как хороший ученик на экзамене, тараторил он. — И еще носки, белье,
спортивный костюм, зимняя куртка! Мало им? Если умножить все это на двести вверенных мне детей,
которым мы помогаем, получится что-то около шести тысяч у.е., господа! Где их брать? К тому же добавлю…
— Довольно!.. Фрол Николаевич, что этому фанту сделать? Дети-то плачут… — проверяющий
устремил алмазно-стеклорезный взгляд поверх головы директора. Тому показалось, что он навечно, намертво
замурован в кресле для просителей, посетителей и дорогих гостей.
— …Что через відсутність належних коштів, які виділяє держава, не повністю забезпечується потреба
на життєдіяльность дітей, які недостатньо отримують овочі, фрукти, вітаміни… — успевал все-таки
стрекотать директор дитячього будiнку.
Тут на толстые его государственные плечи плотно улеглись руки в мотоциклетных крагах, какие он
видел счастливой детской порой в кино про немцев.
— Раз… решите выйти… в это… э… э… в туалет… а? — попросился он. — По-малому, пардон…
Просто невмочь, товарищи…
— Я ему щас звездорезну по-большому! Счету! — сказал мужчина за спиной. И тут же его рука в крагах
отстегнула директору карательную заушину по изометрической фотографии, а голос из-за спины доходчиво
пояснил: — Это тебе за «товарищей», пан господин директор! Хочу дополнить, Юрий Васильевич:
окончившие детский дом дети должны получать подъемные деньги, но основную их часть забирает эта
сволочь. Эта сволочь выдает им по тысяче-полторы гривен. Никитенко Николай, к примеру, получил из
восьми тысяч гривен только лишь восемьсот, Липкин Андрей — тысячу, Гузадзе Вахтанг — тысячу двести.
Я предлагаю, Юра, суммировать, и за каждую гривну — розга! Согласен ты, помесь шакала со скунсом?
Директору показалось, что его разыгрывают. Он истерично, понимающе засмеялся, говоря:
— Хорошо, хорошо! Понял!.. Что ж, я готов поделиться.
— Готов?
— Под давлением силы — да! Да, готов! Да! Так бы сразу и говорили бы: да!
Руки исчезли с его плеч, а с фронта обрисовался человек, лица которого не было видно в контровом
свете, падающем из окна, но одет этот человек был в летный комбинезон, какие уже давно списаны в утиль
истории. Человек этот сказал:
— Ты согласился, прокудник, с постановлением суда. Мы сбросим тебя, мурло, с вертолета на минное
поле. Вот тогда ты и поделишься, шакал, на мелкие и очень мелкие части: тебя на них разорвет. Человек,
эксплуатирующий детское горе с целью наживы, — особый паразит. И кара должна быть адекватна им
содеянному!
Комбинезон убеждал г-на бывшего директора в реальности угрозы, хотя мысли о расплате за кражу
чужого давно, казалось бы, поглотили все его умственные силы.
— Последнее слово! Прошу последнего слова! Что может сохранить мне жизнь? Я готов, если только
это в моих силах! — он сполз с кресла, встал на колени перед тенью военного летчика времен Второй мировой
войны и стал целовать свой нательный крестик, держа его правой рукой, а левой — крестить лоб.
— Ишь, Фрол, православный крест на ней, на этой сволочи, — сказал и встал из-за стола аудитор,
поигрывая пистолетом. — Каково же это сознавать нам, православным! Вразуми его, Господи, моей
карающей рукою!
А директор все лобызал крест, думая:
«Брешуть, що вони є руські і православні! Такими вони не є та ніколи не були, бо руськи та православни
є ми — українці!»
В такой же коленопреклоненной позе стояла перед ним сегодня утром воспитанница Лазаренко из
пятого класса «а».
— Поверьте, эксплуатация детей есть и в европейских странах, — нашел он наконец слова. — Только
там она ведется более «цивилизованно», товари… господа. А ведь эти страны подписали конвенцию № 182 и
вообще должны были отказаться от детского рабства. А они отказались, скажите? Нет! Почему? Потому что
есть, есть могучие силы, которые этому мешают! Они есть! И они на моей стороне!
— На твоей стороне черт да дьявол. Пригласи сюда воспитанника Васю Ахромеева. Попросишь у него
прощения, а потом мы заберем его в Россию, — сказал благообразный старец, сидящий на директорском
месте. — И никакой информации в банк данных. Никаких юридических проволочек: облоно, нотариусов,
загсов, судей…
— И все? И только Васю? — возвел глаза к повелителю коленопреклоненный попечитель. — Это все?
А как же документы? — говорил он, продолжая истово креститься левой рукой.
— Смени руку! — приказал Юра. — Не доводи до греха. Можно подумать, что ты, мусор земной,
веришь в Бога и в серьезность оккупационных документов. Разве ты их никогда не подделывал? — спросил
он. — Да-а, зажился ты, похоже, на этом свете. Ты ведь, слепец, сумеешь украсть и сухую кроху у церковного
мышонка, не так ли?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А в чем дело? У меня нормальное зрение, никакой я вам не слепец! Я прекрасно все вижу: в Раше
сейчас пять миллионов беспризорников, а вы тут Украину курируете! 29 Найщо? — кряхтя, вставал с колен
изувер.
— Уходя в ад, оставь эту заботу нам. Для нас нет разницы между детьми. А пока будешь сопровождать
нас с Юрой и мальчиком до вертолета. О том, как себя правильно вести, ты, наверное, видел в кино.
— Если мы разойдемся миром, то Господь наградит вас, гос… тов… людыны… — смиренно произнес
людоед, продолжая в уме список наград:
«…мавпо-цьомами, дупо-давцями, бородавко-смиками, гнилі-рани-дригами, тягни-рядно-поза-хатами,
нажрися-набекалами, шмарклі-невитирачками, волосня-виривайками, по-глистам-тарабайками, непотрібспоживайками, курвами розкладушками, чушками смердюшками, вавками-гниюшками,ранамирозкладанами, холерами, гепатитами, стоматитами, і по них вогонь в ім’я україни та українців та найкращої
на світі мови та культури — української!»
И спросил:
— Скажите, пришлые люди, у меня есть хотя бы единственный шанс?
Человек в комбинезоне ответил:
— Единственный? Да, есть.
— Каков же он? Я готов пойти на любые трудновыполнимые условия.
— Поясняю: ты будешь лететь без парашюта. Первое: нужно будет как можно больше и быстрее
наложить в штаны. Второе: нужно постараться приземлиться не на ноги, а прямо на эту самодельную
подушку. Как ты понимаешь, в этом случае удар будет смягчен.
2
Фрол привел Васю не очень скоро, но Юра Воробьев с радостью поразился очевидному сходству
паренька с погибшим чадом мастера Ивана Павловича.
— Едва нашел этого Васю, — притворно ворчал Фрол. — И где, думаете? У «черных следопытов»!
Старые окопы раскапывают, оружие ищут… А вот, — указал он на пана Самотыку, — и покупатель!
Пан Самотыко опять начал креститься, но уже правой рукой. До присутствующих доносились тихие
слова его молитвы:
— Курвы смердючи, мразь кацапо-фашистська, глистоїды, представники раси нелюдів, проститутки,
зеки, наркоманомы, варвары, людожерi, жаб’ячо-ведмежии глистi, віслюки засранi, непотребi смітницькi,
тупи, дурни, придуркуватi даунi…
— Что это, да, с ним? — спросил Юра. — Уроки, да, учит?
— Молится… — ответил Фрол. — Никому не мешает… — но на всякий случай снял крагу и погрозил
пану Самотыке толстенным указательным пальцем.
Пан Самотыко сомкнул уста, но тихое носовое жужжание продолжалось:
— …одноклітинниi примітивни створіння, дитины сатани, заражени усіма відомими та невідомими
сучасній медицині хворобами, шакаляча порода, чурбанi тупорили і чуркi неукраїнськи…
— Где твои, да, родители, мальчик? — спросил Юра Воробьев.
— Все умерли. Все в земле, — ответил тот, не глядя ни на кого, а глядя в окно на голые еще ветви
вишен за стеклами. — Да…
«Неглуп. Немногословен… — расценил Юра. — Характер — в Ивана Павловича».
— Подойди, да, ко мне, отрок, — сказал Юра. — Давай знакомиться: я, да, дядя Юра Воробьев. А тот,
кто тебя, да, привел — дядя Фрол, он сельский летчик.
— А отрок — это кто? Я, что ли, отрок? — спросил Вася, не сходя с места и по-прежнему не глядя в
лица взрослых.
— Отрок — это несмышленыш, такой, да, как ты. Ты ведь не догадываешься о том, для чего, да, мы с
дядей Фролом прилетели?
Тогда Вася впервые посмотрел прямо в глаза Юры Воробьева своими иномирными синими глазами. И
Юра как озарение почувствовал, что его, летуна, жизнь на земле кончилась, что ему, Юре, здесь больше нечего
делать, потому что не будет уже радости выше этой и чувства чище того, которое вспыхнуло и проблеснуло
на мгновение в глазах мальчика.
— Нет, нет, — изменившимся, упавшим голосом сказал мой друг Юра Воробьев. — Не я твой отец. Но
он, твой папа, так уж, да, получилось, жив, даже силен и здоров. Он просил меня отыскать тебя, да, хоть на
краю света.
«…по официальным данным, в 2004 году иностранцы «купили» в России свыше 9400 сирот в среднем по
цене 30 тысяч долларов. То есть каждый рабочий день совершается около 40 сделок на сумму свыше
миллиона долларов, или 28 миллионов рублей ежедневно! Умножьте на количество рабочих дней в году.
Получаются около 300 миллионов долларов. Представляете, какие откаты получают «опекуны» г-на
Фурсенко! А дальше? Америка то и дело сотрясается скандалами, связанными с убийством приемных
русских детей. А мать-Россия узнает об этих изуверствах из иностранных СМИ». (Газета «Завтра» от 7 июня
2006 года).
29
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Кто мы? Люди мы или карикатура на Божественный замысел? Мы не видим посланников неба —
детей… В поисках ложной истины мы покушаемся на Божественный этот замысел, мы выдергиваем маховые
перья из ангельских крыльев и внимательно изучаем в лабораториях химический состав детских слез.
Полноте! Какая истина! Истина бежит нас, как от чумы, и лишь дьявол устало смеется над нами…» — думал
Юра, доставая из записной книжки фотографию мастера Ивана Павловича.
— Вот твой, да, отец, Василий, — и, задумавшись над карточкой на миг, сказал: — Не дай Бог снова
придут времена, когда живые люди будут завидовать, да, мертвым. Но пока есть мы, летающие, да, люди —
все не так уж плохо, Василий…
При взгляде на фотографию Ивана Павловича лицо Василия словно умылось семью утренними росами,
лицо просветлело, на нем зорно расцвели светом глаза. Белые зубы, как подснежники, пробивалась из-под
холодного наста сомкнутых губ.
— Я его узнал, — сказал Вася. — Это мой папа. Тогда мне было два года…
— Тогда — тридцать минут на сборы, вот что тогда! — приказал Фрол. — Помните, высокооктановый
самогон как топливо имеет свойство испаряться при дневной жаре, — и подмигнул Юре: — Я пойду с ним.
— Нет, нет! — не отрывая, впрочем, глаз от фотографии Ивана Павловича, возразил Вася. — Я — сам.
Мне надо попрощаться с Галинкой… Можно, я пойду, покажу ей… своего батю?
— Ну, хорошо, хорошо. Сорок минут тебе на все, — разрешил Фрол. — А с тобой пойдет лейтенант
Западлячко, он все же при форме. Будет меньше пустых вопросов со стороны здешних… м… м… обитателей.
Тогда осмелевший Вася спросил:
— Кто у вас главный?
— Главный — это он, дядя Юра.
— Дядя Юра, а можно я плюну на Аркадия Борисовича?
— Можно, — разрешил Юра.
— Но, но, но! — вскричал обиженный, возмущенный Самотыко. — Но, но!
— Смотрите-ка, еще живой полиглот. Он итальянский язык знает! — подивился Фрол.
На что Вася сказал:
— Он не полиглот — он проглот, — сделал верблюжье «тьфу» на пиджак своего обидчика и побежал
прощаться с подружкой.
Обиженный обидчик горько заплакал, осознав ничтожность своего педагогического призвания. Но
огнь сатанинских заклятий его возгорелся от детского плевка, как костер от ковша солярки, с новой силой:
— Кацапня, яка власної землі не має, бо живе на землі іншого народу щурячим брудним хвостом,
смердючими язичникамi, опаришами бридкимi, хробакамi трупнимi… — бормотал он беспрерывно.
— Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — откомментировал Фрол. — Сколько тебе, пан,
нужно денег, чтобы ты встал в колено-локтевую позу? Эта твоя хохлопропаганда настолько «достала», что я
сейчас тебя удушу своими руками в этих вот крагах. Скажи, что тебе дать в пасть, чтобы ты заткнулся?
— …Українці будуть тими, хто знищить цю заразу, зітре цю фашистську наволоч з лиця Землі… —
отвечал мирно пан Самотыко.— Жаболизы, глистосмоки, гвалтівники пацюків, злодіи, стафілококи,
стрептококки, курячиi грипп, коклюш, тиф, чума усіх віків та народів…
От камлания не отвлек его даже громкий голос Сени Парамарибского из школьного коридора:
— Вам телефонировали из секретариата президента? Да, телефонировали, однозначно! О чем вас,
незасiчных-незасрiчных, просили? А просили вас о том, чтобы вы официально встретили меня, Семена
Парамарибского, на красной дорожке и с цветами! Где дорожка? Где цветы? Где хлеб, соль, горилка, сало?
Где ваш Самосука? Всех, всех — в Винницу! И секретариат вашего президента туда же — в Винницу, в
психушку имени Верховной Рады имени Гузия! Сеня пошел бы за своими деньгами, даже будь они зарыты
каким-нибудь несчастным в 1942 году в Дахау, под газенвагеном.
Голос Сени и литавренный грохот его шагов приближался к директорскому кабинету.
— Кто здесь — из детдома, а кто — из дурдома? За пятнадцать лет вами, хохлами, потеряно двенадцать
миллионов рабочих мест, умерли, однозначно, пять миллионов человек! А? Это куда годится! — вещал он на
ходу. — Однозначно, устроили тут голодомор, круче сталинского!
Сеня не отличал правду ото лжи. Он весело лгал всегда и на всякий случай, оттого что понимал: правда
— это больно. Зачем делать себе больно? Он весело врал всем и вся вовсе не потому, что норовил обмануть,
а потому что не верил в правду. Ложь была тем морем, в котором он был рыбой. Правда была для этой рыбы
сушей. Одноклубники по «дурке» знали это его свойство, но привычно любили Сеню как хороший спарринг.
Словно от кодовых слов:
— А над этой резиденцией надо было бы повесить табличку: «Оставь надежду, всяк сюда входящий»,
— двери распахнулись.
3
На какой-то миг я выглянул из-за толстой спины Сени и увидел наконец-то смеющееся лицо Юры
Воробьева. Но Сеня предпочитал наслаждаться общей победой лично, в одиночку. Он встал в дверях,
раскинув руки так, что у меня не осталось возможности видеть любимых друзей, и вскричал:
— Подъем, штрафная рота! Народ заждался своих освободителей!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Ну, этот цирк надолго. Сене нужна публика». Я ущипнул его за бок, но Сеня так хорошо и упруго
упитан, что не почувствовал этого, породив во мне нехорошие мысли о его сущности.
Слыша все эти дружеские «о» да «у», я отошел метра на полтора и с разбегу толкнул Сеню в спину, со
словами:
— Алешка Румынов… писатель… сюда не забегал?
Он сдвинулся вглубь кабинета и попал в объятия Фрола Ипатекина. Я проскочил за ним в присутствие
с вопросом:
— Где наша авиация?..
Мне отчего-то становилось все тревожней, я почувствовал вдруг близкое, наглое дыхание смерти.
Полузадушенный в объятьях Сени авиатор Фрол не смог ответить мне ничего внятного. Говорил
маленький, заплаканный человечек, скомканный в глубоком кресле, которое казалось реквизированным у
какого-то богатого гедониста. И сам человечек казался здесь чужим, как гармошка на похоронах.
— Тепер стосовно Росії… — бормотал он довольно внятно, в отличие от старины Фрола. — Нехай,
нехай же ця Росія покаже приклад Україні та й всьому, кажу, світові, як потрібно житии! Як житии, щоб
сусідні країни прагнули до дружби та объєднання з нею! Що? Поки-що приклад зворотній, вот що… Хіба,
кажу, ваша Росія хоч якось захищає вашіх кацапюр тут, в Україні? Ну скажіть відверто, самім собі? Що вас
так приваблює в країні, яка розвалилася і продовжує розвалюватися на ваших очах? Повний розпад Росії —
справа найближчого часу, це очевидно! Хіба може якесь чудо... Так ви на нього не заслуговуєте… И ви, и ви,
и ви тэж! — он поочередно тыкал в нас дрожащим пальцем.
— Если вы киевлянин, то наверняка знаете, что психбольница Павлова находится на улице Фрунзе
возле Кирилловской церкви, — пожалел незнакомца Сеня. — Что вы здесь турусы разводите? Это детское
воспитательное учреждение, а вам пора в дурдом, однозначно! Может, заодно и покаетесь там за разжигание
вражды во имя Украины. И по-русски, по-русски, плиз! — пожелал он.
— …И как апостол, помазанный тобою, и как посланный тобою, мой Бог, заявляю от имени Христа
Иисуса, что мы и я, как во главе этой армии, мы берем ответственность за спасение Украины! — взвыл пан
Самотыко.
— Во-первых, молодой силуэт, я вас никуда пока не посылал, кроме дурдома, однозвучно! Во-вторых,
шкура неубитого медведя — лучшее украшение для стен воздушного замка! Говорю вам, коллеги, как бывший
псих: в этом случае, — Сеня указал на человечка в кресле, — имеет место быть бред Аделаджи, —
констатировал он.— Их таких много сейчас разбрелось по диким степям Украины. Кто этот тип?
— …Жаболизы, глистосмоки, гвалтівники пацюків…
— Военнопленный, — отвечал Юра Воробьев. — Мерзкий растлитель, да, детей. Ему нравится, когда
дети, да-а, плачут.
— …Курвы смердючи, мразь кацапо-фашистська…
— Слышали уже. Молчать! — приказал Сеня. — Однозначно, я генерал русской армии! — и,
дождавшись тишины, поучил жизни Юру: — Плачут не только дети, Юрий Васильевич. Плачут и депутаты
Госдумы, у которых берут взаймы деньги и не… Кстати или некстати, Фрол, но ты тоже хорош: где наш
воздушный флот, где мои «Осы»30? Отвечай!
— Не надо, не надо ос! — забился еще глубже в гедоническое кресло человечек, закрывая лицо руками.
— Не надо повидла!
— Что с этим придурком, он в своем уме? — спросил я. Тревога моя усиливалась.
— Эй, Алеша, да, не беспокойся! — сказал Юра. — Я обещал намазать ему рыльце, да, детским
повидлом и впустить в кабинет ос. А он, да-а, боится.
Человечек вдруг выпрямил спину, сверкнул глазами на портрет Макаренко и спросил у этого портрета:
— Зачем? Зачем я, простой деревенский паренек, вступил в ряды КПСС и стал руководящим
работником? Зачем пошел учиться в Высшую партийную школу? Зачем? Я же был чист, как… чист, как…
Нет слов! Это ты, ты, ты виноват, кацапюра, что меня теперь не отпускают по нужде!
«Немудрено, — подумал я. — Сами, бывало, косили. А нынче такое мироустроение, что каждый вор
норовит закосить «под политику».
— Какое безобразие, это же прямое нарушение прав чоловiка! Под мою личную ответственность
отведите парня на горшок! — ходатайствовал за пана Самотыку наш думец…
Под охраной перекованных на орала Юрой киевских милиционеров, под взглядами сирот, припавших
к стеклам классных окон, мы гуськом шли к недалекой поляне в лесу, где стоял летательный аппарат
конструкции Ипатекина.
Вася шел, не оборачиваясь, молча, собранно. Он выходил из сиротского ада в жизнь, которую видел
лишь в телесериалах, в жизнь, где его ждали неведомые ему родные. Милиционеры жевали на ходу что-то
конфискованное Фролом в директорском логове. На непослушных его воле ногах шел в неволю и пан
Самотыко. Когда он споткнулся, мы услышали одобрительный свист из окон школьных классов — Самотыко
не обернулся. Сеня с Фролом говорили об упрощении задачи обеспечения вертолета топливом и маслами при
Ка-56 «Оса». Экипаж 1 человек, двигатель роторно-поршневой ДВС, взлетный вес 220 кг, полезная
нагрузка 110 кг, максимальная скорость 110 км/ч, максимальная высота полета 1700 м, дальность полета 120
километров.
30
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
удалении от места базирования. Мы с Юрой шли в хвосте. Юра рассказывал мне о своем аварийном
приземлении в Новосибирске. Он выглядел предельно усталым, чаще, чем обычно, «дакал», терял мысль,
искал ее окольными путями.
— Устал, Юрок? — спросил я.
— Смертельно, да, устал. Старость, да, что ли…
— Но парня-то ты нашел!
— Нашел, да-а, парня, да-а, Алеша… — улыбнулся он, остановился и глубоко вздохнул, закрыв глаза
в блаженстве.
— Хочешь, я прочту тебе стихотворение о воробье?..
Было это задолго до полудня.
ЮРА, НЕБО И ЗВЕЗДНАЯ ПЫЛЬ
1
А теперь небольшая справка.
Ручная граната РГД-3331 относится к противопехотным осколочным гранатам дистанционного
действия двойного типа. Что значит это выражение: «двойного типа»? Это не говорит о том, что у типа,
имеющего эту шнягу, раздвоение личности. Это не значит, что, взрываясь, она убивает двух неприятных вам
вражеских типчиков. Это означает, что она предназначена для гораздо большего поражения противника
осколками корпуса при своем взрыве. Двойное же действие достигается за счет надевания на гранату
«рубашки» — чехла из толстого металла. Он дает при взрыве крупные осколки, и летят они на приличное
расстояние от места взрыва. Разные шняги от рукоятки или ударно-спускового механизма — те могут лететь
на дальность до ста метров. Определение «дистанционного действия» означает, что граната взорвется через
3,5-4 секунды после того, как солдат совершит бросок. Надо знать, что на «рубашке» хорошо видна задвижка,
удерживающая ее на корпусе гранаты. Предохранитель видно ниже, он на рукоятке гранаты. Он сдвигается
вправо, и только тогда вы можете увидеть, что открылся красный предупредительный сигнал. Впрочем, не
дай Бог!
Замечу еще и то, что граната поставлялась в войска в разобранном виде: запал боец хранил отдельно.
Но это знают лишь те, кто это знает. Или те, кто узнали, но уже никогда ничего не расскажут.
Дело в том, что сироты пана Самотыки промышляли на раскопах по местам былых боев, которые под
Киевом шли на всех направлениях. Пан директор за символические деньги и экзотические посулы скупал у
детей гранаты. Обладание гранатами, как я понимаю, придавало наглости его барству. Возможно, он боялся
возмездия и пытался укрепить оборонительные рубежи вверенной ему на разграбление сиротской империи.
Как бы то ни было, но, уединившись в сортире для персонала, он сунул за пояс эту ржавую штуковину,
припрятанную, вероятно, в сливном бачке, как некогда Гарри Меркурьев прятал от своих многочисленных
жен поллитровки.
— Шановни панове! Прошу слова! — остановившись со всеми вместе вблизи геликоптера, громко
произнес пан Самотыко. — Я не вважаю, що хтось зїв моє сало! Я взагалі не вважаю, що можна за просто так
зїсти чиєсь сало! Якщо людина — є дійсно людиною, вона за просто так своє сало не віддасть, га, кажу? Вiрно,
кажу? — с этими словами он, безумец, выдернул из-под брючного ремня ту гранату и медленно, торжественно
отвел для броска руку. — С боевым приветом!
— Мальчик, дай-ка сюда эту бомбу… — начал было Сеня. — Это игрушки для больших дяденек.
— Козы! Козы! — выкрикнул бледный, усталый Юра Воробьев, указывая на пару коз, которые паслись
у шасси Ипатекинской чудо-птицы. И, глядя на бомбиста Самотыку, произнес известную нам аккордную
аббревиатуру: — Эм! Тэ! Эс!
Но лучше бы он этого не говорил.
После гипнотического посыла Юры, ставший пацифистом пан директор с ужасом посмотрел на
гранату, понюхал ее отчего-то и отшвырнул от себя с полным отвращением к любым, самым невинным,
занятиям военным делом. Граната упала метрах в шести от нас, крутнулась и покатилась к шасси вертолета,
где благодушно щипали травку две белые козочки.
— Ложи-и-и-ись! — закричал Сеня, падая, хватая меня и прикрывая малогабаритным мною свое
огромное, как ложь, тело. — Плакали мои денежки, — успел шепнуть он мне, обжигая мое ухо горячими
брызгами слюны.
«Вот она, смерть!» — понял я, пытаясь провести «двойной нельсон» и прикрыться сенью Cени.
В это же время я увидел, как шестидесятилетний Юра Воробьев по-вратарски мелькнул в воздухе и
накрыл гранату всем своим телом.
Сеня, прикрывшись мной, как бруствером, горячо шептал:
— Хорошо, хоть детей не было у Юрки-бедолаги. Так вот не хер скакать и воду мутить в чужой стране,
сиди, сука, дома, детей делай, не лезь туда, где тебе башку отстрелят...
— Заткнись, болван!
31
Ручная граната Дьяконова.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— А впредь Украину нужно расчленить, чтобы неповадно было на Россию иметь за пазухой…
Такого урожая проходимцев, как Сеня, тысячелетняя Русь еще не пожинала…
А Юра Воробьев улетал от нас на иную планету. Так мне казалось тогда. Никто из нас не знал, что на
ручке гранаты не открылся красный предупредительный сигнал, и что взрыва не будет. Но никто из нас и не
бросил своего тела на гибель за други своя…
— Он вернется? — спросил бы потом мальчик по имени Вася Ахромеев.
— Мальчик, спроси о чем-нибудь полегче. Я все же народный депутат Госдумы, а не Антон, он же
Семенович, он же Макаренко! — без особого, впрочем, раздражения ответил бы и ему, и всему мировому
сообществу народный депутат Сеня Парамарибский. — Мы — нация прямого действия, построенная в боевые
колонны: это и есть единственный путь к свободе России, на который бесплатно указываем вам мы с
покойным Юрой Воробьевым-Горобцом! Все больше и больше появляется летучих людей в России, однако
не все имеют водительские права — справки от именитых психиатров. Только мы, безумцы со справками,
поставим Россию на карантин, оздоровим ее и проведем ревизию. Не надо никаких партий: каждый русский,
кто еще не потерял ума и совести, должен срочно, пока не поздно, запастись справкой от психиатра,
удостоверяющей свободу действий! Сим победиши! Ура!..
— Безумству храбрых поем мы песню! — говорю вам я, русский писатель Алексей Романов. — Все
мы, сами того не зная, можем летать, как Юра, но не все мы так добры душою, как добр был он. Все мы
сможем летать, если чистой душою захотим увидеть истинный Божий свет.
И вот мы — русские дураки — одни во Вселенной мчим своим путем на недозволенной, непонятной,
может быть, множеству умных и смертных скорости.
Извините же, друзья, если кого-то из вас окутает звездной пылью или окатит ясным светом, чистой
влагой, выплеснутой нами из небесных луж. Знайте, земляки: это не лужи — это моря слез, выплаканных
нашими земными детьми в напрасном ожидании добра, любви и счастья…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Анатолий АГАРКОВ
ЧЕРТОВО КОЛЕСО
Рассказы32
САМОИ
Мало солнце, но хватает его на весь раскинувшийся под ним край. И от него колеблется маревом
горизонт. Слепящий блеск играет в зеркалах бесчисленных озер. Чуть приметными морщинами рождаются
под ветром волны и, разгоняясь на просторе, набирают мощь, вскипают пенной гривой, без устали моют
прибрежные пески и раскачивают камыши. Рыба, дичь кишмя кишит.
А меж озер громоздятся горы, замшелые, до самой макушки заросшие шиповником, акацией, сосной и
березой. В густых лесах, в горных распадках, в низинах и долинах, в степях и поймах рек — всякой птицы,
всякого зверья можно встретить.
В утробе седых громад, размытых, разрушенных, навороченных — и железо, и медь, и золото, и ртуть,
и свинец, и графит, и цемент, и чего только нет, а уголь черным глянцем выступает по всем трещинам, залегает
могучими пластами. Под мохнатыми корнями вывороченной бурей вековой сосны вдруг тонко заиграют
радугой искристые самоцветы.
А от гор, от лесных озер потянулись на юг степи, потянулись и потеряли границы и пределы. Когда
плужный лемех режет в широком поле борозду, отваливается такая мягкая земля, что не земля, а пух, хоть
подушки набивай. Но иной раз вывернется со скрежетом проржавелый железняк или скругленный некогда
речными струями булыжник. А какую удивительно родящую силу таит в себе эта земля! Вспашешь стерню
иль целину, былинки не оставишь от буйного царства зелени — глядь, после дождя побеги пошли, глядь — и
затянулась черная рана.
После долгой зимы заслезится под лучами снег, сойдет, прольют дожди, напьется жадная земля, а
потом начнется радующая глаз и сердце безумная борьба за жизнь всего живого.
Кто же хозяева этого чудесного края? Мордва, чуваши, башкиры здесь живут с незапамятных времен.
А вслед за Ермаком Тимофеичем пришли и расселились по берегам рек и озер донские казаки. Диким и
страшным тогда казался край. Трескучими морозами, слепящими метелями пугал Седой Урал. Повылазили
из болот, из камышей скрюченные, пожелтевшие лихорадки, впились в донцов, не щадили ни старого, ни
малого, много сгубили народу. В кривые сабли и меткие стрелы приняли пришельцев инородцы. Плакали
казаки, вспоминая родной Дон, и день, и ночь бились с болезнями, «татарвой», с дикой землей: нечем было
поднять ее вековых, не тронутых человеком залежей. И выстояли, выжили, подняли землю, развели скот,
обустроили станицы.
Два с половиной века назад, в пору царствования Екатерины Великой, безвестный на Урале
петербургский сановник граф Николай Мордвинов выиграл в карты деревеньку без земли в Курской
губернии, а другую выменял на борзых и пригнал крепостных в эти места. Первые поселения крестьян на
Южном Урале так и назывались в честь барина-благодетеля: Николаевка да Мордвиновка. Повторилась вновь
трагедия первопроходцев: и нужда, и голод, и стычки с инородцами. Но выжили «куряки» и прижились на
Южном Урале: распахали целину, понастроили деревень да хуторов с церквями, школами.
После отмены крепостного права новая волна переселенцев хлынула на Урал из-за Волги. Потянулись
гонимые нуждой из Рязанской, Тамбовской, Вятской губерний, из Украины. Потянулись голь и беднота с
убогим скарбом, голодными детишками, расселились по деревням и станицам и щелкали, как голодные волки,
зубами на пустующие земли, которые нечем было поднять. И стали батраками переселенцы у казаков,
зажиточных «куряков», которые всячески теснили их, драли по две шкуры за каждую пядь освоенной земли
и с глубоким презрением называли «калдыками». А вчерашние крепостные, упорные, как железо, без своей
земли, поневоле бросающиеся на всякие ремесла, на промышленную деятельность, изворотливые, тянущиеся
к свободной и сытой жизни, платили богатеям тою же монетой: «куркули», «чалдоны». Прекрасный край,
трудолюбивый народ, пропитанный, как горькой желчью, едкой злобой, ненавистью и презрением друг к
другу.
Отчего это с хриплыми криками бегают по улицам николаевские мужики, растеряв шапки? Бегают взад
и вперед, раскидывая лаптями и валенками сыпучий снег, и рев сотен глоток сотрясает хмурое небо.
Праздник, что ли? А пятисотпудовый церковный колокол, надрываясь, мечет тревожный набат по округе.
Что-то произошло в далеком Петербурге, и вот уже в Москве идут бои. Никто толком не знает: кто с кем и за
что дерется. Одно только врезалось в сердце и было понятным:
— Долой царя-кровопийцу!
32
Продолжаем публикацию рассказов из цикла «Чертово колесо» (см. «Сибирские огни», № 9, 2006).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Всколыхнулась Николаевка, прогнали управляющего и взяли власть в свои руки. Не было тогда у
далекого царя силы побороть эту стихию. Но поползли по станицам слухи, что «калдыки» с «куряками»
сговорились землю у казаков отнять. И потемнели станичники, стали враждебно коситься на разгулявшееся
крестьянство. Не потечь реке вспять, не бывать мужикам над вольным казачеством. Ворвались в бунтующую
Николаевку пластуны из соседней станицы Кичигинской и мигом усмирили безоружных крестьян. Много их
тогда было отправлено в Троицк для вразумления, многих посекли кнутами принародно на деревенской
площади.
До сей поры таится обида в крови николаевских, теперь уже красносельских, стариков на соседей
кичигинцев. «Всех казаков перебьем, — говорили их деды, мечтая о светлых грядущих днях, — самои
останемся». И за говор свой русский — курский, рязанский, тамбовский — получили от казаков еще одну
презрительную кличку: «самои».
НЕСМЫШЛЕНКА
Так Верку зовут мать, отец и баба Дуся. Одна лишь тетка Зоя ласково и всерьез называет Верочка, а
иногда — Вера Николавна. А ей ведь уже седьмой годок, и очень она в свои малые лета разумная. И корову
подоить готова, хоть силенок маловато. «Где тебе!» — отмахивается мать. Тятька смеется: «Иди, Красотку
подергай». А Верка-то знает, что телята молока не дают, и обижается.
Ей все больше кажется, что в доме она не родная, наверное, приемная. Вон у других детворы полные
дворы, а она одна. Наверное, у мамки с тятькой что-то не получалось, и они взяли приемыша, выбрали самого
смышленого. Ведь никаких забот с Веркой нет. Другие — стекла бьют, дерутся, день-деньской бегают на
улице, от работы отлынивают; а она — домоседка и хлопотунья. Правда, все впустую. Ну, бабе Дусе клубок
подержать, иль мамка скажет: «Пройдись голиком по избе» — вот и все дела. Отец только за квасом посылает.
А когда сильно пристаешь, смеется: «Натаскай воды ковшом да чтоб полную баню». Другое дело — тетка
Зоя. Всегда веселая, приветливая, хоть и жизнь у нее, Верка знает, не сложилась. В семье она была младшей,
после мамки, красивой и любимой дочерью. Улестил ее проезжий купчик и увез с собой в Челябинск. Не
обманул, женился, да не пожилось: пил запойно и драться любил. Когда разводились через суд, попробовала
тетка Зоя «оттяпать» у супруга часть имущества, да не получилось. В качестве компенсации за побои
присудили только вставить вместо выбитого зуба — металлический. С ним, на зависть мужикам всей деревни,
и вернулась Зойка домой. Не склонная к крестьянской жизни, она все же не села на шею родственникам,
нашла источник существования: на машинке «ZINGER» девкам и молодящимся бабам всей округи шила
городского фасона наряды. Жила, по деревенским меркам, широко и весело. От кавалеров отбоя не было, и
не раз ее дом брали штурмом ревнивые жены. Баба Дуся, прежде без памяти любившая Зойку, теперь
панически боялась и шепотом кляла младшую дочь, бросила дом и вместе с угасающим мужем перебралась
к Веркиным родителям.
Дед недавно умер. Верка его помнит сгорбленным, ссохшимся старичком, словно прожитые годы
иссушили и сделали ниже ростом. Последние дни он не спал ночами, сидел перед домом на лавке, курил
махорку и морщился от болей в животе. Верка тайком от родителей пробиралась к нему, сидела рядом,
таращила глаза в чистое, усыпанное звездами небо. Дед указывал на эти светящиеся точки, называл каждую
своим именем. Он был добрым.
О том, что идет война, Верка знала, но в глаза ее не видела, все как-то стороной обходила она
Табыньшу. А теперь вдруг нагрянуло столько много бородатых казаков! У всех мрачные настороженные лица.
Их главный сотник со своими помощниками остановился в просторной избе тетки Зои. Эти дядьки оказались
совсем и не страшными. Но тятька настрого запретил ходить туда, а тетку Зою назвал нехорошим словом. Вот
беда! Верке просто необходимо срочно побывать у тетки. У нее осталась на примерку новых нарядов любимая
кукла Мотя, вырезанная дедом из деревяшки. Да и новостей скопилось уйма. Вот вчера, например, с мамкой,
другими бабами пошли за кисляткой в лес и наткнулись на беглого солдата. Вот страху-то! Бабы —
врассыпную. А Верка сразу смекнула: бежать-то хуже — и осталась возле боевитой тетки Глани. Мамка, та
до деревни бежала без оглядки и только тогда про дочь вспомнила и ее же потом отругала. Ну, справедливо
ли?
Дак как же к тетке-то сходить, чтоб про то дома не узнали? Верка, крадучись, забралась под крышу
амбара поразмыслить и оглядеться. День начинался веселым солнечным светом, заливавшим двор, усадьбу,
всю округу. К густому духу прошлогодних веников подмешивались все ароматы весны. Сотни щелей в старой
крыше. Верка потянула носом, чтобы определить, из какой каким запахом веет. Дверь в избу тихо отворилась
и на пороге показалась баба Дуся, вся в черном. Ее туго зачесанные назад волосы отливали серебром, и хотя
ей было за шестьдесят, лицо оставалось гладким, без единой морщины. Годы будто проскользнули по ней,
как вода по стеклу, не оставив следа. Она была босиком и терла спросонья глаза. Значит, тятьки дома нет,
подумала Верка, зная, что баба Дуся очень стесняется своего зятя. Где же мамка? Может, в огороде? Она
прошла по гулко хрустевшему шлаку, выглянула в слуховое окно. Судя по росе, сверкавшей на огородной
зелени, день до самого заката обещал быть солнечным и ясным. С соседского денника доносился звяк удил и
тихое ржание. Вместе с хозяйской лошаденкой и беспокойно метавшимся вдоль загороди стригунком, Верка
увидела чужого, под седлом, доброго коня. Наверное, тоже на постой стали, подумала Верка о соседе, и вдруг
уловила в густых изумрудно-серебристых зарослях малины какое-то движение и, вглядевшись, ясно
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
различила прятавшегося меж кустов мужчину. Она так напрягала зрение, что даже ощутила резь в глазах, и
все же смогла различить, что незнакомец одет в сапоги, перепоясан ремнями и через плетень наблюдает за
улицей. По мере того, как он оставался неподвижным, вызывая своими непонятными действиями страх,
сердце Веркино затрепетало. Она почувствовала, как от живота поднимается вверх холодная волна,
захватывает все тело, бьется и стучит в висках. Кто это, и что он замышляет? Скорей тятьке сказать. Ах, его
нету! И мамка где — неведомо. С бабкой что говорить — глухая и пужливая, даже мышей боится. Верка
спустилась вниз и бегом по улице понеслась к тетке Зое.
Два казака курили и беседовали во дворе, не обратили на девочку никакого внимания. Невысокий,
худющий, с крупными лошадиными зубами сказал:
— Насколько мне известно, его положили в полевой лазарет с высокой температурой.
— Немудрено, — ответил другой, с лицом, похожим на хитрую лисью мордочку. — Любого кинет в
жар от такой бабы.
Оба громко расхохотались.
В кадушке для сбора дождевой воды Верка вдруг увидела свою любимицу Мотю, плавающую вниз
лицом, облепленную зеленоватой плесенью. Обида шилом кольнула маленькое сердце. Держа куклу в
вытянутых руках перед собой, как доказательство гнуснейшего преступления, девочка, едва сдерживая слезы,
спросила казаков о своей тете. Ей указали на распахнутые двери бани.
Войдя туда, Верка была настолько поражена увиденным, что мигом забыла про Мотины беды. Тетка
Зоя сидела на полу, прислоняясь спиной к лавке. Лицо у нее, совсем еще молодое, затянула восковая
бледность. Пышные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, горящие лихорадочным блеском глаза
застыли неподвижно, как у куклы.
— Нет, это так не кончится, — бормотала она, разговаривая сама с собой. — Я еще всем вам покажу.
Да я ничего не боюсь, меня ничто не остановит. А тебе, милый, я все скажу, все до конца… Ты не бросишь
меня здесь. Не надейся.
На лице у Верки выражение растерянности сменила гримаса ужаса.
— Тетечка Зоя…
— Где ты, Верочка? — Зойка пошарила рукой в пространстве, повела невидящим взглядом туда-сюда.
— Не оставляй меня, доченька, — произнесла она дрожащим голосом. Поймав под руку босые Веркины
ступни, она принялась осыпать их поцелуями.
— Тетя Зоя, тетя Зоя, — тормошила ее девочка. — Я здесь. Посмотри на меня.
Сквозь пьяный туман женщина наконец рассмотрела Верку, схватила ее за руку, пытаясь подняться.
— Солнышко мое… Я хочу исповедаться, — сказала Зойка, перебравшись с пола на лавку.
Девочка зачерпнула ковш воды, сунула его тетке ко рту и вскоре увидела, что лицо ее постепенно
оживает, взгляд приобрел осмысленность, знакомая улыбка заскользила по губам.
— Ты ведь меня любишь, доченька? — еле слышно спросила она. — Так позови ко мне Митю, — и
тихонько рассмеялась.
Верка погладила ее по волосам.
Митей звали главного казачьего сотника. Он был сорокалетним, хорошо сложенным, темноволосым
мужчиной с суровым лицом и настороженным взглядом черных, как уголь, глаз. К Верке он относился
хорошо. И потому девочка с большой охотой побежала выполнять теткину просьбу. Она еще решила, что
надо дяде Мите рассказать про страшного незнакомца, прятавшегося в соседском огороде.
Но попасть в избу сразу не удалось. Через двор шагала баба, топая, как солдат.
— Калиныч, твоя идет! — крикнул один из казаков в раскрытые сени, и дверь тут же захлопнулась.
— Открой, слышишь, — толкнула баба подпертую дверь.
— Ты совсем спятила. Беги домой, спрячься в погреб от шальной пули, красные вот-вот будут здесь,
— глухо донеслось оттуда.
— Открой, я хочу тебя видеть.
— Мы ждем приказа на отступ. Все равно нам расставаться. Уходи.
— Если ты не откроешь, я сяду тут у порога, — упрямо сказала баба.
По двери изнутри пнули с досады.
— Вот дура! Что тебе с погляду?
— Я люблю тебя.
Дверь распахнулась. Приземистый казак с лиловой от перепоя физиономией показался за порогом.
— У меня таких любовей в каждом селе по десять штук было, — сказал он. — Иди, иди отсюда. Кончен
наш роман.
— Ах ты сволочь!..
Баба сжала немалые кулаки, шагнула вперед, а потом плечи ее опустились, руки безвольно повисли
вдоль тела. Она горестно захлюпала носом, по круглым щекам покатились слезы.
— А ведь я тебя любила, — горестно сказала и, повернувшись, побрела к калитке, в которую уже
входили двое селян.
Калиныч шагнул за порог и погрозил в спину уходящей бабе кулаком:
— Иди, иди, а то дождешься…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Верка шмыгнула мимо него в раскрытую дверь и за столом в избе в компании пьяных казаков
разглядела осоловелого сотника.
— Дядь Мить, — тоненьким голоском позвала девочка.
Но ее прервали. Вошли два деревенских мужика.
— Мы, извиняюсь… — начал было который постарше.
Увидев просителей, сотник рявкнул из-за стола:
— По одному!
Оба одновременно попятились к двери, в замешательстве столкнулись у порога. Тогда вперед выступил
второй, теребя в руках картуз:
— Ваше благородие, с просьбой мы к вам…
Сотник кивнул, разрешая говорить, и мужик зачастил, торопясь и запинаясь:
— Так ить, пруть красные. Большими силами, говорят, пруть с городу Троицку. Вы как решили: биться
или отступать? Мы боимся, чтоб село, значить, не спалили. Может, вы в чистом поле?
— Что? — сотник задохнулся от ярости и мгновенно побагровел. — Бунтовать-митинговать? Хлебсоль красным приготовили?
Сотник схватил кухонный нож и с размаха вонзил в стол. Потом двинулся на мужика, сверля его
злобным взглядом, понизив голос до зловещего шепота:
— Знаешь, что я с тобой сделаю? Прикажу повесить крюком за ребро на собственных воротах.
Сдохнешь ты не сразу, может, и красных дождешься. Передай им привет от оренбургского казака Дмитрия
Копытова… Вон!
Мужики, спотыкаясь о порог и друг друга, стремглав бросились из избы.
Тут только сотник заметил Верку, перевел дух и погладил девочку по головке. Увидел, что страх не
покидает Веркины глаза, улыбнулся, поднял ее сильными руками, повертел, словно куклу, перед собой и,
поцеловав в лоб, поставил.
— Хочешь леденцов?
Конечно, Верка леденцов хотела. Получив желаемое, выложила дяде Мите все вести, с которыми
пожаловала. Сотник выслушал девочку, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Разговор он закончил
коротким: «Хорошо» — и приказал трем казакам пойти с девочкой и поймать того, кто прячется в малине.
Подошли к указанному Веркой плетню. Стояли без опаски, курили, переговариваясь. Послали одного
казака на денник, и тот, пройдя через двор, пристрелил собаку, вернулся и доложил:
— Точно. Стоит конь под седлом. По всему видать, красный лазутчик здесь.
Докурили, затоптали окурки, крикнули: «Эй, вылазь!» — и принялись палить из винтовок наугад в
малину. Верка со страху закрыла ладошками уши и присела на корточки.
Лазутчик выскочил неожиданно совсем рядом, высоко вскидывая ноги, прыгая через кусты и грядки,
побежал прочь, придерживая кобуру маузера на ремне. Казаки стреляли ему в спину и матерились на каждый
промах. Пуля догнала беглеца, когда он, перемахнув плетень денника, стал отвязывать от прясла свою лошадь.
Лазутчик боднул головой крутой бок коня и, пугая его, завалился под ноги. Казаки пошли посмотреть на
подстреленного. Верка, до полного безволия раздавленная страхом, побрела следом.
Красный разведчик лежал, подвернув под себя ноги, с широко раскинутыми руками, глаза его были
закрыты. Казалось, он сладко спит, но с его белого, как полотно, лица уже исчезли все краски жизни, а изо
рта сбегал ручеек крови.
На шум вышел хозяин усадьбы, сосед Василий Шумаков. Роста он был невысокого, но скроен ладно.
Выглядел лет на пятьдесят. Лицо круглое, насмешливый быстрый взгляд зеленых глаз выдавал веселый
общительный нрав. Шел он уверенным шагом, ни на кого не глядя, и казаки невольно расступились перед
ним.
— Узнаешь, хозяин, гостя? — кивнул Калиныч на труп красноармейца.
— Назвал бы гостем, — усмехнулся Шумаков, — кабы я с ним почаевничал, а так…
— Коня-то, поди, сам привязал?
— Коня-то? Первый раз вижу.
— Да-а! Видать, мудрый ты человек, — восхитился Калиныч. — А ну-ка, ребятки, взяли его.
Не сразу казаки заломили Василию руки за спину, пришлось попыхтеть, даже винтовки бросили в
конский навоз. Но уж когда согнули мужика — потешились. Застонал Василий, чуть не в колени уткнувшись
головой.
— Что у тебя делал красный? — наливаясь яростью, шипел Калиныч.
— А я почем знаю? — хрипел Шумаков.
В ответ он получил удар сапогом в лицо. Василий замотал головой. Капли крови полетели в разные
стороны, и одна попала Верке на колено. Она в ужасе попятилась. Казаки толкнули Шумакова на землю и
упавшего стали дружно пинать сапогами.
— Говори! Нет, ты будешь говорить! Будешь! Будешь!
— Вы убьете меня безвинным! — закричал Василий, катаясь и корчась под ударами.
Верка стремглав кинулась с денника. Ей было страшно, хотелось спрятаться, забиться в закуток, но
пересиливали страх жалость, желание помочь соседу. Дядька Вася Шумаков был хорошим, всегда веселым и
добрым. Нельзя дать казакам убить его. Тятька не поможет. Верка побежала к дяде Мите.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В опустевшей избе сотник и едва пришедшая в себя Зойка выясняли отношения. Он стоял к ней спиной,
руки в карманах, пристально смотрел, как за окном играет солнце в серебристых листьях сирени. Зойка уже
выкричалась вся и, безнадежно махнув рукой, устало опустилась на лавку:
— Не любишь ты меня, Митя. Не любишь.
Сотник резко повернулся, взял в сильные ладони ее помятое, но все же красивое лицо и сказал, осыпая
его поцелуями:
— Эх, любил бы я тебя, родная, кабы не война. Эх, любил бы.
Вбежала Верка и от волнения и зашедшегося дыхания не могла связно говорить. Она лишь твердила,
тыкая в пространство рукой:
— Там, там…
Втроем пришли на Шумаковское подворье. Верный Полкан, разинув пасть в последней угрозе, лежал,
натянув цепь. Широко распахнуты были двери амбара, и сотник уверенно шагнул внутрь. Зойка с Верочкой
— за ним.
Хозяин с посиневшим от побоев лицом стоял на подогнувшихся ногах, неестественно далеко
отклонившись от вертикали, высунув распухший язык и выпучив глаза. В этом положении его поддерживала
вожжа, привязанная за скобу в стене, перекинутая через крюк в матке потолка и обвившая шею петлей.
Первым желанием сотника было освободить мужика от петли, прекратить его мучения, будто бы они еще
продолжались. Но взгляд зацепился за сгусток крови под носом и выпученные глаза удавленного.
— Поторопились, сволочи, — ругнулся он и сплюнул на земляной пол. Оглянулся на девочку, как бы
оправдываясь.
Зойка вскрикнула, подхватила Верочку на руки и бегом из амбара.
Где-то глухо рвануло, сотрясая землю, и еще раз, и еще. В конце улицы развернулся ходок, и сразу же
затрещал пулемет, сверкая белыми огоньками. Фонтанчики пыли запрыгали по всей улице.
— Красные! Красные! — раздались истошные крики.
Огородами к лесу бежали какие-то люди, скакали верховые.
Одна из пуль угодила в выбежавшего со двора сотника и бросила его на землю.
— Зоя, — позвал он напоследок.
Тихо сказал, но Зойка услышала, вернулась и замерла столбом подле распластанного тела, пытаясь
понять: жив ли?.. Верка ящерицей извивалась в ее онемевших руках, брыкалась и билась изо всех своих
детских силенок, пытаясь высвободиться. И лишь только пятки ее коснулись земли, колыхнулась упругая
Зойкина грудь, на белой кофточке начало растекаться темное пятно. Тетка несколько мгновений стояла
неподвижно, потом ноги подкосились в коленях, и она упала, уткнувшись лицом в Митины сапоги. Грешная
душа первой деревенской красавицы отлетела вслед за любимым.
Этого Верка уже не видела. Она неслась к дому наперегонки с пылевыми фонтанчиками, которые вдруг
бросились вдогонку. И догнали бы, если б Верка, увидав отца в калитке ворот, не свернула, кинувшись ему
на руки. Фонтанчики пробежали мимо, вдаль. Но тут же возникли снова посреди улицы и ринулись к
Веркиному дому. Отец с девочкой на руках вбежал во двор, хлопнув калиткой, и тут же по воротам хлестанули
чем-то звонким, полетели щепки.
Вбежав в полумрак сеней, отец принялся целовать Верку, прижимая к себе, гладя по спине и волосам:
— Маленькая моя, сокровище…
И только теперь, уткнувшись лицом в тятькину щетинистую шею, девочка наконец дала волю потокам
слез и оглушительному детскому реву.
ДВА АТАМАНА
Летом 1919 года прокатился фронт по Южному Уралу и затих вдали. Возвращались домой уцелевшие
под свинцовыми дождями мужики. Вернулся в Табыньшу Федька Агапов, ослабший, отощавший — кожа да
кости, с горячим желанием вступить в Красную Армию. Но в тот же день, объевшись горячих и жирных щей
с бараниной, почувствовал такую резь в животе, что едва добрался до кровати и объявил: мол, пришел его
последний час. От корчей, вызванных рвотой, у него выступил пот. Попросил укрыть его потеплей и оставить
в покое.
Мучения Федькины затянулись на две недели. Настолько он ослабел, что едва мог держаться на ногах,
ходя по нужде. Худой, желтый, с распухшими, в болячках ногами, лежал он на родительской кровати,
безучастно глядя на хлопотавших подле него. А когда начал поправляться, то не вспоминал уже о военной
службе. Встав на ноги, не спросясь матери, женился вскоре на Фенечке Кутеповой, спасая девку с
округлившимся животом от позора. Стал он молчалив и задумчив, будто не только повзрослел разом, а и
постарел даже.
От далеких берегов Амура вернулись в станицу Соколовскую красные казаки со своим лихим
командиром Константином Богатыревым. Ни единой царапины не получил он в жарких боях, а лишь орден
на грудь из рук самого Блюхера. Соратники всячески хвалили его: «При желании большим командиром мог
бы стать». А станичные старики качали головами: «Так что ж к коровьему хвосту вернулся?» На что
Константин отвечал: «Кусок хлеба для простого человека так же вкусен, а может, и вкуснее, чем для
генерала».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Семен Лагутин не ушел на восток с белыми частями. Словно затравленный волк, отбившийся от стаи,
рыскал он лесными тропами, зло покусывая Советскую власть в деревнях и станицах, но уже не встречал
прежней поддержки даже среди казаков. Особенно тяжело пережили первую мирную зиму. Голод,
постоянный страх засады гоняли отряд, таявший, будто снежный ком, по глухим хуторам, кордонам и
заимкам. К лету осталось у Лагутина едва ли с десяток человек, все вроде него — отпетые и бездомные. Понял
Семен, что пришел срок его вольности, а может, и самой жизни. На лесной заимке у одного богатого казака
впал он в запой и никак не мог остановиться уже которую неделю. Соратники, боясь доноса и ЧОНовской
облавы, мрачнели день ото дня.
Посыльной станичного Совета прибежал в дом Богатыревых в предсумеречный час.
— Да не егози ты, — ворчал Константин, натягивая сапоги. — Толком обскажи, что стряслось.
Прибежавший, тяжело дыша, пил из ковша, поданного Натальей, и зубы его стучали о металл.
— Игнат Иваныч прислал… — давился он глотками и торопился рассказать: — Скажи, говорит,
бандиты понаехали… Сам Лагутин с ними… Во дела!
— Лагутин, говоришь? — Константин повел широкими плечами и усмехнулся, поймав тревожный
взгляд Натальи. — Ну, пойдем, глянем.
— Ты бы это, пистоль взял или покликал кого, Алексеич.
— Трусоват ты, братец, как и твой начальник.
У станичного Совета подле оседланных коней стояли четверо казаков, за плечами у них были винтовки,
на боках шашки. Константин приостановился, оглядывая незнакомцев, хмыкнул, качнул головой и шагнул на
крыльцо. Председатель станичного Совета Игнат Предыбайлов метался от окна к окну, выглядывая
Богатырева. Усмотрев, сел за стол и попытался придать лицу начальствующее выражение, но тут же забыл о
нем, едва Константин переступил порог, зачастил, волнуясь:
— Что же ты один? Хлопцев бы своих покликал. И без нагана. Бандиты пожаловали, а уполномоченный
где-то запропастился. Что делать — ума не приложу.
Константин сел на стул, положив могучую руку на край стола:
— Ну, рассказывай.
— Лагутина привезли спеленатого, — выпалил Предыбайлов, отирая цветастым платком вспотевшую
лысину. — Амнистию просят.
— Так напиши.
— Думаешь? — Игнат подозрительно покосился на Богатырева, — А меня потом не того... за одно
место?
— А если они тебя сейчас того? — издевался Константин над безнадежным трусом.
— Вот сволочи! Ведь могут, а, Лексеич?
— Напиши им бумагу, какую просят, да винтовки отбери, ни к чему они в мирной жизни.
— Амнистию я им напишу и печать поставлю, а винтовки ты бы сам… А, Лексеич?
— Пиши, — Богатырев махнул рукой и вышел из Совета.
Казаки, хмуро курившие у своих коней, разом побросали окурки, подтянулись, бряцая оружием и
амуницией. Они уже догадались, что в Совет пожаловал очень важный человек, может быть, сам Богатырев.
Константин сошел с крыльца, топнул ногой, указывая место:
— А ну, клади сюда оружие.
Четыре винтовки, четыре шашки послушно легли в одну кучу. Константин кивнул посыльному, и тот
засуетился, таская в Совет оружие охапками, как дрова. Богатырев шагнул к казакам, раскрывая кисет:
— Нагулялись, соколики?
— До тошноты, отец родной…
Вместе с клубами дыма потекла неспешная беседа.
Появился Предыбайлов. Руки его с листами бумаги заметно тряслись. Константин жестом остановил
его:
— Давай сюда.
Мельком взглянул.
— Что ж ты фамилии-то не вписал?
— Да нам, вроде бы, и ни к чему почет лишний, — сказал один из казаков. — Хоть и враг он новой
власти, а ведь командиром был, хлеб-соль делил… Лишь бы печать была.
— Печать есть, — раздавая амнистии, сказал Богатырев.
Когда силуэты верховых растворились за околицей, Константин похлопал обмякшего Предыбайлова
по плечу:
— Ну, показывай своего зверя.
Лагутин лежал на полу в подсобном помещении, скрученный веревками по рукам и ногам. На звук
шагов он шевельнулся и, выматерившись, прохрипел:
— Сволочи вы, а не казаки… Дайте ж до ветру сходить.
Константин присел на корточки, распутывая веревки, и через минуту перед остолбеневшим Игнатом
предстал разбойный атаман Семен Лагутин, с обрюзгшим от перепоя лицом, но по-прежнему сильный и
опасный. Он растирал ладонями крепкие запястья, поводил широкими плечами, поглядывал на
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
присутствующих с ненавистью и презрением. И вдруг сгорбился и засеменил неверными шажками на
крыльцо, а с него к ближайшим кустам сирени.
— Убежит, — ахнул Предыбайлов.
— Куда? — пожал плечами Богатырев и прошел в кабинет.
Игнат — за ним, оглядываясь на входные двери и страшась отстать. Константин по-хозяйски
расположился за столом председателя Совета. Тот примостился просителем на лавке.
— Что ж ты хлопцев не покликал?.. Все удалью своей кичишься? А ну как… Вишь, он какой… И терять
ему нечего.
— Знаешь, Игнат, одни живут, играя со смертью, другие умирают, хватаясь за жизнь. Ты-то как, жить
хочешь?
Предыбайлов, хоть и был потомственным казаком, но с детства отличался хлипким телом и слабою
душой, а в председатели попал по своей грамотности. Богатырев его презирал.
Вошел Лагутин, сел на лавку напротив, пошарил по карманам и жестом попросил закурить. Константин
бросил ему кисет.
— Облегчился?
Семен кивнул головой и, пуская под нос клубы дыма, неожиданно тепло сказал:
— В самый раз. Думал, обгажусь. Дело такое, что не отвертишься.
Константин понимающе кивнул и взглянул на белого, как мел, Предыбайлова:
— Иди-ка ты домой. Ишь как вымотался, с лица прямо спал. А мы тут с гостем твоим до утра
покоротаем.
— Покоротаем, — согласился Лагутин.
А председатель станичного Совета охотно закивал, засуетился и мигом исчез из своего кабинета.
— Есть хочешь? — спросил Богатырев.
Лагутин покачал головой, отрицая, а потом жестом показал, что не против опохмелиться.
— Припоздал ты. Чуть пораньше — Игнатку бы заслали, а теперь терпи, я тебе не посыльной, да и ты
не гостем у меня. Как скрутить себя дал, Семен?
— Хмельным взяли, сволочи.
— Хуже нет, когда свои продают.
Помолчали. За открытым окном сгустились сумерки, посыпал дождь, шелестя листвой. Богатырев в
сердцах сплюнул:
— Откосились!
— Дождь с ночи — надолго, — подтвердил Лагутин. — Окладной. Однако хорош для сна: убаюкивает.
— Ну, давай ложиться, — согласился Константин и потушил керосиновую лампу.
Расположились на лавках у противоположных стен. Слышен был перестук дождя, ветка сирени
скреблась о ставню, мыши под полом затеяли возню. Вот и все звуки. Потом по комнате растеклись глубокое
дыхание и тихие посвисты.
Константину снились молодая Наталья, берег пруда, заросшего ряской. Она в прозрачной ночной
рубахе манила желанным телом, звала за собою в воду. Константин шагнул и разом провалился в черный
омут, накрывший его с головой холодной водой, дно пропало из-под ног. Он попытался всплыть, но голову
сдавили железные тиски, к ногам будто жернова подвесили, и перехватило дыхание. На грудь навалилась
непомерная тяжесть, воздуху в ней становилось все меньше и меньше. Константин закричал, рискуя
захлебнуться, и… очнулся. Чьи-то сильные руки сдавили ему горло, сверху навалилось тяжелое тело, лицо
обдавало горячим дыханием. Богатырев перехватил запястья, пытаясь разжать удушающую хватку, напрягся,
и еще. Противник застонал — сила ломала силу. Хватка на горле ослабла. Константину удалось вздохнуть, и
он почуял смрад перегара. В то же мгновение Богатырев саданул противника коленом в бок и,
замешкавшегося, обеими ногами в грудь.
Отдышавшись, Константин зажег лампу, присел за столом, скручивая цигарку.
Лагутин, сидя на полу, мотал головой, сплевывал на пол и бороду сгустки крови из прокушенной губы.
— Силен ты, Богатыренок, ногами драться, — ворчал он, ощупывая грудь и зачем-то спину.
Константин наконец унял дрожь в руках и прикурил.
— Как был ты жиганом, Лагутин, так и подохнешь, — зло сказал он и сплюнул в сторону атамана.
Потом, будто пожалев, смягчил тон: — Ты, Семен, на что надеешься? Куда бежать-то собрался?
— Да ни на что. Просто зло взяло: сопишь ты, весь такой правильный, безмятежный, наверное, бабу во
сне тискаешь, будто страх насовсем потерял.
— Я, Семен, счастье свое в боях заслужил и страх там же оставил.
— Конечно, конечно. И когда братуху своего, как капусту…
Константин промолчал, помрачнев. Взгляд его остекленел. Лагутин наконец поднялся, прошел
неверным шагом к столу, взял Богатыревский кисет, свернул цигарку, закурил, прервал затянувшееся
молчание:
— Почему так получается: кому молоко с пенкой, кому дыба и стенка?
— Ну, покайся, — усмехнулся Константин. — Расскажи о своей сиротской доле. Глядишь, в чека и
посочувствуют.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И будто снежный ком толкнул с горы: разговорился Лагутин, изливая наболевшее, разгорячился,
торопясь облегчить душу, будто в последний раз видел перед собой понимающего человека…
За тем и ночь прошла. Дождь за окном иссяк. Утро подступило хмурое, но с солнечными проблесками.
Когда по улице прогнали стадо, на крыльце раздался дробный стук каблуков. Вошла Наталья
Богатырева, по-прежнему крепкая и живая, смуглолицая от загара. Подозрительно осмотрела мужа,
незнакомца, стол и все углы помещения. Не найдя предосудительного, все же не сдержала приготовленные
упреки:
— Прохлаждаешься? Отец уж Карька запряг, на покос сбирается, а он прохлаждается. Старый кряхтит,
а едет, потому что надо. Ему надо, а тебе ничё ни надо. Так всю жизнь шашкой бы махал да махоркой дымил.
У, анафемы, стыда у вас нет!
Ушла, хлопнув дверью.
— Вот бабы! — Константин не знал, как оправдаться за жену. — А ведь верно, на покос надо ехать.
Припозднились мы: трава перестояла, да и дождик кончился.
Пришел заспанный Предыбайлов и своей унылой физиономией подстегнул решимость Богатырева.
— Ты как хочешь, Игнат, а мне на покос надо ехать. Не брошу ж я старика.
— Да ты что! — председатель даже лицом побелел от мысли остаться наедине с Лагутиным. — Ты ж
вызвался помочь. Не сгорит твой покос.
— Никому я в помощники не назывался, — отмахнулся Константин. — А покос-то как раз и сгорит.
Тут день упустишь — год голодным будешь. Да и отца ты моего знаешь: упрямый старик — что задумал,
умрет, но сделает. В общем, пошел я, бывай.
— Константин Алексеевич, — взмолился Предыбайлов. — Не губи, родной. В чеку его надо, в Троицк
везть. А я-то как, убьеть по дороге. Ты вот что, забирай его с собой, сам ведь развязал…
— С собой, говоришь? — Богатырев оглянулся от дверей, смерил взглядом атамана. — Косить не
разучился?
Лагутин покривился. После ночной исповеди к нему пришла на душу умиротворенность, а на лицо
отрешенность.
— Пошли, говорю, со мной, — сказал Богатырев Лагутину. — Чека еще подождет…
Ближе к полудню ветерок разогнал облака, солнце поднялось высоко, и под его лучами запарили
окрестности. Старший Богатырев, Алексей Григорьевич, правил лошадью и помалкивал. Константин с
Лагутиным вели неспешный разговор.
— Спроси любого из нас: за что дрались? И оба скажем: заступались за обиженных, поднимали
униженных, наказывали злодеев.
— Тебя послушать, — отмахнулся Константин, — так все бандиты станут заступниками. А то, что мы
землю у богачей отобрали, плохо, что ли?
— Будто ты до революции безземельным был, — усмехнулся Семен.
— Не обо мне речь, о народе.
— Дак ведь и я народ: отец — пахарь, мать — пряха.
— Бесконечная у вас получается песня, — не выдержав, хмыкнул Алексей Григорьевич. — А я вот
думаю, когда один слепец ведет другого, оба в яму угодят.
Отцу Константин возражать не решился. А атаман сказал:
— Я, по крайней мере, присяги Отечеству и царю-батюшке не порушил…
К широкому лугу, заросшему густой травой и пестрыми цветами, подступал с одной стороны
березовый лесок. Здесь и решили разбить табор. Дед Алексей распряг лошадь, пустил ее в вольную траву и
занялся жердями для шалаша. Константин с Лагутиным выкосили на опушке кружок, сгребли пахучую траву
и достроили жилище. Пообедав, легли отдыхать — косари в шалаше, а кашевар дед Алексей под телегою.
Проспав добрых три часа, Лагутин проснулся бодрым и свежим, даже боль в груди от ночной потасовки
прошла.
— Я всегда говорил, — крикнул он, выползая из шалаша, — что ни горесть, ни радость не бывают
слишком продолжительными. Если горесть слишком затянулась, значит, радость где-то совсем рядом.
Богатыревы курили подле телеги. Константин промолчал, настраиваясь на тяжелую работу. Старик
закивал, соглашаясь.
— Трава прямо стоит, — сказал Константин, — крутиться не придется. Наладим прогоны из конца в
конец и пойдем один за другим. Ты уж, отец, не суйся, пятки подрежем.
— Какой из меня косарь, — согласился Алексей Григорьевич.
— Когда на ужин-то приходить?
— А как заря на небе засмеется.
Вскоре окрестность заполнилась звоном отточенных литовок и вздохами падающей травы. От табора
потянул ленивый дымок и запах горящего сала. День незаметно убрался за горизонт. Темнота сгустилась.
Усталые косари, сидели у костра, дымили махоркой, разгоняя комаров. Распитая на троих бутылка самогона
развязала Лагутину язык. Он ораторствовал, удивляясь в душе самому себе:
— Все на Земле совершает свой круг: за весною идет лето, за осенью — зима. Время идет себе да идет,
вращаясь, как колесо, а человеческая жизнь неудержимо мчится к своему концу. Меня в чека расстреляют,
ты, может, дома помрешь. А ведь помрешь, Богатыренок, никто вечно не живет. И что останется?
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— У меня — дети, — сказал Константин, хлопнув на лбу комара, — у тебя — дурная слава.
— Почему дурная? — обиделся Лагутин.
— Потому что бандит ты, и кровь безвинная на твоих руках.
— А так ли она безвинна? — спросил Лагутин после продолжительного молчания. — Ты подожди,
немного времени пройдет, и, может статься, теперешних героев врагами назовут. И наши имена припомнят
без проклятий.
— Время выведет на свет все тайны, — подсказал концовку разговора дед Алексей.
Новый день начался с щебетания птиц, приветствовавших песнями красавицу-зарю, которая появилась
на востоке, сияя красками во всю ширь безоблачного неба, и стряхивала на травы сверкающие капли.
— Господи! Красотища-то какая! — Лагутин выбрался из шалаша и с хрустом в плечах потянулся. —
Спасибо, друг, что напоследок подарил мне такое счастье.
Константин не хотел быть другом разбойника и открыл, было, рот заявить об этом, но, обернувшись к
Семену, промолчал, немало удивленный. Разбойный атаман, встав на колени в росную траву, истово молился
восходящему солнцу. Под крестным знамением длинная борода заворачивалась к самому лбу.
— Кто грешит и исправляется, тот с Богом примиряется, — оценил картину старший Богатырев.
— Прежде всего, — наставительно сказал Лагутин, поднимаясь с колен, — надо бояться суда Божьего,
ибо в нем заключается вся мудрость земная.
— Тебе кстати бы пришлась поповская ряса, — сказал Константин, тронув пальцем висок.
— Молодой еще, — кивнул Лагутин деду Алексею, — глупый…
Роса отошла, и косить стало труднее. Лагутин бросил на рядок литовку, отер ладонью пот и заявил, что
неплохо бы перекурить.
— Прогон закончим, и на табор, — сказал Константин, но тоже бросил косу и подошел с кисетом,
угощая. Он чувствовал, как выматывается Семен, стараясь не отстать, но с каждым часом атаман слабел все
заметнее, и Богатырев, жалея, сдерживал прыть свою раззудевшуюся. — Ты, Петь, сильно-то не напрягайся,
знаешь ведь, любому каблуки подрежу. Ты коси своей силой, а я своей — так мы больше свалим.
Константин и не заметил, что назвал Лагутина братовым именем, а Семен подметил, и теплая волна
благодарности нежной рукой коснулась сердца, мурашками пробежала по спине, омыла целебным бальзамом
изболевшуюся душу. Украдкой смахнул нечаянную слезу, вытащил из Константиновых кудрей
запутавшегося шершня и, прикуривая, с братской любовью похлопал по крутому плечу…
В станицах не принято потешаться над поверженным врагом, и потому провожали молча. Игнат
Предыбайлов впряг своего коня. Константин Богатырев уселся в ходок. Семен Лагутин примостился на
облучке с вожжами в руках. Роль бывшему атаману досталась не из почетных. Но Семен в последние дни
менее всего обращал внимание на земную суету. Его истовая набожность удивила даже деда Алексея. «Святой
человек», — перекрестил он готовый тронуться ходок. Подошла Наталья:
— Скоро ль вернешься? К вечеру-то ждать?
— Как знать… — пожал плечами Константин.
Путь до Троицка не близкий.
ГОЛОД
Над мохнатым краем леса за Горьким озером поднялась луна. Этой ночью она была безупречно кругла
и чиста. Ее яркий свет залил округу, а звезды, устыдившись, отлетели ввысь. Над спящей деревней пронеслась
в исступленной пляске распластанная летучая мышь. Издалека, над озером, пронесся тонкий, жалобный,
волной нарастающий звук, словно невиданной величины волк выл на сияющую луну. И вновь установилась
жутковатая полуночная тишина.
Не тревожа собак, огородом старой Кутепихи крались две мальчишеские фигурки. С задов избы
горбился холмик погреба. Из-под его дощатой крышки поднимался густой запах плесени и чуть уловимый
аромат чего-то съестного, от которого кружилась голова, и видимое теряло свои очертания.
— Ну что, ага? — Антон Агапов заглянул в лицо своему приятелю.
— Угу, — кивнул тот.
Освободив задвижку из скобы, они бесшумно подняли, а затем опустили за собой крышку погреба. В
кромешной темноте спустились по ступенькам лестницы. Растопыренными пальцами вытянутых перед собой
рук Антон нащупал осклизлый бок бочки, отодвинул крышку и сунул в нутро руку. Его товарищ,
привлеченный шумом, настороженно спросил:
— Ну, что там?
Антон промолчал. Потом раздался аппетитный хруст и его не совсем внятный ответ:
— Огурцы.
— Брешешь, — не поверил мальчишка.
— На, — Антон протянул руку.
И в этот момент с ними случилось совсем уже неуместное веселье. Они тыкали друг друга кулаками,
давились, закатываясь, смехом, повизгивая, словно разыгравшиеся щенки. Их ломало и корежило, и не
погибли они в корчах лишь потому, что подспудно присутствующий страх удерживал их от громового
ликования.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наконец смех иссяк в них, и теперь казалось, что ничто в мире никогда не рассмешит их. Веселье им
даром не прошло: от соленого рассола заболели потрескавшиеся губы…
С вечера Федор Агапов засыпал трудно: долго ворочался, скрипел пружинами на самом краю кровати,
чтоб не потревожить жену. А в эту ночь сон и вовсе не пришел. Луна лежала на полу большим ярким
квадратом. Белела печь с синими, слегка закопченными петухами на штукатурке, с широким продымленным
зевом топки. Через открытый дымоход влетала в избу ночная, вдруг ставшая незнакомой, жизнь полупустой
деревни, мерещилась какая-то возня, стуки и скрипы. Табыньша клокотала, словно перекипевшая каша, или
все эти звуки рождались в затуманенной бессонницей голове? Тонкая жилка забилась в уголке левого глаза.
Желание курить стало нестерпимым. Федор, натянув штаны, выскользнул за дверь. Постоял, прислушиваясь.
Прихлынула неестественная тишина, собралась у висков, сделалась одуряющей и вязкой. Но в следующий
момент в ней забрезжили привычные звуки. Тоскливо перекликнулись собаки. Вопросительно звякнуло
неутешное коровье ботало.
Заподозрив неладное, Федор поспешил в хлев. На этот раз беда обошла его стороной. Все пять овец
были целы и испуганно жались друг к другу, запертые в загончике. Корова тревожно поводила мордой, а
когда хозяин входил, шарахнулась от заскрипевшей двери. Федор подкинул ей охапку свежей травы, но
буренка только вздохнула тяжело и не притронулась к зелени. Она таращилась черными влажными
глазницами и мотала головой. «Как бы не заболела», — мрачно подумал Агапов.
На огороде полную силу набрали цикады. Серебряные струны их скрипок будоражили кровь, навевали
мысли о чем-то давнем, юном, ушедшем навсегда. Федор уселся на крышке погреба, раскрыл кисет, свернул
самокрутку, затянулся до икоты.
Сколько было пережито за минувший год! Неурожайное лето, голодная зима, моровые болезни, смерть
близких. Весна застала в Табыньше много пустых изб. Люди собирали немудреную поклажу, укутывали
детей, крестили родной угол и трогались в путь. Федор каждый раз выходил провожать, долго смотрел вслед,
силясь угадать, что подняло людей с родной земли, что ждет их на чужбине, и — когда его черед. Быть может,
чтобы понять это, а не в поисках чужого добра, ходил он на кинутые подворья, с беспокойством вдыхал
холодную сырость опустевших жилищ.
Однажды в развалины дома забрела умирать ослабевшая от голода беспризорная девчонка, маленькая,
черная, как галчонок. Она была страшно худа. Так худа, что даже воздуху негде было в ней поместиться, и он
вырывался из нее с каким-то нервным присвистом. Девчонка не шевельнулась на его зов, будто не к ней
обращались. Странная была девчонка — неподвижная, с большими, совсем не детскими глазами. Федор не
услышал от нее ни звука.
Когда принес найденыша домой, Фенечка округлила глаза, подхватила сынишку на руки, метнулась в
угол:
— Ты в своем уме, в дом заразу принес?
— Она с голоду помирает, — глухо сказал Федор, вдруг сам заражаясь страхом от слов жены. — Куда
ее денешь?
— Выбрось! Выбрось! — крестилась Фенечка. — Отнеси, где взял, а лучше — закопай.
— Живого-то человека?
Сползла с печи Кутепиха, молча прислушиваясь к происходящему. Обошла девчонку со всех сторон,
осторожно погладила по голове, потом легонько дернула за волосы, как бы желая убедиться, что они
настоящие. Та неподвижно лежала на лавке и одними глазами следила за старухой. Вид у нее был жалкий.
Кутепиха извлекла из тряпицы щепотку белого порошка — измолотого корня белены, насыпала его в
ноздри девчонки. Старуха ожидала, что отравленная будет реветь, кататься по полу, биться в судорогах. Но
этого ничего не было. Ручонки найденыша несколько раз беспокойно вздрогнули, лицо исказила гримаса, а
затем оно расправилось и застыло навсегда…
Федор торопливо пошарил рядом с собой, нащупывая кисет, скрутил цигарку потолще. Едкий
табачный дым защипал в носу, забил горло. Вместе с отлетающим дымом уходило из тела напряжение,
оставляя противную хлипь в коленях. Мысли вновь вернулись к пережитому.
Деревня пустела, жители перебирались в город, в другие, сытные, по их мнению, края. Те, кто
оставались, становились все менее узнаваемыми, даже чужими. Незнакомыми, серьезными и вечно
дрожащими от холода выглядели дети: из прежних сорванцов недоставало многих, а выживших было не
признать. Время такое, не до веселья. Каждое утро брели они вдоль заборов, без гомона и возни, держа в
грязных ручонках чашку да ложку. На деревенской площади под охраной нескольких красноармейцев дымила
полевая кухня, из которой давали ребятишкам американскую рисовую кашу с тушенкой. Впрочем, помощь
эта подоспела совсем недавно…
Вдруг рядом раздался то ли шорох, то ли шепот. Слабый, он чуть слышно шел из-под земли. На глаза
попала пустая скоба погребной крышки и валявшаяся на земле задвижка. Федор заподозрил неладное. Подняв
крышку, он долго всматривался и вслушивался в сырую темноту подземелья.
— Эй, кто там есть — выходи. А то насовсем оставлю, — сказал он негромко, но твердо.
И не сразу темнота ответила легким шорохом и движением воздуха. Сомнений не осталось. Федор
отодвинулся от края, чтобы не служить мишенью.
— Ну, долго я ждать буду?
Из темноты нарисовалась голова:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Федь, это я — Антошка.
— Ты что, паршивец, здесь делаешь?
Агапов буквально вырвал из-под земли на свет лунный младшего брата и как следует встряхнул его.
— Да я, я… — Антошка захныкал, размазывая кулаками по щекам грязь и слезы.
— Не реви, — тяжелая рука Федора взметнулась над парнишкой, да так и застыла. — Все матери
расскажу, она тебе задаст. А мало, так и я всыплю.
В это мгновение другая фигурка выпрыгнула из погребного лаза и, громко шлепая босыми ногами,
понеслась прочь. Рванулся изо всех сил плененный Антон, но лишь закрутился на месте, болтаясь в железной
хватке старшего брата.
— Ах вы, мерзавцы! Ах, воры! — негодовал Федор, но на душе у него вдруг повеселело. — Ну,
дождешься ты у меня.
Он подхватил хрупкое тельце под мышку, протащил по огороду в баню, грубовато швырнул на пол,
громко хлопнул дверью и подпер ее снаружи. Антошка огляделся, привыкая к темноте, и понял, что света
проникает ровно столько, сколько надо, чтобы понять, что ничего не видно. Пошарил вокруг себя, нащупал
каменку, вспомнил, что она, конечно, сажная, и, представив, каким он завтра будет выглядеть, даже хихикнул.
Ни матери, ни старшего брата он, конечно, не боялся: всё угрозы, никакой порки не будет. Не боялся он и
ночевки в темной бане. Потому, забравшись на полок, свернулся калачиком, подтянул к груди колени и
утопил в них лицо.
От бани огородом Федор прошел к родному дому, поскребся у окна.
— Кто? — послышался из сеней испуганный голос.
— Открой, мама.
Она узнала, открыла.
— Чего ты, Федя?
Он взял ее жесткую ладонь, притянул к губам.
— Так… Не спится.
Наталья Тимофеевна отступила вглубь сеней, разглядывая сына и щуря заспанные глаза.
— Заходи, — сказала она. — С чем пришел?
Федор плотно затворил дверь и сказал в непроглядную тьму:
— Ну, не каяться, конечно.
— Ай-яй-яй! — мать появилась откуда-то сбоку, держа в согнутой руке горящую лучину. — Тебе
теперь днем-то и дороги нет в родной дом?
Прошли на кухню. Мать подпалила фитиль в плошке с лампадным маслом.
— Есть будешь?
Федор мотнул головой. Он стоял, не присаживаясь, готовый уйти немедленно, если мать не прекратит
свои насмешки. Наталья Тимофеевна будто поняла настроение сына, отвернулась, устало махнула рукой:
— Живите, раз сбежались. Сынишка у вас — внучок мой. А баба она дородная, строптивая только, на
мужика сильно смахивает. Не бьет еще тебя? Ну и слава Богу. А впрочем, говорят, кто сильно бьет, тот сильно
любит…
Федор сдержался. Полузабытые запахи родного дома вскружили голову, к сердцу подступила тоска по
чему-то дорогому и навсегда утерянному. С зимы, с последних похорон он здесь не бывал, хоть и живет в
двух шагах. Вот и Нюрка заревела: давно не видела его, не признала. Проснувшись, слезла с печи. Тянет
Федор ее к себе, а она руки прячет за спину, загораживается, как от вора… Короткая память у людей.
Нюрка — неловкая, застенчивая девчонка-переросток: и ключицы-то, и локти у нее выпирают, и
сутулится она, не знает, куда руки деть. И ноги у нее длиннющие, тощие, словно две жердины. А все ж для
матери, для родного брата мила она и привлекательна. Оба с нежностью смотрят на нее, любуются…
Уходя, Федор спросил, где Антон.
— На сеновале спит. Все коленки сбил, места живого нет — непоседа, — говорила мать, стоя у порога.
Бредя огородом, Федор думал о том, что и он в Антошкины годы немало обтряс яблонь, опорожнил
кринок от молока. Но тогда было другое время, и только добрая порка грозила в случае неудачи. Теперь народ
озлобился: убить воришку — плевое дело. Надо будет всерьез поговорить с братом. И хорошо, что матери не
сказал.
Дома прислушался к спокойному дыханию жены. Сын Витюшка перевернулся на живот и сдавленно
всхлипнул. Федор подоткнул ему под бок одеяло. «Тебя бы, сынок, миновало нынешнее лихолетье, —
молитвенно пожелал он малышу то, что желал каждую ночь. — Спи и просыпайся без страха». Тихо улегся
на кровать с открытыми глазами, закинув руки за голову. Небо за окном посерело.
В эту голодную зиму у старухи Кутепихи появилась новая причуда — она перестала есть днем. На все
уговоры Фенечки она отрицательно качала головой и повторяла:
— Не хочу, доченька, спасибо.
Отложив кусок, другой, она подкреплялась ночью, таясь от посторонних. Ну, а Фенечка думала, что
бабка живет святым духом, и твердо в это верила. Федору недосуг было до чужих прихотей, а когда
привязалась эта бессонница, то старухина хитрость перестала быть для него секретом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
В эту ночь голод поднял Кутепиху далеко за полночь. От распахнутого погреба она приковыляла к
запертой бане и наткнулась на спящего мальчишку. Долго, согнувшись, обнюхивала и ощупывала его, но так
и не признала. Антошка жалобно вздыхал во сне, его удлиненное личико было утомленным.
Вернувшись в избу, Кутепиха прежде всего посмотрела правнучонка. Взгляд ее был добр и близорук.
Фенечка спала одна, раскинувшись на всю кровать, на белом лице выделялись почерневшие веки. Старуха
забралась на печку, но сухие глаза ее долго смотрели в щель занавески…
Темнота рассеялась. С неба незаметно опустился туман, приник к земле так, что близкий лес утонул в
нем по пояс. Проснулись птицы. Солнце, поднявшееся за далеким горизонтом, разбудило ветер, и тот разорвал
туман на клочья, унес вдаль.
Федор растолкал заспавшегося Антошку. Вид мальчика был не просто утомленный, напуганный, а
даже какой-то болезненный. Под глаза глубоко легли синие круги, на щеках размазана грязь, под носом
присох белый налет, а в уголке рта поблескивала слюна. Младший брат выглядел настолько несчастным, что
Федор воздержался от готовых упреков, проворчал только:
— Воришка несчастный, сопли подотри.
— Я не сопляк, — Антон обиженно отвернулся, сгорбился и пошел нетвердой походкой. Но недалеко.
Его повело сначала вперед, потом назад. Мальчик сбился с шага, засеменил и, наконец, неуклюже сел на
подогнувшиеся ноги.
— Совсем забегался, — ворчал Федор. — Только не ври, что в доме нет куска хлеба, голодом тебя
качает.
Он отнес мальчишку на сеновал. Уходя, напутствовал:
— Матери я ничего не скажу. Но если узнаю, будешь продолжать, я тебя сам одним махом за все сразу...
— он скрутил что-то невидимое в ладони и дернул к себе, будто серпом подрезал колосья.
У Антошки ни с того, ни с сего потекли слезы.
В то утро в Табыньшу пришло лето. Жара струилась по подсыхающей земле, и она запарила под
солнцем. Нюрка Агапова, не дождавшись сестер, пошла занимать очередь за кашей. У плетня на куче
перепревшего навоза сидел мальчишка лет пяти и, уцепившись тоненькой ручонкой за палку, отталкивал
худую женщину, свою мать. А та тянула парнишку к себе. У матери было перекошено от бессилия лицо, у
сына — упрямое, с прикушенной губой. Мальчишка то ли боялся идти дальше, то ли у него не было для этого
сил, а женщина, сама еле двигаясь, не могла уже тащить его. Наконец мать сдалась и отпустила его ручонку.
И вдруг затряслась в беззвучных рыданиях так, что страшно было смотреть. Нюрка знала их: и женщину, и ее
сына — Ваньку Пинженина, с которым не раз играли вместе.
Еще издали она заметила толпу ребятишек и нескольких взрослых, собравшихся посреди улицы там,
где беленые мазанки, полузатопленные вишневыми садами, расступились, образуя деревенскую площадь. В
центре дымил трубой большой котел на колесах. Поодаль на траве курили красноармейцы с винтовками. Но
всеобщее внимание привлекал приземистый мужчина в штатском. Широкоскулому лицу его, особенно
глазам, откровенно не хватало выразительности. Зато уж чего было в избытке — так это железных зубов во
рту. Это он, орудуя поварешкой, раздавал ребятишкам кашу, вкуснее которой не было ничего на свете. Его
любила и узнавала вся деревенская детвора. И Нюрка тоже. Она даже завидовала его собаке, кудлатой
дворняге с репьями на хвосте, которая могла повалиться на спину и заскулить от великого счастья у ног своего
хозяина. Сейчас она катает между лапами пустую банку, вылизывая в который раз давно выветрившийся
запах американской тушенки. Но ведь Нюрка не дворняжка. Она встала в затылок последней в очереди
девочки, прижимая к груди чашку и ложку.
Железнозубый дядька открыл огромную крышку котла, его окатило пахучим паром. Быстро перебирая
лапами, дворняжка подползла к сапогу своего хозяина, в глянцевом голенище отразилась острая собачья
морда.
Началась раздача каши. Получившие свою порцию усаживались на траве. Нюрка быстрым ревнивым
взглядом подсматривала за ними. Вот у этой лупоглазой девочки болезненного вида совсем отсутствует
аппетит. Соседские мальчишки Шумаковы дождались своей очереди. Старший, Колька, взял свою порцию и
бочком, бочком в сторонку, жуя на ходу. А младший, Котька, рванулся бежать куда-то и вместе с кашей и со
всего размаха — в пылюку. Вот дурак!
Нет уж, думала Нюрка, она своего не потеряет — и кашу всю съест, и чашку вылижет.
Скулила от нетерпения дворняжка. Народ все подходил и подходил. Показались Нюркины сестры. Они
вели под руки ослабевшего Антона. Показалась женщина, тащившая сына за руку, но это был не Ванька
Пинженин. Пришла Наталья Тимофеевна с малолетним Егоркой на руках.
Нюрка уже доела свою порцию и вылизывала чашку, вертя ее в руках, как та дворняжка банку, когда
появилась деревенская дурочка Маряха. Железнозубый ей отказал, заявив, что каша только для детей. Тогда
она села на землю, стала раскачиваться и драть седые космы на непокрытой голове. Ее надрывный плач далеко
разносился между домами.
— Будь ты проклят! — вопила Маряха, лупя кулаками по земле. — Узнаешь у меня, как обижать
старуху.
Устав причитать, она поднялась с земли и, продолжая громко стонать, заковыляла прочь.
Нюрка, набравшись храбрости, еще раз подошла к котлу. Железнозубый это приметил.
— Что, мало? — хмуро спросил он. — Курочка по зернышку клюет, а сыта бывает.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Не, дяденька, это не мне, — Нюрка ткнула пальцем в угловой дом: — Там мальчик у забора сидит,
он сам дойти не может.
— Врешь, конечно, — нерусский акцент железнозубого проявился явно, — но как убедительно. И это
стоит обедни!
Он щедро перевернул свою поварешку над Нюркиной чашкой, потом подал хлебный ломоть. Девочка
не думала никого обманывать, но и не гадала, что ей поверят.
Пинженины, Ванюшка и мать, сидели все у той же заросшей лебедой кучи навоза. Пока Ванька
торопливо ел, давясь непрожеванным хлебом, а мать отрешенно смотрела на него, Нюрка играла в считалку,
загибая пальчики:
— Птичка-синичка, дай молока…
Тем временем Антон Агапов упал в обморок. Должно быть, от запаха каши, решили люди. Его
оттащили в сторону и окатили водой из горшка. Он пришел в себя, но к пище так и не притронулся…
Солнце поднялось совсем высоко, отвесные лучи немилосердно палили землю, дрожало прозрачное
марево нагретого воздуха. Федор, управившись по хозяйству, ушел с тележкою в лес — собирать хворост. А
когда, возвращаясь, остановился утереть пот, его окликнули из ворот родительского дома.
В комнатах было тихо. Напуганные необъяснимым, девчонки жались по углам и друг к другу. Наталья
Тимофеевна, вслед за мужем оплакавшая трех дочерей, без криков и стенаний приняла на свои плечи новое
горе. Сидела она за столом в тени закрытого ставнями окна и, не мигая, смотрела на свои руки. Антон лежал
на родительской кровати. С одного взгляда было видно, что он мертв: лицо побледнело и вытянулось, а вокруг
закрытых глаз толклись мухи.
Федор сразу припомнил и непонятную Антонову слабость, и бледность. И даже слова его последние.
И, чтобы он ни делал остаток этого дня, когда хлопотал об устройстве похорон, какая-то доступная загадка
тревожила его сознание. Казалось, не хватает лишь малого штриха, зацепочки, чтоб все встало на свои места,
чтобы можно было объяснить необъяснимое. Белый налет, что засох у Антошки на губе, шилом колол сердце,
будил память…
Ночью то и дело принимался хлестать дождь. Ветер налетал порывами, но, не сумев набрать силы, гас.
Однако после полуночи непогода стихла, лишь косматые клочья облаков проносились по небосклону,
заставляя плясать полную луну. Федор, горевавший с матерью и старшими сестрами у гроба, вышел покурить.
Ночь разлилась теплая и влажная. У края земли порой вспыхивали зарницы, но грома не слышно. Ктото проковылял огородом и скрылся под сенью Кутеповской бани. И хотя низкие тучи то и дело закрывали
луну, а ветер шумел листвой, заглушая все звуки, Федор безошибочно определил полуночника. Вслед за
старухой он прошел в баньку, чиркнул спичкой, поднес ее к морщинистому лицу Кутепихи:
— А ведь это ты, ведьма, брательника моего отравила.
Старуха ничуть не испугалась ни его неожиданному появлению, ни словам.
— И я, Феденька, таковская была: последнее с себя отдавала, — ее дребезжащий голос звучал, казалось,
на пределе старушечьих сил. — А теперь не хочу, чтобы внучка моя с голоду сдохла.... и ребеночек твой. Такто вот.
Федор, удивляясь своему спокойствию, засветил еще одну спичку, нагнулся, с кучи лома за каменкой
поднял железный прут и без размаха, вполсилы ударил старуху по голове. Та нешумно упала. Выждав
немного, Федор наклонился, нащупал костлявую руку. Несколько слабых конвульсий шевельнули пальцы, и
сиплые вздохи оборвались. Федор достал из-за каменки увесистый обломок чугуна, сунул его Кутепихе за
пазуху, надорвав кофту. Потом взвалил тело на плечо и вышел, пригнув голову.
От озера пахнуло болотной сыростью. Не доходя до воды, он скинул сапоги, поболтав в воздухе ногами.
Прочмокал илистым берегом. В зарослях куги открылся чистый плес. Зайдя в воду по грудь, Федор спустил с
плеча труп и погрузил его в темную воду. Юбка вздулась пузырем и тут же опала, с легким шипением
утянулась на дно.
Федор постоял растерянно, посмотрел на свои руки, зачем-то понюхал их и начал отмывать.
Забывшись, зачерпнул и хлебнул солоноватую воду. Его стошнило. Отплевываясь и кашляя, он брел к берегу,
а потом долго искал в темноте сапоги. И совсем расстроился, когда обнаружил, что подмок табак.
СВАДЬБА
Человек живет своей памятью. Если было что в прошлом приятного, счастливого, удачного, да
забылось — так, считай, что и не было ничего. И жизнь начинается с того момента, который первым
запомнился. Для Егорки Агапова осознанный бег времени начался в январе 1924 года, хотя не было тогда
мальчишке и пяти лет. Всю жизнь хорошо помнил он свадьбу старшей сестры, Федосьи, а дату никак не
перепутаешь: в те дни Россия скорбела по Ленину.
Просторный дом с вечера плохо протапливался, а к утру напрочь выстужался. По этой причине
обитатели его спали кучно, насколько позволяли лежанки. Егорка, как самый маленький, ложился с матерью
на родительской кровати. Нюрка порой, замерзнув среди ночи, перебегала к ним, что, конечно же, мальчишке
не нравилось. Когда во сне их ноги соприкасались, Егорка машинально отдергивал свои и, в конце концов,
свернувшись калачиком в углу кровати, просыпался.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Рассвело. Мать хлопотала по дому. Егорка услышал, как просыпается Нюрка, чмокает губами,
вздыхает, но браниться с ней не стал. Дрожа от холода, поднялся, осторожно ступая босыми ногами по
студеным половикам, подошел к двери и выглянул на кухню. Один ее угол был косо освещен солнцем. Там
на лавке стояло цинковое корыто, с горой набитое сладкими пирожками, шанежками, ватрушками, накрытое
простыней, — на свадьбу. А еще в сенях теснятся чугунки и чашки с холодцом. Там слышны возня и голос
матери. На лавке у печи, развалившись пьяным мужиком, закинув ноги на теплую стенку, спал пушистый кот.
Печная пасть набита березовыми поленьями, от пучка лучин занимался огонь, хорошо отражаясь в окне
напротив.
Наспех одевшись, сунув босые ноги в чужие валенки, тихо, стараясь не скрипеть дверью, Егорка вышел
в сени.
— Я всю ночь не спал, — пожаловался он на Нюрку.
— Я тоже ночь не спала, да и как спать: шутка ли, гостей сколько будет, — мать разговаривала с ним,
как со взрослым. Ей дела не было до его ребячьих обид.
Егорка вышел из сеней и вздохнул чистый морозный воздух. Солнце светило откуда-то сбоку, а прямо
над головой клубился туман. Редкие снежинки по широкой спирали падали с высоты. Вертикально в небо
поднимались два белых дыма из прокопченных труб соседних изб, на одном шевелилась черная подвижная
тень другого. Справив нужду, защемив меж пальцев соломинку, Егорка, подражая старшему брату Федору,
«покурил», выпуская клубы пара. Мороз щипнул за нос и щеки, попытался юркнуть за шиворот. Мальчишка
бросил, затоптав, «окурок» и засеменил в избу.
Был он единственным, хоть и маленьким, мужиком в семье. Мать и старшие сестрицы баловали его,
как могли. Зато от Нюрки хватало обид по самое горло. После завтрака она заманила его в дальнюю комнату
и, пользуясь свадебной суматохой, заперла там. Конечно, если бы Егорка принялся стучать и кричать, его бы
нашли, а Нюрку наказали. Но уж больно не хотелось признавать свое унижение. Он забрался на кровать,
готовый, если сестра все-таки сжалится и выпустит его, показать полное презрение к происходящему,
прислушивался к стукам, брякам, возгласам и смеху — в доме выкупали невесту. Там, конечно же, было
веселей и интересней. Дверь хлопнула в последний раз, голоса стали удаляться и пропали. Егорка уткнулся
носом в подушку и заревел. Утопив горе в слезах, он уснул.
Между тем, свадебное гульбище натолкнулось на непреодолимое препятствие: председатель
сельсовета Иван Андреевич Шумаков не только отказал в регистрации молодым, но и пригрозил многими
неприятностями веселящимся в дни всенародного траура. Никто не желал прослыть белоэлементом и, тем
более, попасть в немилость к местной власти. Свадебный поезд как-то сам собой рассыпался, многие
развернулись по домам.
Наталья Тимофеевна, блюдя обычай, торжественно и чинно встречала оставшихся у порога. Она
кланялась им в пояс, рукой до земли, и говорила нараспев:
— Добро пожаловать, гости дорогие! Прошу не побрезговать угощением, отведать, что Бог послал.
Мужики, бабы проходили, выпивали стоя, крякали, вытирали ладонями губы, закусывали, поздравляли
молодых, благодарили хозяйку и… бочком-бочком на улицу. За столом собрались только близкие
родственники.
У Федора Агапова в тот день были и личные неприятности. Фенечка, усмотрев со стороны свекрови
какое-то пренебрежение, наотрез отказалась быть на свадьбе и Витьку не пустила. Федор томился своим
одиночеством и первым заметил отсутствие Егорки.
— Гости за столом, а хозяин-то спит.
Егорка проснулся, когда услышал голос старшего брата и почувствовал его широкую и теплую ладонь
на своем плечике. Он оттолкнул ее и протер кулаками глаза.
— Что надулся? Ну, говори уж, что натворил.
— Еще не натворил, — со вздохом ответил Егорка, — но скоро натворю.
— Ну, когда натворишь, тогда и ответ будешь держать, — сказал Федор. — А раньше времени не стоит
каяться. Ну, что же ты лежишь? Вставай, угощай гостей.
А сам, вместо того чтобы поднять Егорку, привалился на кровать и придавил его.
Федор хоть и держал себя с братом на равных, по возрасту ему в отцы годился: его сын Витька лишь
на полгода моложе. Если бы не суровость Фенечки, Егорка дневал и ночевал бы у Федора, а племяннику
завидовал лютой завистью. Сейчас он был почти счастлив.
— Расскажи про войну, — теребил он брата.
— Я ее не видел, — улыбнулся Федор. — Я от нее по лесам бегал.
— И что, совсем-совсем ничего не видел, не помнишь?
— Один только момент, когда нашу деревню освобождали. Со стороны Михайловки пушка бьет, а
белосволочь, казачье там разное, огородами драпает. Вот это сам видел.
Вошла мать.
— Что же это вы тут притулились вдвоем? — спросила она.
— Да так, войну вспоминаем, — сказал Федор. — Дверь не закрывай, пускай так.
— И ты войну вспоминаешь? — хмельно улыбаясь, спросила мать. Рука ее опустилась Егорке на
голову. — Сиротинушка ты моя, кровинушка…
— Ага. И я.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— И есть что вспомнить?
— Ага.
— А ты помнишь, как мы чуть не угорели однажды?
— Не-а. А когда?
— Ты еще вот такусенький был. Проснулась я тогда, чувствую — задыхаюсь. Поднялась и
хлобыстнулась на пол. До двери доползла, открыла. Воздух свежий пошел, как-то мы отдышались. Выползли
потом все на крыльцо и остаток ночи там просидели.
— Холодно было?
— Да, прохладно. Но в дом возвращаться страшно было. Так и сидели дрожа, пока не рассвело. А что
ж ты хочешь — бабы, один мужик — и тот на руках.
Между тем, из горницы в приоткрытую дверь доносились возбужденные голоса, разговор там шел
накаленный. Мать и Федор с тревогой поглядывали туда, прислушивались.
— Ну, пойдем, Егорушка, я тебя шанежками покормлю, — позвала за собой Наталья Тимофеевна.
Расположившись по одну сторону стола и повернувшись вполоборота, ругались старшие сестры —
Татьяна и Федосья. Их мужья молчаливой поддержкой сидели рядом, бросали хмурые взгляды друг на друга
и стоящие перед ними наполненные стаканы.
— Да ты хоть соображаешь, что говоришь? — кричала, распаляясь, Татьяна. — Ведь я выходила —
какое приданое? Постель одна да тряпки кой-какие. Ведь хозяйство-то Егорово. А матери что останется,
малышне?
— Да что я, ненормальная, что ли? — кричала Федосья. — Всегда так бывает: наследство меж детьми
делится. Да и кому сейчас по силам такое хозяйство ворочать? Ваньке, вон?.. Да больно надо. Он теперь днями
спит, а ночами с Лизкой шушукается…
Бывший военнопленный австриец Иоганн Штольц сидел в углу стола в одиночестве, опершись о стену
могучим плечом. Его крючковатый нос казался прозрачным под солнечным лучом. Восемнадцатилетняя Лиза,
стройная миловидная девушка, стояла у печной стены, спрятав руки за спиной, от слов сестры широко
распахнула томные голубые глаза и ярко зарделась.
— А это уже не ваше дело! — ответила она. — С кем я буду — не ваше дело.
Белое, искаженное лицо Татьяны повернулось к ней:
— Тебе, голуба, тоже наследство подавай?
— Мне — как всем, — сердитая, Лизавета становилась еще красивей.
— Чего сиднем сидим, мужики? — Федор поднял перед собою стакан.
Выпили. Женщины примолкли, косясь на них.
Похрустывая долькой лука, рассудительный Егор, Татьянин муж, сказал:
— Тут надо сразу определиться: если будем что делить — давайте делить, а не ругаться, если нет — то
перестаньте кричать, на свадьбе ведь. Как, мать, а? Твое последнее слово в доме… и первое тоже.
— А ты куда торопишься? — решился вставить слово молодожен Илья, приехавший за Федосьей из
неблизкого Бутажа. — Без нас, наверное, решат, что к чему. Без очереди только на мороз пускают.
Голос его был злой, черные кудри задиристо затряслись.
Егорку охватило какое-то отчаяние напополам с весельем: надо же, оказаться в гуще таких событий!
Вот если драка разразится, они с Федором всем накостыляют, да еще Ванька-австрияк пособит. Егорка елозил
по лавке, поглядывая на спорящих.
— Ну, чего вам? — обиженно поджала губы Наталья Тимофеевна. — Косилки-молотилки отцовы? Да
забирайте, все равно ржавеют. А скотину не дам, чем же ребятишек кормить стану? Эх вы-и, дети, дети.
Если бы не блуждающий пьяный взгляд и неверные движения, мать своим авторитетом смогла бы,
наверное, загасить ссору.
— Мать, а ты Ивана спросила? — подалась вперед Лиза. — Он все делает-делает, а все как работник.
Так и останется ни с чем.
Федосья даже побагровела:
— За дуру, что ли, меня принимаешь? Скажешь, и с Ванькой еще делиться? Всякую ерунду говоришь,
голову всем морочишь. Он что, кормить вас будет?
— Ладно, подавись своим куском! — Лизавета проглотила обиду и отвернулась.
— Что такое? — вдруг сделавшись совершенно белой, пробормотала Татьяна.
Егор вскочил из-за стола, схватил ее за плечи, иначе бы она, наверное, упала. Федосья, презрительно
поджав губы, посмотрела на нее и отвернулась.
— Что же ты молчишь? — отчаявшись услышать от тещи вразумительное слово, Егор обратился к
Федору.
Шурин долго и пристально смотрел на него, потом вдруг неожиданно сказал:
— Отстань!
— Нет уж, — зло говорила пришедшая в себя Татьяна. — Как мне — так и всем. Вот Федор в одних
дырявых портках женился…
— Да? Ваньке все останется? — закричала Федосья. — А случись что с матерью, он детвору из дому
выгонит, нам же на шею повесит.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Штольц молча сидел, напустив на лицо всю имеющуюся суровость. Лизавета, не скрывая тревоги,
вздыхала и поглядывала на него. Егорка смотрел на Ваньку и понимал, что не всегда, наверное, он был таким
неразговорчивым, каким он привык его видеть, когда-то, должно быть, он тоже бывал весел и беззаботен,
болтал и смеялся на своем австрийском языке.
— Плохо ты его знаешь, — выразительно сказала Лизавета.
— Э-э! — махнул рукой кудрявый Илья. — Немчура — он и есть немчура. А то еще к себе уедет…
— Что ты брешешь! — задрожала от ярости Лизавета, и перекосившееся лицо ее потеряло
привлекательность.
— Ну-ну! — Федор вскинул на нее укоризненный взгляд.
— А что ты выгораживаешь его, зачем? — Федосья в основном нападала на работника, а теперь
коршуном налетела на сестру.
— А тебе какое дело? — хрипло проговорила Лизавета…
Небо за окном почернело, пошел снег. Со столов убрали почти нетронутые закуски, поставили самовар.
Пили горячий чай, громко крякая и отдуваясь, лениво переругивались.
— А ты здесь что сидишь, пора спать, — сказала Егорке мать и выставила из-за стола.
— Идем, брат, — подмигнул Федор. — Я тебе про войну расскажу.
Егорка разделся и лег. В полутемной комнате было прохладно и тихо. Перед глазами поплыли кольца,
похожие на полупрозрачные срезы лука. Он вдруг почувствовал, что по щекам его текут горячие и едкие
слезы. Чувствовал, как усталость входит в руки и ноги, доходит до кончиков пальцев, потом подступила
дремота. Егорка ожидал Федора и думал о нем. Он уже осознавал, что есть две породы людей: одни много
говорят, кричат, возмущаются и всегда недовольны, а другие молчат и делают по-своему, и все у них
получается. И еще он думал, как приятно быть братом человека, у которого все получается.
Ночью Егорка несколько раз просыпался от громких голосов за дверью. И засыпал, не ведая, что там
решают и его судьбу. Договорились все-таки делиться. Даже дом, крепкий еще, должен быть разобран. Федор
получал часть прируба. Старшим дочерям — по амбару. Лизавета в ту ночь была просватана за контуженного
австрияка, и они получили свою долю наследства. Большая семья Кузьмы Васильевича Агапова распалась,
рассыпалось и его хозяйство.
Наталья Тимофеевна сильно постарела за эту ночь, стала слезливее. Расставались родственники хоть и
без ругани, но весьма настороженными и без сердечных объятий.
Егорке приснился сон. Странный пирог летал по воздуху, и чьи-то большие руки, высовываясь из
тумана, отламывали от него куски. Проснулся он с воспоминанием о коварстве сестры и о том, что он
пропустил на свадьбе самое интересное.
Но интересное в жизни только начиналось.
ЧЕРТОВО КОЛЕСО
Вторую неделю колесил по увельским селениям уполномоченный Челябинского облземотдела по
делам коллективизации Иван Артемьевич Назаров. Выступал перед казаками, крестьянами, агитировал за
колхозы. В помощники Увельский райком определил ему бывшего председателя Соколовской казачьей
коммуны Константина Алексеевича Богатырева, человека в районе известного еще со времен Гражданской
войны и особо уважаемого в станицах. Ездили избитыми проселками, ночевали в чужих избах, но никак не
удосужились поговорить по душам. А порасспросить Богатырева у Ивана Артемьевича было о чем, да только
не было повода: слишком суров на вид казался «отставной козы барабанщик Богатырев» — как он сам
представился при знакомстве. И вот наконец по дороге в станицу Кичигинскую признался Назаров:
— Где-то в этих местах в восемнадцатом году без вести сгинул мой задушевный друг Андрей Федоров.
Пошел в Кичигинскую станицу с продотрядом и пропал по дороге. Не слыхал?
— В восемнадцатом? — переспросил Богатырев. — Нет, не слыхал. Должно быть, Семена Лагутина
рук дело. Он тут один из первых против Советской власти пошел и дрался до конца. Как говорится, до
последнего патрона. Когда поймали — покаяться хотел, говорил: в монастырь уйду, если простите, грехи
замаливать. Да где там, столько крови на руках. В Троицке в чека расстреляли… Вот его бы расспросить,
может, что и поведал.
— Да-а, мертвого не спросишь. А что, может, и правда получился бы из него поп-праведник или
послушник какой. Глядишь — и святой, помрет — народ мощам молиться станет. Бывает и так жизнь
поворачивает. Иные элементы раньше насмерть бились с Советской властью, а теперь вдруг стали ее
активистами. Иного тряхни в НКВД, а у него за душой и эсеровщина, и колчаковщина, и черт знает еще что.
— Меня вон тоже трясли, — уныло сказал Богатырев. — В бандитские потатчики записали, коммуну,
дескать, пропил…. Спасибо, Василий Константинович спас от стенки да позора.
— Блюхер?
— Он. А кабы не он, где бы я сейчас был?
Собеседники умолкли, думая каждый о своем, и долго на лесной дороге слышны были лишь топот
копыт да скрип тележный.
Назаров не верил в фатальность судьбы, но сейчас, глядя на бородатое лицо Константина Богатырева,
готов был поверить. Те же места, быть может, та же дорога, и вот такие бородачи напали из засады и порубали
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
продотрядцев Федорова, а концы упрятали в воду. Подумалось ненароком: а может, и Богатырев к тому делу
причастен и вот-вот сделает признание. Ох, как бы не роковое для него, Ивана Артемьевича Назарова.
День венчался к полудню. Стояла невыносимая удушливая жара. Вроде бы чистое и в то же время
хмурое небо повисло над головой — как всегда бывает в густом лесу или в преддверье дождя. Издали донесся
громовой раскат. Богатырев подстегнул вожжами лошадь:
— Успеть бы до грозы, станица-то совсем уж рядом…
Гроза надвигалась стремительно. Вековой бор утробно шумел под напором ветра. В местах, где сосны
подступали вплотную к дороге, длинные колючие ветви угрожающе раскачивались сверху вниз, норовя
хлестнуть по глазам. Но вот они расступились, открылась станица на крутом берегу реки. Стало видно, что
небо туго забито лиловыми тучами. Ветер стих, но было ясно, что грозы не миновать. На широкой улице —
ни души, молчат собаки, молчат петухи.
— Тихо как, — подивился Назаров.
Иван Артемьевич уже подметил, что казаки внешне очень похожи друг на друга. Вот и кичигинский
председатель Совета Парфенов казался родным братом Богатыреву. Встретил он их без особого энтузиазма.
Долго и настороженно разглядывал предъявленные документы, вчитываясь в каждое слово.
— Ты, товарищ Парфенов, никак нас за шпионов принял? — пошутил Назаров. — Откуда такая
подозрительность? Были попытки?
— Ты мне подал бумаги, я их посмотрел, что тут такого? — угрюмо сказал председатель, возвращая
документы.
— Поди, энкавэдэшников не так встречаешь, председатель? Они молчунов не жалуют.
Назаров и сам не понял, что он сейчас сказал: шутку или скрытую угрозу, намек, так сказать, на
возможные последствия.
Парфенов молвил после паузы:
— У нас, казаков, говорят: лучшее слово то, которое не сказал.
Неловкое молчание прервал Богатырев, кивнув на окно, за которым бушевала гроза:
— Должно быть, надолго.
— Ветер сильный, — не согласился Парфенов, — скоро разведрится.
Однако стихия ярилась все сильней и лиходейничала до самых потемок. Чуть дождь поутих, Парфенов
пригласил:
— Идемте до дому, бабка повечерять нам соберет.
— Ты, председатель, не суетись, — остановил его Богатырев. — Полчанин мой тут у вас живет, Фома
Михайленков. Жив ли?
— Жив. Чего ему… — не стал отговаривать Парфенов. — Идем, провожу…
— Командир! — низенького роста мужичок, будто постаревший подросток, полуприсел в изумлении,
широко раскинув руки. — Константин Лексеич! Глазам своим не верю. Сто лет, сто зим, так-растак…
Кинулся обниматься.
— Ну-ну, — Богатырев, как подростка, погладил казачка по голове. — Будя. Ты еще прослезись. Живы,
встретились — и хорошо.
— А хрена ли нам сделается? Я так мекаю: такую заваруху пересилили, тыщу раз на волосок от нее,
безносой, теперь сто лет жить будем — заслужили.
— Ну, это, брат, ты лишка хватил. Впрочем, неплохо бы…
После ужина и долгих разговоров гостеприимный хозяин определил гостей в чистенькую малуху с
двумя кроватями, будто для них предназначенную.
На следующее утро Назаров чуть свет пропал куда-то и появился не скоро. Богатырев ушел от
накрытого стола, курил на свежесрубленном крыльце, поджидая уполномоченного.
— Где это ты, Иван Артемьевич, блукаешь? — удивился он.
— На кладбище ходил, — сообщил Назаров. — Так и думал: первым делом на погост схожу, может,
там найдется затерянный след Андрея Федорова. Не нашел.
Присел рядом, устало отряхивая с брюк прилипшее репье.
— Я б не догадался, — признался Богатырев.
— Могила — последний след человека на земле. Иногда единственный. А места, Константин, прямо
скажу, глухие. Лес под самые окна, на станицу напирает. В бору между соснами все заросло кустами, не
продерешься. Гиблые места.
— Должно, привыкли, — окинул взглядом окрестности Богатырев.
Разгорался летний день. Бежал ветерок, шумела листва тополей, которые сбились в станицу, будто
изгнанные дремучим бором. Забылась вчерашняя гроза, и следы ее таяли под лучами солнца.
— Пойдем за стол. Уж все остыло. Хозяйка-то когда накрывала…
За завтраком Назаров рассказывал:
— Представляете, на кладбище старуху встретил, разговорились. Сколько лет — не помнит, а живая
такая, подвижная, и с головой дружит — речи все разумные, с хитрецой.
— Это, должно быть, Рысиха — ворожея местная да знахарка. Ее казаки то утопить грозятся, то не
намолятся. Девкам гадает, присухи делает, ну и лечит, конечно.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Во-во, травки она там разные собирает. Говорит, на погосте самые целебные. Разговорились, я ей
лукошко до хаты донес. Живет убого: пол грязный, занавесок нет, тараканы тут и там, половина — дохлые.
Говорит, за доброту твою настойку дам, от всех хворей и напастей заговоренную. И ковш сует, тоже не первой
свежести. Ну, я и отказался — побрезговал, а хозяйке говорю, не верю, мол, и не нуждаюсь. Спрашиваю:
давно живешь, по лесу одна гуляешь, с нечистой силой общаешься — может, слыхала, в восемнадцатом году
тут отряд рабочих пропал? Говорит, слыхать не слыхала, но если карты раскинет, то всю правду расскажет, о
чем ни спрошу.
— А ты? — встрепенулся Богатырев.
— Да ну ее. Что же мне, коммунисту, ворожеям верить? Ты смеешься?
— Да нет, какой смех… А про бабку эту слыхал, далеко о ней молва идет.
— А-а, — небрежно махнул рукой маленький хозяин. — Брехня все. Давайте лучше выпьем. Парфенова
видал, говорит, передай, сход после табуна будет. Скотину встретим и — на собранию.
Со схода Иван Артемьевич пришел сам не свой. Сел в малухе у окна, сидит, переживает. Не поняли его
казаки, а он их. Что за колхозы, что за труд вскладчину? Лица хмурые, почти враждебные. Чувствуется общий
отрицательный настрой. Видно, кто-то уже поработал промеж них, наверняка была враждебная агитация. Ну,
дождется этот председатель. Назаров ему такую характеристику в райкоме даст, что загремит в НКВД без
промедления.
Небо за окном теряло краски, сумерки подступали из бора. Две молодухи, покачивая крутыми бедрами,
прошли с коромыслами за водой. Богатырев чистил сапоги, громко пыхтел, наклоненное лицо его
запунцевело. Поймав искоса брошенный взгляд Назарова, позвал:
— Пойдем, Иван Артемич, пройдемся перед сном. Чего букой сидишь?
— Иди, пройдись, — буркнул Назаров, и Константин не стал упрашивать.
На пологом берегу Увельки под раскидистыми ветлами тополей врытые в землю стояли лавки и даже
стол для картежников.
— Гостю место! — крикнул гармонист, и девчата снялись с лавок, хороводом обступили подходящего
Богатырева, под разудалый наигрыш пропели широко известные в районе частушки, припевом для которых
был: «Костя Богатыреночек — мой басенький миленочек». Его усадили на лавку подле одной девушки, не
принимавшей участия в общем веселье. Припевали: «Я люблю, конечно, всех, но Любашу больше всех!»
Та застыдилась, закрыла лицо руками, сорвалась вдруг с лавки и, круто изгибаясь стройным станом,
побежала берегом. На спине змеей заметалась тяжелая коса. Девчата, гомоня, кинулись ее догонять и вскоре
привели назад, тихую, покорную.
— А кто же… это самое… Любашку напугал? — крикнул гармонист и лихо растянул меха.
Девчата хором:
— «Костя Богатыреночек — мой басенький миленочек!»
Богатырев сидел, посмеиваясь, искоса поглядывая на привлекательную девушку. Герой Гражданской
войны Константин Богатырев был кумиром районной молодежи и сам любил молодежь, их песни и гулянья.
Солнце давно уже скрылось за темным бором. С реки через прибрежные кусты тальника просочился
на луга туман, сгустился в низинах, оставляя открытыми лобные места. Такая же легкая и тягучая, чуть
грустная, но красивая, плыла над округой девичья песня, звало милого на свидание истомившееся сердце. И
от станицы по одному, по двое подходили парни, молча присаживались. Видя вокруг задумчивые, немного
грустные, но счастливые лица, Константин Алексеевич сам млел от сознания того, что именно он, его труды,
кровь его погибших товарищей дали это счастье молодым.
Песни кончились. Молодым охота поиграться, а старикам пора на покой.
— Не уходите, — в самое ухо протек горячий шепот. — Мне надо с вами поговорить.
Богатырев склонил голову:
— Что тебе, Любушка-голубушка?
На шее у нее бусы в виде сцепленных лепестков. Внезапно Константин будто почувствовал аромат этих
цветов.
— Проводи меня, Любаша, до околицы.
Глаза у нее печальные, доверчивые. Видать, пролетела девка. Богатырев отвернулся. Но у околицы
обнял ее и притянул к себе.
— Зачем? — Любаша подняла на него испуганный взгляд. — Разве без этого нельзя?
— Нет, — прозвучал его приговор…
Константин шел ночной улицей. В уставшем теле плескалась нерастраченная нежность. Вдруг
навстречу из проулка, гулко гремя на рытвинах, выкатилось старое тележное колесо в металлических шорах.
Что за чертовщина? Кто балует? Константин увернулся от колеса, замедлил шаг, вглядываясь в темноту.
— Никак трепки захотели?..
Он был уверен: парни балуют. Никто не ответил, ничто не шелохнулось в темноте проулка. Только
сзади, нарастая, послышался стук колеса. Будто заново пущенное, оно катилось прямо на него. Константин
отпрянул в сторону, и колесо, вертанувшись, снова покатилось к его ногам.
Вот тут-то и приключился с Константином Богатыревым неведомый прежде страх: голова налилась
холодом, а волосы встали дыбом. И он пустился в позорное бегство. Ноги едва касались земли — так быстро
он летел, рискуя сломить голову в какой-нибудь рытвине. Земля была усыпана засохшими тополиными
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
почками, и они громко хрустели на пустынной улице, но еще громче, до громового раската грохотало,
настигая, проклятое колесо.
Вот и дом Михайленкова с высокими воротами. Богатырев, распластавшись по земле, нырнул в
подворотню, пересек двор, вбежал на крыльцо, забарабанил в дверь:
— Фомка, открой! Слышишь, открой скорее…
Страшный грохот потряс ворота. Богатырев беспомощно оглянулся: еще один такой удар — и от новых
ворот щепки полетят. И этот удар не заставил себя ждать, сорвавшись с петель и запора, упала калитка.
Чертово колесо победно крутанулось на ней, будто высматривая Константина, и покатилось к крыльцу.
Богатырев вдруг почувствовал, как подгибаются, становятся чужими, непослушными ноги. Он завалился на
спину. Под могучей рукой жалобно хрустнули свежерубленные перила и упали ему на грудь.
Из малухи выскочил Назаров, в нижнем белье, как приведение в ночи, и побежал к Богатыреву на
выручку, стреляя из нагана в черный проем ворот. Одна из пуль цвиркнула по колесу, выбив искру из
стального обода, другая расщепила спицу. Крутанувшись брошенной монеткой, колесо выкатилось со двора.
Но Назаров этого не видел. Склонившись над Богатыревым, он тщетно пытался поднять ставшее
беспомощным и свинцовым могучее тело.
— Костя, что с тобой? Ты ранен?
— Ты видел? Видел? — бормотал тот. — Помоги подняться. Нет, черт, не могу.
Назаров забарабанил в дверь:
— Эй, хозяин, открой!
— Кто стрелял? — раздался голос казачка из-за двери.
— Я стрелял. В кого стрелял, того уж нет. Да открой ты, чугунная голова.
Дверь чуть приоткрылась. Косой клин света упал на крыльцо, осветил Богатыреву плечо. Вслед за
керосиновой лампой в дрожащей руке показалась испуганная физиономия Михайленкова.
— Командир, ты ранен или назюзюкался так? Эх ты, елки-намоталки, да ты ж мне все крыльцо
порушил, так-растак…
— Помогите подняться, — прохрипел Богатырев. — Что-то ноги не слухают…
На следующее утро они уезжали из станицы. Теперь Назаров уселся возницей, а Богатырева уложили
в телегу. Выглядел он хмурым и беспомощным. Молчал и шевелил губами, будто разговаривая сам с собой.
Собрались станичные, прощались с Богатыревым, сочувственно вздыхая. На Назарова никто не обращал
внимания, и Иван Артемьевич отлучился незамеченный. Потом, в пути, развлекая товарища разговорами,
сообщил:
— А знаешь, я перед отъездом все-таки заскочил к той бабке, ворожее. Чем черт не шутит, вдруг что и
скажет про судьбу Андрея Федорова. Да только не до гаданий ей теперь. Сидит, стонет, как воет, руку белой
тряпкой замотала. Говорит: собаки покусали. Да где там собаки, мне сдается — ранение у нее пулевое: кровь
сквозь тряпицу так и сочится.
— Это она мне за Лагутина мстит, ведьма чертова, — уныло покачал головой Богатырев.
Но Иван Артемьевич его не понял.
ПИОНЕРЫ
Умирала Наталья Тимофеевна. После недельного поста в тело пришла необыкновенная легкость, а
голода совсем не ощущалось.
— Мама, да поешь ты, — ворчала Аннушка. — Нельзя же так.
Была она на последнем месяце и ходила утицей по землянке.
— И пить совсем не хочется, — шелестели старческие губы. — Чистой на небеса уйду.
— А? Что? — Аннушка досадливо отмахнулась.
Во дворе грохнул ружейный выстрел. Трехлетняя Люся, игравшая с куклами на земляном полу,
подняла темноволосую головку, Аннушка не обратила внимания, Наталья Тимофеевна вздрогнула.
— Егорка упал.
— С чего ты взяла? — удивилась сноха. — Уток стреляет, болото-то рядом.
Вошел Егор Кузьмич, пригибая голову в низких дверях, с подстреленным селезнем. Показал трофей
дочери, отдал жене. Та тут же пристроилась у печи щипать.
— Что с картошкой-то тянешь, а как дожди пристигнут? Выходила, на горизонт смотрела — вроде как
насовывает.
— Да я что, разорвусь? И на дому один, и в огороде.
— Ты лешку вскопай да иди, колотись, а я повыбираю.
— Егор, — позвала с кровати Наталья Тимофеевна. — Посиди со мной.
Егор Кузьмич оглянулся на мать, кинул взор на двери, потоптался в нерешительности.
— Посиди. Помираю.
— Ну что ты, мама, — Агапов сел на табурет у изголовья, пригладил матери седые волосы. — Вот
погоди, дом дострою, переселимся, и встанешь ты на ноги и побежишь с внучкой наперегонки.
— Када ты его достроишь, меня уже не будет.
— Потерпи. Должны до холодов перебраться.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ты, Егорушка, двужильный, — Наталья Тимофеевна легко, одними пальцами погладила
мускулистую руку сына. — Весь в отца. Такой был Кузьма Василич — спорый, сильный, мастеровитый.
Любую работу правил, никогда в помощь не звал. Сколь уж в земле лежит — не упомню. Теперь мне свиданью
назначает…
— Ты, мама, как скажешь, — откликнулась у печи Аннушка. — Он погиб, едва сорок перевалил, а тебе
уж восьмой десяток — какая вы пара?
Наталья Тимофеевна обиженно поджала губы:
— Ты думаешь, там, на небесах, года не идут? Идут.
Анна Егоровна опустила с колен утку:
— Так это… Люся наша первая, должно быть, в школу пошла… небесную.
Она склонила голову к плечу, задумалась. Внимая ее словам, примолкли все, углубились в память.
Только маленькая Люся бубнила что-то, тихонько выговаривая своей тряпичной воспитаннице.
Наталья Тимофеевна опять погладила руку сына.
— Ты с Нюркой-то помирись, на похороны позовешь и помирись, хватит вам собачиться, не чужие.
Егор промолчал, накрыв своей широкой ладонью материну иссохшую руку.
— Матрене сообщи.
Сын покосился на нее и легонько покачал головой.
— Умерла Матрена. Как Леночку схоронила, жить не захотела и уморила себя.
— А что с Ленкой случилось?
— Проглядели девку, от аборта померла.
— Таньку с Егором позови.
— Нету Таньки, в войну всем семейством угорели. Егор уж с другой живет — поди, не откликнется.
— Федосья?
— Вряд ли. Не в уме она, совсем блажная. А Илья родни чурается — думаю, не приедут.
— Лизка приедет.
— Лизка приедет, — как эхо повторил Егор.
— Вот кому повезло в жизни. И сколь же у меня детей было — одиннадцать?.. двенадцать?.. — всех не
упомню. Любил Кузьма Василич мой ребятишек, до смерти любил. Особенно сынов. Оно и понятно: кому-то
род продолжать. Тебе досталось. Федора корень пресекся. Антон по молодости помер. Ты один Агаповым
остался. Василич так и сказал, на фронт отъезжая: пуще всех береги последыша — он тебе и кормилец, и
поилец будет на старости лет. Так и вышло, по его.
Устала, глубоко вздохнула всей грудью, прикрыла глаза. Егор покосился на дверь, встал на цыпочки,
осторожно потянул свою руку из-под материнской. Наталья Тимофеевна встрепенулась:
— Егор… — поймала его взгляд. — Сыночка, прости меня за Антошу, не досмотрела, не уберегла —
моя вина.
Пришло время Егора до отказа наполнить грудь воздухом и тяжело выдохнуть.
— Век себя казнить буду, — продолжала Наталья Тимофеевна. Поманила пальцем сына. Тот
наклонился к ее лицу. — У Нюрки пупок вверх торчит — парнишку жди — верная примета.
— Дай Бог, — Егор потянулся перстами ко лбу, вспомнил, что неверующий, и почесал его.
Егор Кузьмич вскопал несколько рядов картофельных кустов, посмотрел на землянку — над трубою
вился дымок. Должно быть, Анна утку палит. Сейчас варить поставит и выйдет картошку выбирать. Это в еето положении! А что поделаешь? Нет других помощников, один, как перст, бьется, и дом надо до холодов
закончить, и с огородом управиться.
Егор взобрался на крышу, заскрипел шлак под ногами. Кинул взор на округу — ни кола, ни двора — с
него начинается улица. В исполкоме так и сказали, вбитыми колышками обозначив усадьбу: здесь будет
новый микрорайон, стройся, «пионер». До болота рукой подать — дичь не пугана, на берег выходит. Егор
покосился на ружье с патронташем, лежавшие рядом с плотницким инструментом. Стрелял с крыши в
пролетавших уток, стрелял метко, не для баловства. Еще вот задумка: плоскодонку сколотить, сетей навязать
— только ленивый здесь не прокормится. Вздохнул: сначала дом.
Стропила поставлены, обрешетку закончить и можно толь раскатывать. Крышу закроет, окна вставит
(рамы смастрячены, застеклены, ждут в сарае своего часа) и можно печку разжигать: новоселье. Внутри и по
зиме копаться не зябко. Успеть бы до дождей: кончается бабье лето — двадцать третье сентября.
Егор пристроил доску к общему ряду, тремя ударами молотка пришил ее гвоздем к стропилу. Работа
закипела, увлекла — руки делают, а мысли опережают. Как толь без помощника стелить? Что-нибудь
придумаю. Так думай!
Ложатся доски в ряд, ниже, ниже, скоро уж весь скат покроют. Показалось, крикнул кто-то. Егор
наклонился, за стропила держась, кинул взгляд вниз, на подслеповатую — с одним оконцем — землянку.
Потом посмотрел на огород. Аннушка уж три ведра картошки набрала — стоят в ряд, его дожидаясь, ей-то не
унести. Сама откинулась назад, на руку оперлась, другой машет ему. Как матрос по трапу, мигом спустился
по приставной лестнице лицом вперед.
— Ой, Егор, началось.
— Подожди, потерпи.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Кинулся во двор, выкатил из сарая мотоцикл, топнул по рукоятке — завелся. Бывает, что и не
уговоришь, дергаешь, дергаешь — надо бы зажигание проверить, да где время взять. Побежал за женой.
Привел, осторожно придерживая за плечи.
— Садись.
— Егор, да разве ж можно так? Не доеду ведь…
— Ты ноги на одну сторону ставь и коленки прижми. Держись руками крепко, а я тихонько поеду.
Устроились, поехали.
— Ты бы маме сказал, потеряет ведь.
— Не потеряет. Тебя отвезу и вернусь, в больнице я на что?
— Брось, сегодня не работай. Картошку собери и отдохни. Утку довари, Люсю покорми. Мама, вот
беда, совсем есть перестала — ты уж уговори, постарайся. Ой!
— Ничего, ничего, потерпи, подъезжаем.
Иж-49 без дороги, целиной катил в райбольницу…
— Ну ты, папаша, и удумал. Разве ж можно роженицу на мотоцикле везти? Потерял бы вместе с
ребенком.
— Ничего, ничего, — суетился Егор, провожая жену в приемный покой. — Доехали, и слава Богу.
— Ждите.
Егор присел на стул, откинул голову к стене, прикрыл глаза. Почувствовал, как неимоверно устал за
эти годы мытарств на чужбине, если считать Петровку родиной. Прав ли он? Туда ли идет и семью за собой
тащит? Не проще ли было бы пойти к Пестрякову Пал Иванычу (он теперь первый в райкоме) и попросить
какую-нибудь должностенку? Может, и квартиру б дали. К чему кажилиться пупком, когда головой можно
все проблемы решить?
И приснился Егору сон: голые задницы, нахально целясь в него, пихаются, друг дружку оттирают. Что
за чертовщина! Он обошел этот диковинный строй и удивился еще больше — мужики, как свиньи, стоя на
четвереньках, хватают ртами из корыта куски, хлебают бурду, торопятся набить брюхо и все никак не могут.
Ба, и знакомые все лица! Петровский председатель (как же без него в таком деле?), предисполкома здесь,
районный прокурор… Эк их понагнало-то к кормушке! Жрут, давятся, торопятся, каждый на соседей косится
зло — брюхо друзей не терпит.
— Место присматриваешь, брат?
Егор вздрогнул и оглянулся. Федор? Нет, не Федор — солдат, как исполин-памятник, в плащ-палатке,
каске, с автоматом на груди. Лица не видно, а голос, вроде, братов.
— Федор? Ты? Живой?
— Жив, покуда помнят.
— Не знаешь, почему мужики-то голые?
— Народ их такими видит.
— Да нет, люди кланяются им — они власть, они сила.
— Люди кланяются, а народ презирает. Народ — это память, это истина, это История. Хочешь, чтоб
тебя таким запомнили?
— Что ты! — испугался Егор. — Пинка бы им дать под зад.
— Ну и дай…
— Мужчина! Вы чего распинались? Примите одежду…
Егор вздрогнул и проснулся. Немолодая пухленькая сестричка подала сверток.
— Роды начались у вашей супруги, ждите, скоро результат будет.
— Не могу, ребенок дома без присмотра.
— Ну, поезжайте. Свое дело вы уже сделали, теперь мы как-нибудь без вас…
Небо затянуло серой мглой. Когда Егор спрятал с крыши инструмент, собрал вскопанный картофель,
закрапал дождь — недаром покойник во сне привиделся.
— Говорю, Федора во сне видал, пока в больнице сидел, — повторил Егор и окинул взором домочадцев.
Люся наигралась своими куклами и просила есть. Наталья Тимофеевна лежала с закрытыми глазами и
открытым ртом. Так уж был сотворен ее дыхательный процесс — вдыхала носом, а выдыхала ртом. Зато
никогда не маялась горлом. Егор тревожить ее не стал, но на всякий случай поднес к губам перышко из
подушки — оно затрепетало. Достал утку, расщипал ее на кусочки в тарелку, поставил перед Люсей. В бульон
сыпанул две горсти домашней лапши и необжаренный лук — так любил. Подкинул в печь.
За окном стало темней — дождь усилился. Егор разжег керосиновую лампу. Люся поела и заклевала
носом. Он сел на стул у изголовья кровати, позвал дочь. Та пристроилась на коленях, согрелась и засопела,
уснув. Отец ее тоже сомлел. Дважды вскидывал голову, отгоняя дремоту, а потом, не в силах бороться,
пристроил ее на дужку кровати.
Вздрогнул, проснувшись от Люсиного голоса:
— Баба. Баба.
Дочка одной ручкой тормошила его подбородок, пальчиком другой указывала на покойную. Почему
покойную? Она жива. Она только что была жива. Но первый взгляд, просыпаясь, Егор бросил на лампу. Пламя
колыхнулось — кто-то вышел ли, вошел, хлопнув дверью. Дверь была на месте и недвижима. Душа отлетела,
подумал Егор и тогда назвал мать покойной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Наталья Тимофеевна лежала все в той же позе, но у открытого рта уже не трепетало перышко. Егор
поднес зеркальце для бритья, но и оно не затуманилось. Он взял ее за руку.
— Мама, мама… — потряс за плечо.
Поднял дочку на руки:
— Ты не боишься?
— Бабушка умерла, да?
— Да…
Белый больничный потолок отразил крик новорожденного, и Аннушка улыбнулась обескровленными
губами.
— Вот мы какие голосистые, полюбуйтесь, мамочка, на сынка своего. Как назовешь-то?
— Антоша… второй.
— Первый дома, что ль? Папаша?
— Утонул.
— Ну, этот не утонет — вон как бровки хмурит, сердится.
Завязав и обрезав пуповину, акушерка продемонстрировала ребенка мамаше. Женщины улыбались…
А мне было зябко в этом лучшем из миров, больно от их процедур, и я сучил всеми конечностями и
вопил во всю силу своих маленьких легких…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Михаил ВИШНЯКОВ
ЗАБАЙКАЛЬСКИЕ БОЛТОМОХИ
Книга рассказов33
ВОЛЬНО ВЬЕТСЯ ВИТИМ
Иван Голобоков и Аркадий Тузик — товарищи с детства, друзья — не разлей вода, два ствола пара!
Вместе на промысел ходят: один по левую сторону Кадым-россыпи, другой — по правую. Вместе
возвращаются: один сдает тридцать соболей и другой тридцать, Иван четыре рысьих шкуры, Аркадий три да
одну волчью. Ни в чем не уступят друг другу, во всякой оказии оглядываются и ставят прицел не хуже
товарища.
Сегодня у друзей праздничный день. Пошли на двух моторках в соседний леспромхозовский поселок
за водкой. Один купил целую сумку и другой сумку с опупком нагреб. Иван на сдачу взял банку кильки,
Аркадий банку тюльки. Хорошо бегут моторки, пыль водяная завихряется, кажется, солнце серебро сеет.
Открылся впереди зеленый остров, на нем гривка сосновая, лужайка понизу зеленеет, ветер-дуван
вербы раскачивает. Иван приткнулся своей лодкой со стороны протоки, глядит на друга. Аркадий переложил
руль налево, выкрутасу сделал и рядом причалил.
Вышли мужики на берег. Открыли банки да одну стеклянку с горькой, сели на лужайку по-эвенкийски
— ноги под себя, как подушки подстелили, руками уперлись в боки, сидят. У обоих в родне эвенкийская
кровь: у Ивана отец эвенк, у Аркадия мать эвенкийская женщина.
Посидели, помолчали по таежному обычаю, потом по чеплажке налили, чокнулись.
— Однако, хорошая охота зимой была, — разговорился Иван.
— Хорошая, — подтвердил Аркадий.
Выпили, посмотрели на реку, на синие горы.
— Однако, нынче лучше будет, — предположил Иван.
— Будет лучше, — согласился Аркадий.
Еще посидели, плеск реки послушали.
— Я мог тридцать одного соболя взять, — размечтался Иван. — На путике у седловины он шел прямо
в мой капкан, да кто-то испугал зверька. По следу видно: бросился в сторону. Ты не стрелял напротив
седловины, не помнишь?
— Однако, стрелял, — раздумчиво протянул Аркадий.
— Ты испугал!
— Может, я, — кивнул Аркадий.
Поглядели друг на друга, выпили, помолчали.
— Однако, я тебя ударить должен за это, — предложил Иван.
— Если считаешь так, то ударь, — согласился Аркадий.
Размахнулся Иван, звезданул Аркадия в скулу, полетел друг сердешный на спину. Поднялся, пощупал
синяк, посмотрел на небо, на речку, сел на прежнее место.
— Но давай теперь выпьем, — говорит Иван.
— Давай, — поддерживает Аркадий.
Выпили, полюбовались на сосны зеленые, на дальний хребет.
— Однако, я меньше твоего соболя напугал, ты меня больше ударил? — высказал гипотезу Аркадий.
— Может, больше, — согласился Иван.
— Однако, я сравнять должен.
— Если считаешь так, то сравняй, — утвердил Иван.
Размахнулся Аркадий, треснул друга в лоб, два кубаря сделал Иван через голову. Поднялся, пощупал
шишку на лбу, посмотрел на моторку, сел на свое место. Выпили еще, помолчали, думая о своем.
— Однако, ты больше добавил, чем я переударил, — высчитал Иван.
— Однако, больше...
— Теперь я сравняю настолько, насколько ты переударил.
— Если так считаешь, то давай, уравнивай...
Два часа качались на волнах моторки, постукивая друг друга рыжими боками. Все это время с берега
доносилось: ты меня пере-переударил, я сравнять должен... а теперь ты пере… я уравнять должен.
33
Печатается в сокращении.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Напучкались друзья досыта, сидят на берегу, мирно смотрят на Витим, на ласковое небо над вечным покоем
тайги.
— Однако, моя шишка на лбу не меньше твоего синяка, — совершил умозаключение Иван.
— Однако, не меньше, — мудро согласился Аркадий.
— Вот и ладно, — улыбнулся Иван.
А тут гнал по Витиму свою моторку участковый Ильин. Увидел друзей, их лица разукрашенные,
кричит:
— Что случилось, Голобоков?
— Однако, ничего не случилось, начальник.
— А фонари на лицах откуда?
— Траву винтом косили под водой, водоросли для изюбра готовили.
— Косили, — подтвердил Аркадий.
— А-а, — только и протянул Ильин, прибавил газу и помчался себе, думая: «Вот ушлые эти местные
охотники, надо попробовать: как это винтом водоросли косят?»
Сидят Иван с Аркадием, головы мочат, о жизни размышляют. Вольно вьется Витим среди зеленых
островов, хребтов высоких, берегов обрывистых и длинных отмелей. На перекатах пыль водяная завивается,
кажется, солнце серебро сеет…
БУДЬ ЗДОРОВ, КЕНГУРУ!
— А и добрый козак ты, Афанасий!
— Добрый и ты, Грицай!
Так оценили друг друга два мужика, два свата-родственника, сидевшие в обнимку за свадебным столом
в центре просторной горницы.
— Гарно живешь, — добавил Грицай.
— Браво живу, паря, — согласился Афанасий Путинцев.
И действительно: дом-пятистенок Путинцевых срублен из прожаренной в смоле даурской
лиственницы, ставни и наличники изукрашены резьбой с петухами и подсолнухами. Мало у кого в Акше
хватило сил и на домовитость, и на красоту. Афанасий же два года с нанятым плотником каждую субботувоскресенье резали, выпиливали и выжигали деревянное узорочье, карусель кружевную.
Сам Афанасий — мужик не гнутый грозой, налитый ядреным хмелем здоровья, наделенный от бога
силушкой и голосом: захохочет — телевизор у соседей глохнет, крякнет на Ононе — таймени от испуга на
отмель выбрасываются. В старину про таких в Акше говорили: семерные сани, шкворни кованые, столбчатая
плеть.
Гарная жена и Галя Путинцева. Родом с Украины, брови — как сабли запорожских казаков, плечи —
лебеди белые, грудь высокая, истомой не тронутая. Залетела в Сибирь — не померзла яблоневым цветом, а
еще ярче разгорелись щеки, да стать выходилась полная, зрелая.
Дюжих ребят вырастили Путинцевы — пять плугов чубатых, пять лемехов плечистых! Глядел, бывало,
на них Афанасий, думал: эти пойдут пахать — обильный урожай приспеет в Акше!
Так и сбылось: старший сын Николай неожиданно привел в дом невестку. Что тут делать, женить надо
парня. На свадьбу всю родню пригласили Путинцевы. С далекой Полтавщины приехал Галин старший брат,
дядя Грицай, хохол здоровенный, как сам Афанасий, только кулак покрупнее, пожалуй, такой, что нельзя
властям показывать — хватит еще трясучка кого-нибудь из столоначальников.
Вот и сидят Афанасий с Грицаем за столом свадебным, новую родню и гостей заправили как следует,
да и сами по доброй четверти горилки ухайдакали. Пляшет молодежь на веранде и во дворе, женщины, бабы
и бабешки шепчутся о своем, блюда-тарелки меняют, ребятня глазастая бегает. Хорошая свадьба идет.
— А скажи-ка, Грицай, почему вас хохлами зовут? — спрашивает Афанасий. — Не в обиду тебе
говорю, а ради интереса.
— У старых козаков оселедец на голове был такой...
— Селедка, что ли? — удивляется Афанасий.
— Та ни, оселедец — чупрына на башке, хохол, по-вашему, — пытается объяснить Грицай, но слабое
знание русского языка мешает ему. — Козаки запорожские носили такой клок волос, хохол, по-вашему.
— А-а, — протягивает Афанасий, как ветер в печной трубе.
— А як вас клычуть? Як вас обзывают? — в свою очередь спрашивает Грицай. — Та и я не в обиду
кажу тебе, а с интересом.
— Гураны! — гордо отвечает Афанасий.
— Ще це вона таке, гураны? — спрашивает Грицай.
— Ну… гуран — это самец косули, козел лесной.
— Козел! — хохочет Грицай. — Забудай тебя козел. Гарно клычутъ.
Тут к Афанасию с Грицаем подсаживается новый родственник, поджарый, но ухватистый на слово
Данила Кухтерин. Он уловил конец разговора и удачно прицепился:
— Не-е, это не от козла пошло, это наши охотники шапки такие шили, арогды назывались: на макушке
уши, как у гурана, для маскировки, чтоб скрадывать легче. А расейские, которые впервые попадали в Сибирь,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
из-за этих шапок и прозвали нас, старожилых сибиряков, гуранами. Но мы это с гордостью понимаем, да,
Афанасий?
— Гуран — это, брат ты мой, во! — Афанасий показывает кулак, утверждая крепость и силу сибирскую.
— Давай по чарци за это, — предлагает Грицай.
— Давай, — соглашается Афанасий и наливает три стопки.
Они поднимают дружно, чокаются.
— Будь здоров, хохол, — ввертывает Данила.
— Хай живе… — Грицай мучительно вспоминает незнакомое прозвище... и неожиданно выпаливает:
— Кенгуру!
— К-кто? — потемнел лицом Афанасий. — К-как ты нас назвал?
— Сам же казав: кенгуру, — уточнил Грицай с удовольствием,
— Мы!!! Кенгуру?! Эти пузатые чучела австралийские? Это, это... — задохнулся от обиды Афанасий,
вздыбился над столом и ахнул со всей силушки Грицая.
Добрый казак был Грицай, полетел — восемь стульев сшиб, остановился только у крашеной
перегородки. Тряхнул головой, вытрусил из очей красные искры, подошел к Афанасию и звезданул свата в
лоб. Добрый казак был и Афанасий, полетел — девять стульев сгрудил в другую сторону.
— Гур-ран! — ревет Афанасий.
— Кенгур-ру! — обзывается по незнанию Грицай.
Ой и хорошо, что Путинцевы нарастили дюжих ребят. Сбежались молодцы, насели на батьку и Грицая
впятером — сила силу ломит — остановили побоище.
Поник Афанасий, а Грицай, как Тарас Бульба, изронил со слезой на глазах:
— Ото добрячи хлопцы у тих кенгуранов наросли.
А тут и Данила спохватился, принес баян, развернул меха и затянул «Распрягайте, хлопцы, коней». Тут
и гости подтянули, и могучая песня полилась над Акшой. И не стало ни хохлов, ни гуранов, одна согласная
сила, широта, могущество повели свадьбу дальше по широкой реке народной жизни...
КАК ЕВДОКИМ КУЗЯЕВ
ПИТЬ БРОСИЛ
Евдоким Кузяев, мужик по-житейски основательный, имел в характере один изъян, который портил
всю его репутацию: в самом начале охотничьего сезона он запивал. Пьянствовал Евдоким обстоятельно, с
натягом на целую неделю, с непонятным риторическим вопросом к самому себе: «А па-ачиму веревка круглая,
а против шерсти слабо, а?»
Промысловики прощали Евдокиму Дометьевичу такое злодеяние над здравым смыслом: во время
загула он не задирался с товарищами, не хватался за ножи, не стрелял в потолок.
Потом, возвращаясь к нормальной жизни, Евдоким любил каждое утро вычищать лицо импортным
лезвием, брился со значением, утверждая при этом: «Охотник — не зверь, он по чистоте лица — первый в
тайге». Сию назидательность и намеки на кого-то, у кого лицо не бритое, и невзлюбил молодой Андрюха
Мальцев.
— Чо он хвастается своей бритвой? Да я, если захочу, электрическую привезу. С аккумулятором!
С этой бритвы все и началось. Во-первых, конопатый Андрюха действительно достал горняцкий
аккумулятор, по мощности схожий с маленькой электростанцией: вверни лампочку или включи бритву —
«пашет и светит»! Во-вторых, осень в этом году затянулась, и к началу пушного сезона белка оказалась не
выходной, с черными потягами и крапинами по мездре. Вынужденное безделье томило промысловиков: один
конопатил избушку, другой мастерил ловушки, третий просто отсыпался.
Евдоким же по традиции отвинтил пробку пластмассовой канистры, опрокинул кружку, другую,
третью, порасспрашивал себя о веревке, которой что-то «слабо», и к вечеру рухнул на теплые нары. Тут-то
Андрюха и приступил, по его выражению, к профилактике. После ужина, когда печное тепло разморило даже
трезвых промысловиков, а уж Кузяев всхрапывал так, что лайки вздрагивали, Андрюха прищурил свои бусые
глаза и прошептал:
— Счас я его сделаю.
Развязал рюкзак, где до поры до времени прятал электробритву, извлек коричневую коробку
аккумулятора, подсоединил медные проводки. Мягко и тонко, словно кирпич в прогретой печке, запел
моторчик электробритвы, Андрюха пристроился к нарам, на которых спал Кузяев. Под умелыми руками
веселого брадобрея черная с проседью щетина мигом слетела с щек и подбородка сонного Евдокима.
Утром Евдоким Дометьевич свесил ноги с нар, покрутил тяжелой с похмелья головой, крякнул, натянул
старые валенки и потопал к умывальнику. Намылил руки, провел по лицу всей пригоршней, остановился,
снова провел — ладони мягко скользили по бритому лицу. Евдоким тряхнул плечами, плеснул еще одну
пригоршню воды на лицо. Задумчиво потер щеки, подбородок, потянулся к осколку зеркала.
— Чо, дядя Евдоким, голова болит? — участливо ввернул Андрюха.
— Не твое дело, — хмуро пыхнул Кузяев, протирая лицо полотенцем. Тут же открутил крышку своей
пагубы с брагой, налил, смачно крякнул, выпил…
К вечеру история повторилась. Евдоким спал мертвецким сном, а молодой брадобрей упражнялся над
его щетиной.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Второе утро началось с поиска зеркальца. Найдя его и увидев свое отражение, Евдоким набычился,
смолевые брови, как черные кошки, взлетели над глазницами.
— Чо случилось, дядя Евдоким? — с невинными глазами пристал к нему Андрюха.
Евдоким молчал, ошалело озираясь вокруг. Мужики подтянули животы — смех уже распарывал их.
Наконец Евдоким шагнул в угол, поднял свою канистру. Жахнул кружку, налил вторую, подсел к столу.
Зябкая дрожь колотила его. Потом он впал в глубокое раздумье. Вставая с лавки, ходил по зимовью, искал
свой рюкзак, рылся в нем. Но коробочка с бритвой и помазком была упакована его рукой еще в деревне.
К полудню мужики потрафили товарищу: дружно поддержали его, откупорили свои бутылки, чокались
и подливали Евдокиму…
На третье утро, после очередного вечернего бритья, Евдоким спал до десяти. Андрей уже по второму
разу вскипятил воду, заварил чай, стал будить:
— Дядя Евдоким! Вставай, паря, чаек готов.
Кузяев откинул полушубок, полежал минуту, потом осторожно, словно нес хрустальный кубок, поднял
руку, помедлил и, наконец, провел пальцами по верхней губе. В зимовье воцарилась тишина.
— Муж-жики! — свистящее шипенье рассекло воздух. — Муж-жи-ки, это что ж такое, а?
— Что такое? — всполошились все.
— Б-барада н-не растет, — почти заплакал Евдоким.
— Значит, допился, — авторитетно изрек Андрюха.
Евдоким взлетел с нар и, подрыгивая ногами, скособочено двинулся к подоконнику, на котором лежал
зеркальный осколок. Что уж он там увидел — одному богу известно, но, как ужаленный, скакнул на нары,
закрылся полушубком, застонал по-сычиному: «У-х… О-х…»
Андрюха же, расхаживая по зимовью, начал философствовать:
— Если борода не стала расти — значит, смерть дает первый звонок. У моего деда однажды после
такого запоя уши стали отваливаться набок. Пришлось резинку вкруг головы натягивать, уши закреплять...
И Андрюха, встав посредине зимовья, показал, как выглядел его славный предок. Мужики вылетели из
зимовья и, словно лайки у берлоги, закатились облавным смехом.
Целый день Евдоким Дометьевич не вставал с постели, бредил, просил прощения, трясся так, что
избушка подрагивала. Поднялся уже на вечерней заре. Выдернул из стены кованый гвоздь, сграбастал
канистру и обухом топора прибил ее к стволу сосны у избушки. Потом три раза продырявил ее картечью,
каждый раз заклиная: «Завязываю! Завязываю! Завязываю!..»
Десять лет минуло с той осени. Передовой промысловик Евдоким Дометьевич Кузяев держит свое
слово. По слухам, его примеру собирается последовать и Андрей Мальцев, который дважды пропивал деньги,
накопленные на мотоцикл...
А белую пластмассовую канистру, прибитую аршинным гвоздем к дереву, что возле зимовья, и сегодня
можно увидеть любому проезжему по дороге с Киркуна на Кыру.
РЫБАКИ ЛОВИЛИ РЫБУ
Витяха Веретенников и его братан Костя рыбачили с ночевой на протоке Онона. Или погода стояла
никудышная, или блесны не те подобрали, но через час они умаялись со своими спиннингами и почти враз
сошлись на таборе. Развели костерок прямо у воды, вскрыли банку ставриды. Открутили головку с одной
бутылки, «причастились» под холодненькую. Чай да перекур, да снова по рюмашке, да тары-бары — глядь, и
солнце опустилось за тальники. От костра озарение вокруг, тени за кустами движутся, мельтешня в глазах от
воды и всполохов огня.
— Братан, а, братан? — говорит Костя, нанизывая куски баранины на тальниковый шампур. — Я от
станционных слышал, что таймень здорово берет на мясо. Особенно в темноте.
— Ага, — согласился Витяха. — Давай попробуем.
Наживил на тройчатку добрый кусок мяса, махнул удилищем — леска со свистом ушла в темноту. Он
подергал ее, поводил, потрещал катушкой, подтянулся к костру, где комары не так донимали.
Тут и шашлык подоспел. Родственники причастились еще по рюмашке. Не успели насладиться
шашлыком — дернулась леска на спиннинге, лежавшем у ног Витяхи.
Братаны встрепенулись. Витяха тянет, Костя аж на носки привстал.
— Ую-юй! — дивится. — Какая холера упористая!
— Давай-давай, с выводом, с выводом, — подсказывает Костя.
— Не учи ученого!
Запенилась протока, забурлила вода, как под винтом моторки. В полутьме показалась из реки огромная
голова с двумя ушами-плавниками и горящими глазами.
— Рры! — тяжелый рык раскатился в воздухе.
— Крокодил, чо ли? — испуганно выдохнул Костя.
Черная туша, дав слабину на леске, сама рванулась на берег, открывая огромную красную пасть с
клыками.
— Братан! Спасайся! — крикнул Витяха, бросил спиннинг, и они ударились в побег.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сохатиными прыжками, перелетая через кусты боярки и черемухи, через маленькие болотца,
вырвались наконец на чистое место. Огляделись: у Витяхи порван рукав, у Кости штанина. Вот приключение
так приключение!
Тут их окликнул Владимир Сергеевич Бурдинский, длинный мужик в болотных сапогах с двустволкой
за плечами.
— Здорово, земляки.
— А, Сергеич, — узнал Витяха Бурдинского. — Понимаешь, паря, какую-то крокодилину зацепил на
леску. Аж рычит!
— Рычит? — удивился Бурдинский.
— Ты уж, паря-друг, заряди свою двустволку пулями, и пойдем, посмотрим. У нас там еще бутылка
осталась.
Бурдинский переломил ружье, загнал патроны с пулями, кивнул. Гуськом, поминутно оглядываясь,
осторожно двинулись на свет приречного костерка, где слышалось глухое ворчанье и плеск воды. Подкрались
из-за огня. Братаны остановились. У Витяхи лязгали зубы, как сегменты сенокосилки. Охотник, пальцы сразу
на двух курках, продвинулся ближе к костру.
— Шакалы! — неожиданно заорал Бурдинский. — Оболтусы! Это же мой Шарик! Да я вас перестреляю
за него!
— Бежим! — только и выдохнул Костя.
Второй побег от табора был похлеще первого, они знали, что Бурдинский стреляет не хуже
американских ковбоев. Остановились у самой сопки, охватывающей долину Онона с севера. Здесь пролегала
чабанская дорога.
— Ты зачем наживу за протоку перебросил? — забурчал Костя.
— Откуда я зная, что там собака Сергеича? — ответил Витяха. — Ты тоже хорошо глаза налил — уши
от плавников не отличил. Плавники-то на хребте, а не на голове растут.
— Ага, хорошей голове еще бы мозги добавить, — покрутил Костя у виска пальцем и устало побрел к
стогу сена.
Надо же где-то ночевать.
КАБАНЬЯ ТЯГА
Глаз у Авдея Люлина — черт на поторчине. Пока другие мужики моргают, он вперед всех наткнется
на поживу. Вся деревня видела: ездил по степи трактор со спецвагончиком, геологи или военные в нем, землю
не копали, камни не собирали, а смотрели на приборы да записывали. Ездил, ну и ездил по степи голубой
вагончик, а куда девался, другие не успели подумать — Авдей Люлин уцепил своей поторчиной — во-он он
стоит, брошенный в пойме речки, в зарослях камыша, чуть крыша белеет, будто клок тумана над болотиной.
Люлин накинул хомут с постромками на своего Гнедка, поехал в камыши. Целый день плюхался там,
сломанную ось заменил, выволочил брошенное добро и притянул его в свой двор. Чудо-вагончик: полки с
гнездами для приборов из финской фанеры, маленькая печка с трубой из нержавейки, два круглых окошкаиллюминатора в резиновых оправках, дверь с никелированной защелкой. Маленький, уютный, легкий на ходу
— лошадь без натуги катит. Это ж не вагончик для домашних кур или поросят, это ж настоящий рай для
охотника!
Авдей Люлин, это не было секретом, давно слыл заядлым утятником. Не одну сотню вечеров и утрянок
провел в камышах. Добывал на перелете чирков-свистунков и крякву, пеганок и шилохвость, свиязей и
разную чернеть. А после обретения спецвагончика вообще гоголем шею выгнул, хвост, что твой крохаль,
распустил: да, я — культурный охотник, да, я штаны на кочках не мочу, под кустом не ночую, чай на камыше
не подогреваю — моя печка на березовых чурочках как форсунка работает, только дым колечками!
Нынешней осенью Гнедка в вагончик запряг, взял с собой сына и двинул в самый дальний угол поймы.
Туда обычно не рисковали забираться другие утятники: вода порой по колено, на мотоцикле не проедешь, а
пешком брести по камышам десяток километров — ноги отвалятся. Люлину-то что до этого? Гнедок затянул
вагончик в самые пролетные места. Авдей отцепил постромки, подсадил сына на коня, сказал, чтоб ехал домой
строго по следу, иначе можно заблудиться в камышах.
— Через два дня приедешь! — наказал сыну. — Тут добычи будет — в мешок не укладешь.
С вечера побродил по камышам, осмотрелся, выбрал место у кромки небольшого прогала, встал на
вечернюю зорю. Утка часов с шести начала посвистывать, кругами ходить, собираться с полей на ночлег. За
десять выстрелов Люлин сшиб две кряквы, три серых, чернеть да две каких-то пестрых, северных, в темноте
не успел рассмотреть. Восемь хвостов за зорю — вполне прилично! Вернулся в вагончик, протопил печурку,
напился горячего чая, уснул.
Утром, еще чуть отзаривало, он уже выбрался из теплого логова, зарядил двустволку, подтянул
патронташ, двинул левее вагончика, там, в камышах, виделись кусты тальника, чувствовалось, что под ними
может быть островок, не затопленный водой. Так и оказалось. Люлин выбрал место лицом к заре, притих:
утка начинала подниматься на крыло.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сзади что-то захлюпало, он еще подумал: не сына ли жена послала за ним? Может, что дома
случилось?.. Оглянулся. Метрах в десяти из кустов на него глядели два злобных глаза и бусая щетинистая
морда. Дикий кабан! Откуда он в этих камышах, куда бредет, что делать?
Мысли не успели проскочить через умственный аппарат, а руки с испугу подняли ружье. И
драбалызнул Люлин секача из мелкой дроби повдоль щетины.
Секач хрюкнул, осел назад, а потом выстрелился, как из катапульты, в Люлина. Только вода брызнула!..
Каким чудом кабан не убил его клыками — осталось загадкой. Зверь пролетел мимо. Пока разворачивался,
взбугрив вокруг себя месиво из камыша и воды, Люлин успел протаранить куст и — напрямую к вагончику.
Куда отбросил ружье и патронташ, не помнил, но четко в мозгу вспыхнул образ левого заднего колеса с
рубчиком. Почти не коснувшись резиновой шины, выскочил, как та чертова поторчина, из болота и оказался
на крыше вагончика.
Секач снова пролетел мимо, развернулся и уставился рылом в небо, нюхтил и прохрюкивал воздух
сквозь ноздри.
— Чуха ты, чуха! — зло обозвал кабана Люлин.
Ситуация была смешной и не очень: кабан стоял перед вагончиком, а Авдей Люлин лежал пластом на
крыше, из резиновых сапог бежала вода, стекала вниз и звенела, как апрельская капель.
Влепить бы пулю, взлохматить, взбарабашить и вздедерючить это рыло, да как и чем? Насколько
хватало глаз, до самого горизонта расстилалась камышовая пустыня, бесконечно серая, затопленная водой. В
одиночку, парами, тройками, нитками и целыми каруселями проходили утки к югу, к монгольской стороне.
Кабан то замирал и стоял, как бусый пень, то крутил рылом, злобно хрумкал камышовую молодь. Уже
солнце поднялось, осинелся и растаял туман, большое небо сверкало и переливалось солнечными светляками.
Погода, как всегда в начале сентября, растеплилась, разомлела по-летнему. Люлину стало жарко. Сел, свесив
ноги в противоположную от кабана сторону. Расстегнул куртку, нашел сигареты, закурил. На этой крыше за
день-то можно и поджариться, изомлеть без воды. Секач, расцарапанный дробью, ни за что не уйдет. Надо
что-то решать.
Люлин снял брючной ремень, сделал удавку, накинул ее сверху на ручку вагончика. Потянул. Дверь
открылась. Кабан фышкнул, приблизился. Нет, никак не соскочить, не успеть зайти в вагончик и захлопнуть
дверь.
Люлин свесил голову в проем. В вагончике не было ничего такого, до чего можно дотянуться рукой.
Лишь висела у косяка рыболовная сеть. Еще не зная зачем, Люлин потянул за край — звякнули железные
грузила, зашуршала веревка. Секач отскочил метров на пять и стал скоблить передней ногой камышовое
месиво, грязь летела во все стороны, как из-под копыт коня. Люлин вытянул сеть наверх, хлопнул грузилами
по крыше. Кабан не реагировал, лишь нервно водил пятаком да ощеривал желтые клыки.
— Ну, душман, — пригрозил утятник, — достанется тебе!
Снова наклонился в проем двери с концом веревки. Глаза отыскали в полу прорезь для какого-то
кронштейна, она была скошенной так, что можно опустить конец веревки с грузилом, потянуть и насмерть
заклинить конец сети в днище вагончика.
Управившись с этим делом, Люлин собрал сеть, как аркан, примерился и кинул на кабана. Резким
прыжком прилепился к трубе, обхватил ее.
Кабан рюхнул, рванул пастью капроновые нити, перемочалил две-три, крутанулся, прорвал дыру для
рыла, на большее сил не хватило — крепка капроновая паутина! Тогда секач бросился в сторону. Вагончик
плавно сдвинулся с места, зашумел днищем по камышу. Ух и хватил душман, только треск над щетиной!
Метров сто голубой вагончик летел сквозь заросли, как линкор на ученьях. Кабан оказался лучше
Гнедка, он ни разу не вильнул в сторону, а таранил плавни строго по прямой линии. Остановился, перепыхтел
немного и опять пошел. У Люлина прошла дрожь, он даже повеселел, так ведь и выбраться можно из
камышей.
Часа два или три двигался вагончик на кабаньей тяге. Потом что-то треснуло внутри, полетели щепки
и... кабан вырвал конец сети из крепления. Качнулись камыши, и вольное плюханье удалилось. Тишина,
шелест метелки о стенку вагончика, синее большое небо…
Утятник Авдей Люлин лишился сети, ружья и патронташа, а после возвращения в деревню и рассказа
об этом соседу Валерке Кривошееву, приобрел кличку «Кабанья тяга». Даже про его жену Ирину Васильевну
в магазине можно услышать:
— Вон Ирина идет.
— Какая Ирина?
— «Кабанья тяга», ишь, вырядилась!
СОН В КУБЕ
На избе Ивана Каракулова прохудилась крыша. Дождь августовский дождит, ветер заветривает — сыро
и зябко жене Галине, дочкам Насте и Ленке, самому Ивану капель с потолка падает на папиросу и гасит ее,
замучался прикуривать. Не вытерпел хозяин, приставил лестницу к избе, полез наверх. Посмотрел — а крыша
цела, лишь три листа шифера ветром унесло.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Подремонтировал Иван крышу — удовольствие получил. Сел верхом на конек, смотрит на деревню и
озеро, небо с облаками, стадо коров, бредущее с поля. Сверху не только все видно, но и слышно далекодалеко.
Тут и уловило ухо Ивана странный разговор в стаде коров. Деревенский бык Ворчун сказал одной
корове:
— Жданка, видишь мужика на крыше?
— Вижу, — отозвалась та.
— Давай забодаем его.
— А за что?
— Его красная рубаха глаза раздражает.
— Давай! — согласилась рогатая.
Иван еще подивился: никакой красной рубахи на нем нет, одет в обычную с синей полоской. Но
животины уже кинулись к избе. Иван, не будь дурак, успел слезть с крыши, забежал в дом, крюк на дверь
накинул. Ворчун, упрямая голова, пытается прободать дверь, но ничего не выходит, только лоб крякает да
ботало брякает...
Проснулся Иван Каракулов, а это дождь в стекло барабанит. Ну и сон непутевый! Бык с коровой на
человеческом языке разговаривают, эка дурь опупенская!
Иван нехотя встал с постели, посмотрел на часы — семь утра. Дочки спят в кроватках, жена Галина по
рани на ферму ушла.
Еще с вечера Иван собрался на рыбалку, снаряжение приготовил. Дождь дождем, а рыбка к рыбке на
уху просится. Не стал пить чай, прихватил снасти, дождевик на плечи набросил, вышел на улицу. Пришагал
на берег, закидушки поставил, костерок разжег. Кучеряво на берегу: волна чуть шевелится, туман облег озеро
белой бородой, сизый дымок от костра, как продух в небе. А луг-то, луг! Серебряной брызцой покрыт,
переливается, веет росяной свежестью. Кучеряво!
Задумался Иван и опять услышал голоса. Оглянулся — бредет стадо по лугу, пастух кнутом
пощелкивает, а сквозь щелк ясно-ясно слышно, как бык Ворчун другой корове говорит:
— Майка, видишь мужика на берегу?
— Вижу.
— Давай забодаем его!
— А за что?
— Его красная рубаха все нервы раскалила.
— Давай!
Кинулись рогатые туши из стада к берегу. Иван сначала обмер, подумал, что это сон, но потом
припустил по росистому лугу. Добежал до ближнего леска, сиганул на березу. Перевел дух. Животины внизу
хвостами крутят, копытами в землю буцкают, мычат. Ворчун чуть не на дыбы встает, норовит достать Ивана...
Проснулся Иван в совершенно очумелом состоянии. Что же это такое? Сон во сне, двойной виток?
Казалось, проснулся, ан нет, видение продолжалось. Так ведь и крыша сядет набекрень, до психушки
докатишься, сплошная бардамельщина! Встал с постели, в зеркало погляделся. Лицо, как лицо, не
перекошено, лишь глаза осовелые, как у петуха после длительного кукареканья. Н-да... Зачерпнул воды из
кадки, попил.
Дочки спят, жена на ферме. На рыбалку надо идти. У дома затрещал мотоцикл, это подъехал другрыбак Толька Зимирев.
— Поехали! — махнул рукой Зимирев.
— Ага, — кивнул головой Иван.
— А ты что такой смурной? Галина кочергой огрела?
— Сон какой-то… вольтанутый, бр-р, — Иван потряс плечами.
— Это с недопоя, — схохмил Зимарев.
Иван не стал спорить.
По дороге друзья-рыбаки обогнали стадо коров, которых подгонял дедок Вырупаев. Иван еще
поприветствовал: мол, здравствуй, дед. Тот щелкнул кнутом в ответ.
Стали подъезжать к озеру. В это время Иван снова услышал голоса. В ужасе обернулся. Звук шел изо
рта Ворчуна:
— Пеструха, видишь мужика в коляске мотоцикла?
— Вижу. Это — Иван Каракулов.
— Давай забодаем его.
— А за что?
— Да он мне красной рубахой все глаза промозолил, просто сил нет смотреть на такую дерзость.
— Давай!
Иван вцепился в край люльки. Разбойники с поднятыми хвостами помчались за мотоциклом, аж куски
дернины, как черные хлопья, разлетались по сторонам.
— Толька, гони! — рявкнул Иван.
Зимирев крутанул ручку газа до отказа, мотоцикл взревел и полетел. Но упрямый Ворчун и Пеструха
не отстали, а, наоборот, сократили расстояние.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Давай, давай! — вопил Иван.
Нe помогло. Ворчун догнал мотоцикл, поддал рогами под коляску, машина рыкнула, поднялась на
воздуся и плюхнулась в озеро.
— А-а! — только и успел крикнуть Иван…
Теперь уж он проснулся по-настоящему. В холодном поту спина, а лоб раскаленный. Бешено прыгало
сердце. Адский сон, не приведи Господи: как матрешка — первый во втором, второй в третьем. Сон в кубе!
Иван покрутил глазами, не веря, а сейчас-то он спит или не спит? Поглядел на кроватки: дочки спят.
Жена, естественно, на ферме. Постучал кулаком по лбу — живой, боль чувствуется. Кое-как очухался,
включил газ, вскипятил чайник. Выпил два стакана. На улице щелкнул кнут — дедок Вырупаев ехал на своем
коне, сигналя хозяевам: пора выпускать коров со двора.
Иван выскочил на крыльцо и закричал:
— Эй, Вырупаев! Сергеевич! Ты скажи Ворчуну: нет у меня красной рубахи! Ну нет, понимаешь!
— Ладно, скажу, — флегматично изрек пастух.
— Да не ладно, а скажи быку: нет красной рубахи — понял?
— Мое дело маленькое, раз надо сказать — скажу, — испуганно пробормотал дедок и отъехал своим
путем.
— То-то же, — удовлетворенно изрек Иван. — А то придумали дураки рогатые: красная рубаха,
красная рубаха. Сроду такой не носил!
БОГ ШЕЛЬМУ МЕТИТ
Однажды дарасунский охотник, хитрован, склонный к браконьерству, Епифан Казыдлов добыл кабана.
Да не в глухой тайге, а почти рядом с поселком, на устье речки Будунгуй. Разделал тушу на части, запрятал в
густой ерник, побежал за транспортом.
Сунулся к одному мужику, другому, третьему — никто не соглашается поехать. То бензина нет, то
двигатель барахлит, то жена не отпускает. У всех причина выискалась, жлобы заклепанные!
Наконец уговорил Юрку Манженкина, тот на отцовских «Жигулях» форс на колеса наматывал.
— Мясо будет, — пообещал Епифан.
— Поехали, — расплылся Юрка.
Прифурчали на место, добычу в полиэтиленовую пленку завернули, погрузили в багажник, сверху
шкуру бросили, хлопнули крышкой — нормально! Покатили в Дарасун, только прутики мелькают.
Доехали до железнодорожного переезда, а он как раз закрылся. Впереди «Жигулей» прямо перед
шлагбаумом оказалась телега с чалым конем и шебутливым мужичком Кехой Парыгиным. Кеха бросил
вожжи на передок, слез с телеги, стал прохаживаться туда-сюда.
— А-а, Сергею Матвеевичу наше вашим с бритвой и кисточкой! — закричал он, увидев старика
Селезнева, тянувшего домашнюю козу за веревку. — Такой орел был, а теперь козопасом стал!
— Эх, не говори, паря, — вздохнул старик Селезнев. — Старуха, она... старуха, с нею не поспоришь.
Вот и пасу. Да ты и сам в хомуте, с конем в пристяжку перед своей бегаешь.
— Не, — не согласился Кеха. — Я еще иногда на рыбалку смываюсь. Вот позавчерась... — начал он
рассказывать.
Старик Селезнев заинтересовался: бородку теребит, глаза загорелись. Но коза, заброда Селезневская,
продолжала тянуть его своей дорогой. Старик несколько раз дергал за веревку, но коза, она... коза и есть.
Тогда дед машинально накинул конец веревки с петлей на конец шлагбаума.
— Позавчерась, — продолжал рассказывать Кеха, — вот такую щуку-щукенцию поймал на озере.
— Какую? — аж подался вперед Селезнев.
— На пять килограммов!
— Да! — ахнул Селезнев. — Правда?
— Козой буду! — вскинул Кеха руки. — Вот т-такую! — и развернул свои грабелки в стороны. И заехал
левой рукой в морду лошади.
От неожиданности лошадка вздрогнула и прянула назад. Раздался скрежет и треск, полетели на дорогу
стекла и ящики — задок телеги врубился в радиатор «Жигулей».
В это время сработала автоматика, и шлагбаум стал подниматься. Полосатая планка потянула веревку
и вздернула козу кверху. Бедная животина заверещала:
— М-ме… мме-е!..
Коза ревет — шерсть на ней дыбом встала. Селезнев тпрукает лошадь — та хрипит и тычками бухает
телегу в капот «Жигулей». Казыдлов выскочил из машины — пытается толкать конягу в зад и фышкает, как
на медведя. Манженкин в ударе молодой силы ловит за глотку Кеху, чтоб задавить, и что-то рычит. В общем,
цыганская распруденция, комедия дарасунская.
Оно бы еще ничего, так нет, заявилась к переезду милицейская машина с мигалкой. В ней три бравых
стража порядка, как помидоры на похмелку, в самый раз подоспели.
Начали разбираться. Юрка Манженкин с горя забыл про мясо, открыл багажник. Ого! «Помидоры»
сразу засекли шкуру. И кровь из пленки сочилась.
Ни на чем сгорел Епифан Казыдлов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПЯТНИСТЫЙ ДРЮК
Забайкальский медведь Лохматый — так звали его по причине дикой непричесанности — любил
каждое лето приходить из глухой тайги в долину Шилки. Для прокорма и еще какой-то неведомой нам цели
и надобности.
Степан же Андрюк, наоборот, летом стремился в тайгу, на устье какой-нибудь светлой речки,
впадающей в Шилку. Сварить «чай с дымом», посидеть у костра, послушать кукушку — Андрюк был
суеверным математиком, он измерял свои годы не по длине залысин, а по счету легкомысленной птицы.
Ни Лохматый, ни Степан Андрюк не знали, какой может быть их встреча — дружественной, как у
министров иностранных дел (так пишут в газетах), или не очень — как у боссов мафии. А незнание, это
известно всем, приводит к чудесам.
Вот и получилось. Степан причалил свою лодчонку в устье замечательно прозрачной речки Сосновки,
разобрал удочки, принялся таскать ленков, насаживая их на проволочный сдевок. Штук пятнадцать поймал.
День стал разогреваться. Степан снял и уложил на корму сапоги, штаны, рубашку. Окунулся в воду,
выбрался на отмель. Подтянул к берегу лодку, закрепил ее за тальниковый куст бечевкой. Набрал воды в
котелок, намереваясь разжечь костерок, но рой оводов, как всадники-крестоносцы с поднятыми копьями,
накинулся на него, всаживая на лету свои жала в спину, плечи, бока. Отмахиваясь от гнуса тальниковой
веткой, Степан взобрался на крутой мыс, надеясь, что там протягивает ветер и оводов меньше.
Наверху, возле больших сосен, он набрал сушняка, разжег огонь, устроил таганок, присел на валежину.
Солнечные блики ласково переливались в кронах деревьев, кудрявился дымок костра, смолистые ветки
горели дружно, щелкая веселыми углями в траву. Блаженство, рай земной! Степан жмурился, как морж,
наконец-то выбравшийся на волю из-под спуда житейских забот.
Внизу, у воды, что-то захлюпало, захрустело галькой. Степан приподнялся с валежины, посмотрел на
речку. Возле его лодки возился Лохматый, видимо, удивленный неожиданной находкой: на сдевке,
спущенном с борта в воду, водили плавниками ленки, лакомство исключительного вкуса и смака. Лохматый
зацепил левой лапой проволоку, поднял рыбу из воды, и начал уплетать за обе щеки чужой улов.
Степан Андрюк от неожиданности возмутился:
— Эй! — крикнул он. — Э-эй, ты чо делаешь?
Лохматый вздрогнул, выронил двух-трех ленков, оставшихся на сдевке, заворчал. Поднял морду,
понюхал воздух, ударил лапой по лодке. Бечевка лопнула, и лодка откачнулась от берега.
— Раскоряка чертова! — заорал Степан, свистнул и запустил в Лохматого огненной головешкой.
Медведь рыкнул, опустился на четыре лапы, скакнул по отмели и направился к обидчику. Степан тоже
рыкнул, рванул со всех ног мимо костра к толстой сосне, уцепился за нижний сук и, подтвердив теорию
Дарвина о происхождении человека от обезьяны, махом вскарабкался на вершину.
Косматый вкатился на мыс, остановился, опасливо поглядывая на костер. Уткнулся носом в траву,
заворчал и взял след Степана. Медленно пошел к дереву.
— Го-го-го! — заголосил Степан, засвистел, зафышкал и еще раз обозвал Лохматого непечатным
словом.
Медведь же, как всякий порядочный зверь на кормежке, два-три раза обошел сосну, царапнул когтями
по несъедобной коре и отвалил к центру поляны. Там были старые пни, среди которых острились курганчики
муравейников. Лохматый начал разгребать их, урчать и слизывать муравьев длинным языком.
Степан пришел в себя. В общем-то опасность миновала. Но пришла другая беда. На голое тело
набросились оводы. Они жалили бедного Степана так, что сосна тряслась. Степан отломил смолистую ветку
и, как мог, отмахивался от гнуса. Через полчаса его тело покрылось волдырями от укусов и черными от смолы
нахлестами.
Лохматый в это время, не покончив с муравейниками, неожиданно втянул голову и, крадучись, стал
подбираться к большой колодине, лежавшей одним концом на каменистом выступе. Степан замер от
предчувствия какого-то чуда.
Вот Лохматый привстал над колодой, ударил по ней могучей лапой, выдрал гнилой бок деревины.
Сунул голову в дыру. В ней что-то случилось — то ли загудел огромный вентилятор, то ли сработал пусковой
двигатель ракетной установки — Лохматого подбросило в воздух, и он как бы повис, поддерживаемый снизу
черно-желтым жужжащим фонтаном. Наконец медведь согнулся в лохматый ком, фукнул и со всех ног
покатился мимо костра, мимо сосны, на которой сидел Степан Андрюк.
Дикие пчелы-шершни! — догадался бедный рыбак-охотник и, не дожидаясь лютой казни, прыгнул на
землю. Лохматый впереди, Степан за ним — они летели, как два бегуна, к спасительной воде. Гул, треск
ломаемых кустов и рев огласили долину Шилки.
В тот миг, когда Лохматый и Андрюк вырвались на отмель, по Шилке плыл на моторной лодке
Тимофей Лоншаков, бывалый усть-карский рыбак, охотник и браконьер, человек, повидавший на своем веку
разных чудес и происшествий. Но такого, чтобы грязный, пятнисто-полосатый двуногий, может быть,
«чучуна» или «лесной человек», гнался за перепуганным медведем, не видывал сам и от других не слышал.
Тимофей двинул ручку газа, его моторка вздыбила нос, описала полукруг, пошла к противоположному берегу.
— Господи, пронеси! Господи, помилуй! — крестился Тимофей.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Медведь, подняв белую завесу брызг, плюхнулся в Шилку, поплыл, течение понесло его вниз, и вскоре
Лохматый исчез в тальниках ближней протоки. А Степан, присевший по макушку в воду, вынырнул,
убедился, что пчелы остались в тайге. Услышал звук моторки и узнал по корпусу лодки хозяина. Привстал из
воды, закричал:
— Тимофей, это я!
— Кто — ты?
— Андрюк я, Андрюк! — Степан вылез из воды и замахал руками.
Eго фигура на фоне реки и яркой зелени береговых зарослей казалась особенно хищной и зловещей.
Эхо летало от берега к берегу, отражаясь в скалах:
— …дрюк я! …дрюк!
— Не, паря, — пробормотал Лоншаков, — никакого пятнистого дрюка я не знаю. Береженого Бог
бережет.
Лоншаков прибавил газу и скрылся за поворотом.
Каким образом бедный Степан Андрюк отыскал свою лодку и как добрался до дому — это нам совсем
не интересно. Интересно то, что рыбаки и охотники из Усть-Кары знают теперь: на Шилке, при впадении в
нее замечательно прозрачной речки Сосновки, водится страшенный пятнистый «дрюк», который не то что
человека, самого Лохматого гнал и выгнал из тайги, и чуть не задрал на отмели. Благо, что медведь умеет
быстро плавать, а то бы, паря, беда...
ПЕТУХ НА ПРОТЕЗАХ
Деду Бронникову при рождении дали имя по святцам, в честь святого мученика Калистрата. Но
забайкальский народ, особенно такие забузовщики и заварганщики, которые живут в Борзе, все переделают
на свой склад и лад. Вот и потеряли люди-чудаки целый слог «кал», остался только Истрат. Ну и что вы
скажете: Истрат да Истрат — не хуже какого-нибудь Пилендея или Феострупа!
Дед Истрат Бронников проживает в своем частном доме при въезде в Борзю со стороны
Александровского завода. Его старуха с нежным именем Ангелина — подстать своему старику: такая
закудрявистая бабулька, что еще командарм Блюхер, приезжавший в Забайкалье воевать с японцами при
Халхин-Голе, на балу для офицерских жен изрек: «Вы, Ангелина, как мина, не один кавалер подорвется!»
Действительно, Ангелина Бронникова всю жизнь раззадоривала Истрата на какое-нибудь
закудрявистое дело. Кто первый в Борзе изготовил самодельный телефон от печной лежанки до бани? Кто
вместо собаки установил в будке лающий магнитофон? Кто научил экспортную партию попугаев,
поставляемых в Китай, вместо того чтобы кричать «Да здравствует Мао!» каркать «Привет, Линь Бяо!»?
Вот и в этот раз бабушка Ангелина, гостившая у внуков в Оловянной, услышала, что один тамошний
житель продает петуха, который не кукарекает. Последние денежки потратила, но купила оригинальную
птицу. Пусть Истрат не мается от безделья, а занимается с Петей музыкальным образованием!
В первый же день проживания у Бронниковых Петя показал, какой он петушатник: двор по кругу
обошел, борова клюнул, своих куриц на поленницу загнал и такой осмотр устроил, что и соседские клухи
переполошились. Конечно, было от чего: выглядел Петя роскошно — гребень, как маков цвет, крылья
багряно-иззолоченные с бирюзовым отливом, в каждом хвостовом пере червонная заря играет! А уж побежит
за курицей, так даже хмурый мэр Борзи восхитится: «Этот — догонит!»
И все же одно дело — поющий петух, совсем другое — немой. Чего-чего только не придумывал дел
Истрат: водкой и касторкой из пипетки в клюв капал, аспириновым порошком кормил, в бане парил, голодом
морил, ястребиным чучелом пугал, в горле курочьим пером щекотал — не поет, забияка.
Загоревал дел Истрат, хоть самому кукарекай. А что, подумал однажды, личный пример много значит
в обучении. Принес Петю в дом, снял со стены портрет еще молодой Ангелины, поставил его перед печкой.
Волосы на макушке натопорщил, брови пучком, усы торчком, руками, как крыльями, замахал, заголосил:
— Ку-ка-реку! Ку-ка-реку!
Петя от неожиданности навострился, на портрет Ангелины посмотрел.
А дед Истрат снова:
— Ку-ка-реку, ку-ка-реку! — да плечо Ангелины на портрете погладил.
И дрогнуло что-то в горле певуна, вырвалось:
— Ку! — хриплое, сдавленное, как стон.
— Ку-ка-реку! — взгорланил от радости дед Истрат.
— Ку! — подтянул Петя.
— Ку-ка-реку!
— Ку...
Еще немного, и обучился бы Петя, да принес леший не вовремя бабку Ангелину, ходившую в магазин.
Посмотрела почтенная Ангелина Алексеевна на концерт перед своим портретом, завихорилась, как БабулькаЯгулька, и пометелила позорщиков своей молодости: Петю — в окно вместе с форточкой, Истрата — в дверь
вместе с осколками трехлитровой банки из-под молока.
Нервное потрясение во время творческо-музыкального урока дало неожиданный результат: вечером
весь околоток услышал из курятника Бронниковых совсем уж неожиданное:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Ре-ку-кака! — запел Петя наоборот. — Ре-ку-кака!
И пошла перебранка по всей Борзе:
— Ку-ка-реку! — утверждают местные топтуны.
— Ре-ку-кака! — не соглашается Петя.
Настоящий переполох учинился: петухи горлопанят, собаки лают, коровы мычат, электричество
гаснет, местное радио передает прощальную музыку, милиция с мигалкой носится, а никто ничего понять не
может. Даже пограничники из Забайкальска запрос прислали: что за диверсия в Борзе?
Первой не вытерпела бабка Ангелина. Пошла в курятник с топориком, хотела пригрозить Пете, да куда
там — хитрый реку-какашник взлетел на крышу сарая, попробуй, достань его оттуда.
— Да чтоб тебя мотоцикл переехал! — брякнула в сердцах бабка Ангелина.
И то правда, говорят же в Красном Чикое: «Всем известно, как мы поем, да не все знают, как волком
воем». Назавтра пьяный мотоциклист налетел на Петю и передавил колесами обе ноги. Охнул дел Истрат,
подхватил бедную птицу, принес в дом. Забегала бабка Ангелина, достала ножницы, остригла перо на месте
переломов, перебинтовала петушиные ноженьки… Уж как только ни выхаживали, чем только ни лечили
Петю, но, видимо, не срастаются косточки у петухов, отпали голени до колен, как сухие веточки.
Кручина нашла на деда Истрата. Сидит на лавочке, глядит на своего любимца, переживает: певун в
самом зрелом возрасте, красавец и молодец, и петь научился, а инвалидность все дело портит. Тут проходил
мимо районный хирург. Дел Истрат хотел спросить, нельзя ли Пете чем-то помочь? Но тот торопился:
— В Читу еду, новая партия протезов пришла, — объяснил.
Протезы! Это слово ввинтилось в мозг дела Истрата. Вскочил с лавочки и на несколько дней залез в
хозяйственный сарайчик. Пилил что-то, паял, клепал, сверлил. Наконец торжественно вынес на свет
настоящие петушиные протезы — изящные латунные трубочки с когтями-опорами, с винтами крепления, с
никелированными ободками. Тут же, в присутствии и при личной консультации бабки Ангелины, Петя был
обут. Он некоторое время стоял, недоумевая: что за диво? Покивал головой, пошевелил перьями, шагнул и
плюхнулся в пыль.
— Ничего, Петя, мужики пьяные тоже падают, но ведь встают, — не огорчился дел Истрат. — Давай
снова.
Целую неделю шли тренировки. Истрат соорудил вокруг Пети проволочную поддержку и добился
первых шагов. Постепенно птица приловчилась к равновесию, начались пробные забеги. На восемнадцатый
день тренировок, звеня и сверкая латунно-никелированными ногами, Петя догнал первую курицу. А там дело
пошло, правда, иногда бежит-бежит, винт на протезе расхлябается — бряк! — и авария. Лежит бегун, глазок
на Истрата косит, мол, что ж ты, старый хрыч, слабое крепление сделал?
Слава о знаменитом петухе на протезах пошла по всей Борзе. Это, конечно, заело кое-кого. Выискался
с другого конца Борзи некий любитель бойцовских петухов, дед Лунев. Приехал на своем «Запорожце» с
компанией подвыпивших дружков.
— Тоже мне, броненосец объявился! — закричал. — Да мой Бардадым разнесет твоего колченогого по
перышку! Давай бой устроим!
— Вот твоему Бардадыму! — показал кукиш дед Истрат. — Бой так бой! В следующее воскресенье и
при людях-свидетелях.
Объективности ради надо сказать, что Луневский Бардадым был страшенным созданием природы:
черный, как ночь, клюв совсем не петушиный, а коршунячий, ноги мощные, грудь — что панцирь королевской
черепахи, буграми бугрится.
Не знаю, что бы делал дел Истрат без бабки Ангелины. Полпенсии израсходовала, но достала через
китайских туристов три коробки с ампулами женьшеня. Петю, чтоб силы не расходовал, от куриного царства
освободила и стала поить через три часа настойкой женьшеня с пантокрином.
В воскресенье сошлись противники на берегу Борзянки. Народу собралось человек сто, а может, и
больше. Четыре кола в землю вбили, веревкой ринг обтянули, судью со свистком назначили. Бардадым был в
черном углу, Петя — в красном.
— Давай! — свистнул судья.
Черный Бардадым, как японский ниндзя, подпрыгнул над рингом и сразу же долбанул Петю клювом в
клюв — искры не полетели, но жженой костью пахнуло. Петя привспорхнул, затопотал протезами. Но
Бардадым уже второй раз долбанул его по гребню, кровь пустил. И тут Петя, защищаясь левым крылом,
размахнулся правой латунной ногой, ка-ак поддал снизу — кубарем полетел Бардадым. Петя, вспомнив
мастерство аргентинских футболистов не спускать мяч с ноги, бренча и звеня протезами, догнал и — второго
кубаря, и третьего! Дофутболил противника до края ринга и напоследок шандарахнул так, что Бардадым
перелетел веревку и закатился под свой «Запорожец».
— Слава Пете! — дружно грянули болельщики, поздравляя деда Истрата с победой.
Петя, конечно, тоже приветствовал своего хозяина. Сверкая латунью и никелем, иззолоченной грудью
и червонной радугой хвоста, он вышел на центр ринга и гаркнул:
— Ре-ку-кака! Ре-ку-кака! Ре-ку-кака!
Самое интересное в этой истории то, что она не завершилась. Каким образом — об этом никто не
говорит, но слава о Пете дошла до Международной лиги бойцовских петухов, штаб-квартира которого
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
находится в голландском городе Утрехте, что неподалеку от Амстердама. Исполнительный директор лиги
прислал в Борзю приглашение участвовать в ХХV юбилейных боях.
«Господин Истрат Бронников, — написано в приглашении, — обязательно приезжайте на юбилейные
бои с Вашим Пьетей. На юбилее соберутся серьезные специалисты куроводства со всего мира. Только
необходимо сообщить название фирмы, которую Вы представляете…»
— Да-а, — сказал дед Истрат, — с фирмой-то и сложно.
— А чего сложного? Так и напиши: фирма «Истратпет», г. Борзя, Россия, — подсказала бабка
Ангелина.
Сейчас фирма «Истратпет» собирается принять участие в престижном международном состязании.
Одно заботит дела Истрата: все же надо показать Петю во всем блеске перед иностранцами. Может,
расплавить золотое обручальное колечко да вызолотить протезы Пете? А то на латунных как-то несолидно,
не по-борзински...
ПРО СОЛДАТА ГАУЧЕНОВА
Не в чеченском царстве, не в якутском государстве, не в Туле в гостях, а в Чите в ракетных частях
служил солдат Иван Гаученов. Служба — не дружба: что прикажет командир, то и делал — в караул ходил,
плац подметал, из ракеты куда надо стрелял, куда надо нацеливался. За дисциплину и исполнительность дали
солдату Гаученову увольнение в город. Солдат, известное дело, шилом бреется, самогоном греется, ему
собраться недолго: пуговицы почистил, ремень подтянул, улыбку до ушей раскатал и — ш-шагом-арш! — за
ворота части.
А командир вослед:
— Смотри, Гаученов, живет тут Брылена Чечила, не попадись ей на зубок.
— Ракетчики — народ стратегический, — бодро ответил Гаученов, — куда нацелены, туда и летят.
— Ну-ну, смотри: не та беда, что штанина подмочена, а та, что скособочена, — остерег командир.
Приехал Гаученов в город, там-сям погулял, «Сникерс» съел, на девушек нагляделся. Ко времени в
часть поехал.
Только сошел с автобуса, а Брылена Чечила тут как тут. Баба злющая, снизу копырялка, сверху
ковырялка, своего мужа в гроб свела, за чужих принялась.
— Служивый, — говорит, — пойдем ко мне, я ничего не ищу, а рюмкой угощу. Гребень гребок,
подушку под бок, два ста бодаста, а триста игристо, — повела плечом Брылена Чечила и рукавом махнула.
— Командир заругает, — пробовал возразить солдат Гаученов.
— Ты, матушка, грози, а ты, девушка, гуляй, — продолжала Брылена Чечила. — Эх, рюмка — ком,
пошла кувырком! — свистнула, кавалерский знак каблучком начертила — она ж колдовка была.
Затуманился ум солдатика, пошел, как на веревочке, не в часть, а в чужую усадьбу.
Брылена Чечила — вдова богатая, у ней двор, что кощеево царство, оградой обнесен, внутри псы
сторожевые по кругу бегают, замки электронные гудят. В зале стол накрыт со всякой всячиной: водка русская,
вина заморские, рюмки хрусталем играют.
Солдат, он хотя и в гимнастерке, а тот же мужик: за чаркой чарка, как в пасть овчарке, за ради чести
еще по двести, а там со свистом мелькнуло триста, за мать-старушку — чекушку с кружкой. А там Иваныч
иль пан Иван, коль дело на ночь, буцк на диван!..
Проснулся утром солдат Гаученов, жуть взяла: вся память в забыль ушла, только гул в голове, как от
ракетного двигателя. Эхма, наша тьма, все легло на донышке, словно ночь у вдовушки.
— А ну-ка, служивый, — подступила к нему Брылена Чечила, — скажи-ка мне, что по пьяному делу
наворочал?
— Я? Наворочал?
— Ты, солдатик, ты! Амбар набекрень сдвинул — раз! Петуха Клеву пытался на кошке женить — два!
Меня, вдову честную, хотел раздеть, голышом на ракету водрузить и пульнуть в акваторию Тихого океана —
три!
— Не может быть, — начал оправдываться Гаученов.
— Да-а, не может? А кто грозился вся ракеты СНГ на дрова распилить и в поленницу сложить, а?
— Уй-ю-юй, — ужаснулся солдат.
— Это все мелочи житейские, простительные. Но то, что ты кричал: самого министра обороны
разжалую в сержанты и отправлю в Борзю склад с портянками охранять — это уже политика.
— О-е-е, мамочка родная! — схватился за сердце солдат. Уж если до министра добуровился, значит,
много чего было. — Чо делать-то теперь? — спросил.
— Отрабатывать будешь, — приговорила Брылена Чечила.
Превратился солдат Гаученов в дармового работника. Амбар перебрал по бревнышку, крышу на доме
починил, теплицу покрыл. Три недели с утра до вечера ломил, как угорелый, а бабе все мало, и работе конца
не видно.
В это время командир части, мужик разумный и не торопливый, рассудил: солдат Гаученов не мог
исчезнуть по своей воле. Что-то случилось, уж не попал ли к Брылене Чечиле? Сел командир на броневик,
подъехал к усадьбе, стучится:
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
— Кто стучится и что надо? — грозно отозвалась вдова.
— Командир части. Отдать солдата Гаученова!
— Знать не знаю, я — вдова бедная, беззащитная, никому ничего не даю.
— Не отдашь добром — ракетой шарахну, — начал стращать командир. — От тебя и твоей усадьбы
только чечилики полетят!
— Ра-акетой! — взорвалась Брылена Чечила. — Как выскочу из-за печки, как выпрыгну из окошка,
схвачу полено — все твои ракеты переколочу. А ядерные головки скручу, в мясорубке изверчу да в Иран
продам. Вон отсюда!
Командир плюнул на сварливую бабу, уехал ни с чем.
После этого случая совсем распоясалась Брылена Чечила: заставила, сквернавка, солдата каждый вечер
баню топить. Намоется, напарится, сядет телевизор смотреть. А волосы назад кресла откинет, и чтоб
расчесывал, да, как эстрадной артистке, в тридцать три кудели закосмачивал. От проклятая работа, была бы
зажигалка, поджег бы солдат Гаученов эту копну с оческами!
Незнамо, чем бы дело кончилось, да помог петух, которого Гаученов намеревался женить на кошке.
Чем-то понравилась ему пушистая зеленоглазка, давай ухаживать за ней да гонять по двору, Кошка с испугу
прыгнула на сруб колодца, Клева за ней, кошка на бадейку, петух туда же! Качнулась бадейка, загрохотала
вниз, ворот-то не был защелкнут, игривая парочка и утопла.
Утром пошла Брылена Чечила за водой, а из колодца дух смертный идет — изгажен колодец.
Рассердилась злая баба, приказала солдату Гаученову новый колодец копать.
Взял солдатик лом да лопату, место выбрал под тенистой березкой, сел и задумался. Не зря же в Кадале
говорят: не зверь во зверях ежик, не машина в машинах «Запорожец», не одессит в Одессе, если из
Биробиджана, не мужик в мужиках, когда баба помыкает.
Тут-то, под тенистой березой, и прошла солдатская забыль. Вспомнил все про все, надумал бежать от
Брылены Чечилы через подкоп. Для виду яму колодезную на метр заглубил и вбок пошел. Землю наверх
корзиной вытаскивает да в старый колодец высыпает.
Пять ли, шесть ли дней копал — просвет увидел. Ну, думает, сейчас вернусь, все Брылене Чечиле
выскажу, чтоб ее кондрашка хватила. Вылез назад, подошел к окошку, кричит:
— Эй, ты! Гидра чечилистая! Колдобина волосатая! Ракета прогорелая! Прощай!..
— Что? — вскинулась бабища, злющая, аж зубы сплющила, кинулась из дому, да поздно.
Солдат Гаученов нырнул в колодец, a там и в подкоп. Ползет и за собой землю обрушивает. Добрался
до просвета, ткнул лопаткой перед собой — провал образовался. Пробрался туда солдат — от это да, от это
не везло да вдруг привалило! — в домашнем подполье оказался. Тут под рукой всякие банки-склянки, вареньясоленья, водочки-коньячки.
Свинтил одну пробку, несколько глотков сделал. Свернул одну крышку — огурчики соленые, другую
— помидорчики перченые! Радостно стало солдату Гаученову, даже частушку замурлыкал…
В это время наверху сапоги затопали, каблучки зацокали, густой бас раздался:
— Здравствуй, Оленька! Слава богу, ученья закончились, отстрелялись на «отлично», министр
благодарность объявил. Собирай на стол, милая, а я в подполье спущусь за огурчиками.
Открыл крышку подполья командир.
— Га-га-га… — захлебнулся от нехватки воздуха, — …ученов?
— Так точно! — отрапортовал солдат.
— Откуда и куда? — ошалело выпалил командир.
— Из увольнения в часть возвращаюсь! — выпучив глаза, брякнул солдат Гаученов.
— Из увольнения? — осип до кислой хрипоты командир. — А па-ачему дорога в часть через мое
подполье проходит, а?
Ухватил за шкирку солдатика, выволок наверх, кровью налился. Молодец Ольга Николаевна, жена
командирская, не в пример Брылене Чечиле женщина, красивая и обходительная. Схватила доску-хлеборезку
расписную — тресь по макушке Гаученова.
— Чтоб не лазил в подполье, не воровал огурчики!
Потом повернулась к мужу и той же хлеборезкой — тюк по лысине благоверного.
— Чтоб не ревновал честную жену!
Очнулись командир ракетной части и солдат Гаученов: лежат они рядом на зеленой траве у крылечка,
солнце в небе играет, сладкие запахи тайги и цветущего лета плывут над ними, бабочки порхают, божья
коровка по травинке ползет. Где-то там ракеты в шахтах стоят, пульты гудят, телефоны звонят, Брылена
Чечила ярится, а тут мир, покой, облегчение души... Эх, и хороша ты жизнь мужская, служилая и дружеская!
А что шишки на макушках — так у кого их не бывало, да и нас не миновало...
ВЕЗУЧИЙ БАЛДАН
Безбедно дожил Балдан до двадцати двух лет. Армию отслужил, принял табун в пастьбу, настоящим
батыром стал.
А на другом конце села за это время подросла и расцвела, как саранка, дивной красоты Дарима
Бальжирова. Е-мое, Дарима-Даримая, ласточка степная, ковылинка в росе, ранний туман над Ононом! Волосы
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
яркие и до пояса, щеки румяные, талия — поясок серебряный, да в характер камушек вставлен, как в кресало.
Чиркнет тот камушек по серебру — искры сыпятся из глаз у друга Баира, и друга Жаргала, и уже женатого
завскладом Нимы. Не тронь серебряный поясок!
Один жених сватался — от ворот поворот; другой сватался — только пыль за «Жигулями» колечком
завилась; третий — от досады в запой вошел, как бык в болото.
Молчал-молчал отец Даримы, наконец и он не вытерпел каприза дочери, спросил:
— Какого кооператора ждешь, доченька? Останешься одна.
— Не хочу ни-ко-го! — отрезала красавица.
— Так не бывает. Надо слово твердое дать и держать его.
— Ах, так! — брызнула ресницами красавица-саранка. — Дам слово! Вот вам: выйду замуж за того,
кто проедет мимо дома на сивой кобыле задом наперед.
— О, е-караганэ, — только и вымолвил бедный отец. Ибо какой же настоящий мужчина поедет по селу
на сивой кобыле да еще задом наперед?
А везучий Балдан в этот день играл в карты с друзьями. Сначала проиграл десять рублей, потом сто,
потом и вовсе продулся вчистую. Заело самолюбие, закусила удила гордость: как же, величают везучим
Балданом, а тут заклинило. И решился он на отчаянный шаг. Привстал над компанией и рубанул с маху:
— Ва-банк!
— А если проиграешь? — припугнули товарищи.
— Проиграю — на сивой кобыле поеду задом наперед!
— Метай банк, — приказал Нима.
Не успел Балдан и глазом моргнуть, как выпал ему туз, а потом дама-тройка, а наверх опять туз.
Классический перебор! При таком случае не один русский офицер застрелился, а бурятский скототорговец
Рыгзенов от позора даже в Канаду эмигрировал и все страшится назад вернуться…
Потрясенного Балдана друзья взгромоздили на сивую кобылу, которую Нима где только и нашел: эта
скакунья, наверное, помнила еще проезд по Забайкалью цесаревича Николая, будущего монарха России.
Запылила та животина по улице, ноги волочатся, клочья шерсти летят по сторонам, а еще идут рядом друзьякартежники да горланят величальную, сивокобыльную:
Бабушка конского табуна,
сизая грива, седая спина.
Едет Балдан, повелитель судьбы.
Бабушка, ты уж не встань на дыбы!
Охо-хо, позорище великое, не дай Бог ни мне, ни горбатой старухе, ни президенту страны ездить на
сивой кобыле. Вот ты, читатель, так, наверное, думаешь. И все так думают. А здесь вспомни-ка отца Даримы.
— Старуха! — закричал он. — Молись далай-ламе, божье знаменье на улице, спаситель приехал!
Глянула в окно старая, цап-царап белое полотенце из переднего угла, хадак — по-бурятски называется,
положила на него хлеб да соль и вприпрыжку на улицу. Поклонилась честной компании, во двор зазвала. В
общем, охомутали Балдана, заарканили Дариму, впрягли в супружескую повозку.
— Наездник ты мой, — говорит теперь в лирическую минуту красавица Дарима, ведя за подолом пять
ребятишек...
* * *
Уж на что ушлый да пройдошистый Нима, но и его обманул русский кооператор из Одессы, всучил
улей с пчелами, вымирающими от какой-то болезни. Понял это Нима только при проезде через курорт
Дарасун. Тихо-тихо в улье стало, а раньше гудело. Попросил знакомого пчеловода деда Матвея осмотреть
улей. Тот и раскрыл обман, а поскольку дуги гнуть умел, то и присоветовал столкнуть улей какому-нибудь
простачку.
Как раз в это время в Дарасун приехал Балдан на своей бричке, привез бабушку Янжиму лечиться
минеральной водой, аршан — по-бурятски называется. Ни за что не хотела старушка садиться в «Жигули».
Все болезни, сказала, от железа да бензина, поеду только на лошади.
Устроил Балдан бабушку к знакомым, кой-какие покупки сделал, собрался ехать домой. А тут Нима
навстречу, такой важный стал, работает завбазой в Дульдурге, располнел, как юрта многодетного человека, с
боков до середки оглоблей не достанешь.
— Ах, Балдан, дорогой Балдан! Что я слышал, что я слышал! — говорит медовым голосом, язык так и
прилипает к губам.
— Что ты слышал, второгодник Нима?
— Красивые женщины с курорта говорят, что женская красота требует поддержки и особого ухода.
Чтоб не портилась, не старилась, надо мед пить. Каждый день по ложечке.
— Мед? — удивился Балдан.
— Ага, — уверяет Нима. — Я вот тут по случаю купил богатейший улей с пчелами, да потом подумал:
мою Хорло хоть медом, хоть дегтем, хоть дустом угощай — все равно не расцветет. Однако, порода такая
караганистая...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Посочувствовал Балдан школьному товарищу да и свою Дариму вспомнил: что не сделаешь для такой
сладкой женщины? Пусть будет еще слаще, кому ж охота в сорок лет на горечь горькую переходить? Купил
Балдан улей, погрузил на бричку, поехал. Да вспомнил, что надо завернуть еще к одному знакомцу. Тот жил
напротив старого здания, купеческого особняка, теперь брошенного местной конторой.
Стал Балдан подворачивать к дому знакомца, тряхнуло бричку в канаве, конь прянул, и, шайтан его
задери, улей выбросило и хряпнуло о землю. Уж на что были пчелы дохлые, но от эдакой встряски загудели,
поднялись роем и давай кружиться над разбитым ульем. Покружились роем и прилепились на карниз старого
особняка, повисли на нем, как курчавая баранья шкура, шевелясь живыми завитками.
Почесал Балдан макушку, вытащил из брички топорик, собрал дощечки от улья, тут подправил, там
подколотил, заново смастерил пчелиный домик. Подтащил его под карниз, думает: залезу наверх и метелкой
обрушу пчелиный рой прямо в улей, захлопну крышку и конец происшествию.
Во дворе своего знакомца взял лестницу, подставил к стене купеческого жилища, полез наверх.
Проклятые купцы, старорежимники окаянные! Зачем такие высокие дома строили? Никак не дотянется
Балдан до пчелиного роя. Пришлось переставлять лестницу, потом цепляться за карниз одной рукой,
перебираться чуть ли не по воздуху. Корячился-корячился Балдан, как новичок-акробат, соскользнула нога с
упора, повис на руках и услышал: хрястнула доска.
И шандарахнулся Балдан с обломком карниза на землю. А тут сверху — пучк! пучк! — на голову какието кругляшки. Е-караганэ, даже Дарима в прошлый раз за проигранного в карты бычка лупила его граблями
не так больно.
Пришел в себя Балдан-пчеловод, видит: насыпано вокруг желтых кругляшек, как осенних листьев. Взял
в руки — ого! — золотые монеты царской чеканки! Клад купеческий! Смекнул Балдан, чем это пахнет,
насыпал вместо пчел в улей чеканного золота, еле-еле погрузил на бричку и айда в милицию. Объявил о
находке клада. Бумагу составил по всем правилам. Пересчитали золото, оценили и отвалилось Балдану многомного рубликов!
Ну кто теперь скажет, что Балдан Очиров — неудачник? Разве только Нима, продавший улей за двести
рублей.
* * *
Забылась весенняя пурга. Река Онон согрелась и вольно раскинула свои плесы и протоки, новые и
старые русла. Заиграли в знаемых местах таймень и ленок, щука и сом. Черемуха и боярка охолонули берега
белоснежной кипенью цвета, сладко дохнули саранками, медом и пряной горечью чабреца горы и пригорки.
По такой теплыни и благодати потянулись на Онон забайкальские писатели. Вначале Кузаков, за ним
Вишняков, еще кое-кто.
Кузаков с Вишняковым надули резиновую лодку, уложили под себя спальники, бросили к ногам
рюкзаки, поплыли вниз и вниз. Кузаков сидит на веслах, выглядывает мели, перекаты, коряги. А Вишняков
стихи сочиняет да своим охотничьим ножом хвастается.
— Будь осторожнее, — наставляет Кузаков. — А то пырнешь в лодку — и конец, в гости к тайменям
пойдем.
— Не-е, — разглагольствует Вишняков. — Я, паря, муху на лету ножом рассекал в детстве. Не боись,
греби да греби.
Не успел договорить, вылетел нож у него из руки — трух! — насквозь просадил днище. Пузыри пошли
по лодке, потоп под зад нахлынул. Беда, паря, с такими путешественниками!
— Карагана ты лирическая! — только и успел проворчать Кузаков, а это переводится на русский язык
так: эх, некогда отлупить тебя березовым веслом!
Еле-еле добрались наши водоплаватели до спасительного берега. Выползли на отмель, слышат голос:
— Однако, здравствуйте. Хорошо приплыли, браво причалили.
Конечно же, это был Балдан Очиров. Как раз напротив его стоянки случилась непредвиденная
остановка писателей.
Возле домика, на летней печурке у хозяина весело бурлил котел с горячим мясом, был заварен чай со
свежими сливками. Тут и дрогнуло кремневое сердце Кузакова. Вытащил из рюкзака бутылку водки,
купленную на последний талон в Чите.
А скажите мне: какой настоящий табунщик-бурят потерпит, чтоб его угощали утопающие писатели?
Пошел Балдан в закуток, принес сумку с подарком красавицы Даримы. Во, паря, браво было!
Кузаков, естественно, после третьей рюмки давай клевать носом, сморило человека степное
гостеприимство, пришлось уложить его на мягкую кошму — пусть отдохнет сочинитель романов.
А Вишнякова так просто не повалишь, ему не меньше четверти старинной надо. Сидит, припивает по
чайной чашке, расспрашивает да в блокнот чирикает. Везучий Балдан разоткровенничался, разошелся и про
все-все, как на духу, рассказал. Интересная беседа получилась.
И вот ведь штука. Мало ли в Забайкалье везучих людей? Может, и похлеще Балдана есть, но не про
всех же рассказы написаны. На всех просто писателей не хватает.
И тут повезло Балдану!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
У ЛАМЫ БЫЛА СОБАКА
Редактор московского журнала, русский писатель К., обещал напечатать мой юмористический рассказ
в майском номере. Я дождался начала июня, купил свежий журнал в киоске, раскрыл — нет как нет. Позвонил
в Москву, спрашиваю К.:
— Что-то случилось? Уровень юмора не устраивает?
— Устраивает, — ответил он, — но, понимаешь... есть один этический, точнее, религиозный момент...
Ты цитируешь детскую считалку:
У попа была собака.
Он ее любил.
Она съела кусок мяса.
Он ее убил.
— И что такого? — удивился я.
— Ну... знаешь, я человек глубоко верующий. Если внимательно читаешь наш журнал, должен
сообразить, что мы ведем православное направление. Хватит высмеивать веру и церковь, им и так досталось
от большевиков и атеистов всех мастей. Сколько белых церквей поругано! А в твоем рассказе поп-батюшка
выставлен этой считалкой в кровожадном виде. За кусок мяса убить собачку, божью тварь... Нет, это надо
вычеркнуть или переделать. Можешь?
— Мочь-то могу, — ответил я, — но юмор пропадет. Здесь смех возникает как раз из-за того, что
охотник дразнит этой считалкой свою лайку Уйди-Морду, показывая ей рюкзак с добычей.
— Придумай что-нибудь другое, — посоветовал он.
— А что если «попа» заменить на «муллу»? И звучит складно: «У муллы была собака», — предложил
я.
— Нет. Мусульман в России много, в одной Казани у нас около тысячи подписчиков.
— А-а-а… если «попа» заменить на «ламу», служителя буддистского культа? Ламаистов в России мало,
никто особенно не возникнет.
— Лама... Лама… — проговорил К. — Оригинально! Юмор даже усилится, ведь буддисты — рьяные
поклонники каждой живой травинки, собачки, тем более. Сейчас отправлю в досыл очередного номера.
Молодец!..
Теплым читинским вечером я с удовольствием пришагал к киоску. Взял один журнал, прочел в
оглавлении свою фамилию и купил штук пять номеров для автографов друзьям-охотникам. Открыл нужную
страницу. Взгляд сразу же упал на злополучную считалку:
У ламы была собака.
Он ее любил.
Она съела кусок мяса.
Поп ее убил.
Я так и сел на бордюр тротуара. Вот это называется «переделали». Как я посмотрю теперь в безгрешные
очи верующего человека? Да-а уж…
С того лета, бывая в Москве, я обхожу редакцию этого журнала по кольцевой автодороге. Ведь К.
прибьет меня, как ту собачку…
БАБУШКА-А...
Нерчинский браконьер Проня Унтиков отыскал медвежью берлогу. Собрался с духом, навострил уши
топориком, стал подбираться. От кустика до кустика, от сосны до березы. Миновал старый пень, перешагнул
через валежину. Еще два-три шага, и вот — чело берлоги. Закуржавела дыра, вмерзли в край рыжие иглы
лиственницы, листочки осины краснеют, трепещут, как маленькие флажки от нутряного дыхания берлоги.
Прислушался Проня — тихо внутри, прислушался сильнее — уловил сладкое посапывание и храп
далекий-далекий. Перекрестился и заглянул в берлогу. Вот те раз! Прямо у входа сидит на горшке медвежонок
и еще лапой за ухом чешет.
Проня без всякого нахальства, негромко и уважительно спросил:
— Эй, малый, папка дома?
— Не-е, — покачал головой медвежонок.
— А мамка?
— Нету, — ответил медвежонок.
— Ах ты, шпана сопливая! — расхрабрился Проня и поддал пинком медвежонка вместе с горшком.
— Ба-абушка-а! — заплакал малыш. — Меня дядя чужой обижает.
Проня ты, Проня Унтиков! Нам остается снять шапку и перекреститься. Бабушка — это, брат, такая баабушка-а, что семь волков на деревья влезли, до сих пор там сидят, вывод делают: нет, не надо обижать
маленьких медвежат.
МЕДВЕЖЬЯ ЭРОТИКА
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Самолет али ковер-вертолет завис над тайгой, никто не видел, но упал с-под облаков цветной
телевизор.
А тут косолапил мимо уважаемый Михайло Потапыч, медведь серьезный и хозяйственный, он и
подобрал ящик, распаковал и припер в берлогу. Установил в закутке на пень, антенну натянул, кнопками
пощелкал, настроил на программу.
Смотрит — гы! — опять депутаты человеческие, так сказать, народные до спячки дошли, один на
трибуне что-то заливает, а сто штук на вторую смену сны видят; одна бабушка-депутатка как варежку вязала,
клубок обронила, так и катается клубок-колобок по залу — туда-обратно, туда-обратно.
Давай Михайло Потапыч на другой канал переключаться, там что-то чудное замелькало. Ага,
коммерческое телевидение. Значит, эротика и секс будут вдвоем показываться, значит, парная графия будет.
Уселся Михайло Потапыч удобнее, смотреть стал. Ну, вначале на берег красивого моря секс приехал
на машине, это — мужик такой рыжий, как хорек. Песни петь стал, пальмы да кокосы обнимать. Потом
музыка загремела громче да с подергом, громче да с подрыгом, и вышла из-под пальмы эротика. От эт-то гы,
так гы!
— Старуха! — заревел громким голосом Михайло Потапыч. — Бросай спячку! Смотри, чо люди
делают, смотри, какая эротика, а! Как-кая эр-ротика! — с рыком повторил Михайло Потапыч.
Заворочалась в берлоге Настасья Петровна, сквозь спячку отвечает недовольно и сердито:
— Дурак старый, ты с ума спихнулся, чо ли? Еще первый квартал не проспали, а ты уже гомозишься.
Но куда там, послушается Михайло, когда жарко стало от увиденного? Разволновался старый, грудь
выкатил колесом, шубу расстегнул.
— Охо-охо, — зевнула Настасья Петровна, поднялась с постели, сунулась глазами в экран.
А там...
— Старый сук! Пень бурый! Бесстыдник, что смотришь-то? — страшным голосом завопила Настасья
Петровна. — Детей постыдись, ошаульник. Вон Маша с Мишуткой сейчас проснутся...
И правда, вылезли из детского закутка Машенька и Мишутка, давай подглядывать в телевизор.
Машенька-то застеснялась, лапкой взгляд обмахивает, а Мишутка, востроглаз буренький, свой зрачок, как
фонарик, навел, куда надо, и повизгивает:
— Папенька, смотри: ножки-то, ножки какие! Как у тети Лисаветы...
— Какой еще Лисаветы? — аж задохнулась Настасья Петровна.
— С соседнего леса, маменька. С которой папенька на рыбалку ездил, когда ты берлогу к зиме готовила.
Взъярилась Настасья Петровна, схватила коромысло да ка-ак хряпнет по телевизору да по Михайловой
голове, да еще раз по телевизору да по голове. Красные муравьи полетели из глаз бурого. Сидит, ничего не
может понять, только носом клюет.
Выбросила Настасья Петровна на снег обломки телевизора, потом шуба полетела, клочки да лоскутки,
да и сам Михайло.
За всей этой катавасией наблюдала с дерева Сорока Воровишна, сплетница старая, известная. Полетела,
разнесла по лесу историю, расфукала, расчирикала на все лады Михайлу Потаповича.
Теперь, когда волчица скандалит со своим серым или Рыся Кошкодраловна дает разгон своему Котяру
Гулевановичу, лесной народ говорит:
— Ну, началась медвежья эротика!..
ЗОЛОТАЯ БАДЬЯ
Явился на Руси добрый молодец Иван Ивашкин, косая сажень в плечах, силушка по рукам катается,
как пригорки с горок. Пойдет лес сплавлять — по два плота сдвигает с берега, станет народ храм
белокаменный ставить — целую скалу принесет, на весь фундамент!
На этот раз мужики попросили воды на полив зачерпнуть. Он и зачерпнул такую бадью-бадьищу, что
дно озера обнажилось. Хотел поля поливать, а посмотрел — о! — в бадье не вода, а золотой песок.
Иван Ивашкин — щедрый человек. Отсыпал из бадьи ведро золота — стройте, люди, храм Божий! И
воздвигли люди храм великий, красоты невиданной. Слава тебе, Иван Ивашкин!
Помолился добрый молодец на Божий храм. Поднял золотую бадью на плечи и пошел Русь посмотреть,
себя показать.
На Урал-камне люди нашли руду железную, а добыть ее да заводы построить, да русское оружие ковать
— денег нет. Снял Иван Ивашкин бадью с плеч — возьмите ведро золота. Пусть будет русский меч, как
богатырский меч-кладенец. Народ взял золото, сказал: «Слава тебе, Иван!»
И пошла слава народная, как волна морская: добрый молодец — щедрый молодец! А тут Сибирь
открылась перед взором. Много в ней дел и народов. Прискакал атаман казачий, упал к ногам:
— Иван Ивашкин, помоги ради Христа, туземные ханы острог спалили, людей побили, скот угнали.
Дал добрый молодец три ковша золота на войско, на укрепу границы русской. Дал на дорогу в
сибирскую землю, на соляной промысел, на почтовую гоньбу. Дал крестьянину на избу и печь, на плуг и
борону, на горн и молот, на серп и жернова — все это дело святое, народное.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Велика золотая бадья, да и Сибирь велика. Дал кружку золота, дал ложку, наперстком тоже одаривал
— вдовице на учебу детей, старику-инвалиду на костыль, ткачихе на челнок, швее на иглу, последнюю щепоть
на трубку для курильщика. Раздал все золото.
Подошел к Байкалу. И увидел пристань на берегу и спящих под прохладным навесом могучих
грузчиков. Может, спали они от водки хмельной, может, от усталости. На подошвах их сапог было написано
мелом: «Дешевле ста рублей — не будить».
Призадумался Иван Ивашкин — для чего сия надпись?
И объяснил ему один сермяжный чалдон: великую силу имеют эти люди, великие грузы заносят на
корабли, уходящие за Байкал и приходящие оттуда, от синих берегов. Они уважают свой труд, не отвлекаются
на погрузку бочек или чемоданов, или картонок для приятных дам. Для этого есть люди помельче да
пошустрее.
И понял Иван Ивашкин: не меняй золото жизни на медяки суеты. Береги свою силу на великие дела.
Не буди свой Божий дар дешевле того, чего он стоит!
И заплакал Иван Ивашкин, и запустил свою золотую пустую бадью в небеса. И теперь, когда слышен
гром в небе — это не к дождю. Это гремит, может быть, ваша золотая, но пустая, бадья…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр РАДАШКЕВИЧ
ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЬНЫЙ ПАРК
ПРОЩАНИЕ С ПИТЕРОМ34
Ну что тебе сказать, мой Питер,
друг? Уж месяц нет тебя, а я узнал
сегодня. Ты не любил стихов и
праздных вздохов. Лишь говоря
о древних предках и о том, кого
мы звали «наш великий князь»,
твои глаза достойно увлажнялись.
Ну кто теперь спагетти в башне мне
переперчённые подаст с гербами на
старинном серебре и кто бургундское
нальёт в звенящие столетьями бокалы?
Оревуар. Прощай. Ауффидерзеен.
Ну что тебе сказать, мой Питер,
брат? Здесь пасмурно и льют дожди.
Ты ёжился от этакой погоды. Пустой
Париж, а море под окном всегда
поёт в твоей последней Ницце.
Во славе католических небес, я знаю,
ты не изменил ни воспитанию, ни
перечню манер и ни литой, как статуя,
породе, и на латыни горний Ганимед
тебе предложит прейскурант
отборнейших нектаров и амброзий.
Оревуар. Гудбай. Ауффидерзеен.
Ну что тебе сказать, мой Питер,
вдруг? Ты лучшим был из всех земных
баронов, и горсть таблеток запивал
хорошим виски с крошкой ледяной,
сверкнув фамильным перстнем тем
с печаткой. Уходит то, что не пройдёт,
и остаётся то, чего не будет. И там,
и там, где наш великий князь, ему ты
поклонись, а мне, прошу тебя,
приснись с улыбкой детской той под
аккуратными тевтонскими усами.
Оревуар. Пока. Ауффидерзеен.
УТРЕННЕЕ
Целуя звезду на плаще Приснодевы
и лоб прижимая к коленям Христа,
прорежется утро. А после — всё после:
сторонние люди, порожние полдни,
и было, что будет, и смылится мыло,
и небо прорежут косые морщины,
чтоб вновь, упадая до вогнутых круч,
мы рваные сны разводили руками,
чтоб как-то и где-то, за что-то-нибудь,
34
Барон Питер фон Рекум (1936-2007)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
уст полуотверстых отнюдь не касаясь,
палили блаженства танталовых мук.
...За тех, кто спит на свете
этом, за всех, кто жнёт на бреге
том, за страх и сомненья, за светлые
рати, за маму и брата, за вражии
волшбы и даже, и даже, вотще
уповая, за русские дали
и детский народ...
Пылится дорога, молчит колокольчик,
надорванный серым кроссвордом дорог.
О чём он поёт, растревоженный
ельник? О чём замолчал откудесивший
слог? Все бури недвижны, все камни
как камни: текут ли иль дышат
в затылок шершавый постылых надежд,
чтоб снова легло оглашенное утро
обвалом обратным благих облачков,
целуя звезду на плече Приснодевы
и лоб подставляя ладоням Христа.
ПРАЗДНИК
К. Д. Померанцеву
Зимний день. Без неба. Наберу
старую статью о вашей смерти. Разве
вы до сей поры мертвы? Разве мы
об эту пору живы? Что-то
мне и вправду не того... Помните,
как с вас сорвали шапку русскую
в парижском переходе гулкого
посмертного метро?.. К пеплу
вашему намедни заходил — в нише,
что за стенкою от Каллас, и попал
на праздник Всех святых. Сколько
же их там по всем углам
стояло! Да и вам не спалось
в белый полдень во слепых угодьях
Пер-Лашез. Да и вам чего-то
не хватало в праздничной и траурной
толпе, в раскурчавых жёлтых хризантемах,
в мраморном лесу крестов и стел,
обелисков, ангелов на склепах,
конных статуй, лопнувших могил —
в тех пустых и пыльных иммортелях,
что, засохнув, вроде бы не вянут
никогда, как в раю, в Артеке
всех святых, собранный старательно
гербарий. Зимний день, без неба
и без дна. Зимних душ
святое поминанье.
ПОЕЗД
Отправляется поезд с вокзала.
«По вагонам! Просим, господа!»
С небывалого вокзала отбывает
в навсегда. И костюмы всех
столетий не мешают в нём друг
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
другу. Служат дамам кавалеры,
подавая с поклоном конфекты, а
мороженные фрукты запивают
кофе-глясе. «Как свежо тут!
Не правда ли? Только... только
пар не идёт изо рта» «Полно
врать-то! Оставьте. Пустое. Вот
извольте потрогать: под фраком
у меня шерстяное трико». Есть
и детские вагоны, где голубенькою
лентой подвязали крестик белый,
где недвижно юлы вращенье, только
поезд не ждёт никого. «Осторожно,
господа! Отправленье неизбежно!
Первой станет остановка «Воздухоплавательный парк». Кто-то машет,
роднее родного, и зовёт нас, почти
улыбаясь. «Что ж ты плачешь?»
«Так. Тебя там, братишка, увидел...»
Отправляется поезд с вокзала.
С небывалого вокзала отплывает
в навсегда. «По вагонам! Просим,
торопитесь! Объявляем отправленье!»
«Это где ж?» «Да там, в посадке...
Только ты не садись, не садись!
Не садись в него сам никогда».
И ТЫ, МОЙ САД
На свете ластится осенний ветерок,
и мой гамак качается под яблоней
над бездной, и ты, мой сад, меня
переживёшь, как пелось в позабытой
песне тем голосом, который звали
мы, когда был зыбок мир, как этот
свет, Валерий Ободзинский.
Всё реже письма прошлое нам шлёт,
всё глубже сон дневной и яростней
глазастые его кошмары, стучащие
под утро в нашу дверь, на все
закрытую засовы, как храм лесной,
где по ночам всё гуще плачут чёрные
иконы об этом и о том.
Всё слаще плоть хрустящая плодов,
и нежный мозг орехов молодых,
нашаренных в траве, всё крепче
пахнет йодом. Всё радужней
кружатся паруса, всё ласковей
качает ветерок под яблоней меня над
зёвом светлой бездны.
Всё строже письма прошлое нам шлёт.
Как прежде, пригвождён ко времени
и к месту, и ты, мой сад, меня
переживёшь, как пелось в позабытой
песне тем голосом, который звали
мы, когда был звонок мир, как этот
свет, Валерий Ободзинский.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
ПРОВОДЫ
И провожая чужих друзей туда,
где их давно не ждут,
на полупьяном вокзале мы речь
ведём задумчиво и вкрадчиво
о том, чего не помним и не знаем;
и возвращаемся так торопливо,
как будто есть к кому
и для чего, и поднимаемся
скрипучей навощённой лестницей,
как в прошлом липком сне,
и открываем настежь в небо,
в небо, в небо мансардное окно
и слушаем мучительно непрожитую
музыку, не забывая, что
на карнизе обшапранном, узком
всю ночь и всё утро, мигая
тяжким белым веком, умирающий
голубь всё боится уснуть.
СКВОЗЬ ШЁПОТ
Сквозь шёпот зимних дней,
дыша туманами, плывущими
с распухнувшей реки, я различаю
ближний берег и невесомый дом
над ним, и белый срез немого неба,
и звуки языков земных, как хруст
пустых орехов под ногой, под
скользкими коврами листьев,
сопревших в чёрную немыслимую
слизь, и сквозь леса железные
бессонниц пробравшись до
забитого окна, я пью луну Ли Бо
неспешными глотками, и лица
наши вороша в давно потерянном
альбоме, я вижу: прошлого разбиты
зеркала, утрачен ржавый ключ от
тающей аллеи, и я один дослушиваю
музыку начала у тёплых,
неприснившихся руин, лаская
синий мох челом у берега над
вспухнувшей рекой, и я один,
дыша полночными туманами
сквозь шёпот зимних дней,
дописываю вязь серебряных
стихов, развешанных, как сны,
по ломким голым кронам.
ИСКУССТВО ЖИЗНИ
О, если вы ещё не жили, а всё собирались да страстно
тужили, научитесь жить в Париже, где, принимая нокаут
фортуны, лишь вздыхают глубоко и выпускают с шумом
воздух сквозь любезную улыбку, где шарфик подбирают
в тон перчаткам, а галстуки, конечно, по контрасту,
где старинные лики великих романов проплывают в лунный
полдень мимо пьющих терпкий кофе с колониальным горьким
шоколадом. Упражняйтесь жить в Париже: антрекот с багровой
кровью разжевать светло и плотоядно, глядя вдаль и мимо
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
жизни, мимо мира сквозь сверкающие стёкла, сквозь навеки
завешенный полог полых вежливостей и куртуазностей
велеречивых. Даже утром, после вчерашнего, когда «волосы
болят», научитесь особой смесью у надраенной цинковой
стойки, как они, «сполоснуть поросёнка» — с достоинством и
блеском господина. Наловчитесь по-парижски никогда не менять
своего утверждённого Институтом пяти академий мнения и,
слушая всех, никому не внимать, процедив сквозь зубы «да?» и
«неужели?» Если вы ещё не жили, научитесь умирать, укладывая
всех своих друг на друга, как в слоёный пирог, как в копилки
их бетонных могил, уставленных горшками анемонов, роз и
иммортелей, но на вечную дорожку непременно пропустите
стаканчик вязкого бордо. Если вы давно не жили, навостритесь
жить в Париже, где всякий миг земной того вкуснее, крепче и
дороже, который (благодаря Творца, как варвары, на «ты») по
неумению вы толком не прожили. Над золотым горячим
круассаном, у Сены, в маленьком кафе бессмертен каждый
жест в Париже, где нежно и упрямо практикуют искусство
жизни, смерти и любви у злого неба прямо на виду. О, если
вы ещё не жили, а лишь собирались и наяву себе не снились
на этих ломких берегах, — оревуар, бонжур и о-ля-ля!..
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Денис БЕРЕСТОВ
КАКОЙ-ТО ГОД, КАКОГО-ТО ЧИСЛА
Расстоянье растет каждый год непрестанно:
Мир скорее лишь тень от лампады Лианы,
Александра, Эмилии, Виктора, Анны.
Имена их, юдоль,
Повтори как пароль
В этот мир безымянный!
Как синоним любви, окликая руины —
Сашу, Витеньку, Милочку, Аннушку, Лину…
В эту полночь и день, что остались от года,
Воскресенье влачит без просвета и брода
Грусть и память о них, чтоб проститься у входа
В новый дом или стих,
Но без тех — пятерых.
На краю небосвода
Они, словно и мы, над столом поднимая
Золотые фужеры, зовут, поминают…
Как же всем объяснить — сыновьям и вдове,
Сироте и отцу… что всегда в большинстве
Остается любовь — в непрерывном родстве
С неизбывной бедой?
И идут чередой
С той бедой во главе
Оборвавшие пленку последние кадры:
Анны, Викторы, Лины… Эмилии, Александры…
МАРТ
Свежая лилия, срезанная на тротуар,
Щупальцами лепестков хватается за мостовую,
Как утопающий за песок, в ореоле фар
Отрывается тромбом лед в расчете на мировую
С первым залпом-лучом атакующего апреля,
Высвобождая струйку прозрачного кипятка.
Старинными пагодами бульварные ели
Во множестве отражений поддакивают из-под каблука.
Март — агония снежной лилии,
Бесприютной ветхости, траурной нищеты…
Из раздавленной белизны такое сквозит бессилие,
Что уже и не знаешь, на что здесь годишься ты.
И мысли привычны наравне с простудой
И приступами одиночества в ностальгическом дыме.
Но все зарубцует ветер, грядущий на нас оттуда,
Где ворожат черемухи с ливнями молодыми.
* * *
Что опять без стихов, то себя лишь вини.
И что век-ростовщик повышает проценты
На бесцельные мысли, безликие дни...
Что уходишь со сцены от аплодисментов.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Даже если услышишь два жалких хлопка —
Это твой Режиссер и Надсмоторщик строгий,
Повелел разойтись, видя наверняка
Той пиесы провал, слыша фальшь в монологе.
Закругляться пора! По домам, по домам...
Острие тупика и размытый снаружи
Макияж января, где портвейна сто грамм
Только штору задвинут и сделают хуже.
По домам, по домам... Это бред сквозняка:
Хуже некуда нам! Щеголяем героем
В тусклом зеркале, ищем себе двойника.
И находим того, кто во всем нас устроит.
Наш сюжет — в черно-белом кино, где лишь снег
Узнаваемо чист, когда все, что под снегом
Словно умерло вдруг, и не ляжет плач-смех
Неизведанным черным на белое — следом!
В схватке избранных тем с кровью черновиков,
Всех бесплотных разлук и ночей многотомных...
Где виски забинтует крещенский покров,
И лица сам Господь не узнает, не вспомнит.
* * *
Будущее — вне зоны доступа.
Прошлое — прерывистые гудки,
если кто и поднимет трубку,
то он или плачет, или молчит.
Остается лишь настоящее,
с которым всегда неладно,
и хочется, на полуслове
перебив, бросить трубку первым.
Забавно, в довершенье всего,
В конце тебе выставят счет.
И ты будешь платить неразменной монетой
Нерастраченной нежности
За бессмысленные звонки.
* * *
Вечер. Рабству конец. Золото упразднили.
Я иду домой, дом — это там,
где тебе простили.
Дом — это где тебя вечно нет.
И у входа воспоминанья,
как сторожевые псы.
И у выхода — трафарет
Будущего,
Эти продавленные часы
из Бергмана…
ГОРОДОК
1
Август покоя не дал.
И янтарь куполов,
Отполированный небом,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Уж ко всему готов.
На станции человечеГалочья трескотня:
Там собирают вече,
Чтоб исключить меня.
2
В городке провинциальном
Кабы мог нас Бог свести,
Чтоб от площади вокзальной
К старой пристани уйти.
Заблудиться в непогоде
По сыпучему песку,
Провожая пароходик,
Отбывающий в Москву.
3
Вернись путем окольным
По грубой борозде
За птичьей колокольней
К плаксивой бересте.
Захлебываясь, гулко
Зовут колокола
Размытым переулком
До первого угла.
4
Безмолвие. А именно —
Ни голосов, ни строч…
Как будто роща вымерла
И вырублена ночь.
Я выхожу березовым
Лунатиком к реке,
И тенькает венозное
Спокойствие в виске.
5
Веснушки на фасаде
Пельменной — светотени.
В румянах и помаде
Соседские сирени.
И в щель между поленьев
Врывается, пыля,
Простое избавленье:
Гречишные поля.
6
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Воздух пахнет баней,
Веничком дубовым.
Васильки в стакане —
Щеголи в обновах.
Окна суеверно
Крестятся на тучи.
Городок пещерной
Скукою навьючен.
7
Ромашковое утро.
И бабушка жива.
И лезвием как будто
Проходит синева
Настойчиво и криво
От ставень до ресниц
По спелому наливу
Полузабытых лиц.
* * *
Август. Настала расплата.
Время воздеть на крюк
Твое полинялое платье,
Изношенный мой сюртук.
Прошлое — тот пергамент,
Чьи литеры перетлели,
И сыпется под руками
Сургуч впечатлений...
Из комнаты-паутины
Бабочка мысли в ночь
Смотрится, как руина
В озеро. Превозмочь,
Тем более отвратить,
Будущее — нельзя.
Сумраку взаперти
Бабочкою грозя…
* * *
У прошлого нет продолженья, нет связи, оно —
Марионетка на нитках воспоминаний.
Разбавленное вино
В чужом стакане.
Недописанный натюрморт с больной геранью.
Недосказанное словцо
В момент прощанья,
Не запомненное лицо…
Этот аптекарь, брезгливый до мелочи,
Отвергающий напрочь календари…
Отдыхай — беспокоится не о чем.
Прими душ, опрокинь рюмку чая
и закури.
Он уже никогда не придет,
Не выбьет тебя из седла.
Две тыщи какой-то год,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Какого-то там числа…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Сергей ПОТЕХИН
«ВСПЫХНИ РАДУГОЙ, СЛОВО…»
Рос я колосом в поле,
В небе птицей парил,
На высоком глаголе
О Любви говорил.
Есть ли в мире наречья,
Чтоб сдружить племена?
Речь моя человечья
Безнадежно бледна.
Все воротимся снова
В край, откуда пришли.
Вспыхни радугой, Слово, —
Горемык окрыли!..
* * *
На Макара шишки валятся,
Но не злобствует Макар.
В котелке ушица варится,
Сверху плавает комар.
Он плывет, чудак, саженками,
Чует — финиш недалек.
Не везет Макару с женками,
Непронырлив бобылек.
На работе шеф ругается:
Заруби, мол, на носу —
Мужику не полагается
Жить без бабы да в лесу.
Дескать, что тебе приспичило
В буреломе строить скит?
Вот нарвешься на лесничего —
Из берданки угостит!
Мошкара летит из ельника,
Кровь качает и права,
Да с упреком на отшельника
Из кустов глядит сова.
Осветил кусты фонариком,
Водрузил бутыль на пень.
Хороша уха с комариком!..
Слава Богу, прожит день.
* * *
На губах травинка слаще меда.
Выше счастья ты мне и не дашь.
Быть счастливым — разве это мода?
Быть любимым — разве это блажь?
Облака густые раздвигая,
Одиноко шествует луна.
Разве ты сегодня не такая?
Разве ты сегодня не одна?
Не была ты жгучею крапивой
И малиной тоже не была —
Ты ромашкой, самою красивой,
На поляне выжженной взошла.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
И цветы и травы потускнели
Перед этой редкой красотой,
И порой боюсь я: не во сне ли
Ненароком встретился с мечтой...
Разве не о том моя забота,
Чтоб в глазах твоих не меркла синь?
На губах травинка слаще меда,
А не сердце горькая полынь.
* * *
Выстрелил гром за тучею.
Эхо за лесом стихло.
Счастье мое летучее,
Где я тебя настигну?
Рожь по полям колышется.
В озере плещут волны.
Чей-то мне голос слышится —
Грусти и ласки полный.
Там у крутого берега,
Машет платочком алым
Девушка в платье беленьком.
Только не мне, пожалуй.
Я не желал бы лучшую,
Но и теперь не скрою,
Счастье мое летучее
Вновь разошлось со мною.
* * *
Сердце мое, ты — галчонок покинутый
Возле большого, чужого гнезда.
Близится ночь, и на мир опрокинутый
Падает черная, злая звезда.
Слезы мои, не проклюнувшись, высохли.
Испепелен зацветающий сад.
Песня и стон божьей искры не высекли,
Траурный ветер когтист и космат.
А впереди цель маячила ясная,
Грудь распирало, и крепло крыло.
Ради чего эта жертва напрасная?
Нить обрывается ради кого?
Смелый вираж завершился аварией,
И ничего не поделаешь тут.
Светлую звездочку звали Наталией,
Эту падучую Смертью зовут.
* * *
Встало солнышко над фермой,
Пташки божьи гомонят.
О моей подружке верной
Люди скверно говорят.
За другого замуж вышла.
Я подругу не виню.
Ни к чему седло и дышло
Одичалому коню.
У потерянной любимой
Ничего не попрошу.
Горькой северной рябиной
Яд разлуки закушу.
Будьте счастливы, здоровы,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Не серчайте на врага.
...Все колхозные коровы
Сбросят на зиму рога.
* * *
Жил, на целый свет окрысясь.
Все едят, а я — говей?..
Вдруг прислали десять тысяч,
Пискнул в брюхе соловей.
Подлетели кверху гирьки
На тарелочке с нуждой.
Накуплю лапши да кильки,
Побегу, как молодой.
Отскребли на сердце кошки,
Не успел я духом пасть.
Разноцветные сапожки
На одну сменяю масть.
Всех врагов оставил с носом,
Важен, как архиерей.
Буду пользоваться спросом,
Словно просо у курей.
Навострил Пегас подкову,
Бьет копытом: и-го-го!
Ой, спасибо Базанкову
И компании его!
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«ПРАВЕДНЫЙ ПУТЬ ЗНАКОМ...»
(О поэзии Сергея Потехина)
Вырос в поле
Глупенький
Василек
Голубенький.
Не понять ему
Никак,
Почему же
Он сорняк?
Сергей Потехин
Вспомнился давний завет: должно приучить россиян к уважению собственного... А получается так, что мы
все еще не видим и не ценим самих себя — в этом одна из особенностей провинциальной жизни. Красота стала
гонимой, искренность подозреваема, о светлом в людях не принято говорить. Поэты заглушены кипятком
публицистики, коммерческой лавиной развлекаловки. Сколько их, неизвестных, неуслышанных, непрочитанных и
не имеющих возможности выпустить книгу...
Поэт избрал обыкновенность каждодневного бытия в глуши, как в храм, отдалялся в лес. («Поселился в лесу,
как леший, — вы не бойтесь меня, мадам»). Он знал, что делать: «Покуда нету вдохновенья — паси гусей, коли
дрова». Приходилось не только пасти гусей и колоть осиновые дрова, выскабливать полы в колхозном коровнике и
рубить мерзлый силос. Крестьянский быт приучает к самообеспечению, отметает неразумное, «зряшное», учит
пониманию истинной ценности всего сущего. Нашелся для поэта самый надежный приют дум и мечтаний —
околица. Есть такой сельский обычай назначать свиданья за околицей, на полянах, на берегу возле омута. Околица
— и место для хороводов. Для радости. С горем и покаянием ходят в церковь, муки и скорбь несут к Богу, перед
ним отмаливают грехи, помышляя о другой жизни. А чувство счастья и радость земного бытия дает околица. Там
и соловья своего можно услышать — так решил Сергей Потехин.
Бывает жизненная полоса, когда творческого человека сковывает страх потерять собственный голос, и он
умолкает. Наш «соловей» или «зяблик» никогда не упивался ерничаньем, не впадал в цинизм и безверие, с болью
осознавая, что есть и его вина «в том, что земля бедна», по-крестьянски мудро глядит он на прошлое и настоящее.
Все по местам расставил,
Вижу один пробел.
Нынешний снег растаял,
А прошлогодний цел.
Простоту и глубину этих строк каждый может воспринять по-своему, вкладывая общечеловеческий или
личностный смысл. Книга незатейливой лирики мгновенно разошлась. А мы говорим и пишем об угасании интереса
к поэзии. Издатели, книготорговцы уповают на залежи поэтических сборников, и потому тираж нового сборника
был опрометчиво мал: три тысячи не хватило бы для одного Галичского района.
Не чувствуя подвоха,
Скольжу спиной вперед.
Какая там эпоха
За поворотом ждет?
Сложилась, выпелась еще одна книга лирики, в которой личное и общечеловеческое, потому что поэту
поручено «за тех, которым не дано, изведать мир всецело». Он, деревенский житель, надеется теперь только на себя
и еще успевает иронизировать над собой в ожидании «чуда возле книг и живого люда»... Ироничной
чудаковатостью прикрывает иногда застенчивую искренность. За щедрой простотой вдумчивый читатель находит
житейскую философию влюбленного и страдающего человека.
Но я не винтик и не гвоздь,
Пусть выгляжу комически.
Я — на земле нежданный гость.
Я — диверсант космический.
Это он-то, Сережа Потехин? Он волокет «в свою лачугу очумелого пьянчугу», кантует, катит, по загривку
колотит. «У чумазого пьянчуги нет ни шелома, ни кольчуги, ни секиры, ни щита — рвань, щетина, нищета».
Прочитал — содрогнулся в понимании. Везде избыток водки, ей почет: пейте, россияне, на радость ворогам!
В поэзии Сергея Потехина привлекает меня космизм приземленной бытовой конкретности, смысловая и
эмоциональная многомерность «затертых» слов и понятий. Его «отец пришел с войны живой, не ранен, без медали,
и только в том передовой, что с матерью скандалит...» — в ранние годы сказал Сергей без детской наивности.
Все для него уже в былом:
Любовь, семья, работа.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Лежит в болоте за Днепром
Его штрафная рота.
Поэзия непересказуема. В ней дар волшебной простоты, наилучший порядок слов. Камень и снег, пень и
солома, гриб и цветок — все превращается в кристаллы мысли и чувства, приносит новые мотивы. «У коняги шея
в мыле, ноги в ссадинах от пут...». «Чтоб услышать голос вещий, люди лезут на вулкан», а шакалы да волки ждут,
выстораживают тех, кто окажется в покорности овечьей...
Среди шуток, иронии, сарказма прорывается такая печаль:
Окропи святой водицей
Мой безрадостный удел.
Был и я когда-то птицей,
Ничего, что хрипло пел...
Иногда он чувствует, что «послушным стал малышом, и воздуха негде хлебнуть». Иногда, как дуб из
поэтической сказки «Дубовые грезы», принимает ужасно грозный вид, сознавая: «Корни мои в навозе, крона моя в
грозе». Сознавая: «Грозному великану праведный путь знаком». Если даже и рухнет он, то станет новым материком.
Привлекательность полевого цветка и надежность мудрого дуба оказываются соединимы. Перевоплощения
«василька» приобретают тревожное звучание под давлением житейских обстоятельств отнюдь не материального
свойства в первую очередь. Доверчивость к естественному в повседневности и настороженное предчувствие бед и
печалей, идущих от тех, кто неправедным путем диктует жизнь другим... Мир утрачивает естественность и доброту,
люди перестают видеть и понимать друг друга, многим из них уже праведный путь не кажется знакомым, они
сворачивают на кривые дорожки приспособленчества, лукавого смирения, чтобы выжить среди ужасов и болей,
сами становятся жестокими. А поэт только для карнавала может нарядиться по-волчьи. И это отличает его,
знающего добрые способы существования.
От юношеского смятения, застенчивой наивности — к решительной житейской простоте. Иронизируя над
философствующими умниками, по-деревенски спокойно Сергей утверждает разумное отношение к жизни, но тоже
с улыбкой:
Пироги умеем хряпать.
Надо в срок детей настряпать,
Чтоб когда не станет сил,
Кто-то воду подносил.
Иногда он верит, что поможет березовой роще выстоять на высоком берегу, что, отбросив топоры, люди
будут выращивать новый бор. И собственная судьба кажется ему рекою, на дне которой грустно мерцает каменьгалька.
Выйдет он за околицу, и станет ему легче. «Кто сказал, что я не летаю, что потеряны оба крыла?» Еще
пробивается в российской глухомани чистая и звонкая живая вода. Иногда «поют луга, поют леса, поют лукавые
глаза, а музыка народная...» И сама подлинная поэзия рождает такую музыку...
В последнее время безоглядно утрачивается уважение к собственным достояниям, не берется в расчет
особенность провинциальной жизни, которая всегда имела здравый смысл, красоту и достоинство, была
хранительницей народных талантов, национальной культуры. Нельзя допустить, чтобы коммерческая лавина
развлекаловки заглушала поэтов. Государство должно быть заинтересовано в издании книг молодых авторов, чей
талант очевиден.
Есть у нас на костромской земле в деревне Костоме поэт Сергей Потехин, который уже не может быть
неуслышанным, непрочитанным, неизвестным. Но трудно, очень трудно пробиться к нему по глухоманному
бездорожью.
Михаил БАЗАНКОВ
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Александр АХАВЬЕВ
ДЕД МОРОЗ АРАБСКИХ ЭМИРАТОВ
Я — дед мороз арабских эмиратов,
И не пытайтесь это отрицать:
Я именем своим, как литератор,
Все что угодно волен нарицать.
Итак, мой внешний облик столь же ёмок,
Как снегопад в мерцанье фонарей.
Я — фреди крюгер новогодних ёлок, —
Вообразите радость матерей.
Я — красный колер крейсера «Аврора»
И я играю роковую роль
Для машиниста, для тореадора,
Для девочки по имени Ассоль.
Чудны мне игры новых поколений:
Стекло в руке ломает мальчик Кай. —
Я — прокуратор северных оленей,
Меня попробуй этим испугай.
У Герды след помады на рубашке,
А вот меня нельзя касаться ртом,
Я — квазимода эйфелевой башни
С горящим ку-клукс-клановским крестом.
Я — снеговик из шахматного клуба,
Пародия на белого ферзя.
Мне задавать вопросы просто глупо,
Не задавать мне их вообще нельзя.
И на запрос любого коллектива —
Какого цвета новогодний снег,
Я, рафаэль бискайского залива,
Отвечу, что такого цвета нет, —
Как нет единства времени и места.
Но я за всё ответственность несу:
Я — санта клаус мценского уезда,
И зарубите это на носу.
ЗИМНЯЯ ПЕСНЯ
СУМАСШЕДШЕГО ЛЕТЧИКА
(элегия)
От Содома до Гоморры
Автостраду замело.
Перелески, косогоры,
Все вокруг белым-бело.
Косогоры, перелески,
Тихо падает снежок, —
Красота, — а выпить не с кем...
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Эй, садись ко мне, дружок!
Погляди, что это значит, —
Двое суток за рулем:
Я, как сумеречный зайчик,
Полумраком окрылен;
Погляди: на мне пижама
Вместо брюк и пиджака,—
Вечером немного жала,
Ночью стала велика.
Мне теперь моя фигура
Больше прежнего идет,
А тебя судьба швырнула
Как Матросова на дот:
Я снаружи из бетона,
А внутри меня каркас,
Я сбежавший из дурдома
Сумасшедший летчик-ас.
Раз уж ты ошибся дверцей —
Значит, так и быть тому,
И хватания за сердце
Совершенно ни к чему;
Подвезу тебя, засранца,
До горбатого моста.
Вот уж начало смеркаться.
Эй, механик, от винта!
* * *
Ничего, что нет стартёра,
Что ни к чёрту тормоза.
Вместо заднего обзора
В зеркале — мои глаза:
У меня они как море,
Не видать глазного дна.
Едем, едем по Гоморре,
Бледно-желтая луна
Так на светофор похожа,
Колокольчик — ни гугу,
Зазевавшийся прохожий
Кувыркается в снегу,
Впереди бежит дорога,
И на скорости такой
Неудобно есть хотдога
Над приборною доской,
Да за неизбежный финиш
Поднимать при этом тост
(Финиш ты еще увидишь,
Как поедем через мост, —
Не помрем, так живы будем,
Похмелимся в НИИТО.
А премьер Владимир Путин
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Для меня — вообще никто.
Вон он ходит беглым шагом,
Хоронясь за все дома,
Представляющийся благом
Всем, кто выжил из ума;
Поутру он нас покинет,
Чуть погаснут фонари,
И среди сугробов синих
Затеряется вдали.)
_________________
Ах, Гоморра, майне либен,
Ах, Гоморра, мон амур!
Помнишь, как я был наивен,
Жаждал глупых авантюр,
На краю тебя, Гоморра,
Как нашел аэродром,
Как летел с аэродрома
Завоевывать Содом,
Как меня ты провожала?..
А теперь мне дорога
Лишь больничная пижама,
Что, как Волга, широка,
Да бирюлька золотая,
Что висит над головой,—
Неисправный дар Валдая,
От рождения немой.
Где они, земные блага? —
Бесконечно далеки!
Только снег летит из мрака,
Как на лампу мотыльки.
Финиш, финиш где-то рядом,
И пора идти на взлёт:
Хоть размер моих нарядов
Мне покоя не дает,
Хоть горячая горчица
Не даёт рулить рулю,
Я еще не разучился
Делать мёртвую петлю,—
Пилотажную фигуру,
Нагоняющую жуть
На мою самоцензуру,
Но способную замкнуть
По классическим законам
Поэтических наук
Меж Гоморрой и Содомом
Композиционный круг.
AQUA MARIA
(песня)
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Соседу по койке справа
Не дотянуть до утра,
А у меня — своя рана,
И с ней по-своему трудно.
Там, внутри, под бинтами
Огонь поедает тело.
Сестра, вот ты снова с нами,
Но за ночь ты постарела.
Сестра, воды!
Не то я исторгну пламя.
Сопроводи
Свой тихий приход словами, —
Словами, что я хороший,
Что родненький, что твой милый,
Чтобы немного позже
Нашёл я для смерти силы.
И вся-то ты в белом свете,
И тонкая, как бумага.
Теперь за меня в ответе
Ты и сестра твоя Аква.
Сестра Воды, —
Пусть это звучит нелепо, —
Всей правоты
Нет даже у неба,
Нужной мне правоты
Нет и у неба даже.
Не дай ни глотка и ты,
Но избави меня от жажды.
И я повторю всё то же,
Пред Господом замирая:
Скажи, что я — твой хороший,
И госпиталь станет раем.
МЕТАМОРФОЗЫ
НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ
Когда с неописуемым успехом
Саакашвили порет полный бред,
Любой грузин мечтает быть узбеком,
А не грузином. Понимаешь, нет? —
Тогда, намазав голову аджикой
(Апофеозом жгучего стыда),
Любой грузин мечтает быть таджиком,
А не грузином. Понимаешь, да? —
Не Джеймсом Бондом и не Суперменом,
Спасающим от гибели страну,
А просто быть казахом иль туркменом,
Да хоть евреем. Понимаешь, ну?
Возможно, здесь есть преувеличенье,
Есть в наших рассужденьях перебор.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Но Грузия, простите, не Чеченья,
И не случайный половой партнер; —
Для русского грузин стал альтер-эгом,
И если ты воистину грузин,
Быть можешь, в целом, дельным человеком,
И в то же время — русским. Понял, блин? —
Мы, русские, вершим судьбу Европы —
Вершим, пока глаза не устают
По целым дням с упорством Пенелопы
Следить за курсом западных валют.
Чтоб стать таким, как мы, не надо жалоб.
А надо только встать из-за стола,
Затем по ляжке полоснуть кинжалом,
И прокричать: «Била иль не била!».
…Все нации застынут, рты разинув!..
А русским мы дадим такой совет:
Пора ассимилировать в грузинов,
Чтоб сохранить какой-то паритет.
Как нам переродиться всей державой?
Да очень просто: встать из-за стола,
Затем по ляжке полоснуть кинжалом,
Затем сказать: «Била иль не била!»; —
Сказать, — а не рычать, как леопарды,
Пусть звуки льются, как журчанье струй. —
И женщина с глазами Клеопатры
Отпустит нам воздушный поцелуй…
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Виталий ЗЕЛЕНСКИЙ
ВЕЛИКИЙ РАДЕТЕЛЬ СИБИРИ
Николай Михайлович Ядринцев
и его время
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.
Сергей Есенин
Плыть по течению нетрудно, порой и приятно. Особенно по спокойной реке, где нет порогов и водопадов.
Чуть пошевеливай руками-ногами и не рви резко к берегу, глядишь, оно само куда ни то вынесет…
Есть, правда, в таком ленивом движении одно существенное неудобство: чем дольше держишься на плаву,
тем чаще приходится отплевываться, разгребая вокруг себя разнообразный мусор, приносимый рекой откуда-то с
верховьев во всевозрастающем количестве. Так и хочется иной раз погрузиться с головой, чтобы почувствовать
чистый холод донных ключей, а то, что не тонет, пусть себе плывет дальше…
Не обладая свойствами двоякодышащих, я, конечно, не мог безрассудно нырять в неведомые глубины, не
лучше ли остаться на поверхности, ухватившись за дрейфующую корягу, но меня к решительному шагу подвигнул
один уважаемый сосед-сибиряк, с которым я не успел даже познакомиться. А было так.
Читаю в одной солидной газете статью соседа-омича о положении и нуждах нашей общей «малой» родины,
занимающей, между прочим, 10 миллионов квадратных километров в азиатской части российского государства.
Статья серъезная, во многом я с автором готов был согласиться, но тут же обнаруживаю досадную неточность. Мне,
сибиряку, почитающему историю края, сообщают, что якобы сто лет тому назад в городе Томске вышла книга
знаменитого путешественника, исследователя Сибири, Центральной Азии и Монголии Г.Н. Потанина и называлась
та книга «Сибирь, как колония». Замечу сразу, что запятая в подлинном названии книги лишняя. Ибо автор ее не
судил Россию за отношение к своей самой большой провинции, как к колонии, но утверждал, что Сибирь это и есть
колония и как таковую ее надобно осваивать и развивать всесторонне. Книга могла быть названа «Сибирь в качестве
колонии». Но это уж как-то по-казенному, у автора оно лучше.
Пора сказать, что книгу «Сибирь как колония» (без запятых) на самом деле написал Николай Михайлович
Ядринцев, вышла она 125 лет назад в Санктъ-Петербурге. На обложке обозначено «К юбилею трехсотлетия». И
ниже: «Современное положение Сибири. Ее нужды и потребности. Ее прошлое и будущее». Вторым изданием, с
дополнениями и изменениями, книга вышла там же, в Петербурге, в 1892 году. Известно, по крайней мере, одно
издание на немецком языке: Германия, Йена, 1886.
Григорий Николаевич Потанин здесь не при чем. Да, он был для Н.М. Ядринцева, по признанию последнего,
«ментором», то есть старшим товарищем, их неразделимую духовную близость современники уподобляли дружбе
Герцена и Огарева. Сибирские патриоты никогда не ссорились и не соперничали между собой. Так что путаница с
их именами и фактами творческой биографии — это, видимо, из тех случаев, о которых говорят: «слышал звон, да
не знаю, где он». И уж коли сибиряки начинают забывать своих не таких уж далеких предков, неутомимых
исследователей и заступников родного края, то наш долг поделиться тем, что удалось почерпнуть из
многочисленных открытых источников. Для этого придется-таки погрузиться в реку времени, нырнуть без опаски
на глубину XIX века, в котором жил и творил Николай Михайлович Ядринцев, человек, имя которого вместе с
именем Г.Н. Потанина увековечено в названиях улиц, почитай, в каждом крупном сибирском городе…
Приступая к столь кропотливому исследованию, должен сразу же привести два авторитетных свидетельства,
чтобы ни у кого не возникало сомнений и вопросов относительно значимости для истории личности и деяний героя
нашего очерка.
…В журнале «Советская печать» (№ 4, 1958) были опубликованы воспоминания Н. Вержбицкого, имеющие
прямое касательство к предмету нашего внимания, да и к истории газеты «Правда» тоже.
В 1918 году на заседании Совнаркома, которое вел В.И. Ленин, присутствовал в качестве корреспондента
«Правды» некий Лев Николаевич Ядринцев. Услышав эту фамилию, Владимир Ильич живо спросил:
— Вы не сын ли Николая Михайловича Ядринцева? — И, получив утвердительный ответ, сказал:
— Я высоко ценю деятельность вашего покойного отца и рад, что вы работаете в нашей газете…
Еще одно важное свидетельство.
В 1895 году М. Горький написал небольшую рецензию на книгу Б. Глинского о Н.М. Ядринцеве:
«Жизнь таких крупных провинциальных деятелей, как Н.М. Ядринцев… является в высокой степени
интересной и поучительной для русской интеллигенции. Чем шире, глубже и ярче освещается деятельность этих
лиц, тем, конечно, полезней и ценней труд, посвященный их памяти… Данный очерк прочтется с большим
интересом всяким, кому дорога память о бескорыстном и светлом деятеле далекой Сибири, рыцарски-честно
работавшем всю свою жизнь для суровой родины. И этот очерк имеет тем более глубокое значение, что в данное
время — как нельзя более своевременны и нужны… напоминания о таких цельных, ясных и глубоко веровавших в
будущее людях, как покойный Николай Михайлович» («Самарская газета», 1895, от 10 марта).
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Превосходные оценки личности и деятельности Н.М. Ядринцева, данные в свое время такими
авторитетными людьми, не нуждаются в каких-либо дополнениях, замечу только, что слова М. Горького о
поучительном примере жизни крупных провинциальных деятелей для всей русской интеллигенции были верны
тогда и еще более злободневными стали сегодня. Да только плохо учится «совесть нации» на добрых примерах, вот
беда. И хотя на планете Земля, если верить Высоцкому, «ужасно повысилось знанье», светлых умов и бескорыстных
сердец, всю жизнь работающих для своей родины, заметно не прибавляется. А дел-то, дел в сегодняшней России с
ее богатейшей, но все еще неухоженной колонией ох как много, просто невпроворот.
И до сего дня, если заходит речь о сибирских неурядьях, кто-нибудь да вспомнит название книги, ставшее
поистине крылатым: «Сибирь как колония». Для сибиряка оно звучит неким постулатом, не обязывающим что-либо
доказывать, и это идет, конечно, не от лучшего устроения жизни российских окраин, ставших за годы жестоких
«либеральных» опытов над народом еще более отдаленными от златокипящей Москвы и блистательного
Петербурга…
Николай Михайлович Ядринцев умер в 1894 году 7 июня по старому стилю, его прах покоится на Нагорном
кладбище в городе Барнауле. На гранитной глыбе надмогильного памятника высечена единственная в своем роде
эпитафия: «СИБИРЯКИ — ПИСАТЕЛЮ-ПУБЛИЦИСТУ СИБИРИ».
О последних днях Н.М. Ядринцева у нас еще будет место рассказать, а сейчас о другом герое
подвижнического труда на литературной ниве — о Николае Николаевиче Яновском, с которым посчастливилось
работать в редакции журнала «Сибирские огни».
Характеризуя вклад этого крупнейшего критика в литературоведение Сибири, сведущие люди говорили, что
он поработал за целый институт. В таком утверждении если и была своя доля преувеличения, то вполне объяснимая
тем, что настоящие исследования в области литературы получили развитие лишь после создания Сибирского
научного центра с его гуманитарными институтами. Но рождение и формирование научных школ — процесс сам
по себе длительный, и кто-то должен был начать с большого и конкретного дела.
Так в 1969 году в Новосибирске было основано новое издание — «Литературное наследство Сибири». В
состав редакционной коллегии были приглашены из разных городов известные сибирские критики, главным
редактором издания стал Н.Н. Яновский. Все эти люди, собиравшие воедино разрозненные, разбросанные по
журналам и газетам малоизвестные, полузабытые и вовсе забытые литературные произведения сибирских авторов,
ушли уже из жизни, не дожил до окончания грандиозного предприятия и Николай Николаевич Яновский, но
осталось восемь объемных томов ценного издания, к которому не раз будут обращаться историки литературы и
общественных движений минувшего.
Два тома «Литнаследства» целиком посвящены Н.М. Ядринцеву. Здесь впервые собраны вместе
художественные и публицистические произведения, стихи, письма Ядринцева, воспоминания о нем современников,
все публикуемые материалы снабжены примечаниями и научным комментарием.
Все это ныне доступно любому честному исследователю, просто читателю, склонному к размышлениям о
связи времен и судеб человеческих.
Итак, Россия, Сибирь, век XIX.
РАЗНЫЕ УРОКИ
18 октября (по старому стилю) 1842 года в городе Омске у купца Михаила Яковлевича Ядринцева и его
жены Февронии Васильевны, бывшей крепостной, родился сын, его назвали Николаем. Нескольких месяцев от роду
мальчик был перевезен в губернский город Тобольск, где его отец получил частную службу управляющего по
откупам. Как напишет в своих воспоминаниях о детстве сам Николай Михайлович, отец его был сыном
обедневшего пермского купца. Дедушка был человек неграмотный и предубежденный против просвещения
вообще. Отца он выучил часослову и этим закончил его образование.
Но отец, как о нем говорили знавшие его с младых лет люди, был парнишка любознательный, он учился
тайком: ночами на чердаке при сальном огарке читал книги и рисовал картины, за что доставалось ему от дедушки.
Взрослым отец поступил в частную контору к откупщику Кузину. Здесь, в доме Кузина, он познакомился с
простой девушкой в услужении Февронией. Она происходила из крепостных крестьян Орловской губернии и была
выкуплена на волю Кузиными. Потом, уже будучи замужем, выучилась грамоте, читала впоследствии Пушкина,
Лермонтова и лучших писателей того времени. Чтение доставляло ей большое удовольствие, особенно нравились
романы Жорж Санд. Феврония Васильевна считалась светской приятной женщиной и играла важную роль в
местном обществе в губернских городах Сибири, где ее муж и отец Николая Ядринцева пользовался хорошим
положением.
В доме Ядринцевых бывали декабристы Иван Александрович Анненков и барон Владимир Иванович
Штейнгель, автор записки «Сибирские сатрапы. 1765—1819», написанной еще в Петровском каземате в 1834 году
и впервые опубликованной А.И. Герценом и А.П. Огаревым в «Историческом сборнике вольной русской
типографии в Лондоне».
В Тобольске семья Ядринцевых прожила четыре года, а затем отец перевез всех в Тюмень: там он также
должен был управлять частными делами по откупам.
«В Тюмени меня начали учить азбуке, — вспоминал впоследствии Николай Михайлович. — Руководил
моим образованием в это время, кроме матери, один слепец, живший из милости у нас. Участь этого слепца была
трагична. Он в Омске и Тобольске служил в конторе у отца, но несчастный случай лишил его глаз. Лакей,
посланный отцом к ружейному мастеру с ружьем (так как отец мой был охотник), вздумал шалить с опасной
игрушкой и, надев пистоны, прицелился в шедшего по двору Ивана Мешалкина. Тот прикрылся рукой и
предостерег лакея. Но легкомысленный парень, не зная, что ружье заряжено, выстрелил в Ивана и обдал его зарядом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
бекасинника. Иван потерял глаза, и отец до своей смерти содержал Мешалкина в нашем доме. Это был способный
человек и поэт-самородок. Он учил меня в детстве стихам Пушкина, Лермонтова, которых я запомнил множество
наизусть…
Отец мой отличался умом и любил литературу. Он собрал порядочную библиотеку и выписывал все новые
издания. В детстве я знакомился по иллюстрациям со многими знаменитыми деятелями. Помню, меня занимал
русский полководец Суворов. Из подобных занятий по желанию в свободное время я всегда более почерпал, чем из
уроков, довольно незанимательных, моих учителей, с которыми я приучился проводить время, притворяясь весьма
внимательным слушателем, когда мысли мои витали далеко, и я ловко пропускал все их преподавание из одного
уха в другое. И учителя и ученики оставались одинаково довольны.
Таким я приехал в Томск…»
Переезд семьи Ядринцевых в губернский город Томск произошел в 1851 году. Здесь мальчика отдали в
пансион для подготовки в гимназию. Пансион в городе держал учитель французского языка местной гимназии и
его жена швейцарка, очень тучная, очень добрая женщина, но знавшая французский язык как крестьянка.
«Пансионат этот, — писал впоследствии Николай Михайлович,— несмотря на претензии и дорогую плату,
представлял не столько педагогическое заведение, сколько маленькую инквизицию. Сам содержатель его был злой
холерик, вспыльчивый, жестокий, бессердечный, он мучил детей и изобретал самые утонченные пытки для них и
наказанья. Бил линейкой по рукам, розгами сек, таскал за волосы, хватая с затылка преимущественно за тонкие
волосы, детей держал по 12 часов на коленях. Мне пришлось эту систему испытать с первых шагов. Об этом
светском пансионе у меня остались самые тяжелые воспоминания. Для болезненного впечатлительного ребенка
этот палочный институт мог быть могилой. Некоторые мальчики под влиянием этой системы и злобы начальника
палочного заведения вышли впоследствии идиотами, другие одержимыми различными пороками и, наконец,
просто негодяями, с которыми родители уже ничего не могли сделать.
В первые дни я горько рыдал в этом пансионате. Единственный предмет, на который более всего обращали
внимание, — был французский язык. Дети не должны были говорить по-русски. В первые дни мы прибавляли к
русским фразам «Commenten fransais», это забавно пестрило язык, пропуск «коман франсе» влек за собой штраф:
навешивали жесткую доску на спину, и если виноватый не успел подставить другого и сбыть ее, его оставляли без
обеда, без чаю и т.д. При этом развивалась системы подлавливания и шпионства…
Я трепетал в этом пансионе ежеминутно. Так я пробыл в нем три года. Он оставил во мне самые ужасные
воспоминания… Бурса была в эти времена, как видно, не в одних духовных училищах и семинариях, но в светских
пансионах, создаваемых разными авантюристами…»
Как следует из контекста воспоминаний Ядринцева, написанных после 1884 года, он в свое время прочитал
незавершенные «Очерки бурсы» Николая Помяловского, рано ушедшего (1863) талантливого русского писателя.
«Очерками» зачитывалась вся грамотная Россия и много спустя после всех революций.
«Переход в гимназию казался нам истинным благодеянием», — писал Ядринцев, делясь своими детскими
упованиями. Но его, как и других питомцев частного пансиона, ждали горькие разочарования.
История пребывания Н.М. Ядринцева в классическом учебном заведении и обстановка в ней представляют
отдельный интерес. Свои «Воспоминания о Томской гимназии» он напишет к ее 50-летнему юбилею. К тому
времени уже был известен читателям роман сибиряка Ивана Кущевского «Николай Негорев, или Благополучный
россиянин», в котором писатель изобразил нравы, царящие в Томской гимназии, кое-где сохранив настоящие имена
ее учителей. Ядринцев, однокашник Кущевского, сам был свидетелем того «хаоса жизни», наблюдал вблизи ту
«разнузданность, которой достигало юношество», и те способы усмирения гимназической демократии, которые
здесь практиковались. Эти налеты и подкарауливания инспектором ученических шалостей и непреложное
возмездие в виде карцера… В те времена расправа была жестокая, грубая, секли учеников до 7-го класса, и секли
как секут крепостных крестьян.
«С стиснутыми зубами и сжимающимся сердцем я прислушивался к гулу этих экзекуций, но эта расправа не
устрашала нашей демократии… Мы пользовались внутренней свободой. Мир инспектора, уродливых учителей и
надзирателей не существовал для гимназистов, он был смешон или ненавистен, это была внешняя власть, не
пользовавшаяся никаким нравственным авторитетом…»
Под гнетом инспектора, но среди распущенности и общего стремления к независимости самостоятельной
жизни нередко учителя составляли заговор вместе с учениками, чтобы укрыться от надзора. Учителя садили
учеников на окно караулить инспектора, а сами уходили пить водку и завтракать в сторожку… Учительская
бюрократия распускала и деморализовала, а не служила оплотом. Зато среди учеников формировался союз гонимых
и угнетенных.
Николай Ядринцев был мальчиком наблюдательным. Демократическая среда гимназии, как он заметил, сама
по себе воспитывала равенство. Дети тузов и богачей не пользовались никакими преимуществами; если бы они
вздумали кичиться происхождением или состоянием, они бы получили жестокий урок от замарашек и плебеевсилачей. Простота и бедность пользовались правом первенства. Хороший товарищ, хороший ученик был уважаем
в этой среде, к какому бы сословию он ни принадлежал.
«Да, эта грубая плебейская среда имела много симпатичных сторон: я полюбил здесь народ, нашу
«чалдонократию», как мы ее впоследствии окрестили. Эти инстинкты равенства, заложенные школой, это уважение
честной бедности и поклонение труду и таланту, откуда бы он ни выходил, облегчали восприятие впоследствии
общечеловеческого идеала. Среди тяжелой обстановки нашей школы мы сплели душистый венок нашей юности».
Один год в Томской гимназии вместе с Ядринцевым обучался Николай Иванович Наумов, будущий
писатель-народник, автор многих очерков и рассказов главным образом из крестьянской жизни, («Сила солому
ломит» и другие), в классе они сидели рядом. Н.И. Наумов оставил свои воспоминания о встречах в стенах гимназии
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
и многих других на протяжении их долгой последующей совместной деятельности. Эти живо написанные страницы
дают нам возможность увидеть Ядринцева сторонним взглядом в пору становления его личности.
«Как теперь помню, в ясный сентябрьский день инспектор гимназии Прядильщиков ввел в третий класс
нового ученика, тщедушного на вид мальчика в новеньком с иголочки вицмундире, прекрасно сшитом и сидевшем
на стройной фигурке его, в брючках со штрипками и в лакированных сапогах. Беленький, тщательно вымытый,
причесанный и раздушенный, он своей фигурой составлял крайне резкий контраст с обдерганным населением
класса, ходившим вечно в стоптанных и порыжевших от времени сапогах, усеянных заплатами, в дырявых
вицмундирах с оторванными или висевшими наподобие маятников пуговицами, с физиономиями, украшенными
шишами и синяками от постоянных драк, с волосами на голове, торчащими дыбом от таски товарищей и
наставников.
По странной случайности, приведенного новичка посадили рядом со мной. Это был Ядринцев…
Говоря о нашей пожирающей нас страсти к чтению, я подразумеваю троих нас, неразлучных, составлявших
между собой тесный кружок товарищей, это Дмитрий Алексеевич Поникаровский, Ядринцев и я. Все остальные не
охотники были до чтения, хотя и с наслаждением слушали рассказы…»
Впечатления Наумова от общения с преподавательским составом гимназии были примерно такие же, как и
у Ядринцева:
«Это было что-то невозможное, состоящее из грязных, вечно пьяных драчунов, которые, как я думаю, и
сами-то ничего не знали… Ни один воспитанник, кончивший курс Томской гимназии в те времена, не имел
никакого понятия о правописании, о составлении речи, о знаках препинания и т.п.
Обыкновенно в первых числах каждого месяца директор Мещеринов и инспектор Прядильщиков обходили
все классы гимназии, проверяя по отметкам в классных журналах успехи учеников за месяц. Видя в журналах все
нули, единицы да двойки, директор принимался читать нотации, которые длились иногда по часу и по два. Он
рисовал все печальные последствия от лени и нерадения, тяжелую судьбу невежд в жизни и т.п. Говорил он
недурно, а иногда приводимыми в пример печальными случаями доводил учеников до слез. Но мы с трудом
подавляли в себе смех, глядя в это время на инспектора, который, пользуясь малейшими перерывами речи
директора, почтительно спрашивал: «Не прикажете ли посечь?» Но, к чести Мещеринова, он никогда не отдавал
подобных приказаний, к великому огорчению Прядильщикова…
За этот год совместного учения и сближения между нами Ядринцев показался уже мне резко выдающимся
мальчиком из среды окружающих меня товарищей. В нем тогда уже просвечивала меткая наблюдательность,
мастерство схватывать типичные особенности людей, обрисовывающие их нравственный склад, а также и
мастерство копировать со свойственным ему юмором подобные типичные особенности. Мальчик он был живой.
Любил исподтишка устроить шалость или шутку над товарищем или учителем и мастерски накинуть на себя личину
невинности…
Мастерством изображать наших наставников мы отличались в особенности. Нередко, бывало, к нам
приставал весь класс с просьбой представить, как ходят ежемесячно по классам директор и инспектор с отметками,
и, бывало, если мы соглашались, то все ученики в классе садились по местам, и водворялась мертвая тишина. Я,
взяв в руки классный журнал, выходил вместе с Ядринцевым в коридор… И возвращался в класс уже в качестве
директора с журналом в руках, сопровождаемый Ядринцевым в роли инспектора, и представление начиналось,
прерываемое неудержимым хохотом зрителей. Ядринцев с неподражаемым комизмом, постукивая, как инспектор,
пальцами правой руки о сжатый кулачок левой и подталкивая на глаза скатывающиеся с носа очки, прерывал меня
вопросами: «Не прикажите ли посечь?» Немудрено, что наши одноклассники пробалтывались о подобных
представлениях, может быть, существовало и шпионство и об наших забавах доносилось властям, вследствие чего
инспектор так глубоко ненавидел и преследовал меня и Ядринцева.
Вскоре по выходе из гимназии я уехал в Омск для определения в военную службу и потерял Ядринцева из
виду. Но через два года по переводе на службу в Томск наши отношения восстановились. Отец Ядринцева помер
без меня. Ядринцев был уже в шестом классе: возмужал, хотя учился по-прежнему плоховато. Я часто бывал у них
в доме, привлекаемый обилием у них журналов: «Отечественные записки», «Сын Отечества» тех времен,
«Библиотека для чтения» и «Современник» времен Плетнева, которые я брал у них для чтения».
Тогда же у читающей троицы томских гимназистов возникла мысль устроить литературные чтения, чтобы к
каждому вечеру каждый приготовлял какую-нибудь статью. В первый же вечер Поникаровский прочел написанный
им рассказ из охотничьей жизни, длинный, сухой и бессодержательный, а Ядринцев — стихотворение, в котором
не было ни рифмы, ни размера. Наумов прочел первый, им написанный рассказ «Случай из солдатской жизни»,
вскоре затем напечатанный в «Военном сборнике», что и решило последующую писательскую судьбу Николая
Ивановича.
К следующему вечеру, как признавался потом Наумов, «нелегкая дернула меня написать шутливую
рецензию во вкусе Сенковского на охотничий рассказ Поникаровского и стихотворение Ядринцева, которую я и
прочитал им, когда мы собрались. Поникаровский смеялся от души, слушая ее, и сознался, что ему и самому
кажется рассказ его плоховатым, что над ним нужно поработать и т.д., но не то было с Ядринцевым… Я тогда
только догадался, как глубоко было уязвлено самолюбие его этой невинной товарищеской шуткой. Даже в своих
воспоминаниях, упоминая об этом случае, он выразился: «Но меня осмеял ядовитый Наумов»… После этого вечера
он перестал бывать у Поникаровского, я перестал бывать у них в доме, сношения наши прекратились, и даже перед
отъездом в Петербург, он не повидался со мной и уехал не простившись».
Воспоминания Н.И. Наумова — это по существу, письмо Г.Н. Потанину, опубликованное в «Сибирском
сборнике», 1895, вып. 4.
Сам Григорий Николаевич Потанин в Томской гимназии не учился, но она входила в круг его размышлений
о характере исторического развития Сибири.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Вот что он написал в своих воспоминаниях, озаглавленных составителями издания «Верный друг»:
«Зимой 1859 года я жил в Томске и собирался в Петербург в университет. Нередко мне приходилось
проходить по тротуару около двухэтажных каменных домов госпожи Гуляевой, в которых помещалась мужская
гимназия, и иногда мне приходила в голову мысль: «Кто знает, может быть, за этими стенами в настоящую минуту
учится будущая сибирская знаменитость, сибирский поэт или писатель, который своими вдохновенными статьями
вызовет пробуждение Сибири!» И в самом деле, в это время в числе гимназистов находился Николай Михайлович
Ядринцев, который потом всю свою жизнь посвятил служению этой русской области и в течение целого
тридцатилетия был почти единственным сибирским публицистом, в котором, в нем почти одном, выразилась вся
умственная жизнь, воплотилась вся общественная жизнь Сибири. По какой-то причине сибирская жизнь не течет
широким и непрерывным потоком, а, как степная река, течет порывисто, омутами. Личности, в которых бьется
общественный пульс, появляются в ней одиночками. За тридцать лет до Ядринцева такой одиночкой был Словцов,
это не был публицист, но он был местный деятель, историк и статистик. Тогда не было еще в Сибири никаких
ученых учреждений, ни географических обществ, ни университета. В одном Словцове сосредоточивалась вся
умственная жизнь Сибири, вся ее наука; он совмещал в себе целое географическое общество, целый исторический
институт. Таким же, почти одиночкой, является впоследствии и Николай Михайлович Ядринцев после
тридцатилетнего затишья. Правда, в это время появились в Сибири и писатели, ученые люди и ученые общества,
но все-таки ни одно лицо не соединило в себе столько разнородных видов литературной деятельности, как
Ядринцев. Чем только он не был для своей Сибири! Он был и издатель, и публицист, и статистик, и фельетонист, и
рассказчик, и сатирик, и этнограф, и археолог.
С гимназистом Ядринцевым я не встретился. Я познакомился с ним уже в Петербурге, куда я приехал за год
до него»…
У НЕГО БЫЛ ПЛАН…
В августе 1860 года Н.М. Ядринцев, не окончив 7-й класс гимназии, приехал в Петербург и поступил
вольнослушателем в университет на естественный факультет. Он приехал с матерью, которая его очень любила и
не хотела с ним расстаться. Здесь он вскоре познакомился с Г.Н. Потаниным. Знакомство это переросло в дружбу
на всю жизнь. Ядринцев вошел в круг земляков-сибиряков. С конца этого года он уже активно участвует в
собраниях сибирского землячества, ставших систематическими.
В том же году в Петербурге умерла мать Ядринцева Феврония Васильевна, оставив сыну капитал в 8000
рублей. Юный Ядринцев, похожий, по словам Потанина, «более на мальчика, чем на юношу», уже мечтал о
литературной деятельности, у него был план: в будущем сделаться издателем журнала в Сибири. Деньги,
доставшиеся от покойной матушки, Николай Михайлович отдал взаймы одному богатому гвардейцу в расчете
сохранить капитал в целости, а проживать только проценты с него. По окончании же университетского курса он
имел намерение на эти восемь тысяч основать сибирскую типографию.
Как оказалось, по молодости лет Николай Михайлович не проявил должной осмотрительности, деньги были
помещены крайне неудачно. Лихой гвардеец прокутил их с куртизанками, и не далее, как через год после смерти
матери Ядринцев «обратился в богему». Он поселился тогда на Васильевском острове в Воронинском переулке: тут
у одной и той же хозяйки жила целая сибирская колония. Одну комнату занимал Николай Михайлович вместе с
Николаем Ивановичем Наумовым, с которым они встретились и подружились вновь в Петербурге, в другой жил
Ф.Н. Усов, казачий офицер, слушавший лекции в Академии Генерального штаба, в третьей квартировал со
студентом — иркутянином Куклиным Григорий Николаевич Потанин и, наконец, тут была еще крошечная комната,
ее занимал Иван Алексеевич Худяков, молодой мифолог, собиратель и издатель сказок, ученик известного
московского профессора, издателя древних рукописей Федора Ивановича Буслаева, сам уроженец Тобольска. Он
был самым бедным из постояльцев и питался одним хлебом с маслом. Четверо более состоятельных земляков
обедали вместе: покупали картофель, варили его на хозяйской кухне и ели с маслом же — это был весь их обед в
течение целой зимы.
А по весне петербургские сибиряки один за другим потянулись к себе на родину, в Сибирь…
ЗА ШЕСТИДЕСЯТНИКАМИ
«Акт нашего местного самосознания совпал с великим актом пробуждения русской земли, — напишет позже
Н.М. Ядринцев в книге «Сибирские литературные воспоминания. Очерки первого сибирского землячества в
Петербурге». — Мы помним это время. Не умолк еще гул последнего пушечного выстрела на Крымском
полуострове, еще пахло дымом, и он не успел рассеяться, подобно туману, после кровопролитной войны, а над
русскою землею всходило яркое солнце, солнце новой жизни и обновления. Оно встретило нас, когда мы явились
с нашей далекой родины в университеты в конце 50-х годов. Нечего говорить, что университет, особенно
петербургский, играл тогда роль фокуса, отражавшего умственную жизнь всего общества, и был центром обмена
идей между лучшими представителями старого поколения и восприимчивыми людьми нового.
Мы, сибиряки конца 50-х и начала 60-х годов, перезнакомились в университете…
Не помню, как пришла мысль нам сгруппироваться и познакомиться. Но эта мысль, кажется, принадлежала
первому Потанину, личности, которая выдавалась своими способностями, замечательным умом и любовью к
Сибири. Потанин проповедовал сближение, как потребность чисто платоническую — видеться с земляками,
вспоминать родину и придумать, чем мы можем быть полезны. Идея сознательного служения краю в тот момент,
когда в Европейской России пробуждалось тоже самосознание, вот идея, которая легла в основу нашего сближения,
Я помню, что в наших разговорах с Потаниным мы часто касались этой темы. Мы отдавали друг другу отчеты о
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
наших привязанностях, говорили, как о решенном вопросе, о нашем возвращении домой, хотя у меня не осталось
близких родственников на родине, говорили, что те же намерения нужно поддерживать в других…»
Это была эпоха обновления русской жизни… Эпоха незабвенная, где все веяло пробуждением лучших
человеческих инстинктов. Маленькие люди становились гигантами, а то и героями, потому что окружающее
поднимало дух, вдохновляло. Здесь можно было наблюдать человеческую красоту, одухотворенную идеею. Этой
эпохи коснулся Тургенев в своих типах и героях, хотя, может быть, эти герои были также обыкновенные люди…
Свет, лившийся щедрым потоком, не мог не коснуться и душевного мира детей страны далекой, но хранящей
в себе инстинкты жизни, потребность чувствовать и мыслить…
Словом, сближение началось.
«Наконец, мы устроили сибирское собрание в какой-то большой студенческой квартире… Собралось,
помнится, человек 20. На этой сходке видел бурята Пирожкова, деликатную и уже интеллигентную личность,
джентльмена в цилиндре, но с бурятским лицом; он изучал Гегеля и интересовался философией, — как посвятил
меня Потанин; здесь я познакомился с И.В. Федоровым-Омулевским, веселым розовым юношей, с золотыми
кудрями до плеч, в художественном бархатном сюртучке…
Литераторы и студенты пользовались общей симпатией: это были герои дня. К университету подъезжали
блестящие экипажи аристократов, жаждавших послушать знаменитого профессора. Аристократическая дама и
гусар не гнушались аудитории. Неподдельный энтузиазм юношей выражался на лекциях. Я помню лекцию Н.И.
Костомарова и лекции других любимых профессоров, почти публичные. Университетский зал потрясался от
восторга слушателей, юношей охватывал трепет. Они испытывали то, что испытывали люди под первым обаянием
ораторов, мыслителей, проповедников истины и науки…
Литература была также любимицей публики. Журналы и журнальные статьи играли огромную роль и
расхватывались на выходе. Читатель глотал ежедневно газеты с жадностью, как чашку кофе после моциона.
Новости дня пробегали электрическими искрами по Петербургу. В публике на общественных собраниях искали
глазами известных писателей и талантов. Быть литератором было завидно, ни одно пятно еще не бесславило
литераторскую тогу. Сам литератор высоко держал голову. Диспуты в Пассаже и в университете по общественным
и ученым вопросам будили и привлекали общественное внимание. Все жило в России в ожидании великой
реформы, иначе дышалось, иначе чувствовалось…
Решившись собираться, никто не спрашивал: «зачем и для чего?» Этот вопрос казался молчаливо
разрешенным: «земляки» — стало быть, как же не видеться?.. Между сибиряками были люди неглупые и начинали
думать о судьбе своей родины, ее интересах и будущей своей деятельности в крае. Конечно, трудно было в молодой
студенческой среде явиться определенным задачам и, сидя в Петербурге, еще на школьной скамье, изобретать
практическое дело. Помню, однако, что на этих собраниях впервые раздавался вопрос о значении в крае
университета и необходимости его в Сибири. Мысль эта всем пришлась по душе. Конечно, в честь этого следовали
шумные брудершафты. Здесь же, в товарищеских разговорах, развивалась мысль о необходимости подготовки к
будущей деятельности в Сибири, о необходимости изучать край и читать о нем сочинения, являлась мысль
составлять библиографию книг сибирских, причем Потанин брался руководить этим делом, и я долго в своей жизни
хранил выписки из каталогов публичной библиотеки, пока эти клочки не разнес ветер моей скитальческой жизни...
Тот же Потанин советовал издать календарь или памятную книжку и рекомендовал мне быть издателем, причем я
изъявил горячую готовность. Говорили о будущем журнале, газете, словом, вопросы росли. В конце все
соединились на убеждении и вере, что нашей отдаленной окраине предстоит блестящая будущность. Эта вера, это
горделивое чувство самосознания и убеждения в том, что и мы члены социальной группы, дети страны, имеющей
историю и будущность, поднимали дух и нередко исполняли нас юношеского восторга, закончившегося горячим
земляческим поцелуем…
Собрания длились года два при мне… Мы не раз собирались провожать своих товарищей-земляков,
отправляя их домой на родину… Знаю, что значительная часть лиц все-таки возвратилась на родину, трудилась так
или иначе, причем даже лица, от которых не ожидали многого, участвовали в разных предприятиях, совершали
торговые экспедиции, служили медиками, учителями и т.д. Из этого же кружка вышли некоторые писатели и
патриоты.
Иные из земляков затерялись и исчезли, волна не успела приобщить их к родному берегу, и море жизни
унесло куда-то. Где погибли они — бог весть!
Те же, кто испытал счастье еще раз увидеть родину, тот не раз вспомнит это дорогое время юности и
земляческий кружок, где, как нежный цветок, распустилась любовь к земле своей и пробудились лучшие
человеческие стремления и идеалы…
Мы немало читали, но не все кинулись писать и не все были к этому готовы. Один из самых подготовленных
был Г.Н. Потанин. Явившись в Петербург учиться без средств, он вынужден был использовать литературное
призвание, и дебютировал не без успеха.
Его участие началось в «Русском слове», где он поместил воспоминание о приисковой жизни, а затем
«Полгода, проведенные в Алтае», одно из свежих и интересных своих воспоминаний. Гонорар, полученный им,
послужил поддержкою его скромного существования. Потанин жил подвижнически; получив деньги, прежде всего
покупал книги, а затем небольшой остаток соразмерял так, чтобы едва существовать, и иногда довольствовался
хлебом и квасом. Одновременно он слушал лекции в университете и притом курс естественных наук…
Надо сказать, что юмористические и сатирические наклонности были общею чертою наших сибиряковписателей. Не знаю, имеет ли это связь вообще с нашим характером, но историк Щапов, например, отметил черту
насмешливости у сибирских жителей. Припоминаю известных мне сибирских писателей: Щукин был большой
насмешник в частной жизни, обличитель по натуре, у него было много иронии в рассказах; Потанин не прочь был
поиронизировать добродушно; тонкая сатира, насмешливость всегда проявлялись в произведениях Г.З. Елисеева;
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Н.И. Наумов слыл зоилом даже в гимназии, он был одним из юмористов «Искры». Я начал свое литературное
поприще произведениями в юмористическом роде, и впоследствии любил памфлетный род; даже ФедоровОмулевский пробовал себя в сатире и юмористическом роде, хотя это плохо ему удавалось…
Я много писал в гимназии, вел дневники, сочинял повести и стихи, но это было ребячество. Петербургская
атмосфера не могла, конечно, не возбудить во мне литературной страсти, но я не решался ничего нести в редакцию,
да и не имел нужды, как мои товарищи… Только три года спустя после петербургской жизни я познакомился с
кружком «Искры» и отдал Василию Степановичу Курочкину один из своих юмористических очерков.
Напечатанная статейка ободрила меня, и тогда я дал несколько очерков в ту же «Искру». Мы скромно
отпраздновали с приятелями мой литературный дебют. Мой ментор Г.Н. Потанин был весьма доволен, что я
вступил на литературное поприще. В В.С. Курочкине я встретил добродушного и милого редактора, никакого
генеральства в нем не было. Я часто проводил у него редакционные утра и слушал весьма дельные разговоры и
пользовался советами и замечаниями… Должен сказать, что никогда во время посещений редакции я не видел
ничего разгульного и распущенного… О публичной деятельности В.С. Курочкина я вспоминаю с уважением. Это
был знаток литературы, замечательно образованный человек и деятель с неуклонно честными убеждениями. Я
помню «Искру» и в хорошие и в дурные времена. Несмотря на то, что дела «Искры» под конец шли плохо, В.С.
Курочкин делился с сотрудниками последним. Тем тяжелее через 15 лет для меня было встретить этого почтенного
ветерана литературы в горькой нужде, измученного, изнервованного, в тяжелом положении, питавшегося поденной
работой, как будто ничего не было за ним, как будто он ничего не заслужил, не заработал и был таким же рядовым,
как и вступавшие на литературное поприще. Жизнь ему улыбнулась на минуту перед концом, когда он был
приглашен фельетонистом в «Биржевые ведомости», но он был болезнен, и скоро смерть покончила с ним. Такова
была его участь, как и многих наших писателей…
В высшие литературные кружки никто из нас не проникал пока, но жизнь и настроение тогдашней
литературы на нас имели неотразимое влияние. Едва ли когда-либо общество стояло в такой тесной связи с
литературой, как в то время… Дух романтизма веял и на нас при всходах нашей жизни, мы усвоили любовь к
искусству: хорошие стихи, прекрасные образы доставляли нам наслаждение. Мы зачитывались с детства
Пушкиным, Гоголем, Тургеневым… Мягкость и гуманизм сохранились у нашего поколения, несмотря на острую
моду 60-х годов с ее базаровщиной, которой все молодые люди в свое время подражали…
На пути наших идеальных стремлений нас встретила свежая литература, охватив новую область жизни
общественной. Понятно, что она еще живее приковала нас. Неопределенные стремления к идеалу нашли выход,
подготовленный к живому и горячему восприятию общественных вопросов. Мы увидели самую тесную связь
литературы с жизнью.
Литература же в нас затронула стремление к знанию и любознательность, когда старая школьная схоластика
отвратила нас от книжной науки. Чувствуя свои пробелы, мы охотно принимались за азбуку, изучали
естествознание, историю. В век материализма многие изучали Гегеля…
Литература и наука, являвшиеся во всем ореоле, покорили навеки наши сердца, ибо мы видели их в самых
лучших проявлениях. Мы понимали и читали литературу, как могучее орудие для духовной деятельности человека,
для всего общечеловеческого прогресса… Мы считали человеческое слово за лучшее из средств для победы знания
над невежеством, для торжества идеи, для завоевания человеческого права. Что удивительного поэтому, что многие
из нас мечтали сделаться писателями, и литература взяла многих в свои жрецы. Что мудреного, что многие до конца
служили ей, полагая в этом главную задачу своего гражданского долга… Из общих литературных стремлений
выродилась у нас потребность служить родному краю»…
СТАРЫЕ СТЕНЫ
В лето 1862 года Ядринцев совершает поездку с Г.Н. Потаниным по губерниям Европейской России «с
этнографической целью».
Осенью Потанин приезжает в Омск, там же намерен обосноваться и Ядринцев, предварительно заехавший в
Томск. Занятия в университете он не возобновлял, да это было и затруднительно в связи с тем, что сибирское
землячество принимало участие в студенческих волнениях 1861 года, что не осталось незамеченным властями. Из
Томска Ядринцев написал Потанину, по выражению последнего, «очень веселое письмо». Он сообщал в нем
приятную новость — в его любимом городе открыта публичная библиотека. Тогда повсюду наблюдалось
оживление общественной мысли: в городках основывались библиотеки, которых ранее совсем не было, читались
лекции, что также было новостью в провинции, особенно такой, как Сибирь… Подобные события находили живой
отклик в душах сибирских патриотов.
В Омске Николай Михайлович устроился гувернером в доме жандармского полковника Рыкачева: он должен
был заниматься с мальчиком, сыном офицера. За домашним обедом Рыкачев и Ядринцев часто спорили на
злободневные темы. Ядринцев горячо защищал перемены, которые тогда проводились в русской жизни. Его
оппонент твердо стоял на позиции охранителя. Заметим, тот же Рыкачев потом был ревностным членом
следственной комиссии по делу «о сибирском сепаратизме»…
В Омске в то время отбывали политическую ссылку участники польского восстания. Н.М. Ядринцев
знакомится с теми из них, кто интересовался сибирской историей, общественной жизнью царской окраины. Здесь
Николай Михайлович использует любую возможность встретиться с молодежью, выступить с мыслями о Сибири.
В декабре 1863 года на литературном вечере Ядринцев произносит яркую речь о необходимости открытия
Сибирского университета. Даже одно это высказанное публично мнение образованной части сибирского населения
повергало в трепет благонамеренных чиновников местного разлива. Сама мысль о необходимости основания
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
сибирского университета ставилась в преступление. «Не ваше дело заявлять, говорили нам, кто вас просит думать
об обществе?»
Было много противников этой идеи и в высших слоях сибирского общества. Генерал-губернатор Восточной
Сибири Муравьев-Амурский, за которым числились полезные для Российского государства деяния, и тот убоялся,
что университет сделается рассадником сибирского сепаратизма. И в литературе тех лет давались порой советы
правительству не поощрять развитие гражданской жизни в Сибири; затраты на государственные нужды в Сибири
считались неразумной расточительностью казенных средств; артистам советовали не ездить в Сибирь на гастроли
— прогорят; идею о сибирском университете встретили недружелюбно, говорили, будто бы она мешает
сосредоточить внимание русского общества на более важных общегосударственных вопросах. Сибирские патриоты
считали своим долгом протестовать против такого отношения к вопросу о просвещении родного края.
Тем временем вернувшийся из экспедиции Г.Н. Потанин прислал Н.М. Ядринцеву приглашение к
сотрудничеству в газете «Томские губернские ведомости». Николай Михайлович не задумался оставить «город
Акакиев Акакиевичей», как в газете «Сибирь» был однажды назван Омск, и бросить место, которое он уже имел у
Рыкачева, оставив в нем память о себе, как о горячем стороннике сомнительных, с точки зрения жандарма,
общественных настроений.
Н.М. Ядринцев же, выступая с публичной лекцией в Омске в 1864 году, с горечью спрашивал аудиторию:
«Много ли памятников осталось от наших богачей? Может быть, Сибирь усеяна фабриками и заводами? Может
быть, наши богачи создали нам бездну школ, библиотек, музеев и кабинетов ученых редкостей? Нет, Сибирь попрежнему пустынна и невежественна. А где же наши миллионы? Где наше золото, которое вырабатывалось
кровавым потом нашего народа на рудниках и приисках? Эти миллионы пропиты, проиграны в карты, промотаны
по ярмарочным шинкам,— вот где наши миллионы!»
ДЛЯ СПРАВКИ: к концу XIX века в Сибири ежегодно добывалось более 2000 пудов — до 33 тонн золота
(История Сибири, т. 3, стр.46).
Значительная часть доходов от добычи золота присваивалась императорским двором и царскими
сановниками.
Ядринцев явился в Томск и опять очутился без средств к дальнейшему существованию. Некоторое время
спустя он нашел несколько уроков, которые очень скудно оплачивались, и с увлечением отдался интересам
губернской газеты. По субботам собирались немногочисленные сотрудники в квартире редактора Д.Л. Кузнецова
вместе с его друзьями и обсуждали назначенные в номер статьи.
Вот в каком виде осуществлялась мечта Николая Михайловича издавать газету для родного края, которая
родилась у него еще в Томске до отъезда в Петербург. Пришлось начинать со своей публицистикой в печатном
органе местной администрации. Желание поделиться своими мыслями с сибирской публикой было у Ядринцева
велико и непреклонно; не приходило в голову задуматься об уместности свободомыслия в официальном органе, и
«Губернские ведомости» на короткое время озарились живым светом от горячо написанных статей Ядринцева.
Здесь он поместил свою публичную речь об университете, которую читал в Омске. Кроме того, он поместил еще
статью, написанную им по поводу статьи известного публициста Н.В. Шелгунова «Сибирь на большой дороге». В
своей работе, полемически названной «Сибирь перед судом русской литературы», Ядринцев ставит себя в
оппозицию русским публицистам, унижающим Сибирь: «Мы верим в силы этого народа, мы уверены, что он сумеет
создать свое лучшее будущее и стать таким же цивилизованным народом, как и все прочие народы мира».
Роль умственной силы, долженствующей указать будущее Сибири, Ядринцев возлагал на местную
литературу, которая возникает и развивается как результат просвещения и проявляет себя через печатные издания.
«Местная журналистика будет исследовать нашу страну, разрабатывать ее вопросы, предъявлять ее интересы и
укажет то будущее, которое будет состоять не в завоеваниях, как утверждают панегиристы, а в создании
цивилизации для своего народа, которая вместе с торговлей будет иметь влияние на весь Восток и на Азию».
Николая Михайловича не оставляла мечта о независимом сибирском журнале.
В то время, как Ядринцев, Потанин и местный деятель пропаганды политических идей и рационализма
Колосов занимались просветительством в Томске, их друзья вели ту же работу в других сибирских городах. Ф.Н.
Усов занялся устройством казачьей публичной библиотеки в Омске, это была первая публичная библиотека, и она
долго оставалась единственной в городе. Ею пользовались не только казаки, но и все жители Омска. Усов получал
из Томска отчеты о деятельности своих товарищей по сибирскому землячеству, они поддерживали друг у друга
бодрость и энергию. В Красноярске на эту зиму временно остановился Серафим Серафимович Шашков, русский
историк, публицист, в то время деятельный сторонник областнических идей. Шашков преподавал в Красноярске в
одном из женских училищ. Из «Енисейских Губернских Ведомостей» было известно, что Серафим Серафимович
прочитал в своем городе несколько публичных лекций по истории Сибири, которые переполошили красноярское
общество. Один старый красноярский чиновник разразился ругательной статьей против Шашкова, тот не остался в
долгу. Перепалка получила сибирскую известность, и Потанин с Ядринцевым решили пригласить Шашкова в Томск
прочитать те же лекции. Шашков ответил согласием и просил выхлопотать разрешение на лекцию от томского
губернатора.
Серафим Серафимович приехал в Томск и прочитал пять лекций в зале благородного собрания. Первая же
лекция произвела такое впечатление, что о ней и о лекторе заговорил весь город. Каждый его выход на трибуну
публика встречала аплодисментами. Особый отклик вызвала та лекция, в которой Шашков описывал нравы старого
сибирского чиновничества, его произвол, взяточничество, казнокрадство и издевательство над законом.
Чиновники говорили, что это пасквиль, выдумка лектора, а если что-либо подобное имело место, то нельзя
допускать, чтобы об этом рассказывалось и писалось. Томские чиновники в массе своей мало интересовались
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
литературой, не читали газет и журналов, они только играли в карты и не заметили перемену условий в печати; они
не верили, чтобы все эти рассказанные Шашковым истории о наглом издевательстве уездных чиновников над
обывателями (например, о том, как они разъезжали по городам в санях, запряженных людьми) — чтобы все это
было где-то напечатано. Может быть, подобные безобразия и совершались, но нельзя поверить, чтобы это
пропустила в печать цензура. Вероятно, Шашков читает не по печатному тексту, а импровизации с кафедры по тем
временам не допускались. Можно было читать лекцию, только держа в руках напечатанный текст. Выступления
Шашкова показались чиновникам призывом к мятежу, они заволновались и стали думать, как остановить крамолу.
Протестующие чиновники нашли приют в доме золотопромышленника Асташева. Местная молва гласила, что
Асташев имел связи в Петербурге, что в его золотопромышленных предприятиях имел паи наместник Царства
Польского граф Паскевич-Эриванский (приближенный Николая I, особо отличившийся в подавлении польского
восстания 1830—1831 и разгроме венгерской революции 1848—1849 годов). Будто бы, когда Асташев гостил в
Варшаве, сам граф вывел его на балкон дворца и лично знакомил с расположением достопримечательностей
польской столицы. Всего этого оказалось достаточно для того, чтобы томское «высшее» общество смотрело на
Асташева, как на один из государственных устоев.
В это время в доме Асташева гостил сын его кирасир, он стал появляться на последних лекциях Шашкова с
белой фуражкой в руке. После одной лекции бравый служака пригласил протестующих чиновников во главе с
управляющим Томской казенной палатой Гиляровым в свой дом на ужин. Там было решено довести негодование
служилых людей по поводу лекций С.С. Шашкова до сведения губернатора и просить его запретить их. Шашков
поехал к губернатору, уверил его, что лекции свои читает по напечатанным текстам, предложив посадить рядом с
лектором чиновника, который бы следил за его чтением по тексту. Томские друзья Шашкова боялись, что
губернатор не разрешит последней лекции, но она была разрешена.
Ядринцев, Потанин и Колосов сговорились превратить последнюю лекцию в демонстрацию. У Колосова
были знакомцы среди семинаристов, которые снабжались у него книжками для чтения вне семинарских занятий.
Он и пришел на лекцию Шашкова с целым отрядом семинаристов. В зале благородного собрания один угол был
занят эстрадой для оркестра. Колосов встал у перил так, чтобы видеть весь зал, часть семинаристов держал возле
себя, других же расставил вдоль стен зала по всей его длине. Они должны были смотреть на своего вожака и
подхватывать его аплодисменты. Участники «заговора» заранее познакомились с содержанием последней лекции,
в ней, между прочим, шла речь о необходимости открытия сибирского университета. Тут выделялась одна лишь
фраза: «Нам (т.е. сибирякам) нужен университет!». Эту-то фразу решено было превратить в мятежный крик.
В назначенный час зал был битком набит публикой; боковые проходы заняты молодежью. Появление
лектора по обыкновению встретил гром рукоплесканий, никакого чиновника к нему на кафедру приставлено не
было, но Гиляров и другие протестующие чиновники в генеральских чинах придвинули свои стулья вплотную к
кафедре. Лекция началась. Когда из уст лектора вылетала какая-нибудь «стенобитная» фраза, чиновники
приподнимались со своих кресел, стараясь разглядеть, не рукописная ли тетрадь у него в руках. Когда лектор
произнес ожидаемые слова, Колосов прямо с эстрады крикнул: «Нам нужен университет!». Семинаристы, стоявшие
около стен, подхватили клич, и вот вся аудитория дружно и громко скандирует: «Нам нужен университет!»
Шашков закончил свою последнюю речь огненной цитатой из статьи профессора истории Афанасия
Щапова, близкого по демократическим воззрениям шестидесятникам, из его статьи «Сельская община»,
напечатанной в газете «Век»: «Про новгородцев летопись постоянно говорит: «Взвониша вече, всташа и идоша…»
Да, нам нужно снова возбудить, развить в себе посредством мирской сходчивости, совещательности и инициативы,
тот энергический, деятельный, живой дух любви, света и соединенья, с которым в смутное время междуцарствия
предки наши, живя миром, сходились единодушно, решительно, энергически на мирские сходы, на областные
земские советы,— все вместе — и бояре, и гости или купцы, и посадские, и волостные мирские люди, крестьяне, и
думали думу крепко всею своею землею и решили земское дело. Нам нужно снова такой же мировой дух любви,
совета и соединенья, с каким тогда русские земские люди дружно, живо переписывались между собой, сошлись на
сход в Москву и составили земский собор…
Нам нужны такие же новые мирские земские советы и такой же новый великий земский собор…»
В наших сердцах, вспоминал Потанин, в сердцах потомков новгородцев, принесших в Сибирь культ святой
Софии, как будто вновь раздался призывный звон вечевого колокола. Публика выходила из благородного собрания
с оживленными лицами… Мы были уже на тротуаре, а в зале еще слышались аплодисменты…
Лекции Шашкова были первым событием, которое так сильно встряхнуло томское общество.
ГРОМ С БЕЗОБЛАЧНОГО НЕБА
Среди частых корреспондентов Н.М. Ядринцева был Вениамин Иванович Семидалов, уроженец Енисейска,
по профессии врач-психиатр. Еще во время учебы на медицинском факультете Московского университета он
выступал в «Сибирской газете», после жил в Томске, переводил с польского, сотрудничал в журнале «Вопросы
психиатрии». С Ядринцевым его связывала многолетняя дружба, он был лечащим врачом Николая Михайловича,
переписка их отличалась особой задушевностью.
Уже в очерках «Детство», «Воспоминания о Томской гимназии» просматривалось намерение их автора
написать полную автобиографию. Литературная, научная, общественная деятельность понемногу отодвигали
осуществление этого замысла, а преждевременная смерть вовсе разрушила его. Однако в числе неопубликованных
при жизни Н.М. Ядринцева рукописей уцелела и та их часть, которая посвящена была годам его изгнания из Сибири
и ссылке в Архангельскую губернию. Эта рукопись была впервые опубликована в журнале «Русская мысль», 1904,
№ 6. Публикация принадлежала В.И. Семидалову, которому Н.М. Ядринцев перед своим отъездом в Барнаул
передал значительную часть своего архива. Рукопись написана торопливым почерком в апреле 1894 года в Большом
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
селе Пронского уезда, куда Николай Михайлович поехал проститься с родственниками и могилой Аделаиды
Федоровны, его жены, светлой личности и неизменного сотрудника в его напряженной деятельности, никогда не
знавшей усталости…
Мы прервали наше повествование на событиях в городе Томске, связанных с пребыванием здесь зимой
1864—65 гг. С.С. Шашкова с его блестящими лекциями. А что за этим вскоре воспоследовало, вспоминал Н.М.
Ядринцев:
«Наступила весна 1865 года, мы были в самом радужном настроении, и наши патриотические планы все
разрастались. Как вдруг внезапно в мае месяце 1865 г. разразилась над нами гроза. Мы были с Потаниным и Е.Я.
Колосовым (поручиком артиллерии в отставке, имевшем частную школу в Томске) на заимке Пичугина на
естественноисторической экскурсии, когда нас вызвали в город и подвергли домашнему аресту. Бумаги наши были
захвачены. Мы сначала не знали, по какому делу, но мрачные предчувствия нас охватили. Через три дня нас
отправили с жандармами в Омск, и здесь начались новые мытарства и горькие испытания».
В Омске в ту пору находилась резиденция генерал-губернатора Западной Сибири. Всех арестованных
представили важному генералу и затем отправили в острог. Дело сибирского сепаратизма, или «Дело об отделении
Сибири от России и образовании республики подобно Соединенным штатам» наделало много шума. По этому делу
были произведены многочисленные аресты в Омске, Томске, Красноярске, Иркутске, Москве, Петербурге,
Уральске. Свезено было в Омск много народу, в том числе офицеров, уехавших по разным назначениям после
окончания кадетского корпуса…
Само это словосочетание «сибирский сепаратизм», сепаратисты было пущено в обиход с легкой руки
редактора «Московских ведомостей» Каткова. Еще живя в Петербурге, Потанин с Ядринцевым в среде учащихся
сибиряков вели пропаганду в том духе, что они, патриоты своего края по окончании университетского курса
должны непременно возвратиться в Сибирь, чтобы служить на своей родине. Как-то один студент, который
добровольно занимался сбором средств в пользу нуждающихся сибиряков, спросил в письме: «Выдавать ли эти
деньги всем сибирякам без разбора или только сепаратистам?»
В самом деле, идею возвращения в Сибирь одобряли не все члены землячества. Многие не хотели стеснять
себя подобными обязательствами. Жизнь в Европейской России имела привлекательные черты, каких пока что не
хватало в Сибири: больше культуры, меньше грубости; здесь картинные галереи, концерты, лекции; здесь
образованная среда и более вежливое начальство. Сибирская колония разделилась на два лагеря. В это самое время
Михаил Катков открыл в своей газете поход на окраины империи, всюду подозревая сепаратистские
поползновения. Он обвинял в сепаратизме Малороссию и открыл сепаратизм в Донском войске…
Свою роль сыграло известное польское восстание против русского царизма. Сибирский патриотизм тогда
еще не вышел наружу, но сами сибиряки, не хотевшие возвращаться в Сибирь, подхватили это слово. Для
«Московских ведомостей», а также лондонской «Times», это была находка. Так и вошло в обыкновение всех
разделяющих чувство сибирского патриотизма, называть сепаратистами, хотя бы они и в мыслях не держали
отделение Сибири от России.
«Как вы отделяли Сибирь?» — с иронической улыбкой спрашивали многие. Был, конечно, повод
поглумиться над горстью сибиряков-юношей, задававшихся какими-то несбыточными планами. Отделять Сибирь,
по представлению обывателей, пустыню и страну ссылки, мечтать вести войну с огромным государством, — это
могли сумасшедшие или дети. Сам Ядринцев считал, что дело тут было не столько в определенно задуманном их
намерении, сколько в желании обвинения навязать суду собственное представление об этих намерениях. Подлинное
дело, возвращенное в 1868 году из сената в Омск, состояло из нескольких томов и являло собой довольно путанные,
явно полученные под нажимом следователей детские показания. Следствие велось пристрастно, Следственная
комиссия, состоявшая из члена совета главного управления, жандармского штаб-офицера, двух аудиторов и
стряпчего, старалась во что бы то ни стало связать лиц, часто совсем не знакомых, или придать товарищескому
знакомству вид заговора. Наконец, следствие соединило в одно несколько отдельных событий и фактов,
независимых и относящихся к разному времени.
Первое, что обнаружено было — это кружок офицеров и кадетов в г. Омске, которые имели сношение с
Ядринцевым и Потаниным: в этом кружке велась будто бы пропаганда сепаратизма. Многие из этого кружка
отправились в высшие учебные заведения, но были арестованы на дороге или в столице.
Во-вторых, обнаружено было, что единомышленники-сибиряки жили и в других городах: Томске, Иркутске
(Щукин), в Красноярске (Шашков).
В-третьих, у сибирских сепаратистов было открыто воззвание или прокламация, найденная в Омске и в
Иркутске.
В-четвертых, обнаружилось из переписки, что сибирский кружок существовал уже в Петербурге среди
студентов сибиряков. В обширной переписке следователи то и дело натыкались на высказывания недовольства
против правительства и частые оскорбительные отзывы о правящих лицах.
Таким образом, из всего этого была вязана сеть для обвинения, и многое подтверждалось, по-видимому,
«чистосердечными признаниями», как выражались организаторы этих «признаний» аудиторы.
Но достаточно назвать повод, послуживший к открытию «дела», чтобы понять, сколько в нем было
случайного и нарочитого.
Кадет Усов, роясь в столе, где лежали бумаги брата его, казачьего офицера, нечаянно с учебными тетрадками
захватил листок, в котором были изложены взгляды на безотрадное положение Сибири и ее историю. Это
произведение было написано, правда, горячо, во вкусе листков, распространявшихся в столицах в 60-х годах. Кадет
показал в корпусе это письмо товарищу, который взял его и начал пугать, что покажет его начальству, если приятель
не даст ему папиросы, но всякий раз обманывал его; получит папиросу и убежит с ней. Наконец, они условились
отдать: один папиросу, другой — прокламацию из рук в руки; пошли в укромный уголок, произвели обмен и стали
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
курить. Дежурный офицер, обходя камеры, заметил табачный запах, пошел навстречу ему и накрыл нарушителей
порядка. Офицер стал шарить в карманах кадета, надеясь найти в них табак или папиросы, но вместо запрещенного
табаку нашел возмутительное воззвание. Прокламация была доставлена в жандармское управление. Полковник
Рыкачев сделал обыск в квартире Ф.Н. Усова. У него была взята вся переписка, в том числе письма Ядринцева и
Потанина, и полетели телеграммы и запросы в разные концы империи. Кадеты также были арестованы и сидели
три года на гауптвахте вместе с главными обвиняемыми. Из 12- и 14-летних подростков они вышли взрослыми
юношами и поступили в юнкера. На гауптвахтах содержался учитель Кузнецов — редактор «Томских ведомостей»
с сыном 4-х лет, сиротой. Здесь же был привезенный из Иркутского военного училища мальчик 12 лет, Золотин,
обвинявшийся в том, что принес прокламацию учителю Щукину. Множество было свезено и причислено к делу
лиц самых разнообразных профессий, между прочим, один старик, бывший аракчеевский писарь, шлявшийся в
Иркутске по кабакам. Главным «открытием» охранки считались трое: Григорий Потанин, Николай Ядринцев и
Серафим Шашков. Их обвиняли в пропаганде, в составлении злосчастной прокламации (воззвания), в том, что
печатали в «Томских губернских ведомостях» (официальном органе) сепаратистские статьи, к каковым была
отнесена и выраженная в печатном виде мысль о необходимости для Сибири университета. «Кто вас просил об
этом?» — говорили омские чиновники. Эта идея еще 10 лет после окончания судебного преследования считалась
делом сепаратистов.
Анекдотический случай в связи с этим припомнил Н.М. Ядринцев: «По поводу статей в «Томских
губернских ведомостях» был предан суду и цензор, вице-губернатор П. Фризель, человек пустой, ограниченный и
легкомысленный. Он так долго находился под судом сената, что в 1876 году, когда я явился в Сибирь к генералгубернатору Казнакову на службу чиновником, он спросил меня, не могу ли я написать ему ответ по поводу
вопросов: какие статьи он пропускал? «Боже мой! — воскликнул я, — неужели вы еще под судом! Напишите, что
вы пропускали статьи о сибирском университете, то есть о чем ходатайствовал нынешний генерал-губернатор».
Всего было арестовано в 1865 году 44 человека.
Шашкову на допросах задавались вопросы об его лекциях, причем листки лекций и рукописей
перемешивались: лекции по общей истории шли вперемешку с сибирской историей. Следователи задавали вопрос,
почему, говоря о фараоне древнего Египта Сезострисе, вы переходите к истории сибирского губернатора Дениса
Ивановича Чичерина? Шашков ужасно иронизировал по этому поводу, давал самые насмешливые ответы на
вопросы, которые явно пришли из Петербурга.
Да и что могли сказать в свое оправдание главные обвиняемые — Потанин, Ядринцев, Шашков (остальные
участники кружка считались совращенными), если в их сердцах было только искреннее желание блага их забытой
родине, нового гласного суда, мечты о просвещении Сибири, ее гражданском преуспеянии, поощрении
промышленности, большей равноправности для инородцев? Что тут было преступного? Было ли преступно горячо
любить свою родину? Но патриотизм сибиряков был принят за сепаратизм.
«Какова будет судьба нашей родины через 100, 200, 500 лет? — задавался вопросом Ядринцев. — Кто это
может предугадать? Каковы будут отношения между дочерью (колонией) и матерью (метрополией), как обе они
разовьются и выступят, как образуются гражданские интересы и вопросы той и другой стороны? Этого не смогут
предсказать ни мечтательные дети, ни умудренные старцы-философы. Едва ли достигнут цели какие-либо
воззвания и обращения, когда общество неразвито, тупо, малограмотно и когда не проснулись в нем не только
политические инстинкты, но и простое сознание собственного достоинства. Скоро минет 30 лет (в 1895 г.) с тех
пор, когда явилось обвинение нас, первых патриотов, в сепаратизме. Это обвинение не изгладилось, несмотря на
то, что многие мои сотоварищи перемерли, другие окончили блестящей карьерой, были, как Усов, полковыми
командирами и т.д. Сменялись целые поколения молодых людей, и только после 1865 г. было два-три кружка
сибиряков в процессах 70-х годов, которые говорили о сепаратизме. Но я видел целый ряд юных выпусков
сибиряков, которые трудно усваивали даже идеи патриотизма. Гораздо скорее усваивались разные социальные
теории и направления русских молодых партий (народничество, марксизм, социализм и т.д.). После этого кличка
или титул сепаратиста, которую мне давали, до конца оставалась только за мною. Причинявшая много мне
беспокойств и неприятностей, эта кличка, наконец, потеряла для меня всякое значение, и я стал равнодушен к ней.
Если бы меня допросила под конец моей жизни какая-нибудь власть и вновь за мой патриотизм назвала бы меня
сепаратистом, я бы сказал, что в целом ряде юных поколений она не найдет задатков сепаратизма, что и дел таких
не возникало. Ежели же меня за мои убеждения и прошлое называть сепаратистом, как последнего из могикан, то
я примиряюсь, но тогда пусть власть успокоится, потому что едва ли может предстоять какая-либо опасность для
государства от единственного сепаратиста, который скоро сойдет со сцены…»
В деле 1865 г. была выдвинута на первый план политическая сторона; остальное было припутано и
усиливало обвинение. Многие пали духом, запутывали показания. Но странно, что при самом пристрастном
следствии, при всем чиновном усердии авторов сибирского воззвания не нашли.
Авторство воззвания «Патриотам Сибири» приписывают обычно иркутскому купцу Степану Степановичу
Попову, подозревая его, не без оснований, в провокаторстве. На допросах в следственной комиссии Н.М. Ядринцев
и С.С. Шашков показывали, что с текстом воззвания они ознакомились в Петербурге и только редактировали его,
поскольку написано было местами неразборчиво. Имени автора никто тогда не называл, оно не принадлежало кругу
известных общественных деятелей Сибири. С.С. Попов, по отзывам Г.Н. Потанина, был эксцентричный человек,
принадлежавший к либеральному купеческому кружку. Про него рассказывали, что он в своей квартире в переднем
углу вместо православных икон устроил божницу с буддийскими идолами. В то время, когда Ядринцев, Потанин и
Шашков жили в Петербурге, он находился там же и, увлекшись внешним движением сибирского землячества,
слепил кое-как малограмотную свою прокламацию, «подставив», как теперь бы сказали, чистых душой и
помыслами сибирских патриотов. Потом он жил Иркутске, впал в бедность, писал либеральные статьи в газете
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
«Сибирь» под псевдонимом «Коренной сибиряк», а закончил сотрудничеством в «Епархиальных Ведомостях»,
пописывая статьи в клерикальном духе. И эта странная фигура волею случая оказалась в центре чужой игры…
Суд между тем был строг: «закоперщиков» Потанина, Ядринцева и Шашкова приговорили сначала к 12
годам каторги, но после смягчили наказание ввиду молодости и долгого содержания под следствием. Старшим по
возрасту между обвиняемых был Г.Н. Потанин, он посчитал необходимым взять ответственность за организацию
Сибирского кружка в Петербурге на себя и тем облегчил положение своих земляков.
Отдельная история приключилась с Афанасием Прокофьевичем Щаповым. Знаменитый казанский
профессор в апреле 1861 года выступил с речью на Куртинской панихиде — политической демонстрации в Казани,
по жертвам кровавой расправы над крестьянами в селе Бездна. Крестьянские волнения были ответом на
несправедливости реформ, проводимых в интересах помещиков. Безоружная толпа крестьян была расстреляна
царскими войсками. Протестовавшего ученого отлучили от преподавательской работы и выслали тогда же на его
родину в Иркутск.
Так вот, занимаясь расследованием дела сибирских сепаратистов, жандармский полковник Рыкачев привлек
к допросу молодого Григория Усова — потому лишь, что он был братом штаб-офицера Ф.Н. Усова. Полковник, повидимому, твердо верил в существование заговора и вообразил, что, нагнав страху на молодого человека, он откроет
все замыслы заговорщиков. «В какое опасное дело вы впутались! — сказал он ему. — Вашему брату и всем его
товарищам грозит смертная казнь; вам предстоит то же самое. Единственное для вас спасение — рассказать все,
что вы знаете о заговорщиках… Назовите имена тех лиц, которые привлечены к участию в заговоре». Молодой
человек начал называть все имена, слышанные от брата и Ядринцева. В числе других он назвал и Щапова.
Щапова должна были привезти из Иркутска в Омск. По дороге лошади понесли, Щапов выскочил из экипажа
и сломал себе ногу. Полковник Рыкачев устроил его на время заживления перелома в своей собственной квартире,
в той же квартире разместилась и следственная комиссии, что было удобно полковнику. В комиссии Потанину
предъявили его собственноручное письмо, в котором содержалась крамольная стихотворная строчка: ее при
желании можно было истолковать как призыв к борьбе за свободу Сибири. «Чье это стихотворение?» — спросили
у Потанина. Григорий Николаевич знал, что эти стихи одно время ходили между студентами — сибиряками и
приписывались Щапову. Заподозрив, что ему устраивают очную ставку, Потанин, как и в остальных случаях, решил
взять все на себя и быстро сказал: «Эти стихи сочинил я». Ввели Щапова, он приковылял на костыле к столу и
написал в своем показании, что это стихотворение действительно написал он во время тюремного заключения, что
оно тогда же стало известно Третьему отделению и хранится в его архиве. Такой ответ обезоружил следователей и
подкрепил их мнение об искреннем раскаянии Григория Потанина. До этого ему не давали никаких книг, а сейчас,
по-видимому, в награду за откровенное признание, дали на руки первую книгу; это было Евангелие. После Библии
стали давать книжки «Православного обозрения»…
Следствие не нашло улик против Щапова по «Делу о злоумышленниках, имевших целью отделить Сибирь
от России и основать в ней республику по образцу Северо-американских Соединенных Штатов» — так поначалу
громко именовалось предприятие молодых сибиряков, центральным местом которого явилось требование открыть
Сибирский университет — и опальный профессор отправился к себе на родину, в Иркутск.
Приговоренные к суровому наказанию сибирские патриоты просидели 3 года в Омске, маленьком тогда
городке у кромки киргизских степей, сначала на гауптвахте, потом в остроге, ибо на гауптвахте было тесно.
Заключенные начали болеть. Жили впроголодь, иногда питаясь чаем и калачами. Их спасла молодость. К моменту
ареста Н.М. Ядринцеву было от роду 22 года, Шашкову 23-24, Потанину 30 лет.
Но какие это были целеустремленные люди! В тюрьме и на гауптвахте они заполняли дни умными
занятиями. Потанин выхлопотал право разбирать областной архив, к этой работе были допущены также Ядринцев
и Шашков. В результате Шашков извлек богатые материалы для своих исторических монографий, Потанин
подготовил и издал акты по истории Сибири XVII и XVIII вв., а Ядринцев писал статьи по теме «История сибирской
женщины в XVIII ст.». Наконец, в тюрьме Ядринцев занялся этнографическими работами и собрал материал о
ссыльных и бродягах для книги «Русская община в тюрьме и ссылке». В тюрьме как подлинные русские
интеллигенты они учились и много читали. Вот как об этом времени писал в своих «Воспоминаниях» Г.Н. Потанин:
«Как только по утрам открывались камеры, Ядринцев уходил на добычу и часто запирался в чужих камерах.
Он завел множество знакомств, и каждый вечер возвращался в свою камеру с запасом сведений и рассказов. Мы
беседовали и обсуждали собранное. Эти материалы составили потом содержание его книги «Русская община в
тюрьме и ссылке», которую он написал уже во время ссылки, когда жил в Архангельской губ., в городе Шенкурске,
и тогда же издал в Петербурге. Труд Ядринцева был не психологическим трактатом о жизни «мертвого дома», вроде
книг Достоевского и Мельшина, а первым сибирским памфлетом против ссылки. Эта книга, посвященная самому
кардинальному из сибирских вопросов, и решила судьбу Ядринцева, она закрепила за ним роль сибирского
публициста, которой он остался верен до гроба. Шашков, еще не выходя из тюрьмы, отказался от сибирской
публицистики. Я, — продолжал Потанин, — хотя занимался сибирскими вопросами до последних дней, все-таки
часто изменял Сибири, уходя в продолжительные экспедиции в Монголию и Китай. Ядринцев никогда не изменял
Сибири и бессменно стоял на страже ее интересов; только под старость он иногда увлекался археологией, но и то
кратковременно, и только сибирской археологией. Нет другого сибирского публициста, который бы так всецело
отдал свои силы на служение своей родине. Ядринцев чувствовал раны на теле Сибири, как будто они были на его
собственном теле. Нет другого публициста, который бы в такой мере сросся всеми фибрами с Сибирью; он по
справедливости мог сказать о себе: «Сибирь — это я!..»
Зачатки такого высокого мнения о себе, которое он вполне заслужил впоследствии своей литературной
деятельностью, он почувствовал в себе уже тогда, когда собирал в омской тюрьме материалы для своей книги; он
тогда уже понимал, что ссылка антисоциальных элементов Европейской России в Сибирь такой же краеугольный
вопрос для Сибири, как крепостное право для западного Зауралья. Он предвидел, что тот, кто первый бросит укор
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
метрополии, займет место первоприсутствующего в сибирской политической прессе. В то время я смотрел на своего
друга восторженно, в моих глазах он быстро вырастал».
Серафим Шашков, наиболее образованный из сибиряков, владел немецким и французским языками, из
семинарии он вынес знание латинского и греческого, а в Омске, сидя на гауптвахте, принялся за английский.
Семинарская жизнь дисциплинировала его и сделала практиком. Написавши в тюрьме две-три статьи сибирского
содержания, он в подстрочном примечании заявил, что оставляет занятия сибирской историей и переходит к общим
вопросам — о положении русской женщины, о положении и правах женщины вообще, о детоубийстве и других
сопутствующих теме явлениях. Впоследствии Шашков стал деятельным сотрудником одного толстого
либерального журнала, который не успевал печатать его статей. По сравнению с Ядринцевым, необыкновенно
богатый знаниями Шашков оказался менее самостоятельным. «В нем было мало субъективности, — писал позже
Потанин, — мало чувства; это был голый ум, кабинетный публицист; он как будто сидел на западной границе
государства, набирал европейских товаров и забрасывал ими русскую территорию; это была машина, поставлявшая
либеральные статьи для русской журналистики… Никакой интимной связи между этим писателем и читателем не
создавалось. Писатель не зажигал читателя… Ядринцев был субъективнее. Когда он писал, то чувствовал себя
беседующим с кафедры со своими читателями. Желания и вкусы читателей сознавались им более определенно, чем
Шашковым; с аудиторией его связывал не круг известных идей, а чувство — любовь к своей родине. Он был не
только литератор, но в то же время и общественный деятель… Положение, которое занял Ядринцев в журналистике,
сделало его имя историческим. Судьба отнеслась к Шашкову суровее: несмотря на превосходство в начитанности,
из него вышел только шаблонный западник».
Боже мой! Какое типичное расхождение в характерах, идейных устремлениях и судьбах русских мыслящих
людей: можно назвать много имен, отмеченных теми же супротивными душевными свойствами и нынче, в начале
XXI века.
А тогда, 140 лет назад, как вспоминал Ядринцев, через 3 года тяжелого заключения «вышла конфирмация».
Потанину объявили приговор на эшафот, заковали в кандалы и увезли в Свеаборг. «Помню это тягостное
впечатление, это прощание и его, сидящего на полу с крупными каплями пота, звон заковки… Я кинулся отыскивать
ему подкандальники, чтобы не терло ноги. Арестанты острога выражали живое участие. И подкандальники были
кинуты через забор. Я помню бледное, утомленное лицо моего друга и учителя, его помутившийся взгляд, а затем
тройку с жандармами и взвившуюся пыль».
Но перед тем был еще обряд гражданской казни над осужденным к 5 годам каторги главным
злоумышленником Г.Н. Потаниным. Сам Григорий Николаевич так описывал это действо.
«Московские сенаторы обсудили наши деяния, определили меру нашей преступности, но мы не видели в
глаза своих судей, мы с ними ни одним словом не обменялись. Новость эту принес мне караульный офицер… Я
думаю, что он нарочно пошел в обход по камерам, чтобы сделать мне эту любезность. Он подошел ко мне и сказал:
«Вы осуждены на 5 лет на каторгу». Генерал-губернатор Хрущев приказал полицеймейстеру, чтобы обряд
гражданской смерти надо мной был совершен самым ранним утром, когда на базарной площади еще не собрался
народ. В день обряда меня подняли с постели в 4 часа утра и доставили в полицейское управление, которое
находилось в Новой слободке, напротив церкви св. Илии. Здесь меня посадили на высокую колесницу, повесили
мне на грудь доску с надписью. Эшафот был устроен на левом берегу Оми, между мостом и устьем реки, т.е. при
входе на тогдашнюю базарную площадь. Переезд от полицейского управления до эшафота был короткий, и никакой
толпы за колесницей не образовалось. Меня взвели на эшафот, палач примотал мои руки к столбу; дело это он
исполнял вяло, неискусно; руки его дрожали, и он был смущен. Осталось у меня в памяти, что полицеймейстер,
молодой, красивый и симпатичный человек, кротким голосом сказал: «Палач своего дела не знает». Затем чиновник
прочитал конфирмацию. Так как время было раннее, то вокруг эшафота моря голов не образовалось: публика стояла
только в три ряда. Я не заметил ни одного интеллигентного лица, не было также ни одной дамской шляпки.
Продержав меня у столба несколько минут, отвязали и на той же колеснице отвезли в полицейское управление;
здесь я нашел своих товарищей, которые были собраны, чтобы выслушать часть конфирмации, относящуюся до
них…
Я был осужден на каторжные работы в нерчинские заводы, но так как наше преступление заключалось в
пропаганде сепаратистических идей в Сибири, то генерал-губернатор Дюгамель, предшественник генерала
Хрущева, отсылая следственное дело в Петербург, просил всех нас выдворить из Сибири. Удовлетворяя эту
просьбу, петербургское начальство приказало отправить меня в крепость Свеаборг, где находилась арестантская
рота военного ведомства с каторжным отделением при ней…
Были приняты меры, чтобы вечером в день моей казни меня отправить в Свеаборг. Ко мне явился
полицеймейстер с поручением от генерала Хрущева спросить, как я желаю быть отправленным — по этапу или с
жандармами. Я предпочел последнее.
Спустя некоторое время полицеймейстер явился с новым поручением от генерала. Севастопольский герой,
генерал-губернатор прислал его спросить, не желаю ли я обратиться к генералу с какой-нибудь просьбой. Я
попросил генерала разрешить мне взять с собой мои книги. Полицеймейстер доложил мою просьбу, и я получил
разрешение отобрать своих книг на пуд весом. Генерал велел сказать мне, что книги будут посланы в Свеаборг
казенной посылкой…
Мои товарищи, назначенные в ссылку, отправились по этапу».
Стоит напомнить, что гражданская казнь Потанина состоялась через четыре года после подобной публичной
акции с лишением всех гражданских прав, совершенной над Н.Г. Чернышевским.
В тюрьме, свидетельствует Н.М. Ядринцев, были и жертвы. «Несчастный Н.С. Щукин, учитель из Иркутска,
бывший большим агитатором и пропагандистом, помешался: у него явился мистический бред и, наконец, он отрекся
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
от прошлого. Когда он шел с нами в ссылку на север России, он много причинял неприятностей. Он умер в Пинеге
от воспаления мозга».
Когда кончилось дело, Ядринцева, братьев Усовых, Шайтанова (казачьего офицера), Золотина — мальчика
и Шашкова отправили на север России. Это была обратная ссылка из Сибири: кажется, единственный случай, когда
Сибирь была признана чьим-то отечеством, и из него нужно было выдворить. Множество ссыльных, конечно,
пожелали бы этого выдворения»…
НА ПОСЕЛЕНИИ И НА СВОБОДЕ
Осужденных на бессрочное поселение сибирских патриотов вели по этапу Омск — Архангельск с июня до
сентября 1868 года. «История этапного странствия обыкновенного смертного» с подзаголовком «из записок
беспаспортного» явилась частью основательной работы Ядринцева «Русская община в тюрьме и ссылке», а
примечание насчет беспаспортного придумано им для цензуры. Заметим кстати, что глава из этой книги под
заголовком «История одного странствия» была опубликована Н.А. Некрасовым в «Отечественных записках», 1871,
№ 12.
Иногда к этапируемым придирались особо ретивые жандармские чины, хотели заковать всех в ручные
кандалы, но грамотные ссыльные решительно отстаивали свои права. В Перми их жестоко выбранил инспектор
пересыльной части за то, что арестанты, справившись с законом, просили отдельного помещения. Зато они
испытали арестантскую баржу и были сплошь покрыты блохами на всех пересыльных этапах. Особенно тяжело
было положение болезненного Шашкова, не могшего идти пешком и ехавшего на телеге. В Костроме чиновники
затеряли документы этапа, и пока их искали, ссыльные на две недели были упрятаны в замок. Они увидели много
различных острогов, наблюдения Ядринцева над тюремным бытом обогащались все новыми деталями. Север
России — Вологодская и Архангельская губернии — напомнил невольным странникам по народу и нравам их
Сибирь. У них на дорогу было по 10 рублей, данных благотворителями, с ними прошли всю Россию. К концу пути
деньги истощились, платье износилось. Были только казенные халаты и рубахи, доставлявшие охранникам при
проверке массу беспокойства, потому как подотчетное имущество…
Кого только не приходилось встречать по острогам: буянов-ссыльных, баричей из промотавшихся дворян,
удалых молодцев — поволжских скитальцев без паспорта, всяких разночинцев, богомольцев, попадавших в острог,
крестьянина с покорным видом, подлиповца, несчастную жену, возвращаемую на родину с отхожего промысла, и
т.д.
«Чего не насмотрелись и с какой компанией мы не перебывали! — пишет в воспоминаниях Ядринцев. —
Впоследствии, странствуя и путешествуя, я не мог уже найти тех типов, которые давал этап. Эти острожники, эти
страшные лица, эти измученные люди, давно уже, верно, покончившие жизнь в лесах и на каторге, вставали предо
мною, когда я впоследствии писал свою книгу о русской тюрьме. Они вставали так живо, что мои нервы переживали
прежние ощущения, да еще в усиленной степени. Я понимаю Достоевского, я галлюцинировал ими и переживал с
ними их трагедию. Понятно, что мои собственные нервы стали чувствительны до болезненности.
Измученные и усталые, мы явились в Архангельск, где были встречены сначала грубо и сурово местным
полицмейстером, даже фамилия которого гармонировала с его суровостью — он назывался Штуцер. Мы были без
гроша. Нас заперли в полицейскую кутузку. Но, к счастью для нас, скоро обхождение изменилось… Распоряжением
губернатора нас перевели в часть и дали лучшее помещение. Предстояла ссылка в дальние округа… Наше
положение без гроша, глухой осенью было почти безвыходное. Я решил подать прошение губернатору, прося
остаться недели на 2, на 3 в Архангельске до получения гонорара из редакции. Но частный пристав предупреждал,
что Штуцер прошения не передаст. Ушаров подал такую же просьбу, прося остаться по болезни. Однако, к
удивлению полицейских, нас оставили и приказали перевести в больницу в Соломбалу…
Ушаров был иркутский славянофил, этнограф, добрая натура, но в высшей степени несчастная по характеру
и привычкам. Он был привезен из Иркутска. Всю жизнь он бедствовал и находил приют и покой только в казенных
больницах. В архангельской комфортабельной больнице он поселился с удовольствием. Но я не мог оставаться без
дела, без книг, без занятий…
Я написал письмо П.П. Чубинскому — (статистику и этнографу), ссыльному по делу малороссов, но
принятому на службу в Архангельске, — и Альбертини, известному писателю, публицисту, (сотруднику
«Отечественных записок» Краевского), бывшему также в ссылке. Они мне прислали книг, газет, а затем ко мне
приехал и Чубинский. Это был энергичный и даровитый человек (впоследствии возвращенный, он занялся
этнографическими исследованиями в Киеве). Он мне рассказал об архангельском режиме. Здешний губернатор был
аристократ, он являл собой тип гуманного администратора, которого дали 60-е годы. Получив заранее бумаги о нас
и смотря на нас, как на лиц, сосланных не за уголовное преступление, он приказал с нами, как с пострадавшими за
увлечение, обходиться мягко и деликатно. Полицмейстер Штуцер стал мягок, услышав команду «к ноге»…
Приехавший ко мне Чубинский просил подготовить записку о положении русской тюрьмы в виду
предстоящей тюремной реформы. Эту записку взялся губернатор свезти в министерство, собираясь ехать в
Петербург. Я принял это предложение и работал недели две, исписал груду бумаги, впечатления были свежи,
аппетит писать громадный. Губернатор и Альбертини, прочитывая мои описания, приходили в восторг, как
передавал Чубинский. В больницу мне присылали разные лакомства, виноградное вино и т.д. Когда я кончил
записки, губернатор приехал для осмотра госпиталя и, войдя без свиты, благодарил меня (я был в арестантском
халате, накинув его на свой пиджак) и в знак своего благоволения предложил мне выбрать лучший уездный город
Архангельской губернии. Я избрал Шенкурск, куда меня препроводили с полицейским рассыльным, а не по этапу.
Записка моя была представлена в министерство без моего имени. Не раз в жизни я представлял проекты и записки
в министерство и разные учреждения. Писал после кн. Гагарину, гр. Соллогубу, генерал-губернатору Казнакову,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
министру Игнатьеву, для комиссий по тюремному вопросу. Я знал, что печатью одной не проведешь вопроса.
Моими записками охотно пользовались административные деятели, как и услугами других: ссыльные при Гагарине
писали много проектов. В Сибири участвовали в разных проектах декабристы: Штейнгель, Дмитрий Завалишин
при Муравьеве и т.д. Было время, когда администрация и бюрократия охотно прибегали к помощи писателей,
ученых, исследователей. Воздух канцелярии как бы вентилировался доступом свежего воздуха и независимого
взгляда.
В Шенкурске я встретил Шашкова, полубольного, в оригинальной обстановке: у него был на послугах
польский ксендз Ювенал, как когда-то у Вольтера иезуит Адам (не первый человек на свете). Потянулись долгие
годы ссылки».
В Шенкурске ссыльные жили отдельным кружком, выписывали газеты, книги. Работая над статьями о
сибирской тюрьме и ссылке, Ядринцев начал интересоваться уголовным правом и выписал много иностранных
книг. Он изучал историю колоний, учился английскому языку и занялся вопросом централизации и
децентрализации в различных европейских государствах. Главной его целью было доказать несостоятельность
сибирской ссылки. Здесь же Ядринцев подошел вплотную к изучению областного вопроса в России. Таким образом,
все время ссылки, изучая европейскую историю и историю колоний, Николай Михайлович готовил себя к серьезной
публицистической деятельности. По истории колонизации им написаны и опубликованы статьи в русском
литературно-политическом журнале «Дело», по истории французской провинции — в «Камско-Волжской газете»,
выходившей в Казани в 1872—1874 гг. Кроме того, интересуясь всегда жизнью крестьянства, Ядринцев проявил
живое участие в делах архангельских мужиков. Он собрал материал по хозяйству шенкурского крестьянина и
поместил его в политическом и литературном еженедельнике «Неделя», издаваемым в Петербурге публицистомнародником П.А. Гайдебуровым. С мировым посредником, жившим в Шенкурске, Огаревым вырабатывал проекты
ссудно-сберегательных товариществ и писал прошения для крестьян. Добился однажды сложения с крестьянина
недоимки.
Книга Н.М. Ядринцева «Русская община в тюрьме и ссылке» издана в 1872 году. В 1872—73 гг. возвращен
был из арестантских рот Г.Н. Потанин. Его освобождению помогло заступничество П.П. Семенова, еще в то время
не носившего двойную фамилию — Тян-Шанский, — но уже избранного почетным членом Петербургской
Академии Наук, главой Русского географического общества. Потанин поселился сначала в Тотьме, а потом в
Никольске Вологодской губернии. Между друзьями началась оживленная переписка. Надо сказать, Г.Н. Потанин,
отправляясь в Свеаборг, дал зарок не писать писем друзьям и все три года пребывания на каторге свято выдерживал
данное обещание. Теперь же, несмотря на то, что вся переписка шла под контролем исправника, Ядринцев и
Потанин не стеснялись обмениваться мыслями, предлагать темы статей и пр. Масса сибирских тем вертелась в
голове Николая Михайловича, он писал пространные (некоторые до 50 страниц машинописного текста) письма
Потанину и получал на них ответы. Значительная часть этой переписки в разное время и в разных изданиях
опубликована, иные письма остались в архивах.
К этому времени относится сотрудничество сибирских патриотов в «Камско-Волжской газете». Потанин
познакомился с ее редактором К.В. Лаврским в ссылке. Константин Викторович Лаврский, публицист, в 60-е годы
был участником студенческих движений. «Камско-Волжская газета при нем отличалась боевитостью, не боялась
вступать в полемику со столичной печатью и в то же время подвергала критическому разбору деятельность
провинциальных органов. Сотрудничество примкнувших к газете сибиряков придало ей новое качество. Помещая
статьи о Сибири, Ядринцев предпринял ряд выступлений по областному вопросу. Каждая русская область могла
иметь свои интересы, и воззрения провинциала были особые от столичного централизатора. Такова была исходная
точка, в которой были солидарны Потанин, Ядринцев и Лаврский. Газета приняла идею областного
провинциального возрождения и соответствующее направление в своей публицистике. Собственно, в «КамскоВолжской газете» областничество оформилось, заявило о себе как определенное течение в общественной жизни
России. Скоро газета выдвинулась на видное место, привлекла внимание столичной прессы, и такие авторитетные
публицисты и критики, как Н.В. Шелгунов и Д.Л. Мордовцев, в своих провинциальных обозрениях отводили
«Камско-Волжской газете» первое место.
«Мы писали с жаром, свободно, не стесняемые редакцией… К этому времени относятся самые пылкие,
горячие и вдохновенные статьи как по сибирским вопросам, та и областным. Даже серьезный ученый, друг мой
Потанин, сделался на это время публицистом, — вспоминал Ядринцев. — Здесь же я начал свои фельетоны под
именем «Добродушного сибиряка». Писали мы в «Камско-Волжской газете», не рассчитывая на гонорар, но я писал
с удовольствием и забросил работу в столичных журналах.
Иногда я так много писал статей, что мне было совестно подписываться одной своей фамилией, да, наконец,
и смысл статей часто требовал псевдонима, Их у меня было бесчисленное количество в жизни».
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Елена ИГНАТОВА
ТРОИЦКОЕ ПОЛЕ
Глава из книги воспоминаний
1.
Представление о красоте и благоденствии связано в моей памяти с разоренной смоленской деревней
послевоенных лет. Впервые я попала туда в раннем детстве: я часто болела, и на семейном совете решено было
отправить меня к родителям отца в Гришково, на чистый воздух и молоко. Это время помнится смутно, рядом
разрозненных картинок: герани на подоконнике, печная известка, которую я жевала, и она казалась вкусной,
кипящий самовар и крепкий мороз за окном. На рассвете дед стоит на коленях перед иконами, и его валенки такие
же мягкие и серые, как рассветный воздух. Главное в этих картинках, — чувство безопасности и тепла. Потом я
бывала там каждое лето, и сборы в Гришково начинались загодя, с закупки сахара, муки, масла, сушки — ничего
этого в деревне не было. Весной она встречала нас слепящей зеленью, голубизной цветущего льна, тугим от
пчелиного гуда ветром, и мы не замечали времени, пока к середине августа не остывала вода в озере и не начинались
сборы в город. Света, свободы, простора деревни моего детства мне хватило на долгие годы. Возвращаться в город
не хотелось. Мы жили на дальней окраине, которую не переименовали в советское время, так и осталось —
Троицкое поле. Я не помню там ни травы, ни деревьев — только заводские корпуса, заборы, заболоченное поле,
дымящая труба прачечной, двор с ржавой каруселью. Наш дом барачного вида был построен пленными немцами, а
напротив, за железной решеткой, был детский сад, из окон которого высовывались дети в полосатых, тюремного
вида пижамах и дразнили нас, вольных. Впрочем, воля была относительной: в комнатке, где жила наша семья и
сестры отца, было немногим просторнее, чем в тюремной камере; соседнюю занимали тетя Нюра и дядя Сеня с
детьми-шалопаями, а в третьей, узкой, как пенал, обитала одинокая тетя Паня. У тети Нюры всегда бушевал
скандал, ходить к ним запрещалось, но я нарушала запрет, чтобы полюбоваться на висевшую там картину:
белокурая девушка, высоко подняв юбку, натягивала на ногу прозрачный чулок, а за нею толпились девицы в трусах
и лифчиках. Этот дивный трофей дядя Сеня привез из Германии, и моя коллекция оберток от мыла: черно-красная
Кармен с гребнем в кудрях, румяная блондинка с ярко-розовым младенцем — не шла ни в какое сравнение с такой
красотой. Позже в богатых квартирах «сталинского» дома я видела немало трофейных вещей и среди них
удивительные: пианино с накладными деревянными розами на корпусе, играть на котором было трудно — колени
упирались в шипы и стебли. Или картина в генеральской гостиной: мраморные руины и гирлянды цветов, среди
которых резвились амуры. Они облепляли гирлянды, как розовая тля, и казалось, вот-вот посыплются на пол.
Троицкое поле — ничем не скрашенная жизнь и обыденность смерти. Она являлась в разных обличьях:
страшными крючниками — ловцами бездомных собак; машиной-«воронком» у соседней парадной или толками об
убитой женщине, найденной на чердаке. Большинство жителей нашей окраины были переселенцами послевоенных
лет — обескровленный Ленинград нуждался в рабочей силе, и сюда хлынули люди из деревень, они переселялись
целыми родами. Поначалу деревенские держались друг друга, у нас на праздники собирались не только
родственники и свойственники, но и соседи по Гришково. Таких землячеств в Ленинграде было много, и в
праздничные дни они заполняли центр города, на Невском проспекте шло гуляние, играли гармони, плясуньи
выкрикивали частушки, верещали глиняные свистки, плыли бумажные цветы и воздушные шары. Свойственники
и родственники шли под ручку, и некоторые шеренги растягивались в ширину на половину проспекта. Вечером все
толпились на набережной Невы в ожидании салюта, а после салюта штурмовали трамваи и возвращались на свои
окраины. Слободские гуляния в центре города окончились в пятидесятых годах, и прежние певуны и плясуньи
награждали теперь друг друга в перебранках презрительным: «Эх, ты, деревня!». В середине 1950-х годов мы
переселились с Троицкого поля на Московский проспект, но через много лет оно напомнило о себе: мы с сыном
шли по Володарскому мосту, он был в великоватых сандалиях, и сзади сказали: «Гляди, мамаша, потеряет малец
баретки». Слово «баретки» было оттуда — с Троицкого поля, и я подумала: «Вот я и вернулась. Привет!»
Московский проспект, застроенный «сталинскими» домами, в отличие от аморфного пространства и
смиренного прозябания рабочей окраины, воплощал идею государственного величия. Здесь все было чрезмерно:
гигантские виноградные гроздья и голуби мира с хищными клювами на фасадах домов, статуи сталеваров,
шахтеров, крестьянок, спортсменов на крышах. Просторный двор — с фонтаном, клумбами, спортивной площадкой
— символизировал надежно защищенное, счастливое детство, а гастроном в нашем доме — с мраморными
прилавками, аквариумом, в котором плавали осетры, колбасами в оболочках нежного сала, огромными коробками
шоколада — был символом изобилия, и цены в нем были доступны для жителей «сталинского» дома. Дом был
заселен в соответствии с государственной иерархией: на первом этаже — инвалиды войны, им полагались комнаты;
в квартирах второго и третьего этажей — генералы, директора заводов, герои Советского Союза; выше, в квартирах
поменьше, — начальство пониже рангом, а в остальных — по две-три семьи в каждой — рядовые труженики. В
квартирах верхнего этажа обитали многодетные семьи, и только они нарушали чинное спокойствие нашего дома:
по лестнице то и дело с воплями бежала мать-героиня с кучей детишек, а за ними гнался отец-герой с сапожным
ножом.
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Я пошла в школу в год, когда отменили раздельное обучение мальчиков и девочек, и по радио лилипутскими
голосами пели: «Мальчишки — девчонки, девчонки — мальчишки, мы учимся вместе, друзья, всегда у нас весело
в классе, да здравствует дружба, ура!» Просыпаться под горн «Пионерской зорьки» и это «ура» было сущим
наказанием. В это время в стране начинались перемены, они дошли и до нашего двора: сперва отключили фонтан,
а во время борьбы с «архитектурными излишествами» скинули статуи с крыши — однажды мимо нашего окна
пролетел бетонный сапог сталевара и с грохотом рухнул на асфальт. Перемены продолжались — после доклада
Хрущева о «культе личности» учительница пришла в класс заплаканная и сказала: «Ребята, вы можете услышать,
что Сталин был плохой. Не верьте, это говорят враги». Мужчины в нашем доме помрачнели, жена редактора
«Красной звезды» громко честила «лысого черта», а мой отец лишился любимого занятия — чтения газет, их
заполнили речи Хрущева. Генеральный секретарь говорил часами, и газеты распухали от вкладышей. Поначалу
отец читал речи подряд, потом только абзацы с ремарками «бурные, продолжительные аплодисменты»; потом лишь
с ремарками «смех, бурные, продолжительные аплодисменты» после хрущевских шуточек вроде «нет на свете
лучше птицы, чем свиная колбаса». С колбасой и птицей стало заметно хуже, изобилие в нашем гастрономе
кончилось, аквариум разобрали, а витрины почти опустели. Тогда же появилось новшество, вызвавшее волнения в
городе, — «гороховые батоны»: в белый хлеб подмешивали гороховую муку, булки становились безвкусными и
быстро черствели. Однажды я видела у булочной негодующую толпу и прибитый к двери «гороховый батон». Это
было не скучное время: то на Кубу везли ракеты, и все ждали третьей мировой войны, то прошел слух, что к Земле
приближается комета и при столкновении с ней все живое погибнет. С той поры я на много лет перестала
интересоваться новостями, рассудив, что если начнется война или врежется комета, я не останусь в неведении.
Гораздо больше меня увлекало другое: я занималась в литературном клубе «Дерзание» во Дворце пионеров и писала
стихи. В 1960-х годах клуб «Дерзание» оставался одним из немногих оазисов в конце «оттепели», здесь не
чувствовалось приближения заморозков, и безбоязненная свобода была, возможно, самым важным, что мы усвоили
здесь на будущее — не случайно многие воспитанники клуба впоследствии вошли во «вторую литературную
культуру», в противовес официальной. В клубе выступали замечательные поэты, мы неутомимо переписывали в
тетрадки стихи запретных Мандельштама, Гумилева, Ходасевича, чувство свободы воспитывало и само
пространство Аничкова дворца: мы были своими в его парадных гостиных, в зале с высокими хорами, и это
освобождало душу от убожества обыденности. Вся моя жизнь была связана с клубом, я чуждалась одноклассников,
и это не прошло даром: по решению класса меня не приняли в комсомол. Руководители «Дерзания» встревожились,
считая, что это закрывает мне путь в университет. Тогда мало кто знал, что в высших учебных заведениях с
тридцатых годов сохранилось правило: принимать не больше двух процентов не комсомольцев. В свое время это
было препятствием для молодежи из «буржуазных» семей, но в 1960-х годах не комсомольцы были большой
редкостью, и, несмотря на прочерк в графе «член ВЛКСМ», я поступила на русское отделение филфака. Очевидно,
сыграли роль дипломы победителя городских литературных олимпиад и еще одно обстоятельство, о котором я
узнала намного позже. Педагоги клуба, напутствуя меня перед экзаменами, сказали, чтобы на собеседовании я
обязательно показала свои стихи. Беседовал со мной заведующий кафедрой русского языка Никита Александрович
Мещерский, я упомянула, что пишу стихи, он попросил показать их, просмотрел и сказал: «Не берусь судить о
стихах, но русский язык вы знаете. Сдайте экзамены на «четыре», и мы вас примем». При огромном конкурсе на
факультет такое обещание было удивительным. Я поняла его смысл, когда начала работать на подготовительном
отделении при кафедре русского языка, и оказалось, что Никита Александрович меня помнит: он спросил, пишу ли
я стихи, добавив, что, те, которые когда-то прочел, ему понравились. Позднее я узнала о его судьбе: в 1932 году
блестящий молодой ученый был осужден за участие в «контрреволюционной организации» — АлександроНевском братстве и пять лет пробыл в концлагере. После этого его всю жизнь мучил страх, от которого он
освободился лишь в старости. Тогда он совершенно преобразился, признался, что всю жизнь писал стихи, читал их
коллегам на кафедре — яркий, обаятельный, талантливый человек. Никита Александрович был из рода Мещерских,
его предку посвящены знаменитые стихи Державина «На смерть князя Мещерского»: «Глагол времен! металла
звон!/ Твой страшный глас меня смущает;/ Зовет меня, зовет твой стон,/ Зовет — и к гробу приближает...». Смерть
Никиты Александровича Мещерского была трагической: он был в ванне, когда в доме неожиданно отключили
холодную воду, и сильно обжегся кипятком. В больнице к нему пришел следователь, занимавшийся этим делом, и
его появление вызвало у старого, измученного человека такой шок («И перед смертью о н и не оставляют в покое!»),
что он умер от инфаркта.
В 1960-х годах на филфаке еще сохранялись традиции русской академической школы. Мне посчастливилось
слушать курс лекций В.Я. Проппа, участвовать в его семинаре по детскому фольклору, и это одно из самых ярких
впечатлений студенческих лет. О некоторых преподавателях на факультете ходили легенды: о профессоре П.Н.
Беркове, который читал лекции по русской литературе 18 века, говорили, что он может, не задумываясь, назвать
любую публикацию того времени с указанием журнала и страниц. Профессор В.А. Мануйлов, автор работ о
Лермонтове, по слухам, умел предсказывать будущее; в молодости он увлекся хиромантией и заметил, что у
большинства людей, которым он гадал, короткая линия жизни. Он решил, что Ленинграду грозит природная
катастрофа, но ошибся — линии жизни были пресечены войной и блокадой города. От серьезных ученых, которые
преподавали на факультете, резко отличались специалисты кафедры советской литературы, к деятельности
большинства из них применимы слова Мандельштама «Чем была матушка филология и чем стала... Была вся кровь,
вся непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость...». Тогда там трудились несколько представителей
«псякрев»; самым «псякревным» был профессор Наумов, автор школьного учебника по советской литературе,
лекции которого отличались циничной ложью с отчетливой примесью юродства. Наш факультет называли
ярмаркой невест, и невесты здесь были на любой вкус: серьезные умницы и эффектные модницы, первыми в городе
надевшие мини-юбки. Юношей было меньше, и они делились на несколько групп: трудолюбивые, часто
неприметные — многие из них стали учеными, эстетствующие молодые люди и комсомольские весельчаки, среди
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
которых выделялся толстый, жизнерадостный Аркадий Спичка, в будущем известный фельетонист. Весельчаки
входили в факультетское бюро комсомола и в перерывах между лекциями тешились пением: «Хочешь на Луну? —
Да! Хочешь миллион? Нет!», иногда меняя слова: «Хочешь на Луну? Нет! Хочешь миллион? Да!»
В студенческие годы я подружилась с поэтом Виктором Кривулиным, тогда нас объединяла не-взрослость.
Попробую объяснить, что имею в виду. В школе я с робким почтением слушала девочек, у которых были ясные
планы на будущее: получить образование, устроиться на хорошую работу, удачно выйти замуж — они трезво, повзрослому планировали свою жизнь. Зато не-взрослость давала свободу: я и мои друзья жили, как хотелось, не
заботились о карьере, пренебрегали всем, что казалось неинтересным, и беспечно смотрели в будущее. Мы с
Виктором много времени проводили на подоконнике у студенческой кофейни, часами говорили о литературе, здесь
я впервые прочла Хлебникова, «Столбцы» Заболоцкого, и «семинары на подоконнике» дали мне больше, чем
лекции по общественным наукам, которые я пропускала. В то время мы оба были безответно влюблены, он — в
мою подругу, я — в однокурсника Сашу. Тогда я была под сильным влиянием Цветаевой, помнила, что она всегда
первой объяснялась в любви, но, к сожалению, Марина Ивановна не упомянула о возможных последствиях этого
шага. Услышав мое признание, Саша опешил, ответил что-то вроде «я вас люблю любовью брата...» и с тех пор
стал старательно избегать меня. Я горевала, не понимая причины, и нашла объяснение гораздо позже, когда моя
знакомая, измученная несчастной любовью, решила обратиться к психологу. Платный прием у психолога — по тем
временам это было экзотикой, и мне очень хотелось узнать, что он скажет.
— Он сказал: «Свинья грязи везде найдет».
— И только-то — за десять рублей? — изумилась я.
— Нет, не только.
Психолог сказал: представим десять человек, которые могут вам понравиться: в восьми случаях вы можете
рассчитывать на взаимность, в девятом — сомнительно, а в десятом — ни в коем случае, но вы интуитивно выберете
именно десятый вариант. Он подсластил пилюлю, добавив, что таково свойство творческих людей, поскольку
любовные переживания стимулируют творчество.
Время нашей юности не скупилось на странные истории. Однажды в Москве нас с Виктором пригласили в
гости, и моим соседом за столом оказался основательно пьяный Николай Рубцов. Он долго смотрел на меня и,
наконец, сказал: «Девушка, вы очень похожи на Гоголя». «Золотое слово поэта», — шепнул Витя. Комплимент
показался мне сомнительным, но «золотое слово» словно прилипло ко мне — я то и дело слышала о своем сходстве
с классиком. Наконец, я решила переложить его тяжесть на другие плечи, увидела в застолье девушку с такой же
прической, как у меня, и сказала: «Вы очень похожи на Гоголя». Потом я долго ее не встречала, чувствовала себя
немного виноватой, спрашивала, что с ней, и узнала, что она уехала в Италию. Мне показалось, что это слишком
даже для «золотого слова поэта», и хотя на этот раз новых «Мертвых душ» мы не дождались, о сходстве с Гоголем
я больше не слышала.
2.
После окончания университета я несколько лет работала экскурсоводом в Петропавловской крепости.
Петропавловская крепость — прихожая Петербурга, за ней парадные покои Эрмитажа, пригородные дворцы, но
«прихожей», с которой начинался город, не миновал никто. Здесь разыгрывались многие драмы русской истории,
и каждое время оставило свои знаки: от трофейных знамен Петра I в соборе — до снимков террористов и цареубийц
в тюрьме Трубецкого бастиона. По утрам возле касс в крепости толпились иностранцы и приезжие со всех концов
Советского Союза: школьники, студенты, солдаты, деревенские женщины с сетками апельсинов. Если в группе
было несколько таких женщин, требовалась особая выдержка: в соборе они энергично пробивались в первый ряд,
в тюрьме Трубецкого бастиона ставили сетки на пол и, громко переговариваясь, бродили по коридору, а на
обратном пути выспрашивали все, что недослышали и недопоняли. Поначалу я сердилась на них, но потом
подумала: будь я на их месте, разве я пошла бы, нагрузившись невиданными в деревнях апельсинами, на экскурсию,
и почувствовала уважение к этим женщинам. Среди вопросов, которые задавали экскурсанты, были удивительные:
«Ангел на шпиле в натуральную величину?» (ответ: «В натуральную») или «Жандармы в тюрьме — это чучела?»
О чучелах меня впервые спросили, когда я работала в Царском Селе: после экскурсии в Екатерининском дворце
группа вышла разочарованной — им не показали чучела Екатерины Первой. Накануне они были в Эрмитаже,
увидели «восковую персону», спросили: «Это чучело Петра Первого?», и экскурсовод подтвердил: «Конечно».
Тогда они поинтересовались, где чучело Екатерины, и весельчак ответил, что, соответственно, в Екатерининском
дворце. Я убеждала их, что он пошутил, но они не поверили. Иногда вопросы ставили меня в тупик: в
Петропавловском соборе пожилой человек допытывался, вскрывали ли императорские могилы, ведь там должны
быть драгоценности. Я ответила, что по православному обряду людей хоронят без драгоценностей. «Тогда, может,
одежда сохранилась? — не унимался он, — интересно бы посмотреть».
— Все истлело, — твердо сказала я.
— Как все истлело? А пуговицы?
Соседство усыпальницы императоров с главной политической тюрьмой империи, наслоение времен,
событий подмешивало в воздух этого места особый, будоражащий дурман. Он запечатлен в стихотворении одного
из сотрудников крепости: «Ты едешь, на «Чайке» фасоня,/ На «Чайке» ты едешь в обком./ Когда же Перовская Соня/
взмахнет своим белым платком». Это место не остывало, и от платка Софьи Перовской, от прошлого до
современности, казалось, было рукой подать. Однажды за ее стенами повторилась сцена казни декабристов. Шли
съемки картины «Звезда пленительного счастья», и зрелище было яркое: всадники в блестящих мундирах,
Янковский в роли Рылеева, поднимавшийся из ямы с криком: «Палач, сними свои аксельбанты!»; ему подновляли
бурую краску на лице и шее, и он снова кричал про аксельбанты. Стояла жара, лошади нервничали, особенно не
везло актеру, игравшему Бенкендорфа: конь то и дело норовил укусить его за ногу, поэтому смятение и ужас
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
Бенкендорфа получались очень убедительными. Съемки закончились, но виселица и повозка с высоким коробом
долго оставались на поле, и 13 июля, в годовщину казни декабристов, я после работы пришла к этому месту.
Известно, что декабристов казнили не здесь, но обрывки веревок на перекладине и доски помоста в яме невольно
действовали на воображение. Я долго стояла там, предаваясь печальным мыслям, но очнулась, услышав свирепый
лай. По полю неслась стая собак, а в отдалении, крича и размахивая руками, за ними бежали хозяева. Собаки были
совсем рядом, стало понятно, что надо спасаться, я вскочила в короб повозки, взглянула под ноги и оторопела: на
дне лежали лопаты, заступ, веревки и саваны. Я стояла в повозке, стараясь не глядеть на бурую краску на саванах,
пока хозяева не разняли и не увели своих собак. Эта история стала своего рода прологом событий у Медного
Всадника через несколько месяцев, 14 декабря 1975 года.
Я принадлежала к кругу так называемой ленинградской «второй культуры» 1970-х — 80-х годов, которая
была уникальным явлением: несколько десятков литераторов и художников создали альтернативную официальной
культуре общность — с выставками, литературными чтениями, несколькими самиздатскими журналами. Когда в
конце 1980-х годов ослабел внешний гнет, стало явным, сколь разных людей объединяла «вторая культура», но
разногласия возникали и раньше. 14 декабря 1975 года мне довелось участвовать в демонстрации на Сенатской
площади. Накануне этого дня мама сказала: звонил Кривулин, просил передать, что завтра в 12 часов они
собираются у Медного всадника, и тебя приглашал. Виктор умолчал лишь о том, что инициаторы этой встречи
уведомили о ней письмом Ленгорисполком. За год до того участники московской «бульдозерной выставки» так же
заранее сообщили о ее проведении в Моссовет, и о разгроме этой выставки хорошо известно. На Сенатскую
площадь пришли лишь несколько человек, которые не знали о письме, и власти приготовили нам достойный прием:
против одиннадцати «демонстрантов» были выдвинуты полторы тысячи милиционеров, курсантов и сотрудников
КГБ. Я шла на площадь, по обыкновению опаздывая, и по пути замечала странные вещи: на стоянке такси у
Исаакиевского собора топталась очередь, а перед ней вместо такси выстроились милицейские «газики». В спешке
я не заметила оцепления на дорожках сквера, пока не дошла до памятника: здесь милиционеры стояли вплотную,
но пропустили меня. У Медного всадника я увидела нескольких знакомых, они казались растерянными. Я спросила
у поэта Виктора Ширали, что происходит, и он торопливо ответил: «Молчи, молчи!». Кроме милицейских, здесь
были сотрудники КГБ в одинаковых пальто и сверкающих штиблетах, у них был почти торжественный вид, ведь
им впервые за столько десятилетий предстояло разбираться с настоящей демонстрацией! Движение на набережной
было перекрыто, там стояли черные «Волги», и под выстрел крепостной пушки в 12 часов из машин вышли
солидные люди в штатском и неспешно обошли вокруг памятника. В этот момент к нам подскочил незнакомый
человек и спросил: «Плакаты вынимать?» Мне показалось, что он из «штатских», а Ширали сказал: «Нет. Какие
плакаты?» Позже выяснилось, что это был художник Синявин, он единственный знал, что идет на демонстрацию,
и заготовил плакаты «Да здравствуют декабристы — первые русские диссиденты!» и что-то еще в том же роде. Его
подхватили под руки, повели к машинам, но он вырвался и швырнул плакаты в Неву. Когда его заталкивали в
машину, мне стало по-настоящему страшно. Несколько человек, среди них женщина с ребенком в санках, стояли
внутри толпы, и эта жалкая кучка вызывала замешательство в боевых рядах. «Так что делать-то — бить или не
бить?» — тоскливо спрашивал офицер милиции. Один из штатских толкнул Ширали, наступил на ногу, и мы с
поэтессой Еленой Пудовкиной схватили Виктора за руки, чтобы он не вздумал ответить. Потом мы втроем шли в
плотном кольце штатских и когда поравнялись с машиной, в которой сидел Синявин, он торопливо закрутил
пальцем возле уха. Я решила, что ему уже что-то вкололи, но, оказалось, он подавал знак — звоните в посольства.
Наваждение продолжалось: рации у штатских бормотали, в голове мутилось, и, увидев надпись «Консульство ГДР»,
я бросилась к закрытой двери. Пока я стучала в нее кулаками, сопровождающие терпеливо ждали, но тут случилось
невероятное: из двора дома возле Адмиралтейства выбежал маленький человек в дубленке, с догом на поводке, и
ворвался в наш круг с криком: «Сволочи! Палачи!» Он топнул ногой, и дог рванул обратно во двор, увлекая за собой
героя. Все произошло мгновенно, мы и штатские были одинаково ошарашены, и за ним никто не последовал. Когда
мы вышли на Невский проспект, штатские рассеялись, но едва мы остановились, они выросли, как из-под земли:
«Расходитесь, расходитесь...». Я вернулась в Петропавловскую крепость, кое-как провела пару экскурсий, а
вечером поспешила к Юлии Вознесенской, у которой мы обычно собирались, и застала там праздник: среди
бутылок стоял радиоприемник, и «голоса» сообщали о демонстрации протеста в Ленинграде. Тогда-то я и узнала о
челобитной в горисполком.
— Почему ты не предупредил меня о письме? — спросила я у Кривулина.
— Но должен же кто-то начинать, — ответил он.
— А почему ты уверен, что я собиралась «начинать»?
Однако во время боевых действий каждый человек на счету, и даже плохой солдат — тоже солдат.
3.
Участие в такого рода акциях «второй культуры», публикации в изданиях русского зарубежья, выход книги
стихов во Франции нередко осложняли мою трудовую деятельность, но всякий раз на помощь приходили друзья. В
1980 году режиссер Илья Авербах привел меня в группу дубляжа «Ленфильма». Он не то, чтобы угадал мои
способности к этому ремеслу, идея возникла по аналогии: в группе дубляжа в разное время работали Бродский,
Марамзин и другие одиозные личности. Авербах представил меня редактору Галине Чаплиной, и после его ухода
она спросила: «Уезжать не собираетесь?» Вопрос был задан неспроста, группу дубляжа преследовал злой рок:
одиозные личности, поработав там некоторое время, эмигрировали, и после каждого отъезда сменяли редактора.
Предшественница Чаплиной решила подстраховаться, приняла сына обкомовской чиновницы, но через год он
женился на негритянке и отбыл, да не в Африку, а в Париж. «Для профессии автора русского текста нужны особые
способности», — предупредила Чаплина, и ремесло оказалось действительно трудным. Главная сложность была в
«укладке» — текст должен идеально совпадать с артикуляцией актеров; для этого фильм разрезали на фрагменты,
Copyright ОАО «ЦКБ «БИБКОМ» & ООО «Aгентство Kнига-Cервис»
по две-три фразы в каждом, отрезок склеивали в кольцо, и оно крутилось на экране, пока автор не подбирал русский
аналог. В первое время я возвращалась со студии в унынии и не могла заснуть — перед глазами мелькали «кольца»,
но скоро освоилась и даже